Kitabı oxu: «Молодость Дианы. Эксперимент будущего»

Marie Corelli

THE YOUNG DIANA. AN EXPERIMENT OF THE FUTURE

© Рюмин С., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава I

В прежние далекие времена, не столь переполненные литературными потугами, автор имел обыкновение обращаться к своей аудитории как к «благосклонному читателю». Эта вежливая фраза содержала в себе приличную дозу лести. Она подразумевала три вещи: во-первых, если окажется, что читатель не благосклонен, автор, возможно, сумеет пробудить в нем или в ней благосклонность своей учтивостью; во-вторых, надежду на то, что читатель не станет хвалить или ругать книгу, пока не дочитает ее до конца; в-третьих; что читатель не оскорбится и поймет: автор всего лишь желает подстелить соломки, чтобы его лучше поняли. Я полностью солидарна с моими предшественниками относительно всех тонких аспектов взаимопонимания и, решив рассказать историю, которую любой человек даже среднего ума сочтет невероятной, начну, пожалуй, в той же вежливой, старомодной, «импозантной», отчасти извиняющейся, а отчасти примирительной манере. Итак: «Благосклонный читатель, прошу вас быть моим другом!» Не теряйте терпение и не выходите из себя, читая о странных приключениях очень странной женщины. Дабы предупредить разочарование от поисков того, чего в этой книге нет, заранее скажу, что она не о половых проблемах. Нет-нет! Моя героиня вовсе не сбилась с пути благопристойности и порядочности и не кончила плохо. По сути, я вообще не могу сказать, что ее история достигла конца, потому что она до сих пор вполне жива, здорова и преуспевает в жизни. Любое окончание для Дианы Мэй не только неуместно, но попросту невозможно.

Жизнь, как всем нам известно, – любопытная штука. Она напоминает театральную маску о двух лицах: с одной стороны комедия, с другой – драма. То, как мы к ней относимся, зависит от того, как она относится к нам. Некоторые из нас видели оба ее лица и не нашли в них ни поддержки, ни вдохновения.

С другой стороны, жизнь – это череда «чувственного опыта». Мы, живущие сегодня, постоянно пишем о жизни. Те, кто жили до нас, делали то же самое. Похоже, никто так и не нашел и не в состоянии найти лучшего занятия. Многие века миллионы некогда живших и давно умерших людей проводили свое время на планете, набираясь чувственного опыта и рассказывая о своих впечатлениях друг другу, каждый – свою «повесть, которой нет печальней». И они, и мы настолько жаждем по-своему, неповторимо передать то, как фибры нашего ума и тела реагируют на конкретные обстоятельства, в которых мы оказались, что все системы религии, государственного управления, науки, искусства и философии вырастали и вырастают исключительно и однозначно на почве мучений и удовольствий, испытываемых скоплениями атомов, которые якобы что-то «чувствуют» и пытаются рассказать об этих чувствах друг другу. Этим чувствам люди дают громкие названия: вера, логика, смысл, мнение, мудрость и так далее. На этом фундаменте они возводят недолговечное здание Закона и Порядка, очень солидное на вид, но шаткое, словно карточный домик, и разваливающееся от одного прикосновения, стоит только возникнуть какой-нибудь внезапной неприятной помехе их рассуждениям и планам: черной полосе, росткам хаоса, большой войне, эпидемии или иной непрошеной «Божьей каре». В такой момент «чувства» почти исчезают, или люди просто боятся о них говорить. Они ежатся, погружаются в нервное молчание и ждут, снедаемые страхом и унынием, когда разойдутся тучи и закончится ненастье. И тогда вновь начинается непрерывный бубнеж о «чувствах» под аккомпанемент басов и дискантов жалоб и восторгов – монотонный шум, лишенный всякой гармонии. Внешняя природа в этом не участвует, поскольку человек – единственное живое существо, пытающееся объяснить феномен своего существования. Совершенно непонятно, почему он один так мучается и терзается и почему следует позволять ему непрерывно копаться в своих эмоциях, ибо, несмотря на прогресс образования, мы никогда не станем образованными настолько, чтобы избавиться от чувства собственной значимости. Что само по себе странный факт, заставляющий многие светлые умы задавать вопросы.

Моя героиня, Диана Мэй, тоже задавала вопросы. Она задавала их постоянно, проводя в состоянии хронического недоумения недели, месяцы и годы. Ее волновали вопросы о себе и других людях, потому что и другие, и она сама выглядели в ее глазах нелепо. Диана не находила себе места в общем деле и пыталась с терпеливым смирением оправдывать свое существование. Хотя она читала книги о науке, психологии, естественных и духовных законах и проникала в сложные проблемы эволюции и естественного отбора до такой степени, что ее подслеповатые глаза еще больше слепли, а складки от носа до подбородка становились еще длиннее и глубже, она не могла выбраться из вязкого болота своих затруднений. Диана была лишним элементом множества и не понимала, почему появилась в этом месте и как из него выбраться.

Ее отец и мать слыли обеспеченными людьми, пользовавшимися уважением в своем пригороде и регулярно посещавшими церковь. Мистер Джеймс Полидор Мэй – таково его полное имя, выгравированное на визитной карточке, – имел малый рост, но по уровню самодовольства был выше всех живых. Он сколотил приличное состояние на производстве чего-то, о чем здесь неинтересно говорить, и спекулировал на бирже с ловкостью и осторожностью, граничащими с гениальностью, в результате чего всегда выигрывал, ничего не теряя. Теперь, в возрасте шестидесяти лет, он был свободен от финансовых забот и мог бренчать в карманах брюк золотыми и серебряными монетами, упиваясь их нежным звоном. Этот звук был похож на милый сердцу звон церковных колоколов, говорящий о приближении к богатому городу. Мистер Джеймс Полидор Мэй, бравый, видавший виды коротышка, был, как сам любил напоминать, «широк в груди», ноги его были хоть и коротки, зато не кривы. Из-за склонности к полноте две нижние пуговицы на жилете обычно бывали расстегнуты, чтобы дать простор животу после обильной трапезы. Физиономия отражала не столько глубокий ум, сколько задиристость – кустистые брови, волосы и усы временами делали его похожим на сердитого старого терьера. Маленькие острые глазки лепились к спинке выдающегося «еврейского» носа. Эти черты дополняла напористая манера поведения, опережавшая его самого, словно грозовое облако, предвещающее появление «важной персоны», но неизбежно сопровождающее ничтожество. Восхищение отца Дианы противоположным полом было явным и не всегда ненавязчивым, он с младых лет был уверен в своей способности покорить любую женщину. Представляясь, он разыгрывал учтивый «гамбит» – в высшей степени коварный трюк, призванный скрыть уродливую сторону его натуры. Его жена могла бы рассказать много историй о таких «гамбитах» мужа, если бы давным-давно не оставила все попытки сохранить остатки индивидуальности. Она вышла за него замуж от небольшого ума, что, конечно, встречается на каждом шагу, но с добродушием и энтузиазмом намеревалась вести семейную жизнь наилучшим образом. Разумеется, иллюзии молодости развеялись с первыми же годами супружества (как это обычно бывает), и мать Дианы, поняв, что ей ничего не светит, погрузилась в дряблое состояние смирившегося с судьбой ничтожества. Домашнюю скуку нарушило рождение единственного ребенка – Дианы. Пока девочка была мала и по заведенному обычаю проходила обучение в школах и у гувернанток, она оставалась предметом восторгов, нежности, забав и интереса, а когда выросла и в возрасте восемнадцати лет «вышла в свет» стройной, симпатичной девушкой, наделенной свежей, типично английской красотой, у ее матери на время появилась причина жить и любить, но – увы! – Диана принесла ей горчайшее разочарование. «Выход в свет», балы, встречи на скачках – все эти материнские ловушки для женихов – давали осечку. Уроки, музыка, танцы, туалеты – ничто не срабатывало. Диана так и не вышла замуж. Правда, она однажды влюбилась, как влюбляются все девушки, еще не знакомые с повадками мужчин. Она обручилась с «подающим надежды» офицером и хранила ему романтическую преданность в духе старомодных поэм Чосера, с настораживающим упорством прождав жениха целых семь лет. А когда поданные надежды, наконец, реализовались, офицер вдруг бросил Диану ради более красивой и юной кандидатки. К этому времени Диана уже вступила, что называется, в «зрелые годы». Все эти события сильно испортили настроение миссис Мэй, и она нашла прибежище от многочисленных огорчений в гастрономических усладах и успокоительном сне. Результатом такого образа жизни стали тучность и неповоротливость. Ее прежнее «я» утонуло в перине жировых складок, из которой оно смотрело на мир выпуклыми, матовыми глазками, и только кончик носа, казалось, вяло протестовал против несправедливости своего местоположения между двумя массивными, дряблыми щеками, среди которых терялись его отнюдь не классические, откровенно невыгодные пропорции. Излишки сна и пищи превратили мать Дианы в глупую и несколько упрямую женщину, привыкшую безо всякой связи, не задумываясь, говорить добрые или злые вещи: она фонтанировала любезностями в адрес любого человека, даже горничной, завязывавшей шнурки на ее туфлях, словно ее связывала с ними многолетняя дружба, но издевалась над гостями, стоило им отвернуться, и злобно высмеивала физические или умственные недостатки любого мужчины и любой женщины, кому подобострастно льстила всего пять минут назад. Ее нельзя было назвать «надежной» знакомой, потому что никто не мог знать, чего ожидать от нее в следующую минуту. Но как часто бывает с кисло улыбающимися, тучными дамами, все, словно сговорившись, называли ее «милой», «дорогой» и «доброй», хотя в действительности она была одной из самых эгоистичных натур на свете. Ее щедрость всегда бывала тщательно продумана и направлена на те области, где она могла принести максимальную выгоду. Обильные излияния сочувствия к чужим бедам быстро иссякали, и миссис Мэй мгновенно забывала, каким потерям или неудачам только что соболезновала. Несмотря на то, что все называли ее «дорогой» и «милой», она имела обыкновение дуться целыми днями, ни с кем не разговаривая и никому не позволяя разговаривать с собой. Ее основные интересы и внимание были сосредоточены на еде, и она всегда спешила первой выйти к завтраку, чтобы выбрать самые лакомые кусочки из порции жареного бекона еще до того, как муж успеет его хотя бы понюхать. Муж и жена вечно спорили и обвиняли друг друга в неправоте. Миссис Мэй считала свою худшую половину чем-то вроде своенравного, вечно недовольного ребенка. Он же относился к жене как к полезной «домашней» женщине – совершенно простой и естественной, как он часто говорил. Если бы это было правдой, то представляло бы собой большое удобство, позволяющее обманывать ее с еще большей легкостью. Однако «простота» миссис Мэй и «естественность», с какой она обеспечивала себе уют, удобство и легкость жизни, залегали «глубже, чем измерить можно лотом»¹, при этом она считала себя самой бескорыстной и бесхитростной из женщин. Временами она даже сама удивлялась своей способности, по ее выражению, умно все обставить. Когда женщина такого типа заявляет, что умно все обставила, можно не сомневаться – ни один адвокат на свете не превзойдет ее по части лицемерия.

