Kitabı oxu: «Образ отечественной древности: от мифа к науке»

DOI: 10.63952/4112.2025.71.91.001

Рецензенты: д.и.н. И. А. Ладынин (МГУ), к.и.н. О. В. Метель (РГГУ).

Отв. редактор: к.и.н. Е. В. Ляпустина.

В оформлении обложки использовано: Навершие золотого гребня из кургана Солоха (IV в. до н. э.)

© М. Н. Кириллова, 2025

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2025

* * *

Введение

«История – это область, в которой никогда нельзя начать с самого начала»

(Я. Буркхард)¹

«Что было в начале истории? – Древний мир!»²

«Александр Македонский побывал в пределах нашего Союза»

(из лекций Ю. В. Готье)³

В период древнего мира на территории нашей страны существовали как островки античной цивилизации, например, греческие колонии Северного Причерноморья, так и местные культуры. Связаны ли эти сюжеты с историей России? Если мы обратимся к современным учебным пособиям и обобщающим трудам, то увидим, что общепринятого ответа на этот вопрос в историографии не существует. Так, изложение российской истории часто начинают с описания более позднего времени, сосредоточиваясь на этногенезе восточных славян (сюжете, который значительно проще связать с последующим образованием Древнерусского государства) и не углубляясь в рассказы о скифах и греческих полисах⁴. В то же время есть и другое решение этого вопроса: в учебниках можно встретить главы и разделы «Народы и древнейшие государства на территории нашей страны»⁵, «Древнейший период в истории нашей страны»⁶, «Древнейшие народы на территории России»⁷. Эти разделы, как правило, посвящены дославянскому населению территорий России и включают сюжеты из истории древности.

Такой подход наследует традиции, заложенной в 1930-е гг. В это время формировалась новая концепция отечественной и всемирной истории. Она была основана на марксистских идеях и отвечала актуальным идеологическим потребностям; ее планировалось отразить в научно-популярных изданиях – многотомниках «Всемирная история» и «История СССР», а также в «стабильных» учебниках для вузов и школ, подготовленных сотрудниками Института истории АН СССР. В наши дни изучение вышеописанных процессов позволило отойти от упрощенных представлений о них, выявить сложность взаимодействия научного сообщества и власти, пестроту научных поисков 1920-х – начала 1930-х гг. и вклад отдельных, порою забытых исследователей.

Наше внимание привлекла та роль, которую в рамках концепции истории СССР играл ее начальный период – протяженный по времени и содержательно разнообразный. Так, первым томом в многотомной «Истории СССР» должен был стать том, посвященный «Истории СССР с древнейших времен до образования Древнерусского государства», первая часть учебника для вузов называлась «История СССР с древнейших времен до конца XVIII века». В программе лекций этот период попросту обозначен «Древнейшая история СССР»⁸. Основным сюжетом «древнейшей истории» были греческие полисы Причерноморья, их кочевое окружение (в особенности скифы), государство Урарту, сюжеты древней истории Средней Азии.

Если мы зададимся вопросом, откуда в вышеуказанных контекстах появляется прилагательное «древнейший», то нам придется обратиться не просто к дореволюционной историографии, но к совсем ранним этапам развития исторической мысли. Наличие «древнейших времен» отличает именно историографию отечественной истории, ведь в периодизации всеобщей истории нет «древнейшей» – есть древняя. Указание на «древнейший период» формирует представление о неких «стародавних временах», которые выступают, однако, как нечто единое. В ходе развития историографии отечественной истории в «древнейшие времена» с разными целями включались те или иные сюжеты: так, если до революции акцент делался на античных древностях Причерноморья, то в 1930-е гг. в «древнейшие времена», во-первых, были вписаны древности Закавказья и Средней Азии, а во-вторых, рассказ об этих сюжетах приобрел другие цели и тональность, которые отвечали идеологическим запросам, свойственным тому времени.

Таким образом, данная книга стремится ответить на вопрос о причинах и целях появления «древнейшей истории» в общих работах по истории России и СССР. В центре повествования будут находиться историографические поиски 1930-х гг., не в последнюю очередь в силу их значения для последующего развития отечественной науки. Мы попытаемся выяснить, откуда происходит представление о неких «древнейших временах», какие подходы к их освещению сложились в дореволюционной и раннесоветской историографии, в каких обстоятельствах в 1930-е гг. они были включены в историю СССР, кем и с каких методологических позиций они изучались, с какими сложностями сталкивались авторы, которые формировали из этих разнообразных сюжетов некое смысловое единство, и, в конце концов, каким получился образ отечественной древности и справился ли он с возложенными на него ожиданиями.

В этой книге мы не претендуем на всестороннее освещение истории изучения отечественной древности, поскольку, во-первых, на современном этапе связанными с ней проблемами занимается ряд дисциплин, каждая из которых имеет собственную историю, а во-вторых, потому что эти истории уже во многом исследовались⁹. К изучению сюжетов «древнейшей истории» обращались и обращаются археологи и историки древности; среди последних и антиковеды, и историки Древнего Востока (во всем многообразии, которое скрывает понятие «Восток»¹⁰). С этими проблемами связаны этнология и лингвистика, а также славяноведение – точнее, его разделы, посвященные этногенезу славян. Однако история всех этих наук будет интересовать нас в той степени, в которой они влияли на образ отечественной древности, формируемый в историографии. Мы пользуемся понятием «образ» вслед за С. Б. Крихом, который определил его как «структурированное представление об исторической эпохе, соотнесенное с индивидуальным и общественным мировоззрением»¹¹. Мы исходим из того, что творцами истории (как исторической науки) являются историки, те самые «носители индивидуального и общественного мировоззрения». Несмотря на стремление к объективности, им свойственна вовлеченность в предмет изучения, которая обусловлена в том числе их принадлежностью к разным социальным и этническим группам. Поэтому в этой книге много внимания будет уделено отдельным исследователям, деталям их биографии, интеллектуальной среде, в которой они формировались, условиям и обстоятельствам их работы над темой. Представляется, что этот аспект особенно важен, поскольку в 1930-е гг. в рамках крупных проектов между собой сотрудничали представители нескольких поколений историков¹², методологические установки которых различались не в последнюю очередь ввиду их жизненных обстоятельств.

Поскольку представления о связях древней истории и последующих периодов нередко изучают в контексте этногенетических мифов¹³, мы также хотели бы подчеркнуть, чем отличается предмет нашего исследования и подход к его изучению. Этногенетические мифы обосновывают происхождение тех или иных современных народов от древних (обычно они игнорируют построения современной науки). Они рождаются в поисках самоидентификации – как правило, чтобы компенсировать какие-то сложные обстоятельства настоящего, сконструировав образ «золотого века», который некогда пережило то или иное сообщество. Деконструкция таких мифов сопряжена с утверждением, что определенные построения о прошлом являются необоснованными с точки зрения современной науки, но адепты мифа в их истинность верят.

Подобные построения, основанные на вере или на неотрефлексированных убеждениях, встречаются и в работах историков. И. М. Дьяконов отмечал, что «мифотворчество проникает и в самую науку, способствуя созданию непроверенных или не поддающихся проверке лженаучных теорий», называя такие мифы «третичными». По его наблюдению, «сфера непознанного все сужается, но трудность в том, что познанное учеными настолько обильно и сложно, что их аргументы и выводы трудно довести до понимания масс, и потому относительное невежество неспециалистов не всегда уменьшается с ходом развития науки»¹⁴. Мы рассматриваем место отечественных древностей не в этногенетических мифах, а в концепциях отечественной истории, создание которых преследовало другие цели. Отечественной истории свойственна сильная национально-государственная традиция, и «древнейшая история» играет в ней более многообразную роль, чем в случаях истории отдельных этносов. Однако в некоторых случаях этногенетические мифы будут влиять на освещение «древнейших времен», и здесь мы хотели бы дополнить размышления И. М. Дьяконова о том, почему это происходит. Научное мифотворчество создает непроверенные или не поддающиеся проверке теории; однако насколько это сознательный процесс? Многие глобальные историко-культурные явления не до конца отрефлексированы исследователями до сих пор (и едва ли процесс их осмысления когда-нибудь закончится), и еще сложнее обстояло дело в довоенной науке. Что же касается древней истории как таковой, то некоторые наши представления о древности появились на заре рождения науки – в эпоху раннего Нового времени, когда исторические построения были отмечены более существенным влиянием тех же этногенетических мифов, активно формировавшихся в то время в Европе. Зачастую устаревшие идеи, полученные в наследство от предыдущих поколений, продолжают существовать где-то на окраине научного знания, иногда «цепляя» отдельных ученых, специалистов в смежных областях и т. д. Понять, какие традиции в освещении «древнейшей истории» сформировались в отечественной историографии к 1930-м гг., как они были учтены и почему – основная цель этой книги. Мы будем анализировать их, опираясь не только на современные научные представления, но и учитывая, каков был уровень развития гуманитарных дисциплин в момент появления интересующих нас концепций.

Что касается верхней хронологической границы, то наше желание ограничить работу 1930-ми гг. может показаться странным, ведь после войны история народов СССР в древности обогатилась новыми источниками: свет увидели работы Б. Б. Пиотровского, посвященные истории Урарту, «Древний Хорезм» С. П. Толстова, на новый уровень поднялось изучение Северного Причерноморья и истории Восточной Европы в древности в целом и т. д. В то же время, несмотря на обогащение науки новыми результатами, все схемы к тому моменту уже были придуманы и в известной степени воплощены в жизнь, и настолько же интенсивная совместная работа историков разных специальностей, когда успехи одних были обусловлены результатами работы других, уже не повторится. Именно поэтому в рамках отечественной истории и продолжили функционировать некоторые сюжеты, позднее пересмотренные историками древности вследствие собственно научного изучения «древнейшей истории». Кроме того, 1930-е гг. – время «остаточного» классицизма, когда еще было активно поколение (и ученых, и управленцев), получившее образование до революции. Их степень знакомства с античной историей и литературой была сравнительно высокой, и древность действительно могла восприниматься как нечто культурно близкое¹⁵.