Таков краткий портрет супружеской пары, которая, забывшись, взяла на себя ответственность за то, чтобы произвести на свет женщину, совершенно этому свету не нужную. Женщина в абстрактном смысле является лишь вьючным мулом мужчины – его собственностью, его имуществом, созданным специально для того, чтобы служить «сосудом» для его страсти и настроения. Без благосклонности и поддержки мужчины женщина, по общему мнению, считается одиноким, неприкаянным недоразумением. Вот вам и закон, и пророки². Диана, быстро стареющая безмужняя дочь мистера и миссис Мэй, в силу обстоятельств попала в жалкое положение. Ни один мужчина не желал брать ее даже на роль вьючного мула. Ни один мужчина не желал сделать ее своей собственностью и имуществом, и к моменту начала этой правдивой истории она больше не была настолько красива, обворожительна или молода, чтобы служить мужчине игрушкой для удовольствий или предметом для развлечений. Перевалив через рубеж тридцатилетия, жизнь Дианы шла очень однообразно. «Милые» люди, всегда говорящие гадкие вещи, замечали, насколько она стала passée³, тем самым значительно ускоряя процесс ее старения. Диана тем временем влачила свою участь с примерным жизнелюбием. Она никогда не хныкала, не жаловалась и не завидовала молодости и пригожести молодых людей. Ее разумом завладела убаюкивающая мысль о «долге», и она посвятила себя нежной заботе о толстой матери и вспыльчивом отце, рабски им прислуживая день и ночь, по-детски молясь за них, совершенно не подозревая, что о ее родителях уже поздно молиться.

Шли годы. Диана старалась научиться всему, что могло пригодиться, она много читала и еще больше размышляла, освоила два-три иностранных языка и говорила на них легко и бегло, прекрасно музицировала. У нее были красивые, пышные светло-каштановые волосы, движения оставались грациозными, но – увы! – на некогда подвижные черты уже легла печать несомненного старения, она стала угловатой и плоскогрудой, от талии до колен пролегла неаппетитная прямая линия, делавшая фигуру Дианы до обидного похожей на мужскую, и все это нарастало с жестокой, костлявой неумолимостью. Одной из ее прелестей, которую она сознавала и старалась развивать, был «негромкий, сладкий голос – прекрасная черта для женщины». Если кто-нибудь слышал этот голос в соседней комнате, то поражался – человеку казалось, что некое редкостное существо, вечно молодое и нежное, выражало голосом музыку небесных сфер.

Мистер Джеймс Полидор Мэй, как я уже заметила, был безукоризненно респектабелен. Он выполнял обязанности мирового судьи, а это – по крайней мере, в английских пригородах – считается признаком безупречной добродетельности. Еще одним свидетельством его солидной репутации и праведности было то, что в определенное время года он всегда стремился сменить обстановку. Нам всем известно, что человек, весь год проводящий в одном месте, выходит за рамки приличий и рискует быть отторгнутым высшим обществом. У мистера Мэя имелся красивый дом с участком земли поблизости от Ричмонда на небольшом расстоянии от Лондона, но как только лондонский «сезон» заканчивался, мистер и миссис Мэй неизменно начинали чувствовать, что им «душно» в своем доме, и рвались в места, позволявшие дышать всей грудью более чистым воздухом, чем тот, который мог предоставить Ричмонд. Они нередко ездили на охоту и рыбалку в Шотландию, но это делалось еще до того, как угасли надежды на вступление их дочери в брак, когда еще можно было пригласить потенциального жениха не только проявить себя с ружьем или удочкой, но и для того, чтобы показать ему «нашу овечку», которую им не терпелось сбагрить тому, кто назовет лучшую цену. Этим прекраснодушным мечтам пришел конец. Больше не было смысла раскладывать дорогие виски и сигары, чтобы подбодрять на более решительные действия робких или колеблющихся Бенедиктов⁴, когда те возвращались с «болот» уставшие, сонные и достаточно поглупевшие, чтобы нечаянно сделать предложение руки и сердца. Мистер Мэй теперь редко приглашал к себе молодых людей – по той простой причине, что больше не мог их найти. Молодые люди считали его занудой, его жену – тупицей, а дочь – старой девой. Золотая молодежь наших дней до сих пор пользуется этим пренебрежительным прозвищем, хотя существует более современный и приличный термин – «холостячка». Поэтому мистер Мэй проглотил свои амбиции и довольствовался компанией трех дородных мужчин своего возраста и наклонностей, они играли в гольф и на бильярде, а когда нечего было делать, непрерывно курили. Берег моря идеально подходил в качестве места для «смены декораций», где можно было поправить здоровье, не слишком при этом тратясь. Вместо того чтобы «гонять оленя и пугать козу»⁵, мистер Мэй находил удовлетворение в шезлонге на пляже и походах на близлежащее поле для гольфа. Нельзя сказать, что мистер Мэй был скуп. Он не снимал дачи или дешевые номера – наоборот, всегда был годов «делать дело красиво» и выбирал дома, какие агенты по недвижимости называют «идеальными».