В основу этой книги легли статьи, написанные, по большей части, в ходе работы над двумя грантами по истории науки под руководством М. Д. Бухарина¹⁶. Первоначально наше внимание привлекла судьба интерпретации декрета в честь Диофанта, предложенной С. А. Жебёлевым. В антиковедении ее принято рассматривать как один из эпизодов поиска историками древности «революции рабов», тогда как для историков СССР восстание Савмака, открытое Жебелёвым, имело и другое значение. Как часть истории СССР, это восстание «проживало» свою жизнь, далекую от глаз антиковедов, и этот аспект, вероятно, особенно заинтересовал нас в силу уже многолетнего (с 2015 г.) опыта преподавания истории России. Так, хотя историки древности начали отказываться от трактовки Жебелёва уже во второй половине 1940-х гг., в пособиях по российской истории «восстание Савмака» можно было встретить вплоть до недавнего времени. Жебелёв изначально позиционировал свое открытие как эпизод, связанный с историей СССР, поскольку на тот момент исследования истории народов СССР в древности оценивались как важное научное направление, полезное для формирования новой исторической концепции.

Позже были опубликованы статьи, посвященные месту «древнейшей истории СССР» в работах исследователей разных специальностей, в проектах учебников и научно-популярных изданий, а также ее значению как одного из направлений деятельности журнала «Вестник древней истории»; для этой книги все эти материалы были частично дополнены и обработаны для их более системного восприятия. Упор был сделан на изучение на основании архивных материалов (в особенности Архива РАН) работы сотрудников Института истории АН СССР, поскольку именно они были задействованы в подготовке проектов, значимых для конца 1930-х гг. Именно поэтому в меньшей степени нас интересовала региональная историография, в том числе историография республик СССР, на формирование «общесоюзной» истории они едва ли оказывали влияние, поскольку все крупные проекты готовились в Москве и Ленинграде силами местных ученых. К тому же история становления «республиканской» историографии – это самостоятельная тема, нуждающаяся в комплексной разработке.

Хотя изученные нами сюжеты позволяли составить впечатление о судьбе «древнейшей истории» в советской историографии, им не хватало более широкого контекста. По меньшей мере необходимо было ответить на следующие вопросы: когда «древнейшие времена» впервые появились в отечественной истории? Какую функцию они имели в дореволюционной историографии? Какие исторические сюжеты включались в них? Эти разделы, составившие первую главу, были написаны специально для данного издания, и, с нашей точки зрения, без них впечатление об обращении к «древнейшей истории СССР» было бы неполным.

Книга состоит из трех частей: первая посвящена предыстории и обстоятельствам появления «древнейшей истории СССР» в исторической науке 1930-х гг., вторая – изучению этой тематики отдельными исследователями в раннесоветский период, третья – ее месту в научных, научно-популярных и учебных изданиях. В первой части мы сосредоточились на наиболее значимых аспектах осмысления отечественной древности, и подбор сюжетов в ней продиктован содержанием оставшихся двух частей: она необходима прежде всего для правильной интерпретации процессов, происходивших в 1930-е гг. В главе 1 мы постарались ответить на вопрос, откуда в периодизации отечественной истории появляются «древнейшие времена». Мы постарались проследить эволюцию сюжетов истории древности от истоков русского историописания до становления истории как науки. Глава 2 посвящена тем результатам, которые были получены при изучении отечественной древности отдельными гуманитарными дисциплинами, а также тем стратегиям, которые были сформированы для освещения этих проблем в отечественной историографии. Упор был сделан в первую очередь на анализ научного творчества тех исследователей и их работ, к которым будут обращаться историки в 1930-е гг. Глава 3 характеризует переходный период 1920-х гг., в который сохраняли свою актуальность дореволюционные традиции и формировались новые подходы. Некоторые из рассматриваемых в ней сюжетов не связаны непосредственно с историей науки, но важны с культурно-исторической точки зрения: так, учитывая место, которое в историографии 1930-х гг. займет восстание Савмака, нельзя было не остановиться на «скифстве» конца 1910-х гг. и не уточнить корни «революционности» этого образа. Главы второй части посвящены исследователям разных поколений и специальностей, каждый из которых сыграл важную роль в формировании «древнейшей истории СССР». В первую очередь это Ю. В. Готье (глава 4), историк России, которому в силу обстоятельств пришлось переориентироваться на реконструкцию древнейшей истории Восточной Европы. Глава 5 посвящена открытию С. А. Жебелёвым «восстания Савмака» – несомненно, самому знаковому событию для формирования «древнейшей истории СССР». В главе 6 рассказывается, как «новое учение о языке» использовалось при характеристике дофеодального этапа советской истории и установлении связей между ним и феодальной Древней Русью. Что касается третьей части, то в ней нам хотелось показать, какое значение «древнейшая история» приобретала в изданиях разных направлений: чем «древнейшая история народов СССР» смогла и не смогла стать в мире историков древности (глава 7, посвященная «Вестнику древней истории»), как эти сюжеты были объединены в многотомной «Истории СССР», без подготовки которой была бы невозможна их последующая интеграция в учебники, прежде всего в учебник для вузов (глава 8). Непосредственно учебнику для вузов посвящена глава 9.

В двух случаях в качестве приложений к главам мы приводим публикации документов. Во-первых, это автобиографическая записка Жебелёва об обстоятельствах, в которых им была задумана статья о восстании Савмака: этот источник интересен и с точки зрения реконструкции этих обстоятельств, и с точки зрения акцентов, которые расставляет в этой истории сам Жебелёв. Во-вторых, это отзыв и стенограмма обсуждения выпусков журнала «Вестник древней истории» за 1939 г. Эти документы показывают, что, несмотря на идеологическую «правильность» изучения «древнейшей истории народов СССР», в рамках истории древности этот сюжет часто воспринимался как маргинальный. Для этих источников мы приводим примечания, в том числе касающиеся тех лиц, о которых шла речь в основном тексте работы: это дает нам возможность сказать о них чуть больше, чем того требовала логика изложения основной части. В заключении мы приводим наши наблюдения о том, каким в итоге получился образ отечественной древности в 1930-е гг. и оправдал ли он возложенные на него надежды.

Выбранная нами проблематика до сих пор не становилась предметом специального исследования, и оно бы не состоялось без выраженного интереса, помощи и поддержки моих коллег, друзей и семьи, которым хотелось бы выразить свою искреннюю благодарность. Я бы не увлеклась историей древнего мира без влияния И. А. Гвоздевой. И. А. Ладынин в свое время сподвиг меня на многое, в том числе на занятия историей науки и не в малой степени – на написание этой книги. Схожие слова я могу сказать о С. Г. Карпюке, которому я благодарна за ценные советы в ходе работы и постоянную поддержку. Без грантовых проектов М. Д. Бухарина я, наверное, никогда бы не вышла на эту тему; кроме того, несмотря на обычную для академика РАН занятость, М. Д. дважды ознакомился с этим текстом, и его замечания и предложения в целом повлияли на итоговый вид текста. За проявленный интерес к моей теме и плодотворные обсуждения как книги, так и промежуточных результатов моих исследований я благодарю друзей и коллег – О. В. Метель, А. М. Скворцова, А. И. Клюева, С. В. Смирнова, Е. В. Ляпустину, Е. И. Соломатину, Л. Г. Елисееву, М. С. Апенко, А. А. Немировского, Е. Е. Антонова, А. О. Крылова, Д. В. Лобача, П. Ю. Князева, а также в целом коллективы отдела сравнительного изучения древних цивилизаций ИВИ РАН и кафедры истории МГТУ им. Н. Э. Баумана.

Интерес к истории сформировался у меня под влиянием семьи, в особенности рассказов прабабушки, Прасковьи Семеновны Подтетеневой (1910–1999), и дедушки, Николая Дмитриевича Рыжикова (1928–2005); их памяти я хотела бы посвятить эту книгу. Без Светланы Павловны и Тамары Николаевны Рыжиковых, моих бабушки и мамы, этот интерес едва ли бы реализовался в нынешнем виде; благодарю их за постоянную поддержку во всех моих начинаниях. Сергей Коваль принимал в моей работе самое деятельное участие, постоянно обсуждая, читая и редактируя, проявив себя как настоящий «соавтор» в науке и по жизни.

Разумеется, за все возможные ошибки и иные несовершенства этой книги несет ответственность только ее автор.

I. Дореволюционные и раннесоветские древности

Глава 1. Откуда есть пошла «древнейшая история»?

Разговор о написании «древнейшей истории» следует начать с того, как «древнейшие времена» появились в повествованиях, посвященных отечественной истории. Как уже отмечалось во введении, изучение сюжетов «древнейшей истории» в современной науке относится к разным дисциплинам, однако сама формулировка отсылает к отечественной истории. История СССР не могла не заимствовать у истории России нарративные стратегии и отдельные сюжеты, к числу которых и относятся «древнейшие времена». Поиск точки отсчета, с которой в русской истории появились «древнейшие времена», ведет к истокам российского историописания. В этой главе будет предпринят довольно краткий обзор истории «древнейших времен» в отечественной историографии.

С античной историей в Древней Руси знакомятся по мере распространения письменности и христианства. Интерес к античной культуре не стоит переоценивать, поскольку это была культура языческая, «нечестивая», тем не менее ее элементы регулярно проникали на Русь вместе с византийским культурным влиянием¹⁷. В частности, о событиях античной истории можно было узнать из византийских хроник¹⁸, а также и других переводных сочинений. Эти материалы использовались для составления хронографов, принципы изложения в которых также были ориентированы на византийские образцы¹⁹. Не углубляясь в проблему жанров древнерусских историографических сочинений, поясним, что по типу повествования в них можно выделить сочинения хронографического типа, нацеленные на рассмотрение преимущественно мировой истории, т. е. последовательно библейской, древней и византийской, палейные, ориентированные именно на библейскую историю, а также сочинения летописного типа, которые предполагали погодное изложение событий истории древнерусской²⁰. Несмотря на эти различия текстов разных жанров, в целом средневековому христианскому историописанию, в том числе древнерусскому, была свойственна «наднациональность», универсализм²¹, причем представление о единстве исторического процесса не противоречило появлению локальных историй. Всемирная и локальная история не были изолированы друг от друга: «с точки зрения средневекового историографа, история была одна, и она была всемирной», и даже самое провинциальное историческое сочинение расценивалось как часть мировой истории²². Хронографические сочинения, как правило, доходят до крещения Владимиром Руси²³, а первая русская летопись «Повесть временных лет», как известно, начинается с Ноя и его детей.

Новые требования к исторической литературе появляются в раннее Новое время. Их обусловило образование централизованных государств, начало формирования модерных наций и, как следствие, потребность в создании идеологических конструкций, которые бы обосновывали их существование²⁴. Эти изменения происходят на фоне культурных инноваций эпохи Ренессанса; среди них – издание сочинений античных авторов, развитие филологической критики, как следствие, распространение сведений об античной истории, а также постепенная секуляризация историописания²⁵. Античную литературу издавали, читали и переводили, поэтому неудивительно, что при слабом развитии археологии и недостаточной изученности средневековых источников она сохраняла значение как источник о «древнейшей истории» наций, формировавшихся в это время. Наряду с доминированием Античности в европейской культуре и образовании сохранится и пост-средневековое всемирно-историческое единство, которое позже распадется из-за появления концепций, ориентированных на историю отдельных народов.

Отметим несколько важных факторов, повлиявших на российское историописание Нового времени. Во-первых, политическое объединение русских земель, важный этап которого пришелся на правление Ивана III, потребовало создания общерусских исторических концепций. Во-вторых, при нем же было покончено с зависимостью от Орды и расширились внешнеполитические связи. Появилась потребность рассказать о себе другим странам, причем в понятных для них категориях, поэтому в формирование исторических нарративов на протяжении всего допетровского периода были активно вовлечены дипломатические чиновники: так, Посольский приказ XVII в. можно воспринимать как своеобразный культурный центр, где переводились иностранные и создавались русские исторические сочинения²⁶. В случае с западноевропейскими государствами диалог упрощали апелляции к античности. Однако степень осведомленности о ней и на этом этапе также не стоит переоценивать, хотя брак Ивана III с Софьей Палеолог, безусловно, способствовал лучшему знакомству с культурой Византии и ренессансной Италии. Так, ок. 1491 г. Дмитрием Герасимовым на русский язык была переведена Ars grammatica («Искусство грамматики») Элия Доната, использовавшаяся как пособие для обучения латинскому языку. Однако его знание было необходимо в первую очередь для решения практических вопросов – ведения полемики с еретиками и иноверцами и поддержания дипломатических контактов²⁷.

В русском историописании эпохи позднего Средневековья – раннего Нового времени прослеживаются две стратегии, с помощью которых можно было описать место Руси во всемирной истории; в них обеих так или иначе были задействованы сюжеты из истории древности. Первая стратегия – династическая, и ее можно считать результатом развития древнерусской исторической мысли. Ее разработка начинается с выстраивания в исторических сочинениях генеалогической связи между московскими князьями и Киевской Русью, которая очевидна сейчас, но в то время нуждалась в дополнительном проговаривании. Пример текста, в котором обосновывается происхождение Русского государства от Киевской Руси – внелетописная статья «А се князи русстии», наиболее ранний известный список которой датируется серединой XV в.²⁸ На следующем этапе будет проведена линия к античному и библейскому прошлому, к потомкам Ноя; хотя этот сюжет был известен, династических связей между древней историей и династией московских князей не устанавливалось. Так, в «Сказании о князьях Владимирских» (XVI в.) повествование идет от библейской истории к античной, через Александра Македонского и Птолемеев к Августу, а от него к мифическому Прусу, среди потомков которого был Рюрик²⁹. Впервые в древнерусской литературе легенда о происхождении московских князей от брата Августа встречается в «Послании о Мономаховом венце» Спиридона-Саввы³⁰, и эта идея вскоре получает широкое распространение. К происхождению от Августа Иван Грозный апеллирует в переписке с Юханом III³¹. Теория о происхождении Рюриковичей от Августа надолго сохранит актуальность: так, еще в 1669 г. дьяк Федор Грибоедов (прапрадед автора «Горя от ума») обосновывал ее в «Истории о царях и великих князьях земли Русской». Однако отметим, что эту идею критиковали уже в 1670-е гг.³² С начала XVIII в. она начнет отмирать: одной из причин тому были участившиеся контакты со странами, где о таком происхождении правящей династии не слышали.

Другой подход к сведениям античных авторов можно условно назвать географическим. Он в большей степени сформировался под внешним влиянием. Античные названия «Скифия» и «Сарматия» издревле использовались в качестве географических обозначений. Так делали византийские авторы, и на Древней Руси эта традиция была отмечена еще в «Повести временных лет»³³. Эти названия использовались и на средневековых европейских картах: так, на основании сведений Клавдия Птолемея, северо-восток Евразии был поделен на Сарматию на западе и Скифию на востоке, и такое районирование сохранялось в исторических атласах и в начале XIX в.³⁴ На этом основании можно было попытаться поискать своих предков среди древних народов, описанных античными авторами. Такое направление развивалось в соседней Речи Посполитой, где происходили схожие с российскими общественно-политические процессы. В случае Речи Посполитой важную роль играла принадлежность к латинскому Западу и, как следствие, более быстрое знакомство с памятниками античной литературы, а также с ренессансными историческими и географическими сочинениями. Итогом этих поисков стало появление «сарматизма» – этногенетического мифа, согласно которому происхождение от сарматов приписывалось полякам, а в некоторых версиях – даже всем славянам. Впервые сарматы и поляки были сопоставлены в сочинении «Анналы, или хроники великих королей Польши» (1455–1480) Яна Длугоша. В сочинении Длугоша это отождествление обусловлено в первую очередь географически³⁵. По наблюдениям В. А. Якубского, исторические произведения, пронизанные идеей сарматизма, сочувственно воспринимались у других славянских народов в силу, во-первых, антизападного пафоса этой идеологии, и, во-вторых, поскольку «сарматизм» по-своему выражал идею славянского единства³⁶. Идея общего происхождения от сарматов была направлена в том числе и на консолидацию славянского населения Речи Посполитой³⁷. «Сарматизм», впрочем, был довольно гибким сюжетом. Так, на фоне удачной войны с Московским царством выходит книга Матвея Меховского «Трактат о двух Сарматиях, Европейской и Азиатской» (1517). В нем используется деление Сарматии на Азиатскую и Европейскую, восходящее к Клавдию Птолемею, и формируется образ «Азиатской Сарматии» – Татарии. Жители Москвы и подвластных ей земель отождествляются со скифами, которых сарматы завоевали. Таким образом, для поляков апелляция к происхождению от сарматов имела значение и для претензий на территории, включаемые в Сарматию, а Русь, напротив, следовало представить в менее выгодном свете³⁸. Однако контакты между славянскими народами привели к тому, что опыт польских историографических конструкций повлиял и на отечественную историографию, а наиболее «удачные» из них были заимствованы и адаптированы под российские реалии.

Подробное рассмотрение русского историописания в ранее Новое время далеко отстоит от целей этой книги, однако мы выделим наиболее распространившиеся в допетровское время идеи, которые повлияли на авторов последующих эпох. Они собраны в «Синопсисе» – первой печатной книге по русской истории. Ее также можно считать наиболее значимой исторической книгой для русскоязычного читателя XVII, XVIII, а для некоторых групп русского общества – и XIX в. Учитывая долгосрочное влияние «Синопсиса», неудивительно, что П. Н. Милюков начал «Главные течения русской исторической мысли» именно с него³⁹.

Рис. 1. Синопсис. Издание 1674 г. Киев. Выходной лист

«Синопсис» был составлен в Киеве в начале 1670-х гг., в эпоху фактической гражданской войны на Украине, которая сопровождалась перекрестными войнами Речи Посполитой, Крымского ханства и Московского царства. Авторство «Синопсиса» традиционно приписывается Иннокентию Гизелю – архимандриту Киево-Печерской лавры, который был сторонником объединения славянских земель под властью Москвы⁴⁰. Первое известное печатное издание «Синопсиса» датировано 1674 г. В XVII в. это произведение издавалось еще дважды, в 1678 и 1680 гг. Третье издание было дополнено сведениями о событиях 1670-х гг., а также испытало влияние историографической традиции северо-восточных русских земель: например, добавился фрагмент о Куликовской битве. Оно более явно иллюстрировало идею единства восточных славян. В этом виде «Синопсис» переиздавался на протяжении всего XVIII в., а в последний раз – в 1861 г. По наблюдению А. А. Формозова, популярность этого произведения во много раз превышала научные и научно-популярные труды профессиональных историков⁴¹. Показателен следующий факт: несмотря на многократные (всего около 30 раз!)⁴² переиздания большими тиражами, этот текст распространялся и в списках, в основном среди представителей средних и низших сословий. Количество списков «Синопсиса» так велико, что они с трудом поддаются учету⁴³. Этот феномен можно объяснить, с одной стороны, почтением к древности этого сочинения, а с другой – интересом к легендам о славном и очень древнем прошлом, которое приписывалось предкам⁴⁴. Идеи, высказанные в «Синопсисе», привлекали внимание и ученых более позднего времени – В. Н. Татищева, М. В. Ломоносова, отчасти Н. М. Карамзина⁴⁵.

Основным сочинением, которым пользовался Гизель, была довольно нейтральная по характеру изложения «Хроника польская, литовская, жмудская и всей Руси» (1582) Мацея Стрыйковского⁴⁶. Как показывает анализ первых глав «Синопсиса», посвященных локализации славянских народов в хронологических пределах древней истории, в них прослеживается четкий план: за исключением 3-й главы, в которой приводится рассказ о привилегии Александра Македонского славянам, в каждой главе дается некая этимология, описаны относящиеся к ней события, очерчено определенное географическое пространство⁴⁷. «Синопсис» содержит как легенды, возникшие на русской почве, – о происхождении Рюриковичей от Августа, посещении Киева апостолом Андреем и т. д., так и западнославянские идеи о тождестве сарматов и славян, о победе славян над Александром Македонским и привилегии, которую они получили в результате⁴⁸, о якобы славянине Одонацере, завоевавшем Рим, – последняя легенда восходит к образу Одоакра, известного по сочинениям Иордана и Павла Диакона.