В то время, о каком здесь идет речь, мистер Мэй поселился на лето в таком «идеальном» поместье на побережье графства Девон. Особняк раньше принадлежал художнику, художник недавно умер, и его вдова решила, что дом нагоняет на нее тоску. Она была рада сдать его на два-три месяца, чтобы «развеяться», проявив неугомонную прыть, характерную для многих людей, предпочитающих ехать куда глаза глядят, лишь бы не оставаться дома. Мистер Мэй с супругой, для виду поворчав, что после Лондона новое место «слишком уж спокойно», были тем не менее рады – за скромную арендную плату им удалось урвать воистину очаровательный уголок. Сад был тщательно спланирован и ухожен. Гладкий бархатный газон спускался почти до самого моря, где границу зеленой травы и золотистого песка сторожила белая калитка. Комнаты были со вкусом обставлены. Диана, впервые увидев это место, когда, по своему обыкновению, приехала за несколько дней до родителей, чтобы навести для них уют в жилище, вообразила, каким счастьем было бы иметь такой дом и сад для себя одной. В течение недели до приезда уважаемых родителей в перерывах между распаковкой вещей и организацией дел с тем, чтобы прислуга могла без помех и заминок выполнять свои обязанности, Диана гуляла в одиночестве, исследуя местные красоты. Вид ее худой фигуры в саду среди цветов, обращенной к морскому горизонту нежно-серого, как голубиное крыло, цвета, вызывал странное ощущение печали и покинутости. Слуги, глядя на нее из окон кухни и кладовой, выносили свои собственные суждения.

– Бедняжка! – задумчиво сказала повариха. – Как она исхудала!

– Ах, ей ничего не светит! – вздохнула старшая горничная, обрученная с колбасником с такой багровой рожей, что любая уважающая себя молодая женщина скорее умерла бы, чем вышла за него замуж. – Останется одна-одинешенька в этом мире, совсем без защиты, когда умрут ее папочка с мамочкой.

– Ну, они на тот свет пока не торопятся, – возразил дворецкий, наблюдательный мужчина. – По крайней мере, мистер Мэй долго протянет, он вцепился в жизнь, как кот в мыша. Вот увидите! Скачет, словно ему тридцать, а не шестьдесят. А вот миссис… если она будет жрать, как нонче, однажды лопнет, что твой бобовый стручок. А он… я не удивлюсь, если он нас всех переживет.

– Господи, мистер Джонсон, – воскликнула старшая горничная, – что вы такое говорите! Вы и сами еще молоды.

Польщенный Джонсон улыбнулся. Ему было далеко за сорок, но, как и его хозяин, он хотел, чтобы его считали молодцом хоть куда, охочим до танцев, тенниса и прочих игривых занятий.

– Мисс Диана, – продолжал дворецкий прокурорским тоном, – растеряла свои шансы. Какая жалость! Ее больше никто не возьмет в жены. Молодых девиц хоть пруд пруди – мужикам старые не нужны. Ей надо выдумать какую-нибудь «миссию» или что-то еще, чтобы ее вообще заметили.

Тут вмешалась немногословная женщина по имени Грейс Лори. Она служила у миссис Мэй камеристкой и пользовалась большим уважением, потому что была помолвлена и собиралась выйти замуж (в неопределенном будущем) за богатого австралийского фермера.

– Мисс Диана очень умна, – сказала Грейс. – За что ни возьмется, все у нее спорится. Она не так проста, как кажется. И, – камеристка сделала пазу, – по-своему красива, только очень уж худа. Когда выходит из ванной с распущенными волосами, так мило выглядит!

Ответом ей были отчасти нерешительные, отчасти скептические усмешки.

– Ну-у, дамы редко выглядят мило, выходя из ванной, – решительно заявил дворецкий. – Я не раз краем глаза наблюдал за миссис…

Тут уж все засмеялись во весь голос, выкрикивая: «Фу! Фу!», и кухонные пересуды на этом закончились.

Для Дианы наступил последний день свободного, ничем не ограниченного наслаждения очаровательным приморским раем, который ее родители избрали местом своего летнего отдыха. Печально осознав этот факт, она неторопливо гуляла по саду, вдыхая сладкий аромат роз и резеды пополам с соленым запахом моря. Завтра аккурат к обеду прибудут мистер и миссис Мэй, и вновь закрутится прежняя домашняя канитель, все та же рутина, что и в Ричмонде. Изменятся только место действия и декорации. Завтрак ровно в девять, обед в час, чай в полпятого, ужин без четверти восемь. Ужин без четверти восемь был особой костью в горле Дианы. Почему нельзя ужинать ровно в восемь? «Без четверти» действовало на нервы и требовало жонглировать временем безо всякой на то нужды. Ее возражениям никто не внимал – ужин без четверти восемь был одной из домашних прихотей матери. Между перечисленными приемами пищи никто ничего не делал, то есть не делал ничего, что имело бы смысл и приносило бы какую-то пользу. Диана наизусть помнила глупый, утомительный бег по кругу: мистер Мэй будет все утро читать газеты в саду или на пляже, миссис Мэй даст несколько путаных, противоречивых указаний слугам, которые никогда не следовали им буквально, но лишь в той степени, в какой их было сподручнее выполнять, после чего уходила к себе писать письма друзьям и знакомым. После обеда мистер Мэй играл в гольф, а его супруга спала до чаепития, потом гуляла в саду и иногда, лишь иногда, обсуждала с дочерью домашние дела. Затем наступал черед ужина без четверти восемь с бессвязными разговорами и препинаниями, после чего миссис Мэй опять спала, а мистер Мэй играл на бильярде, если находил партнера, а если не находил, то в одиночестве отрабатывал трик-шоты. Ни один из них не задумывался, что такой образ жизни не способствует хорошему настроению их дочери. По сути, они ее вообще не замечали. Пока Диана была молода, то да, в то время для нее требовалось искать развлечения и компанию, чтобы «показывать товар лицом», но теперь, когда она утратила шансы выйти замуж в общепринятом понимании смысла замужества, ей было предоставлено в одиночку отражать удары судьбы и заниматься чисто женским делом – вести хозяйство для своих родителей. Следует сказать, что она довела это искусство до совершенства. Диана контролировала расходы без тени скаредности, управляла работой слуг и следила, чтобы домашний быт не давал осечек. Но что бы она ни делала, никогда не слышала ни слова благодарности от отца или матери. Они принимали ее заботливые услуги как должное, похоже, даже не подозревая, что их удобства и уют почти полностью были следствием предусмотрительности и практической сметки дочери. И уж тем более их не волновало, счастлива она или нет.

Диана думала об этом – совсем немножко и без обиды – в последний вечер, который проводила одна в «идеальной» летней резиденции, носившей название «Розовый луг», – возможно, потому, что она выходила фасадом на запад, собирая на стенах и окнах всю шикарную палитру закатов. Диана порядком утомилась, потому что несколько часов провела, обустраивая спальню матери и следя за тем, чтобы все многочисленные удобства для излишней массы ее ленивой плоти находились на своем месте и в должном порядке. Покончив с делами, Диана была рада провести остаток дня в саду наедине с собой, размышляя и по привычке мысленно задавая вопросы. Вопрос был прост: сколько еще придется бежать, как заведенная, в колесе жизни, ставшем ее судьбой? В неторопливую мелодию дней вносила разнообразие учеба, – что правда, то правда, – но ее знания никому не были нужны, никто не ведал о ее достижениях, и она не находила вдохновения даже в музыке, потому что никто никогда не просил ее что-то сыграть. Все ее усилия выглядели как пустая трата энергии. У нее имелись личные радости – она очень любила природу, которая, словно дверь, ведущая в рай, позволяла ей близко прикоснуться к чудесам и благости творений вселенского разума, любила книги и умела читать по-французски и по-итальянски, ну и, конечно, на родном английском, и даже с некоторым успехом начала осваивать русский. Греческий и латынь она изучила достаточно глубоко, чтобы понимать авторов древнего мира на их языке, однако все интеллектуальные развлечения задумывались и осуществлялись по ее собственной инициативе, и другие, как она сама иногда говорила с ноткой огорчения, не знали, что она была способна делать что-то большее, чем проверять счета торговцев и отдавать распоряжения насчет ужина.