Особенно важна 7-я глава «Синопсиса», посвященная роксоланам – одному из сарматских племен⁴⁹, название которых, по мнению составителя, произошло от «россов» и «аланов». Связь «россов» и «роксоланов» была заимствована составителем «Синопсиса» из польской историографии: считается, что Матвей Меховский почерпнул это построение из сочинения De Europa Энея Сильвио Бартоломео Пикколомини, избранного в 1458 г. папой Пием II⁵⁰. В дальнейшем идеи о происхождении россов от роксоланов последовательнее всего будет придерживаться Ломоносов⁵¹; с ней же мы встретимся у некоторых авторов XIX и даже XX в.⁵² Таким образом, первые главы «Синопсиса» были компиляцией наиболее распространенных в то время легенд, которыми объяснялась «древнейшая история» славян вообще, а также восточных славян и русских в частности. Некоторые из этих легенд проникнут в более позднюю историографию.

В эпоху Петра I контакты с Западной Европой становятся более тесными, а знакомство с античными древностями – более тесным. При Петре в России появляются первые собрания античного искусства, античные статуи перестают считаться «погаными идолами», а их подражаниями украшается новая столица. По указу Петра была основана Академия наук, которая была наиболее распространенной в Западной Европе формой организации научной жизни. Важной составляющей деятельности Академии наук были экспедиции, целью которых было разностороннее изучение территории России; в результате таких экспедиций в перспективе произойдет знакомство и с отечественными памятниками Античности⁵³. При Петре исторические знания были востребованы законодательством, дипломатией, публицистикой. Осознается важность поиска исторических источников, формируются проекты изучения и написания истории России⁵⁴.

Если говорить об историческом образовании Петра, то историческими книгами его снабжали и Никита Зотов, его учитель, и его мать, царица Наталья Кирилловна: в частности, в 1683 г. из библиотеки царя Федора Алексеевича для него была взята упомянутая выше «Хроника» Мацея Стрыйковского⁵⁵. Петр интересовался древней историей⁵⁶, но к реконструкции «древнейшей истории» России он относился скептически, не планируя возвеличиваться за счет мнимых связей с античными древностями («далее деда князя Владимира правдивой истории не имеем»⁵⁷). Его больше интересовало написание современной ему российской истории, в которой бы прославлялось его царствование. С. Л. Пештич выделяет два типа исторических трудов, созданных при Петре I: общие сочинения по истории России и истории, посвященные петровскому царствованию и Северной войне⁵⁸. К первой категории можно отнести «Ядро Российской истории» А. И. Манкиева и «Историю о владении российских великих князей вкратце» Ф. Поликарова. «История…» Поликарпова была составлена по приказу самого Петра и охватывала события, начиная с Василия III. Она не была опубликована, поскольку не понравилась Петру; впрочем, ранние периоды она и не затрагивала. «Ядро российской истории» было написано А. И. Манкиевым в Швеции: он находился в плену и служил секретарем князя А. И. Хилкова, представителя Петра I при дворе Карла XII. Сочинение было составлено по инициативе Хилкова, под его именем оно и издавалось в силу ошибочной атрибуции Г. Ф. Миллера⁵⁹. С точки зрения Манкиева, русские и славяне произошли от «Мосоха Яфетоваича». Он пересказывает римский миф о Марсе, посетившем Рею Сильвию, и добавляет, что римляне, «от пастырей, от разбойников и беглецов в великую силу выросши, стыдились простого своего начатка», в то время как «наши русские, славяне и прочие народы сарматские не летают по поднебесию для произведения предков своих, но истинною свою добродетелью не от богов, но от человека, явно начало свое производят»⁶⁰. Произошедший от Мосоха народ поселился в Сарматии и стал зваться по имени князя Русса – роксоланами; далее Манкиев приводит сведения об их расселении, почерпнутые у Страбона⁶¹. Логика, которой следует Манкиев, связана с традициями Нового времени и будет близка многим историкам XVIII в. (например, Татищеву⁶²): древние народы никуда не исчезают, они только меняют название.

Главной проблемой, разрабатываемой в русской историографии XVIII в., был начальный этап существования Российского государства – «точка отсчета» российской истории. Наиболее ярко это отразилось в известном споре между сторонниками и противниками «норманнской теории». Как известно, дискуссию спровоцировал текст диссертации (доклада) Г. Ф. Миллера «О происхождении народа и имени российского», написанный для торжественного заседания Академии в связи с годовщиной вступления императрицы Елизаветы Петровны на престол. Он вызвал протест со стороны М. В. Ломоносова и некоторых других членов Академии⁶³. Безусловно, вопрос о происхождении правящей династии в XVIII в. воспринимался как первостепенно важный, однако известность эта дискуссия приобрела не в последнюю очередь из-за эмоциональности полемики и особенностей политической ситуации, в которой она началась. В контексте недавней Русско-шведской войны построения Миллера были встречены с обидой⁶⁴, что имело для Миллера неприятные последствия в виде разжалования на год из профессора в адъюнкты и сопутствующих материальных потерь. При освещении дискуссии русские «непрофессиональные» историки, В. Н. Татищев и М. В. Ломоносов, часто противопоставляются этническим немцам – «профессиональным» историкам Г. З. Байеру и Г. Ф. Миллеру. Рассмотрим, однако, как эти авторы выстраивают связь между античными сюжетами и историей России.

Выражение «древнейшие времена», использованное для обозначения периода, который предшествовал возникновению Древней Руси, мы впервые встречаем в заглавии труда В. Н. Татищева «История Российская с самых древнейших времен» (1768). Труд был опубликован Г. Ф. Миллером уже после смерти Татищева, и именно Миллер дал такое название. Татищев начинал как военный и администратор, а к занятиям историей и географией его побудил Я. В. Брюс. Начиная с 1720-х гг. он собирал сведения по русской истории: в частности, он работал в шведских библиотеках во время служебной командировки⁶⁵. В предисловии Татищев описывает, почему необходимо составить российскую историю: «европейские историки нас за то порицают, что якобы мы истории древней не имели и о древности своей не знали»; более того, изучение истории России оказывается важной для всего ученого мира, поскольку она содержит «правильную» интерпретацию сведений античных авторов о народах, проживавших на территории России: например, «о прославившихся в здешних странах в древности народах, таких как амазоны, аланы, гуны, овары, кимбры и киммерийцы, также о всех скифах, сарматах и славянах, их роде, начале, древних жилищах и прохождениях, о славных в древности великих городах и областях исседонов, есседонов, аргипеев, команов и пр., где они были и как ныне зовутся, нисколько не знают, разве от истории русской изъясненной неоспоримую истину обрести могут»⁶⁶. Вопрос о происхождении славян Татищев решил в духе времени – он объединил сведения библейской истории, античных авторов и русских летописей. Апелляция к древним народам по-особому выглядит в свете этнолингвистических интересов Татищева. В ходе административной работы, связанной с организацией заводов на Урале и управлением башкирами, он познакомился с разнообразием народов, проживавших в Российской империи. Татищев предлагает собственную этнолингвистическую классификацию всех народностей и племен. Он выделяет славян, сарматов и скифов. Славяне не сразу получают имя «славяне», но только прославившись подвигами: «у посторонних, как выше показано, под имянем скифов и сарматов со оными инородными чрез долго время заключались. Однако ж потом, как они почасче стали греков и римлянов наездами навесчать, то почали их собственные имяна наружу выходить»⁶⁷. К потомкам сарматов он относит финно-угров (финнов, вотяков, вепсов и пр.). Потомками скифов он считал в основном монголо-тюркские народы (башкиров, каракалпаков, киргизов, татар и пр.)⁶⁸. Татищев скептически относился к некоторым сведениям предыдущей традиции: например, его уже не удовлетворяли построения, связанные с Мосохом⁶⁹. Не верит он и происхождению названия «Россия» от «роксоланов», замечая, что до царствования Ивана IV это название не употреблялось⁷⁰. Таким образом, для своего времени Татищев демонстрирует довольно высокий уровень критики источников.

М. В. Ломоносов занялся историей под впечатлением от не устроившего его содержательно сочинения Миллера, в котором «россияне», прежде всего «варяги-россы» лишались славного древнего прошлого. В сочинении «Древняя российская история» он также обратился к этногенезу восточных славян. Он видит предков славян в венедах и ищет родства с другими упомянутыми древними народами, в частности, алазонами: «Амазоны, или алазоны, славенский народ, по-гречески значат самохвалов; видно, что сие имя есть перевод славян, то есть славящихся, со славенского на греческий»⁷¹, алазоны, в свою очередь, родственны сарматам. «Варяги-россы» происходят от «россоланов» (роксоланов) античных авторов⁷². Последовательная картина «древнейшей истории» была также представлена Ломоносовым в книге «Краткий российский летописец». Согласно ей, амазоны и сарматы происходят от мидян, сарматы античных источников – это славяне, в то время как скифы – это чудь⁷³. По наблюдениям А. С. Мыльникова, в своих этногенетических построениях Ломоносов был склонен доверять традиционным представлениям, которые отвергались уже Татищевым; по мере занятия русской историей его подход к источникам становился все более критическим⁷⁴. В пользу справедливости этого суждения говорит история публикации «Древней российской истории» Ломоносова. Первый вариант этой книги был закончен Ломоносовым к середине 1758 г., тогда же были отпечатаны первые три листа книги. Однако в 1759 г. Ломоносов забрал рукопись из типографии, поскольку планировал дорабатывать и перерабатывать этот материал. В результате книга оказалась издана только после смерти Ломоносова. Примечательно, что найденные в РГАДА листы «Древней российской истории» 1758 г. принадлежали, скорее всего, Г. Ф. Миллеру⁷⁵. В целом и Татищев, и Ломоносов используют сведения античных авторов как источники о происхождении славян, которые к тому же делают «древнейшую историю» в полном смысле слова «древнейшей», а кроме того, позволяют показать место России в мировой истории.

Немецкие ученые, сторонники норманизма, изучали отдельные вопросы древнейшего прошлого, но не создали целостного описания российской истории (хотя и предлагали проекты исследований, которые высоко оценивают современные историки). Они пользуются репутацией профессиональных ученых, чьи выводы были более фундированными. Тем не менее мы увидим, что для них, как и для Ломоносова, искать в древних народах предков современных было допустимо.