Что правда, то правда: никто не знал. Обычные люди считали ее некрасивой. Они видели всего лишь тощую женщину среднего роста с изможденным лицом, на котором прорезались морщины, и копной каштановых волос, женщину, которая была симпатичнее в молодости, но теперь вела себя сдержанно и нервозно. Она редко вступала в разговоры, тем не менее, когда с ней заговаривали, отвечала мягким, нежным голосом с чудесной музыкальной интонацией. Никто даже на минуту не подозревал, что в ней есть что-то от ученой, и тем более не мог вообразить, что она прекрасно разбирается во всех вопросах науки. Диана завела привычку доставать и тщательно штудировать любую книгу о научных открытиях, будь то беспроводной телеграф, спектральный анализ, радий или прочие чудеса века. Как следствие, ее разум накопил богатый запас пищи для размышлений на куда более высоком уровне, чем тот, который большинство читающей публики когда-либо могло надеяться достигнуть. При этом Диана никогда не рассуждала о вещах, столь глубоко ее интересовавших, и так как она держалась отчужденно и неловко чувствовала себя в компании других людей, редкие гости матери едва замечали ее, а если замечали, то обращались к ней с небрежной, ничего не значащей вежливостью. У Дианы хорошо получалось вязать и ткать гобелены в яковетинском стиле, и люди хвалили ее за эти достижения, считая, что именно такие похвалы она поймет лучше всего. В то же время они косо смотрели на ее платья, всегда немного безвкусные и немодные, делая вывод, что «бедная миссис Мэй, должно быть, страшно разочарована своей дочерью».

Легким на язык посетителям не приходило в голову, что Диана сама страшно разочарована собой. В том-то все и дело. Она ежедневно мучилась этим вопросом, не находя на него ответа. Но ведь она, конечно, была полезна своим родителям? Да, но в душе Диана понимала, что ее родители в такой же мере были бы удовлетворены присутствием платной компаньонки-домработницы. После того как она не оправдала надежды, отец и мать перестали ее по-настоящему любить. Бедная Диана! Жажда любви стала ее роком, больше всего на свете она желала как раз любви. Именно это желание околдовало ее порывистую натуру, когда она в расцвете юности и красоты связала себя обетом с мужчиной, которого прождала семь лет, чтобы быть, в конце концов, бессердечно им брошенной. Напоследок она вернула ему все его письма в обмен на свои, за исключением двух, и теперь перечитывала эти два письма каждый вечер перед тем, как помолиться на ночь, чтобы уж никогда их не забыть.

Одно из писем содержало следующий пассаж:

«Как я тебя люблю, дорогая моя, милая Диана! Ты для меня самая прелестная девушка на свете. Если я когда-либо сделаю по отношению к тебе что-то дурное или обидное, пусть Бог накажет меня как вероломную тварь! Мое единственное желание в жизни – сделать тебя счастливой».

Второе письмо, написанное годами позже, содержало несколько иные формулировки:

«Я уверен, что ты тоже понимаешь: время изменило как тебя, так и меня, и я обязан признать, что чувств, которые я когда-то испытывал к тебе, больше нет. Ты здравомыслящая и достаточно взрослая женщина, чтобы понять: нам лучше расстаться».

«Ты достаточно взрослая» – от этой фразы душу Дианы коробило, как заключенного коробит от звона цепей в тюремной камере. «Ты достаточно взрослая». И это, конечно, правда – она «достаточно взрослая», но ведь повзрослела она, преданно ожидая возвращения своего любимого! И он первый же наказал ее за постоянство. Очень странно. Этот случай стал одним из многих, вызвавших у нее состояние хронического недоумения. Великие писатели и еще больше великие поэты, будучи самыми непостоянными из людей, воспевали верность в любви как небесную добродетель. Почему же тогда она получила столь суровое наказание за то, что проявляла ее на практике? Однако после разрыва помолвки и длительного периода огорчения и страданий из-за потери всего, что ей было дорого, занятия и внимательное чтение постепенно успокоили и укрепили ее натуру, и Диана смогла, наконец, признать, что бывают вещи похуже потери бессердечного жениха, который, скорее всего, стал бы еще более бессердечным мужем. Диана больше не испытывала к нему обиды, и память о нем едва ли пробуждала в душе чувство печали или сожаления. Она лишь задавалась вопросом: почему все так случилось? Разумеется, ответа на него она не получила – его попросту не существует. И она была «достаточно взрослой», чтобы отбросить в сторону романтику и сентиментальность. И все же, пока Диана медленно гуляла по саду в окружении роз и любовалась морем, искрящимся в теплой вечерней заре после великолепного заката, в ее сердце опять зашевелилось старое глупое желание. Аромат цветов, нежное дыхание летнего ветерка, мелькание белых крыльев чаек, низко летающих над сверкающими лужами на песке, все эти естественные проявления природной красоты навевали грусть и одновременно очаровывали душу. Диана жаждала слиться с этим миром и поделиться своей радостью с другими.

– Природа никогда не стареет! – громко воскликнула Диана. – А если стареет, то никто этого не замечает. Она всегда такая же – прекрасная и живая.

Диана остановилась, вдруг заметив на розовом кусте, усеянном роскошными цветами, один цветок, зажатый и подпорченный слишком близким соседством со своими многочисленными собратьями. Бедный цветок гнил среди уймы готовых раскрыться бутонов, которые почти по-человечески просили избавить их от его присутствия. Мягкими пальцами Диана аккуратно отломила его от стебля и бросила на землю.

– Это я! – воскликнула она. – А это то, что меня ждет! Этот славный мир не терпит ничего увядшего и безобразного. Я – пятно на прекрасном лике природы.

Она еще раз взглянула на море. Вечерняя заря почти угасла, путь заходящего солнца отмечала лишь широкая полоса тусклого золота.

– Нет, надеяться не на что! – пробормотала Диана, разводя руками. – Я должна день за днем тянуть лямку, двигаясь по старой колее, выполнять свой долг – об ином, пожалуй, и не стоит просить, – стараться угодить матери, не гневить отца, а потом… потом, когда они умрут, я останусь в мире одна. Никому не будет дела до того, что со мной произойдет, как сейчас никого не волнует, жива я или мертва.

«Никому нет дела» – эта фальшивая нота звучит в музыке жизни многих людей. Когда никому нет дела до нас, нам нет дела до самих себя и до других. И в этом настроении мы вдруг слепо, бессознательно натыкаемся на единственный шанс обрести надежность и счастье. Бездушная, но все-таки истина. Ибо, когда мы становимся совершенно равнодушны к судьбе, судьба, словно капризный ребенок, вдруг начинает делать все, чтобы привлечь наше внимание, и проявляет к нам такой интерес, о каком мы даже не мечтали. И чем сильнее наше равнодушие, тем больше она от нас не отстает.

Глава II

Диана была «достаточно взрослой», по определению ее непутевого жениха, чтобы по достоинству оценить добротный ночной отдых. Совесть ее не мучила, она была для своего времени rara avis⁶, совершенно невинной женщиной, и спала спокойно безмятежным сном ребенка. Проснувшись при свете яркого утра, высекавшего алмазы из поверхности моря, она почувствовала себя почти молодой и бегала туда-сюда, добавляя последние штрихи к украшению уютной гостиной, создавая в каждом уголке непередаваемую атмосферу приятной хлопотности, какая способна возникнуть только под рукой разборчивой, любящей красоту женщины. В назначенный час на вокзал за мистером и миссис Мэй был отправлен автомобиль, и достойная чета прибыла точно по расписанию с несколько кислым видом, квелая от духоты яркого летнего дня и утомительного переезда из Лондона.

– Здравствуй, Диана! – Мать со вздохом подставила толстую желто-оранжевую щеку для поцелуя. – Дом действительно настолько хорош и уютен?

– Он очень мил, – радостно сообщила Диана. – Я уверена, что тебе здесь понравится, мама. Сад – просто прелесть.

– Твоя мать спрашивала насчет дома, а не насчет сада, – желчно заметил мистер Мэй. – Будь внимательнее, Диана. Да… э-э-э… да! Достаточно! – добавил он в ответ на робкую попытку обнять его. – Твоя мать всегда с подозрением относится – и она права – к сырости в арендованных сельских домах, но мы, кажется, убедились, когда снимали этот, что здесь нет ничего подобного. Куры не кудахтают? Под боком нет ферм? Да? Уже легче! Ну что ж… место вроде подходящее. Обед готов?

Диана ответила утвердительно, и вскоре вся семья сидела за столом и обсуждала майонез для омаров. Пока миссис Мэй нависала мощной грудью над тарелкой и жадно оглядывала стол круглыми, выпученными глазками, а мистер Мэй по своей привычке быстро жевал, бросая по сторонам взгляды в поисках того, к чему бы придраться, сердце Дианы все больше сжималось от тоски. Обед протекал точно так же, как дома в Ричмонде, все в той же унылой атмосфере обыденности. Родители не проявляли ни искры удовольствия, оживления или интереса к смене обстановки, прелести сада или мерцанию моря за открытыми створчатыми застекленными дверями. Все их эмоции ограничивались приятной, но узкой темой майонеза к омару.

– Как всегда, слишком много горчицы, – сказал мистер Мэй, скребя ножом по тарелке.

– Вовсе нет, – ответила его жена с невозмутимым упрямством. – Если Марш и умеет что-то идеально делать, то майонез.

Повариха Марш часто бывала предметом ссор между супругами.

– Ну конечно, Марш – само совершенство! – передразнил ее мистер Мэй. – Ведь мы и дом этот сняли, чтобы Марш могла сменить обстановку и получить лишние привилегии.

Глаза миссис Мэй чуть больше выступили из орбит. Прикрыв обширный бюст салфеткой, она зачерпнула новую порцию майонеза. Диана обычно ела мало и тяготилась длительными трапезами родителей, она не участвовала в их «петушиных боях», вечно вспыхивавших за столом. Когда обед, наконец, закончился, она с облегчением ушла в свою комнату. Там она застала камеристку Грейс Лори со свежей почтой.

– Вам пришли письма, мисс, – сказала Грейс. – Я принесла их из коридора, подумав, что вам понадобится минута покоя.

Диана благодарно улыбнулась.

– Спасибо, Грейс. Мать сейчас поднимется наверх прилечь. Проследите, чтобы у нее было все, что ей нужно, хорошо?

– Да, мисс. – И, выдержав паузу, служанка добавила: – Вам самой не мешало бы прилечь и отдохнуть, мисс Диана. Вы все эти дни только и делали, что занимались делами. Теперь можно расслабиться.

Диана опять улыбнулась. В слове «расслабиться» прозвучали нотки сочувствия. Она одобрительно кивнула, и камеристка, добрая душа, вышла.

У стены стояло высокое зеркало, в котором Диана вдруг увидела свое отражение. У нее порозовели от досады щеки – она выглядела как пугало огородное! Угловатая, костлявая! Темно-синее льняное платье сидело на ней колом, как мужские брюки. Недостаточно грациозные изгибы тела не придавали выпуклости несговорчивым складкам платья. При виде своего бледного, изможденного лица, жалкого заостренного подбородка и острого носа Диане захотелось бросить чем-нибудь в свое отражение. Она твердо посмотрела себе в глаза – они имели любопытный цвет и были относительно красивы благодаря тающим серым и голубым оттенкам, но эти «гусиные лапки» в уголках глаз, эти морщинистые веки – ох! – сплошная усталость, блеклость, тоска.

Резко отвернувшись, Диана взглянула на маленькие часы, стоявшие на туалетном столике. Три часа пополудни. Она сняла тяжелое льняное платье уродливого, «служебного» фасона, какой всегда советовал носить отец, и надела легкий белый капот, который сама сшила из отреза дешевой ткани, из какой делают апостольники для монашек. Распустив волосы, Диана расчесала их, они свисали до пояса красивыми завитками, искрясь золотистыми блестками такой яркости, что завистницы поговаривали: «В таком возрасте волосы не бывают натуральными. Она, должно быть, их красит». Тем не менее волнистость и блеск были свойственны волосам Дианы от природы, но она не обращала внимания на их красоту и не поверила бы, если бы кто-то сказал, что такой порядок, или, скорее, беспорядок, в волосах придавал ей сходство с хрупкой святой на старинной гравюре в средневековом французском фолианте «Часослов». Такова была ее внешность. И с этим выражением уставшей святой на лице Диана пододвинула к окну шезлонг, улеглась в него, блаженно вытянулась во весь рост и стала смотреть на море, положив запечатанные письма на колени. Как прекрасна бесконечная линия сверкающей воды, сливающаяся со сверкающим небом! Как они далеки от мелочных забот и страхов мира людей!

– Спрашивается… – пробормотала Диана. Вот те раз! Она снова задается вопросами. Ее глаза от упорного желания найти ответ приобрели почти молодой блеск, и Диана погрузилась в сумеречные думы, не имеющие, подобно всему вечному, ни начала, ни конца. Да! Она спрашивала, почему, например, природа столь велика и разумна, а человек так подл и мелочен, хотя мог бы, если бы захотел, быть хозяином своей судьбы, разгадать все загадки воздуха, огня и воды, стать повелителем своей души. В памяти всплыл пассаж, который она недавно прочитала в одной книге: «Если бы человек постиг тайну управления химическими атомами, из которых он состоит, он открыл бы для себя плод дерева жизни и, как говорил Творец, взял бы его, вкусил бы и стал жить вечно»⁷.

Диана издала вздох изнеможения и мимолетной подавленности, затем начала перебирать конверты, безучастно глядя на руку отправителей, пока ее не заставило улыбнуться – очевидно, в приятном предвкушении – одно из писем, подписанное удивительно четким, решительным почерком.

– От Софи Лэнсинг, – констатировала Диана. – Милая Софи! Она всегда такая забавная с ее суфражистскими восторгами и жизнерадостной независимостью. Вдобавок Софи – одна из немногочисленных очень умных женщин, умудряющихся сохранять женственность и очарование, несмотря на свой ум. Ух ты, какое толстое письмо!

Она открыла его и, все еще улыбаясь, принялась читать обгоняющие друг друга строчки.

Дражайшая Ди!

Полагаю, ты сейчас сидишь «у печальных волн морских»⁸ с папой и мамой, бедняжка. Я как наяву вижу тебя занятую тяжелым трудом, словно ослик у колодца, бегающую по кругу каждый день с одной целью: насколько возможно поддерживать терпимое настроение у папочки, старого ворчуна, и покой задавленной лишним весом мамочки. Что это за жизнь, моя терпеливая Гризель!⁹ Как тебя от нее не тошнит! Ведь ты по-настоящему умна и могла бы много чем заняться. На дворе День женщины, а ты женщина исключительных способностей. Я много раз тебя просила покинуть свой домашний «вертеп» и своих пресных, эгоистичных пожилых родителей, оставив их с наемной экономкой, присматривающей за их питанием, ведь еда – это все, что их реально интересует. Приезжай жить ко мне в Лондон. Мы будем счастливы вместе, потому что я, как и ты, покладиста и рассудительна, ни одна из нас не гоняется за мужчинами, так что нам не из-за чего ссориться. И ты, Диана, очнешься! Ты очнешься и увидишь, что в жизни есть намного больше интересных вещей, чем сидеть с мамой и папой. Я могла бы даже найти пару мужчин, чтобы тебя развлечь, хотя большинство из них примерно через час превращаются в зануд, особенно те, кто считают себя очень остроумными. Прямо как твой папочка – когда он рассказывает какую-нибудь допотопную «хорошую историю», то думает, что сам Господь Бог должен бросить все дела и слушать. Не пугайся, я не собираюсь его очернять, но ты понимаешь, о чем я. Горе тому несчастному, мужчине или женщине, кто осмелится произнести хоть слово, пока папочка Полидор не закончит свою историю! Как мне хотелось чем-нибудь в него запустить! Я сдерживалась только ради тебя. Храни нас Бог, как говорила Офелия у Шекспира, от болтливых мужчин.