Г. З. Байер был в числе первых специалистов, приглашенных в Петербургскую Академию наук. Заключая в 1725 г. контракт с Академией наук, он избрал занятия древностью и восточные языки⁷⁶. В России Байер увлекся синологией, занимался исследованием монгольской и маньчжурской литературы. Среди очевидных препятствий при исследовании истории России для Байера были незнание русского языка и необходимость прибегать к помощи переводчиков. Зная древние языки, он, на основании нарративных источников, обратился к истории народов, живших на территории России в древности. Отдельные сочинения Байера были посвящены скифам, киммерийцам, гипербореям⁷⁷. Он широко использовал данные античной традиции в сочинении «Краткое описание случаев, касающихся Азова от создания сего города до возвращения оного под Российскую державу» (1734). Заслугой Байера считается знакомство читающей публики с новыми методами исторической науки, однако его занятия историей России означали разработку сведений античных авторов о народах, проживавших на ее территории.

Если говорить о «древнейшей истории» в научных построениях Миллера, то одним из наиболее критикуемых мест в его диссертации «О происхождении народа и имени российского…» был его отказ связывать происхождение россиян с упоминаемыми в Античности народами. Показателен фрагмент, посвященный роксоланам: «К доказательству происхождения Россиян от Роксолан не довольно одно имян сходство, не довольно и того, что в первых после рождества Христова веках Роксоланских народ в Российских жил пределах; надлежит паче то показать, как Роксоланское имя в Российское переменилось; утверждать надлежит достоверными из истории свидетельствами переселение Роксолан из южных мест к северу; и объяснить, какой народ Роксолане были и каким языком говорили»⁷⁸. Про Скифию и Сарматию Миллер справедливо утверждает, что они представляют собой географические наименования, и на этом основании нельзя полагать, что россияне произошли от скифов и сарматов⁷⁹. Однако в своих работах 1760–1770-х гг. Миллер начал сближаться в своих позициях с Ломоносовым: так, он признал, что предками варяжской руси были мигрировавшие к Балтийскому морю роксоланы, которых он, правда, считал готами⁸⁰. В сочинении «О народах, населявших Россию в древности» Миллер посвятил отдельные главы скифам, сарматам, гипербореям и другим народам, которые упоминают античные авторы. Завершая обзор сведений о скифах, он пишет: «Далин вывел начало шведской своей истории из скифской, что самое могли б сделать и прочие от скифов произшедшие народы, если бы они столь далеко в древность заглянуть хотели; но нерадение в том было бы меньше всех для россиян простительно, для того, что столь многие скифские народы имели жительство свое в границах российских»⁸¹. Получается, что для Миллера доказательство происхождения современного ему населения России от скифов – вопрос времени и наличия соответствующего исследования. Он указывает на попытки исследователей других стран присвоить историю древних народов, например, гиперборейцев: «Если сие почитается за честь, то все климаты в России и наконец особливо лапландцы могут принять в том участие», правда, к идентификации гипербореев, амазонов, «людеядцев» (андрофагов) и прочих упомянутых Геродотом северных жителей Миллер относится критически, чего нельзя сказать, например, о готах, которые «суть самые славные скифские народы»⁸².

Таким образом, несмотря на отличия в позициях по «норманнскому вопросу», все стороны «норманнской дискуссии» спокойно относились к использованию сведений античных авторов для реконструкции «древнейшей истории» России. Они несколько различались степенью доверия к источникам, могли не соглашаться между собой по частным вопросам, однако для наличия более принципиальных расхождений требовались другие методологические установки.

Поворот, произошедший в методах гуманитарных исследований, станет особенно очевидным в начале XIX в. Исследователи уже отмечали бросающееся в глаза отличие «историй» XVIII в. и «Истории государства Российского…» Н. М. Карамзина. К причинам этого относят переход к «бездушному национализму»⁸³, характерному для историописания XIX в. В самом деле, «История…» Карамзина обладала патриотическим пафосом, но по этому критерию она не выдерживает сравнения с «историями» XIX в., а самого Карамзина сложно назвать «националистом» в том понимании, которое это слово приобретет в следующем столетии. В контексте нашей темы важно подчеркнуть другое: между российской исторической наукой начала и конца XVIII в. – колоссальная разница; преувеличения и модернизация постепенно уходят (хотя определенная литературность и пафос остаются), а продолжавшееся на протяжении этого века изучение летописей, лингвистических, археологических и этнографических памятников существенно повышает требования к историческим реконструкциям⁸⁴. С этой точки зрения определение А. С. Пушкина «первый наш историк и последний летописец» как нельзя лучше характеризует положение Карамзина между двумя эпохами в историографии.

«История…» Карамзина начинается с главы, посвященной истории народов России в древности. Она написана на основании нарративных, хотя и многочисленных источников⁸⁵, – это неудивительно, поскольку систематические раскопки на территории Северного Причерноморья были еще впереди⁸⁶. Карамзин использовал доступные ему сведения Гомера, Геродота, Диодора Сицилийского, Плиния, Страбона и других авторов для создания картины, предшествовавшей заселению Восточно-Европейской равнины славянами: сначала мифические сведения о догреческом населении Причерноморья, затем краткое описание греческой колонизации, местных кочевых народов (прежде всего скифов), Боспорского царства и этнической истории начала новой эры, предшествующей Великому переселению народов. Заканчивается первая глава расселением славян в ходе Великого переселения народов. Обозначено, хотя и очень кратко, римское присутствие в регионе. Это описание следует считать первым наиболее приближенным к научному в современном понимании: Карамзин задействует широкий круг античных и раннесредневековых авторов, достаточно аккуратно обращаясь с их сведениями. Пользуется он и исследованиями по истории Античности: в числе прочих он цитирует «Историю упадка и разрушения Римской империи» Э. Гиббона. По всей видимости, Карамзин нередко ориентировался на структуру работы Гиббона и используемые им приемы⁸⁷. Некоторые предположения Карамзин, очевидно, делал сам: так, он предполагает родство киммерийцев и кимвров, а геродотовскому свидетельству о грифах, стерегущих золото (Her. IV. 13: 27), он пытается найти рациональное объяснение: «Сии баснословные грифы кажутся отчасти историческою истиною, и заставляют думать, что драгоценные рудники южной Сибири были издревле знаемы»⁸⁸. Вопрос о происхождении славян Карамзин рассматривает, однако, более опираясь на сведения Нестора: «славяне издревле обитали в странах дунайских»⁸⁹. Тем не менее он допускает, что в древности славяне могли фигурировать под другими именами – венедов, андрофагов, меланхленов или невров. Возможно, предками славян были даки, однако за неимением доказательств Карамзин оставляет этот вопрос без решения: «Но Историк не должен предлагать вероятностей за истину, доказываемую только ясными свидетельствами современников»⁹⁰. С одной стороны, в этой фразе может отражаться личная позиция Карамзина как исследователя; с другой стороны, именно в его время распространяется более критический подход к известиям античных авторов. Сложно сказать, прочел ли Карамзин Б.-Г. Нибура – историка, с именем которого связан новый этап в критике источников. Скорее всего, нет: подход Нибура оказал влияние уже на следующее поколение русских историков. Так, Нибуру посвятил свою «Историю русского народа» Н. А. Полевой, активный критик «Истории…» Карамзина⁹¹. Под влиянием Нибура сформируется «скептическая школа» М. Т. Каченовского, развивавшая критический подход к историческим источникам⁹². Изложение Карамзина, разумеется, гораздо более литературно и менее критично, однако и в его случае чувствуется влияние рационализма эпохи Просвещения и ее достижений в области исторической науки.

Хотя Карамзин отказывается от этногенетических поисков, он не отказывается от этапа «древнейших времен», наделяя его новым значением. В его очерке прослеживается поиск привычных ландшафтов и климатических особенностей в сведениях древних историков. Несмотря на то что «государственный» пафос Карамзина ориентирован на политическую историю, в первой главе история государства представляется ему как история территорий, входящих в его состав; климатические особенности этих территорий в древности были теми же, и это привлекает внимание Карамзина. Во-вторых, он связывает особенности быта древнего населения Причерноморья с современным ему: так, скифы в изложении Карамзина подобны киргизам и калмыкам. Поскольку кочевники, в его понимании, живут ордами, он, не сомневаясь, использует это понятие применительно к «царским скифам», которых он, локализуя место их кочевья, называет «главной Ордой». В изложении Карамзина проведена идея общности условий обитания и быта, которая повлияет на традицию освещения этого периода у более поздних исследователей. Таким образом, применительно к «древнейшим временам» реализуется классическая для историков следующих поколений связь между климатом и социально-экономическими условиями.

В частности, эта идея сыграет важную роль в творчестве С. М. Соловьёва, что отразится в том числе на его подходе к освещению «древнейших времен». Как и Карамзин, Соловьёв вдохновлялся Геродотом: «Задолго до начала нашего летоисчисления знаменитый грек, которого зовут “отцом истории”, посетил северные берега Черного моря; верным взглядом взглянул он на страну, на племена, в ней жившие, и записал в своей бессмертной книге, что племена эти ведут образ жизни, какой указала им природа страны. Прошло много веков, несколько раз племена сменялись одни другими, образовалось могущественное государство, но явление, замеченное Геродотом, остается по-прежнему в силе: ход событий постоянно подчиняется природным условиям»⁹³. Так начинается первая глава «Истории России с древнейших времен», посвященная изложению ее природных особенностей. Более подробный очерк истории Северного Причерноморья дан Соловьёвым во второй главе, но его описание греческих колоний и их ираноязычного окружения лишено каких бы то ни было самостоятельных выводов. За основу Соловьёв взял сведения Геродота. Повествование сконцентрировано на ограниченном круге проблем, и Соловьёв освещает их, по сравнению с Карамзиным, еще более осторожно. Его описания кочевых культур схожи с карамзинским: «Как на ясной памяти истории в нынешней Южной России господство одного кочевого народа сменялось господством другого, жившего далее на восток, так и в древние времена господство скифов сменилось господством сарматов, но от этой перемены история столь же мало выиграла, как от смены печенегов половцами: переменились имена, отношения остались прежние, потому что быт народов, сменявших друг друга, был одинакий»⁹⁴. Третья глава начинается уже с вопроса о расселении славян.