Тебе, вероятно, будет интересно узнать, что мне вчера вечером было сделано предложение. Этот смельчак похож на твоего папу – «в годах», богатый, с приличным пузом и в целом уверенный, что излучает достаток. Я, разумеется, ответила «нет», а он спросил, понимаю ли я, что делаю, таким тоном, словно подумал, будто я пьяна или замечталась. Я сказала, что прекрасно понимаю, кто я, где я и кто он. «И вы тем не менее говорите „нет“?» – почти шепотом переспросил он в полном изумлении. Я повторила: «Нет и нет», добавив, что он последний, за кого я бы согласилась выйти замуж. Тогда он вяло улыбнулся и сказал: «Бедное дитя! Как жаль, что вы столь сильно заблуждаетесь! Эти новые идеи…» Я заставила его замолчать, позвонив в колокольчик и спросив чаю. К счастью, в этот момент подошла Джейн Проузер – ты ее знаешь! – высокая, костлявая особа, увлекающаяся «евгеникой». Она блестяще исполнила роль пугала. Как только она заговорила своим высоким, скрипучим голосом, его как ветром сдуло. Я попила чаю с Проузер – то еще удовольствие, потому что она принялась подробно описывать уродства и страдания детей, для которых было бы лучше «не родиться на белый свет», как однажды в домашней ссоре воскликнула моя горничная. Мне удалось от нее избавиться, когда она доела все сэндвичи с крессом и помидорами, а я принялась читать ворох писем, которые получила из-за границы. Надо сказать «большое спасибо» моим зарубежным партнерам по переписке. Они хорошо пишут, без ошибок, и у них всегда есть рассказать что-нибудь интересное. Одно письмо пришло от моей хорошей парижской подруги Бланш де Руайе, она прислала мне любопытное объявление, появившееся во всех французских газетах. Я вложила его для тебя, ведь ты у нас такая «ученая». Возможно, оно тебя заинтересует. Формулировки довольно странные и какие-то загадочные. Тем не менее податель выкупил половину колонки во всех главных парижских газетах и повторил текст объявления на пяти языках – французском, итальянском, испанском, русском и английском. Похоже на ловушку или розыгрыш. Мир кишит всякими жуликами, даже в сфере науки. А теперь напомню еще раз: если твои папа с мамой опять взбрыкнут и дадут волю своему закоренелому эгоизму, немедленно приезжай ко мне. В моей уютной квартирке хватит места для нас двоих, мы прекрасно заживем вместе. О деньгах не беспокойся. С твоими способностями и знанием языков ты быстро найдешь какой-нибудь заработок – я тебе подскажу, что делать. Тебе пора подумать о своей выгоде, ты же не хочешь всю жизнь успокаивать папочку и ублажать мамочку? Чувство долга, я понимаю, но ведь это тоска смертная! Боюсь, сколько твою мамочку ни ублажай, это не вернет ей нормальные размеры, и уж тем более ничто не может исправить отвратительный нрав твоего папочки, прячущийся под прикрытием «манер» и готовый выскочить наружу, как чертик из табакерки, по малейшему поводу. Нам надо сказать «спасибо», Ди, что мы не замужем. Представь себе жизнь с таким мужем, как твой папа. Одно мучение! Мы обе не смогли бы найти утешение в обжорстве, как твоя мама. Мы скорее умерли бы, чем посвятили бы все свои интересы бобам и спарже. Мы скорее взошли бы как мученицы на эшафот, но не допустили бы, чтобы нашу грудь распирал восторг от фаршированной жареной свинины. О да! Нам, старым девам, есть за что сказать «спасибо». Мы можем спокойно спать в своей постели, зная, что нас не разбудит в неурочный час храп «высшего» животного, напоминающий хрюканье борова. Мы достаточно умны, чтобы зарабатывать кое-какие деньги, которые можем тратить, не отчитываясь, почему платье, которое ты носила четыре года, считается поношенным и нуждается в замене. Я могу исписать много страниц хвалой блаженству и выгодам незамужнего состояния женщины, но лучше приберегу энергию до нашей встречи. Пусть она состоится поскорее. Не забывай: я всегда к твоим услугам как твоя добрая подруга и сделаю все на свете, чтобы вызволить тебя из домашней упряжи. Старики, которые тебя «погоняют», не могут и не хотят видеть, какая у них терпеливая, добрая, заботливая и умная дочь, и не заслуживают тебя иметь. Пусть потратят лишние деньги на экономку, которая, конечно, будет их обманывать (и неплохо нагреет руки!), зато ты освободишься. Уезжай! Неважно как, откуда или когда. Иначе будешь ишачить всю жизнь. Ты свое уже отработала – уезжай! Послушайся доброго совета любящей тебя подруги.

Софи Лэнсинг

Когда Диана дочитала письмо до конца, на ее лицо легла тень серьезной задумчивости. Ее тревожили собственные мысли. Остроумные замечания Софи насчет ее родителей, конечно, были точны и заслуженны, и все-таки мать и отец – это мать и отец. Поразительно, что эти слова вопреки «государственному» образованию до сих пор сохраняют свое сентиментальное значение. Мать в низших сословиях часто бесцветна, а в высших представляет собой легкомысленную мотовку. Отец из трущоб, возможно, лупит детей до посинения, а отец из Мейфэр проявляет к ним полное безразличие. Но мать и отец, как бы мало они ни заслуживали это звание, все-таки пользуются у своих отпрысков безотчетным вниманием и остаточным уважением. Однако «образование» сомнительного типа из кожи вон лезло, чтобы лишить родителей этого уважения, и, похоже, молодое поколение вскоре достигнет таких высот учености, что начнет забывать отца и мать, как полностью оперившиеся птенцы забывают своих родителей, вытолкнувших их из гнезда и научивших летать. Диана, напротив, была старомодна, обладала привязчивой натурой и делала жалкие потуги, пытаясь убедить себя, что папа и мама, в принципе, добрые люди и в глубине души любят своего единственного ребенка. Это был чистой воды самообман, но другой надежды и веры в этом жестоком мире у нее не было, и она не хотела их терять. Малейшее проявление чуткости со стороны старого нахохленного терьера в человечьем облике, ее отца, повергло бы Диану к его ногам и сделало бы ее еще более покорной рабыней его капризов, чем прежде. Если бы мать хоть раз любовно обняла ее, это растрогало бы Диану до слез радости и благодарности и удвоило бы ее безоговорочную, бескорыстную преданность жупелу своего долга. Но за целый год она не видела подобных знаков внимания или поощрения, и Диане было теперь чудно2 вспоминать, что в молодости, когда ей еще не исполнилось двадцати лет, отец называл ее своей «прекрасной доченькой», а мать выбирала для «любимого чада» красивые платья. Молодость дочери и перспектива замужества сильно подогревали родительскую заботу. Теперь же, когда она вступила в роковой промежуток «среднего возраста» и безнадежно застряла в девках, красивые платьица, «прелестная доченька» и «любимое чадо» ее молодости исчезли вместе с шансами на выход замуж. Ничего не попишешь.

Добравшись в мыслях до этой точки, Диана тихо, не отдавая себе отчета, вздохнула. Она машинально свернула письмо Софи Лэнсинг, но тут заметила, что из конверта выпала на пол полоска газетной бумаги. Диана повернулась в шезлонге и нагнулась, чтобы ее поднять, а подняв, сообразила, что это было то самое объявление на пяти языках, о котором писала подруга. Диана бросила на него рассеянный взгляд, потом присмотрелась повнимательнее – ее интерес привлекли необычные формулировки. Перечитав объявление несколько раз, она в полной мере ощутила его притягательную силу. В газетной вырезке говорилось следующее:

Ученому, занятому очень важной и сложной работой, требуется ассистентка и сотрудница, смелая и решительная женщина зрелого возраста. Она должна обладать хорошими знаниями в области современной науки, не страшиться опасных экспериментов и не бояться риска при поиске открытий, которые могут принести пользу человечеству. Она будет окружена личной заботой, вниманием и учтивостью, за ее услуги будет выплачиваться солидное вознаграждение, ей будут предоставлены полный пансион и проживание в элегантных апартаментах, которые будут находиться в ее полном распоряжении. От нее потребуется полностью посвятить себя на один-два года изучению сложных проблем химии, о которых она должна обязаться никому не рассказывать. Кандидатка должна иметь хорошее образование, особенно в области иностранных языков и литературы, и не быть связанной какими-либо делами, способными отвлечь ее внимание от серьезной подготовки, в которой ей предстоит принять участие. Письменные ответы на это объявление не принимаются. Каждая соискательница должна лично, без сопровождения явиться с 6 до 8 утра во вторник или пятницу по адресу:

Д-р Федор Димитриус

Шато Фрагонар

Женева

Чем больше Диана изучала непонятное объявление, тем более удивительным и захватывающим оно ей казалось. Часы приема соискательниц – с шести до восьми утра – и те были непривычны, все формулировки дышали загадочностью и необычностью.