Таким образом, появление античных древностей в рамках отечественной истории было естественным следствием формирования исторической науки. Попытки отождествиться с народами, упомянутыми античными географами, предпринимались и в других европейских исторических традициях: на определенном этапе это был способ самоидентификации. Часть легенд, возникших в то время, продолжат свое бытование во вненаучных кругах. Отход от попыток связать происхождение славян непосредственно с античными народами произойдет в результате ужесточения требований к критике источников; в то же время Н. М. Карамзина можно считать родоначальником новой традиции рассмотрения «древнейших времен» в контексте общности природно-бытовых условий древних и современных народов. Она положила начало для новых подходов к осмыслению отечественных древностей.

Глава 2. Всякая ли древность _— отечественная? Наследство историографии XIX _— начала XX века

За предыдущие века российская историография вывела из описания «древнейших времен» истории России очевидно мифологические сюжеты. Из литературного жанра история постепенно эволюционирует в науку, которой предъявлялись соответствующие требования. Кроме того, как кажется, идеологическая потребность в «древнейших временах» должна была уменьшиться. Победа в Отечественной войне 1812 г. и участие в послевоенном мироустройстве закрепило за Россией статус влиятельной европейской страны, и острота переживаний от вариантов реконструкции далекого прошлого неизбежно должна была снизиться. Снизиться, но не исчезнуть: древность происхождения в аристократическом обществе продолжала ощущаться как нечто престижное. Так, интерес к археологическому изучению России усиливается благодаря стремлению доказать, что в древности ее территория не была пустым местом, и этим настроением пронизаны многие работы второй половины XIX в.⁹⁵ Противоборство между двумя тенденциями начинается, таким образом, в эпоху романтического национализма, который вел от истории государства, которая во многом была завязана на историю правящих династий, к истории нации⁹⁶.

Как мы отметили в предыдущей главе, требование к истории, во-первых, быть более научной и менее литературной, а во-вторых, освещать не государство, а народ, прозвучало уже в адрес Карамзина. Критика его труда Н. А. Полевым вызвала разную реакцию среди интеллектуальной элиты того времени; в кругу близких Карамзина, к которым можно отнести П. Я. Вяземского и А. С. Пушкина, довольно отрицательную⁹⁷. Сам Полевой выразил свою позицию в «Истории русского народа». Он вообще отказался от рассмотрения античных древностей: он называет первую главу своей истории «Скандинавы. Начало русских государств» и начинает с описания географического положения Скандинавии; Скифия фигурирует у него исключительно как греческое название области, в которой расселились славяне⁹⁸. «Вся жизнь древнего мира разобрана во всех частях, во всех подробностях; все могилы раскопаны; оттуда вынуто все и нужное, и ненужное, остался один прах» – так, по свидетельству В. О. Ключевского, на своих лекциях говорил С. В. Ешевский, специалист по раннесредневековой истории⁹⁹. В этом высказывании, во-первых, чувствуется усталость от классической культуры и, косвенно, интерес к более актуальным сюжетам, связанным в том числе с формированием национально-государственных историй. Классицизм был основой европейской культуры, но в XIX в. он уходит на второй план, уступая место национальным дискурсам.

Выбор, считать или не считать «древнейшие времена» частью отечественной истории, был у каждого, кто принимался описывать свое общее видение истории России, и каждый делал его, исходя из собственных представлений о правильном. Развитие критического восприятия источников было важным фактором, влиявшим на описание «древнейших времен», однако его можно встретить не у каждого историка XIX в. Многие из них попадали под влияние построений XVIII в. и прибегали к устаревшим приемам. Этим отличались, например, работы Д. И. Иловайского, историка, известного в первую очередь своими школьными учебниками: по ним отучилось несколько поколений подданных Российской империи. Из исследовательских работ Иловайского наибольшее признание получила его «История Рязанского княжества» (1858)¹⁰⁰, однако этой темой его интересы не ограничивались. «Древнейшие времена» подробнее всего были рассмотрены им в книге «Разыскания о начале Руси: вместо введения в русскую историю» (1876). Направление, в рамках которого Иловайский описывает античные древности, очевидно из подзаголовка «Историко-этнографический очерк», данного им к первому разделу книги «Эллино-скифский мир на берегах Понта». Иловайского увлекает мотив бытового сходства, на основании которого он делает весьма далекоидущие выводы: «Они (т. е. скифы. – прим. М. К.) любят паровые бани как истые предки восточных славян; любят праздники и пиршества, на которых охотно и много пьют»¹⁰¹. Можно предположить, что, поскольку российская этнография XVIII–XIX вв. уделяла значительное внимание описанию быта того или иного народа, Иловайский посчитал этот признак принципиально важным для обоснования преемственности между скифами и восточными славянами; в этом построении, к слову, он буквально следует за логикой Ломоносова¹⁰². Иловайский также прибегает и к осмыслению названий в духе языковых построений XVIII в.¹⁰³ В отличие от Ешевского (судя по приведенному выше высказыванию) он был знаком с последними достижениями археологического изучения Причерноморья: он перечисляет целый ряд значимых имен – И. А. Стемпковского, П. Дюбрюкса, И. Ф. Бларамберга, Л. Э. Стефани, В. Г. Тизенгаузена, И. Е. Забелина, В. В. Стасова, останавливается на деятельности Императорской археологической комиссии. Проблема построений Иловайского не связана с наличием или отсутствием источников, она связана с методами работы с ними.

Наиболее распространенным же методом исследований в гуманитарных науках XIX в. будет сравнительный метод. Его популярность была обусловлена успешным применением на языковом материале и развитием сравнительно-исторического языкознания¹⁰⁴. Интерес к языку и его памятникам характерен для эпохи романтического национализма. Для истории науки большое значение имели результаты деятельности немецких языковедов, работа которых проходила на фоне расцвета немецкой классической философии первой половины XIX в.¹⁰⁵ Влияние философской атмосферы должен был испытать, в частности, В. фон Гумбольт, который в своих работах развивал идею связи между языком и духом народа. Представления о важном культурном значении языка привели к собиранию фольклорных материалов и поиску новых методологических подходов при работе с ними.

Проводником этого направления исследований в России можно считать Ф. И. Буслаева. Он был лично знаком с братьями Гримм, а также с Ф. Боппом; о немецкой грамматике Я. Гримма он впервые узнал в университете от М. П. Погодина, читавшего русскую историю: «В этих лекциях больше всего заинтересовал меня вопрос о скандинавском происхождении варягоруссов. Я обратился к Михаилу Петровичу с просьбою указать мне какое-нибудь руководство для изучения древних немецких наречий. Он назвал мне грамматику Якова Гримма и велел обратиться за этим сочинением к профессору Редкину, читавшему тогда в Московском университете энциклопедию и философию права»¹⁰⁶. По ироничному замечанию В. Ф. Миллера, сам Погодин грамматику Гримма, конечно, не читал¹⁰⁷, но на Буслаева она произвела ошеломляющее впечатление. Он овладел сравнительно-историческими подходами, которые применял к русскому фольклорному материалу, искал параллели между этими текстами и произведениями античной литературы. В конце своей научной жизни он стал использовать сравнительный подход при анализе искусства. Свой отход от филологической деятельности он объяснял тем, что при изучении отдельных сюжетов его, принадлежащего к поколению профессоров-энциклопедистов, уже обошли собственные ученики¹⁰⁸.

Среди этих учеников нельзя не сказать особо о В. Ф. Миллере. «Один из лучших исследователей русской былевой поэзии, главный представитель московской этнографической школы» – такую характеристику дал Миллеру в энциклопедической статье его коллега, историк литературы А. И. Кирпичников. Миллер занимался разными языками и культурами, однако настоящую славу ему принесло изучение языков и культуры народов Северного Кавказа, в особенности осетин. В. Ф. Миллер совершил пять поездок в Осетию, результатом которых явилось издание первых двух частей «Осетинских этюдов», которые составили его диссертацию на степень доктора наук. В 3-й части «Осетинских этюдов» он обратился к проблемам этногенеза осетин: «Какого племени этот народ? Под какими именами был он известен прежде?» Задаваясь этими вопросами, Миллер обращается к сведениям сначала средневековых, а затем и древних источников. Проанализировав имена иранского происхождения, Миллер заключает, что «в иранских понтийских именах являются многие весьма употребительные осетинские слова»¹⁰⁹. Далее Миллер более точно пишет об «иранских предках осетин»¹¹⁰. К работам Миллера в области реконструкции осетинского этногенеза часто обращались всю первую половину XX в., в том числе в общих трудах по отечественной истории. Тем не менее в процитированных фрагментах видна характерная для научных работ этого времени тесная связь между языком и культурой этноса, которая могла приводить к смешению понятий. Это слабое место научной методологии будет особенно заметным в этноязыковых построениях Н. Я. Марра.

Сравнительный подход Буслаева перенял и Н. П. Кондаков, который изучал в основном русское и византийское искусство. Авторы XX в., описывавшие отечественную древность как часть русской истории, будут часто обращаться к работам его последователя в деле сравнительного искусствоведения – М. И. Ростовцева. Говоря о крупных работах Ростовцева в области изучения Северного Причерноморья, отметим, что в 1913–1914 гг. вышли тома его исследования «Античная декоративная живопись на юге России», а до своего отъезда в 1918 г. М. И. Ростовцев успел передать в Археологическую комиссию монографию «Скифия и Боспор. Критическое обозрение памятников литературных и археологических», которая, однако, вышла только в 1925 г.; как следует из предисловия С. А. Жебелёва, этому поспособствовал Н. Я. Марр, председатель Российской (с 1926 г. – Государственной) Академии истории материальной культуры¹¹¹. Однако остановимся особо на его научно-популярной книге «Эллинство и иранство на юге России». Она примечательна в первую очередь тем, насколько Ростовцев стремится подчеркнуть в ней важность изучения античного прошлого именно для понимания истории России: «A priori непонятно и не может быть понятно, какая может быть связь между эллинами и иранцами, сидевшими на юге России в эпоху, когда о славянах и русских мы ровно ничего не знаем, с нашей историей и нашей культурой. Между тем эта связь, связь не этнографическая и не политическая, а культурная, связь преемственности, имеется и определяет собою культурные особенности жизненного уклада того, что позднее сделалось Россией, в наиболее ранние эпохи существования этой части культурного мира»¹¹². Развитию этой мысли посвящена первая глава «Роль юга России в истории мировой культуры». Ростовцев обращается к уже привычной идее об особом географическом положении южнорусских степей, которые служат контактной зоной между разными культурами; в результате там формируются самостоятельные культурные очаги. Волны кочевников, шедшие на Запад, влияли на историю Европы, а на Север эта культура распространялась по водным путям¹¹³. Эту тему Ростовцев продолжает в своей работе 1922 г., которая, к слову, будет цитироваться в работах Б. Д. Грекова начала 1930-х гг. Задаваясь вопросом об экономическом базисе, на котором сформировалась Киевская Русь, Ростовцев определяет ее как «южную цивилизацию с восточными элементами»¹¹⁴, наследовавшую культурно-исторический опыт греческих колоний и волн кочевников.

Ростовцев оказывается одним из немногих профессиональных антиковедов, который не просто занимался изучением отечественных древностей, но и пытался вписать их в более широкий историко-культурный контекст. Это не в последнюю очередь связано с тем, что на протяжении большей части XIX в. отечественное антиковедение, усвоив критический подход к источникам, с большой осторожностью подходило к обобщающим построениям¹¹⁵. Для древней истории установление конкретных фактов – это, как правило, сложный и трудоемкий процесс, связанный со скрупулезным анализом источников. Применительно к изучению отечественных древностей Северного Причерноморья акцент на источниковедческой работе был важен и в силу нового материала, поступающего от археологических исследований, в том числе эпиграфики. Так, вторая половина XIX в. была отмечена изданием античной эпиграфики Кавказа и Северного Причерноморья¹¹⁶, а также подборки нарративных источников – «Известия древних писателей греческих и латинских о Скифии и Кавказе» (СПб., 1893–1906). Тексты в этом издании были снабжены переводами на русский, что, конечно, облегчало работу с ними для всех интересующихся. Однако именно в работах Ростовцева источники и факты представали вписанными в более широкие построения. Этим объясняется популярность работ Ростовцева, хотя накануне революции традиция изучения отечественных древностей насчитывала уже целый ряд известных имен. Многие из этих исследователей, к слову, параллельно занимались русской историей, что не должно особенно удивлять в эпоху распространения классического образования и высокого уровня владения древними языками. В числе таких исследователей был, например, А. П. Лаппо-Данилевский, который со студенческих лет занимался древностями Северного Причерноморья, и уже состоявшись как исследователь русской истории, продолжал работать над этими темами¹¹⁷. Однако упоминания исследований Лаппо-Данилевского в работах по отечественной древности будут встречаться не в пример реже, чем Ростовцева.

Развитие сравнительно-исторических исследований, с одной стороны, и рост национального самосознания – с другой, привели к формированию в XIX в. особого направления, изучающего язык, историю и культуру славянских народов. Слово «славистика» оказывается в употреблении с 1880-х гг., в основном применительно к языковедческим исследованиям¹¹⁸. Слово «славист» впервые стало применяться для характеристики деятельности Павла Йозефа Шафарика, словацкого и чешского филолога, одного из основоположников панславизма. Пожалуй, главной его работой были «Славянские древности», которые сравнительно быстро (1847–1848) были изданы на русском языке. По словам самого Шафарика, «главная задача сочинения нашего – доказать, что Славяне с незапамятного или, что одно и тоже, доисторического времени были старожилы Европы и населяли ее, вместе с другими одинакого племени туземными народами»¹¹⁹. В своих поисках Шафарик исходил из представления, что народы не возникают из ниоткуда, а те народы, которые образовались «из смеси других народов», перестали быть народом «коренным, чистым и самостоятельным»¹²⁰, и это суждение, конечно, соответствует эпохе, в которую он работал. Шафарик считал славян древним автохтонным населением Европы, связывая их с венедами, упоминавшимися у античных авторов. Работу Шафарика и в 1930-е гг. некоторые авторы считали авторитетной и цитировали наравне с археологом-славистом нового поколения – Любором Нидерле. В первую очередь он был знаком по своей работе «Человечество в доисторические времена. Доисторическая археология Европы и в частности славянских земель», опубликованной в Санкт-Петербурге в 1898 г. Нидерле занимался античной, а затем славянской археологией. На его подходы к решению проблемы происхождения славян также влияло развитие археологического изучения первобытного общества. Увеличение археологического материала приводило, во-первых, к усложнению представлений о бесписьменной эпохе, а во-вторых, смещало фокус с письменной традиции. В качестве дани уважения к Шафарику Нидерле также опубликовал работу под названием «Славянские древности», однако проблему славянского этногенеза он решал в ней на принципиально другом научном уровне. Он выступал против поисков славян в далекой древности и критиковал пережитки средневековых этногенетических легенд, выступая за локализацию славянской прародины путем сопоставления данных археологии и сравнительно-исторического языкознания¹²¹. Переиздание работ Нидерле в СССР уже после войны свидетельствует в том числе о сохранении ими научной актуальности.

Если славистика – это область, в какой-то степени выходящая за пределы границ Российской империи, но при этом интересовавшая историков России из-за близости Древней Руси другим славянским странам, то востоковедение, которое развивалось и на отечественном материале, привлекало их в меньшей степени. Как известно, в XIX в. Российская империя расширяется, и начинается изучение цивилизаций, существовавших на ее новых владениях в древности. Начинается изучение клинописных памятников Закавказья¹²²: первую сводную работу по ним публикует сначала известный арменист К. П. Патканов [ «О клинообразных надписях ванской системы, открытых в пределах России» (1883)], а затем ассириолог М. В. Никольский [ «Клинообразные надписи Закавказья» (1896)]. В. В. Григорьев стал основоположником изучения древней истории Средней Азии: в «Журнале министерства народного просвещения» он публикует статьи «Греко-Бактрийское царство» (1867), «О скифском народе саках» (1871) и «Поход Александра Македонского в Западный Туркестан» (1881). Древней истории Средней Азии посвятил ряд своих исследований и известный отечественный востоковед В. В. Бартольд¹²³, особенно известный своими работами, посвященными средневековой истории этого региона. Тем не менее эти новые сюжеты древней истории в понятие «отечественных древностей» в XIX в. еще не попадают – для этого требовались другие, именно советские идейные установки.

Итак, изучение отечественных древностей на протяжении XIX в. становилось все более основательным и специализированным. Высокого уровня достигла филологическая критика, сравнительно-историческое языкознание, археология, этнография. Древности на территории России систематически изучаются, результаты работы российских ученых доступны и коллегам из других областей, и широкой публике. Какое место в системе отечественной истории они заняли к концу «эпохи национализма» в условиях нарастающей профессионализации исторического знания? На начало XX в. можно отметить две основные тенденции. В первом случае «древнейшие времена» являются второстепенным сюжетом. Во втором, напротив, им придается особенное значение, причем часто в связи с новыми достижениями в изучении древности – главным образом благодаря археологии.

Примером изложения отечественной истории, в котором «древнейшая история» занимает периферийное положение, является «Курс русской истории» Василия Осиповича Ключевского. Влияние Ключевского на современников и потомков сложно переоценить: один из его учеников, Ю. В. Готье, сыграл важную для нашей темы роль в формировании концепции истории СССР, а сам Ключевский был, несмотря на свои научные интересы, не чужд истории Античности. По свидетельству современников, Ключевский не раз рассказывал, что П. М. Леонтьев, известный русский антиковед (а также один из инициаторов школьной реформы 1871 г., благодаря которой увеличилось количество часов на преподавание древних языков), обнаружил у него выдающиеся познания в области латинской филологии и первый поднял вопрос о том, чтобы оставить его в университете при своей кафедре¹²⁴.

Биография В. О. Ключевского достаточно известна, однако следует сказать о ней несколько слов. Ключевский родился в 1841 г. в селе Воскресеновка Пензенского уезда, в семье небогатого священника. Отец умер, когда Ключевскому было восемь лет, после чего мать с тремя детьми, из которых Василий был старшим, оказалась в еще более стесненных обстоятельствах. Даже пособие, которое Ключевский стал получать, обучаясь в Пензенской духовной семинарии, было для его семьи большой помощью. Тем не менее, стремясь к светскому образованию, Ключевский ушел из семинарии, не получив диплома. В знаковом для страны 1861 г. он поступил в Московский университет. Таким образом, уже в силу происхождения и обстоятельств, в которых Ключевский начал интересоваться историей, его занимали проблемы социальной истории России, которые в пореформенный период ощущались особенно остро. Хотя Ключевского упрекали в том, что он не смог перейти «порог к марксизму»¹²⁵, его труды отличались социально-экономической направленностью. Неслучайно, что среди первых российских историков-марксистов будут и его ученики – М. Н. Покровский и Н. А. Рожков. Даже в его литературных упражнениях чувствуется определенный социологический интерес.

Вся жизнь и работа Ключевского была связана с преподаванием – в Александровском военном училище, Московской духовной академии, на курсах Герье и наконец, с 1879 г. и до конца жизни – в Московском университете, где под его руководством выросла плеяда именитых историков. Над изданием своего легендарного «Курса лекций по русской истории» Ключевский начал работать в конце жизни – уже после того, как его лекции стали распространяться в виде литографий студенческих конспектов, пестрящих ошибками, а также издаваться без ведома автора «в весьма высоких сферах»¹²⁶. В курсе Ключевского большое место уделяется методологии исторического исследования, а проблема природных условий, в которых формировалось Русское государство, рассмотрена в деталях. Он кратко описывает сведения о населении Юга России в античную эпоху и оговаривает большое общеисторическое значение истории Причерноморья в древности, однако эти сюжеты «относятся больше к истории нашей страны, чем к истории нашего народа»¹²⁷. Он признает, что установить связь между древними и современными народами почти невозможно. Ключевский описывает российскую историю с национально-государственных позиций, не оставаясь в стороне от дискурса своей эпохи. В то же время его подход к истории древности отвечает современному ему состоянию науки. Это проявляется не только в осторожности, с которой он подходит к этнической истории древности. Однако и он находит место, пусть и небольшое, для греческих колоний: с его точки зрения, их историческое значение заключалось в том, что греки превратили Днепр в торговую артерию, что в дальнейшем сыграет роль при образовании государства у восточных славян¹²⁸.