«Возможно, Софи права, и это всего лишь какая-то ловушка, – подумала Диана, – но, на мой взгляд, предложение выглядит как настоящее. Вряд ли этот доктор Федор Димитриус быстро найдет нужную женщину. Хорошая зарплата и жилье, конечно, звучат заманчиво, однако редкая женщина не испугается риска, связанного с изобретениями и открытиями современной науки. Некоторые из них откровенно ужасны!»

Диана еще раз внимательно прочитала объявление и, поднявшись, заперла его вместе с письмом Софи Лэнсинг в ящике стола. Она просмотрела остальную почту – других интересных писем не было. Одно содержало запрос о характеристике на служанку, другое – вопросы о выкройке блузки, третье – рецепт особенного джема «с любовью к вашей милой доброй мамочке».

Она отложила письма в сторону, заложила руки за голову, сладко потянулась и невольно еще раз поймала свое отражение в зеркале. На этот раз Диана осталась более довольна собой. Свисающие до пояса волосы были полны света, которому придавали дополнительную яркость проникавшие в окно солнечные лучи; посадка и текучесть белого «домашнего платья» из тонкой монашеской ткани смягчали усталое выражение лица и глаз до уровня, граничащего с миловидностью. На мгновение из зеркала выглянул светлый призрак молодой Дианы, пробудивший жгучие слезы сожаления. Легкий стук в дверь прервал невеселый ход мыслей, вошла служанка Грейс Лори с изящным маленьким подносом, на котором стояла чашка чая.

– Я только что отнесла чай в спальню миссис Мэй, – сообщила она, – и подумала, может быть, вам тоже захочется выпить чашечку.

– Вы настоящее сокровище, Грейс! – Диана присела, принимая угощение. – Что мы все будем делать, когда вы выйдете замуж?

Грейс со смехом закинула назад голову.

– Время еще есть, мисс, – ответила она. – Мой жених не торопится, да и я тоже. Стоит выйти замуж, и тебе крышка – никакой больше радости. Тяни до конца своих дней лямку, стирай, готовь, шей, никакого просвета.

Диана с улыбкой посмотрела на камеристку, прихлебывая чай.

– Если таков ход ваших мыслей, вам не следует выходить замуж.

– Ах нет, еще как следует! – Грейс снова рассмеялась. – Такой, как я, нужен домашний очаг и муж, который будет работать вместо меня. Я не боюсь служить до конца своих дней, но лучше обшивать и обстирывать своего мужа, чем кого-то еще.

– Но вы же его любите, не так ли?

– Там нечего особенно любить, – подмигнула Грейс. – С его внешностью на него никто не позарится. Я о любви вообще не думала. Главное, иметь теплый, уютный дом и побольше еды. Хороший муж – это мужчина, который все это может дать и сохранить. А любовь… это все чепуха на постном масле! Я всегда говорила: не думай о мужчине больше, чем о пыли под ногами.

Столь глубокомысленное высказывание вызвало у Дианы прилив веселья. Она смеялась, не в силах остановиться, и смех ее звучал нежно и свежо, как звон колокольчиков. Голос у нее, как уже говорилось, был очарователен, и когда она говорила или смеялась, рассыпался на маленькие музыкальные рулады.

– Ох, Грейс, Грейс, – выговорила она наконец. – Вы такие смешные слова выбираете. Надо запомнить эту фразу наизусть. Как вы сказали? Не думай о мужчине больше, чем о пыли под ногами? Блестяще! Вы в самом деле так думаете?

Грейс энергично закивала.

– Ну конечно! Я не собираюсь слишком переживать из-за мужчины. В мужчине всегда есть что-то от избалованного ребенка. То, что само дается в руки, он не ценит, а по тому, что не может получить, плачет. Вы увидите, что это так, мисс Диана.

– Да, я думаю, вы правы. Вполне правы, Грейс. – Подняв глаза, Диана медленно и с некоторой грустью сказала: – Вероятно, люди говорят правду: мужчины больше любят плохих женщин, чем хороших, и когда женщина насквозь эгоистична, тщеславна и безрассудна, когда она относится к мужчине с полным безразличием и презрением, он восхищается ею намного больше, чем той, кто любит и хранит верность.

– Точно! – уверенно воскликнула Грейс. – Взять хотя бы миссис Поттер-Барни, ту, что дешевые газетки называют «прекрасной миссис Барни». Я знаю одну горничную, которой другая горничная рассказывала, что эта дама берет пятьсот гиней за поцелуй! А леди Уэстервик берет по нескольку тысяч фунтов за…

Диана вскинула ладонь. Она все еще улыбалась, но уже с оттенком строгости.

– Достаточно, Грейс!

Камеристка виновато кашлянула и замолчала.

– Мать все еще в постели? – спросила Диана.

– Да, мисс. Она пролежит в кровати, пока не позвонят одеваться к ужину. А мистер Мэй заснул с газетой в саду.

Диана опять засмеялась чистым, прелестным смехом. Сонные привычки родителей были потешны и скрашивали быт.

– Ну хорошо, Грейс, – сказала она. – Раз для меня нет занятий, пойду погуляю. Если меня спросят, вы знаете, что сказать.

Грейс, кивнув, вышла. Диана задумчиво допила чай, затем, решив выбросить из головы мысли о прошлом, приготовилась идти гулять. Близился прекрасный вечер, теплый и яркий, и вместо порядком изношенного темно-синего льняного платья Диана надела простое белое – этот цвет шел ей намного больше мрачного индиго, – дополнив наряд простой соломенной шляпкой и белым солнечным зонтиком от солнца. Спустившись вниз, она вышла в сад. Ей не хотелось встречаться с отцом, которого она заметила сидящим в простом кресле на лужайке под широкими лапами кедра. Мистер Мэй дремал, удобно закинув одну ногу на другую и стыдливо прикрыв расстегнутый на животе жилет ежедневной газетой. Возле его носа начала кружиться любопытная пчела, мистер Мэй попытался отогнать ее взмахом руки, открыл глаза и увидел на траве фигуру в белом.

– Кто там? Что там? – резко спросил он. – Кто это крадется, словно привидение? Это ты, Диана?

– Да, я, – ответила она и подошла ближе.

Отец смерил ее небрежным взглядом, фыркнул и язвительно улыбнулся.

– Боже! Как мы расфуфырены! Я уж подумал, какая-то девушка пришла от соседей передать карточку твоей матери. Почему ты в белом? На свадьбу вырядилась?

Диана покраснела до корней прекрасных волос.

– Это одно из моих платьев для стирки.

– Вот как? Я предпочитаю, чтобы ты носила темные тона. Они больше подходят к… твоему возрасту. Белое должны носить только молодые люди.

Мистер Мэй широко зевнул.

– Очень молодые люди, – добавил он, опуская веки. – Попытайся запомнить.

– Миссис Росс-Персиваль носит белое, – тихо возразила Диана. – Ты всегда ею восхищаешься. А ей уже шестьдесят, если не больше.

Мистер Мэй открыл глаза и подскочил в кресле.

– Миссис Росс-Персиваль очень красивая женщина! – огрызнулся он. – Одна из самых красивых дам в обществе. И она замужем.