Однако не все историки Российской империи были столь же категоричны в оценке связей «древнейшего периода» с последующей историей. Как видно, роль в отношении к этому сюжету играли не только методологические установки, но и личные обстоятельства. Спустя год после первой части курса русской истории В. О. Ключевского, в Харькове вышла первая часть «Русской истории» Дмитрия Ивановича Багалея – не только известного историка, но и активного общественного и политического деятеля¹²⁹. В 1914 г., в значительно переработанном и расширенном виде, «Русская история» была опубликована в Москве. Иной, чем у Ключевского, подход к изложению был связан с другим углом зрения на исторический процесс. В конце 1920-х гг., когда проблема формирования нового исторического подхода не была обозначена на официальном уровне, но ощущалась самими исследователями, историк и литературовед Н. К. Пиксанов обратил внимание на следующее обстоятельство: «Великорусские историки, говоря о русской истории, разумеют собственно свою, великорусскую, и внимание отдают центральной России, об областях же и окраинах говорят, главным образом, в связи с пресловутым “собиранием русской земли”. Деятели областной культуры и историографии это остро ощущают»¹³⁰. Тренду на презентацию истории разных народов в рамках истории СССР предшествовала потребность в этом у зарождающейся местной этнической интеллигенции – в первую очередь украинской, к которой принадлежал Д. И. Багалей. Во вступительной главе в издании 1914 г. он полемизировал с Ключевским: «Нельзя ограничиваться в русской истории, как это сделано в блестящем талантливом курсе проф. В. О. Ключевского, изложением судеб одной великорусской народности. Для воссоздания русского исторического процесса в полном объеме, необходимо проследить и судьбу малорусской и белорусской народностей, ибо они составляют органическую часть целого, и великорусы только в совокупности своей с ними представляют русский народ…»¹³¹. Взгляд на историю России с Юга придавал другое значение и «древнейшему периоду».

Д. И. Багалей представляет собой пример плодовитого (около 350 работ) ученого, чья биография особенно примечательна ввиду его дальнейшей судьбы в историографии. Он родился в 1857 г. в Киеве, в среде мелких торговцев и ремесленников. Имея небольшое наследство, доставшееся от рано скончавшихся родителей, он мог позволить себе высшее образование. В 1876 г. он поступил на историко-филологический факультет Императорского университета Св. Владимира. Его юность пришлась на ужесточение национальной политики в регионе, которое было связано в том числе с польским восстанием 1863–1864 гг.¹³² Тем не менее это ужесточение не перебило интерес формирующейся этнической интеллигенции к изучению языка и материальной культуры. Представители этого течения, разумеется, были среди преподавателей Багалея. Его научным руководителем был В. Б. Антонович, польский шляхтич по происхождению и украинофил по духу. Антонович был активным общественным деятелем. Он стремился к разностороннему изучению Украины – как ее письменных памятников (он руководил изданием «Архива Юго-Западной России»), так и археологических. Сам Багалей в студенчестве принадлежал к полулегальной организации «Кош», находящейся под влиянием Киевской громады (т. е. общественного объединения). С членством в ней иногда связывают его исключение из Киевского университета на полгода в конце первого курса (этот семестр Багалей вынужден был проучиться в Харькове). По другим данным, однако, это произошло из-за его участия в «цветаевской истории»: в 1876 г. в Киевском университете преподавал антиковед И. В. Цветаев; между ним и студентами завязался конфликт, а Багалей участвовал в срыве занятий Цветаева¹³³. Учитывая дальнейшую судьбу Багалея, эта версия выглядит более правдоподобной.

После возвращения в Киев Багалей сосредоточился на учебе и научной деятельности. В 1882 г. он защитил магистерскую диссертацию, а в следующем году ученый совет Харьковского университета избрал его штатным доцентом на кафедре русской истории. Однако в 1884 г., ссылаясь на тематику его работ, его обвинили в «хохломанстве» и понизили до приват-доцента. Его жалование сократилось, и его могли не оставить в университете на следующий срок¹³⁴. Спасти его должен был научный прорыв – защита докторской диссертации. Поскольку в Харькове его тема могла быть признана слишком «украинской», Багалей отправился в Москву с диссертацией «Очерки из истории колонизации и быта степной окраины Московского государства», попросив о рецензировании авторитетного специалиста по истории колонизации – В. О. Ключевского. Диссертация была защищена, и положение Багалея приобрело желанную прочность. Его дальнейшую карьеру можно назвать головокружительной: он получил чин действительного статского советника (1902), став членом Государственной думы от партии кадетов (1906), ректором Харьковского университета (1906–1911), выборным членом Государственного совета (1911–1914), а затем харьковским городским головой (1914–1917)¹³⁵. Он отошел от политической деятельности после революции, но вернулся к ней при режиме гетмана П. П. Скоропадского. Отклонив предложение последнего стать премьер-министром, он вместе с В. И. Вернадским и А. Е. Крымским включился в работу по созданию Украинской академии наук, став ее первым вице-президентом¹³⁶. В 1920-х гг. Багалей проявил себя как активный организатор украинской науки.

О его роли в научной жизни УССР свидетельствует богато оформленный сборник в почти 1200 страниц, выпущенный в издательстве Украинской академии наук к 70-летнему юбилею Багалея. Статьи предваряет обширная автобиография Багалея. Характеризуя свою принадлежность к научной школе Антоновича, Багалей отмечает, что Антонович и его ученики выдвигали на первый план федеративный характер «стародавньої Руси-України»¹³⁷, выступая единым фронтом с Н. И. Костомаровым и А. П. Щаповым против централистических тенденций С. М. Соловьёва и его школы в российской и украинской истории¹³⁸. Безусловно, в какой-то степени это созвучно вышеприведенной цитате из книги 1914 г., однако в этом тексте ощущается желание дистанцироваться от проблематики российской истории, которой Багалей, по собственным словам, специально не занимался¹³⁹, и читал русскую историографию из-за особенностей учебного плана. Однако уже в 1929 г., в период наступления на национальную интеллигенцию, Багалей вынужден был дистанцироваться и от попыток записать себя в украинские националисты. Так, в личном фонде Д. И. Багалея в рукописном отделе центральной научной библиотеки Харьковского университета сохранился его ответ на критическую статью, направленную против его «Очерков истории Украины на социально-экономической основе». Он отмежевывается от М. С. Грушевского: «М. С. Грушевский признает идею национальности, а не классовую социально-экономическую основу…; я и раньше никогда не принадлежал, и сейчас не принадлежу к школе М. С. Грушевского… и не только потому, что я старше Грушевского по возрасту на 10 лет, но и потому главным образом, что нас разъединил Октябрь»¹⁴⁰. Несмотря на кампанию в прессе, развернутую против него, Багалей не был арестован (в отличие от Грушевского), выражал солидарность советской власти в ходе процесса о «Союзе освобождения Украины», направленного в том числе против членов Украинской академии наук. В 1932 г. Багалей умер от воспаления легких.

На научные интересы Багалея должен был повлиять В. Б. Антонович, чей подход можно охарактеризовать как краеведческий. Основной темой научных интересов Багалея было изучение истории Слободской Украины; также он принимал участие в археологических раскопках, став одним из первых исследователей Салтовского городища¹⁴¹, посещавших археологические съезды в Одессе и Ярославле в качестве депутата от Харьковского университета. В 1906 г. была опубликована подготовленная им карта археологических памятников Харьковской губернии¹⁴². До революции он числился почетным членом Московского археологического института (1907), Грайворонской археологической комиссии (1910), Екатеринославской археологической комиссии (1910) и др.¹⁴³

Более выраженный, чем у Ключевского, интерес к археологии привел к другим акцентам при освещении российской истории и большему вниманию к ее «древнейшему периоду». В «Русской истории», изданной в 1909 г., заявлено целых 4 главы, посвященных дославянскому периоду: «II. Доисторический быт населения русской территории», «III. Эллинский мир на Черноморском побережье», «IV. Скифосарматские народы в южнорусских степях», «V. Памятники эпохи великого переселения народов в России». Вторую главу Багалей начинает с введения в археологию. Далее он, с отсылками на конкретные находки на территории Российской империи, описывает быт человека в эпоху палеолита, переход к неолиту, медный и бронзовый века. Говоря о железном веке, Багалей подробно характеризует гальштадскую, латенскую и римскую культуры. Он обращает внимание на более быстрое культурное развитие Юга России по сравнению с Севером, а затем переходит непосредственно к истории Юга. Греческие колонии Северного Причерноморья описываются в отдельной главе, а список рекомендованной литературы включает в себя В. В. Латышева, Д. И. Иловайского, И. И. Толстого, Н. П. Кондакова и др. В ряду специалистов по антиковедению и классической археологии особенно интересным выглядит упоминание Иловайского, который отстаивал тезис о непосредственной связи между античным и средневековым населением России. Можно предположить, что эти идеи отчасти отвечали представлениям Багалея об этнокультурных процессах на Юге России, однако из текста самого пособия этого не следует¹⁴⁴. В главе, посвященной скифо-сарматским кочевникам, Багалей описывает быт скифов по Геродоту, а затем переходит к археологическим памятникам, историческим реконструкциям скифо-сарматского быта и связям с греческими колониями. Раздел, посвященный Великому переселению народов, в тексте почему-то оформлен не как самостоятельная глава, как это заявлено в оглавлении, а как параграф главы про скифов¹⁴⁵: в нем рассматриваются преимущественно археологические памятники этой эпохи. Объяснение, почему Великому переселению не посвящена отдельная глава, может крыться в заключительном абзаце главы: «К эпохе великого переселения народов относится уже и начало древностей славянского типа… необходимо установить некоторую связь между древностями славянскими и скифо-сарматскими – в убранстве славян повторяются формы скифских шейных гривен, подвесок, пряжек, бубенчиков, бус; открывается сходство в гончарных изделиях…». Очевидно, для Багалея было принципиально показать культурную преемственность между скифо-сарматским миром и славянами, на которой никак не должно было сказаться такое мощное движение, как Великое переселение народов.