– О да, она уже бабушка, – с улыбкой пробормотала Диана. – Но ее ты бы не попросил не носить белое.

– Боже мой, разумеется, нет! Это меня не касается. О чем ты? Она не моя дочь.

Диана засмеялась красивым, нежным смехом.

– Совершенно верно, бедный папа. Это было бы ужасно. Будь она твоей дочерью, ты бы выглядел совсем старым. Но ты, возможно, был бы не против, ведь она так красива, на твой взгляд.

Мистер Мэй почувствовал, что над ним иронизируют, и уставился на Диану сердитым взглядом.

– Да, она красива, – твердо заявил он. – Отрицать это возьмется только завистливая женщина.

Диана снова засмеялась.

– Хорошо-хорошо, красива. В парике и во всем остальном.

Диана пошла прочь и, выходя из тени под кедром на освещенную солнцем траву, раскрыла зонтик.

«Совсем от рук отбилась, – подумал ее отец, провожая дочь глазами и с удовлетворением подмечая «манерность» в ее на самом деле естественной походке. – Если она начнет играть в такие игры, с ней никакого сладу не будет. Нет ничего хуже, когда старая дева переходит черту или начинает черт знает что воображать о себе. Чего доброго, еще решит, что в нее кто-то влюбился!»

Он презрительно фыркнул и приготовился снова предаться дреме. Тем временем Диана вышла из сада и ровным шагом направилась быстро, но без спешки к берегу моря. В этот послеобеденный час пляж был особенно мил – начался прилив, длинные, сверкающие волны набегали одна на другую гладкими полосами серебра. Участки мокрого песка сияли чистым золотом. В воздухе были разлиты нега и тепло, но не ощущалось духоты. Подняв глаза к мирному голубому небу, выгнутому над мирным голубым морем, словно защитный купол, одинокая женщина на мгновение еще острее почувствовала свою ненужность. Она болезненнее, чем когда-либо, ощутила: ей не к кому обратиться за добрым словом. По крайней мере, в собственном доме не к кому. У нее было мало друзей, Софи Лэнсинг – самая близкая подруга, но Софи вела настолько активную жизнь и направляла свою энергию в такое количество русл, что с ней невозможно было по-настоящему сблизиться или поддерживать постоянное общение.

«Пока я жива, – мысленно произнесла Диана, – до меня никому не будет дела. Это следует четко понять. А когда я умру, то, если попаду в рай, там тоже никому до меня не будет дела, а уж в аду тем более». Мысль ее насмешила, но на глаза навернулись слезы. «Как странно не иметь никого на земле, в раю или в аду, кому ты была бы нужна. Интересно, много ли таких, как я? А ведь я никогда не делала ничего дурного или злого, чтобы заслужить такую нелюбовь».

Она вышла к маленькой, глубокой бухте, живописно окруженной высокими, массивными скалами с вершинами, покрытыми ползучими растениями, травой и цветами. Хотя море не волновалось, прилив, зажатый узким входом в бухту, превращался в довольно напористые волны, набегавшие и отступавшие с мелодичным гулом и шипением. Идти дальше было опасно и неразумно. «Любая такая волна в одно мгновение унесет тебя прочь», – подумала Диана и поднялась по пляжу дальше последних отметин, оставленных водой, чтобы присесть на обломки старой лодки. Она сидела, позволяя бродить в голове туманным мыслям о вероятном будущем. Идея поездки к Софи Лэнсинг выглядела вполне приемлемой, но Диана прекрасно знала, что родители примут ее в штыки. Мать скажет, что не сможет без нее обойтись, а отец недовольно заявит: «Я для кого снимал этот дом на море? Я снял его из чистого добросердечия и бескорыстия, чтобы ты и твоя мать могли провести здесь лето, а ты вдруг решила уехать. Хороша награда за мою доброту!»

Если бы кто-нибудь заметил, что, снимая дом у моря, он думал только о собственном удобстве и выбрал его главным образом потому, что рядом находились поле для гольфа и клуб с бильярдной и что он при этом вообще не брал в расчет жену и дочь, он бы страшно возмутился. Мистер Мэй всегда видел себя исключительно в ореоле справедливости, щедрости и благородства. Диана хорошо изучила его «слабости», одновременно смеясь над ними и досадуя на них.

«Бедный папа! – мысленно вздыхала она. – Он был бы намного более приятным человеком, не будь он таким эгоистом. Но его, пожалуй, не переделаешь».

Взвесив в уме все «за» и «против», Диана пришла к выводу, что, если оставить мать наедине с превратностями быта в чужом доме и чужих окрестностях, где торговцы не привыкли к расплывчатым представлениям достойной дамы о ведении домашнего хозяйства, например заказам продуктов для ужина за два часа до того, как ужин должен стоять на столе, и прочим подобным мелочам, на кухне воцарится хаос.

«В конце концов, мне грех быть недовольной, – подумала Диана, вскинула голову и обреченно улыбнулась спокойному морю. – Здесь так хорошо. Можно много читать, шить, можно закончить мой гобелен, проштудировать чудесный трактат об эфирных вибрациях…»

Отчего-то вдруг перехватило дыхание. Диана почувствовала странное нарастающее волнение, словно «эфирные вибрации» затронули и заставили колебаться ее собственные нервы. В ушах зазвучали отрывки из объявления, как если бы их рядом читал чей-то голос: «Она должна обладать хорошими знаниями в области современной науки, не страшиться опасных экспериментов и не бояться риска при поиске открытий, которые могут принести пользу человечеству».

Диана поднялась, немного испуганная, ее щеки зарделись от пробежавшего по жилам необъяснимого возбуждения.

– Как странно, что я сейчас вдруг подумала об этом, – сказала она. – Спрашивается… – Она рассмеялась. – Спрашивается, не подойду ли я доктору Федору Димитриусу?

Мысль восхитила ее – она была так свежа, неосуществима и нелепа. Тем не менее идея застряла в уме Дианы, вызвав блеск в глазах и румянец оживления на лице, и она медленно двинулась к дому в состоянии мечтательного транса.

Глава III

В течение нескольких дней после прибытия мистера и миссис Мэй в «Розовый луг» все соседи, точнее все, кто имел какой-либо вес в графстве, так называемые сливки общества, оставили у них свои визитные карточки. Сначала они, разумеется, потихоньку навели справки о финансовом положении новоприбывших и только потом об их респектабельности. И то, и другое было признано безупречным. Одной из самых любопытных примет нашего странного мира является та строгость, с какой некоторые ничтожные двуногие относятся к исследованию жизни и поведения других ничтожных двуногих, причем сами дознаватели, как правило, являются куда более сомнительными личностями.

– Забавный человечек, этот мистер Мэй, – заявила дама, предводительница «группы загонщиков», игравшая в бридж целыми днями, а если получалось, то и вечерами. – Похож на торговца на пенсии. Должно быть, когда-то торговал сыром и маслом.

– Нет-нет, – объяснил ее задушевный друг, чья физиономия напоминала морду лисы, за которой он гонялся всю зиму. – Он заработал кучу денег на поставках меди.

– Вот как? Выходит, он вполне приличный человек?

– Вполне.

– Но дочь у него…

Промеж закадычной компании пробежали смешки. Собравшиеся судачили о новеньких во время послеобеденного чая.

– Бедняжка!

– Ей должно быть уже сорок с гаком.

– Ох, дайте «девушке» хотя бы сорок пять, – съязвил Молодой рыцарь, отказываясь от чая и наливая себе у буфета виски с содовой.

– Говорят, ее бросили.

– Неудивительно!

В ответ на реплику послышался блеющий смех.

– Я полагаю, – заметил мужчина с мрачным лицом и угрюмым от несварения желудка взглядом, – я полагаю, что для женщины непростительно оставаться незамужней после двадцати. Даже не знаю, что с такой делать.

– Придушить подушкой! – предложил Молодой рыцарь, потягивая виски.

Все засмеялись. Какой остроумец – не зря им матушка гордится.

– Надо пригласить ее к нам на партию тенниса, – сказала женщина, начавшая разговор. – Нельзя же ее полностью держать на расстоянии.

– Она не играет в теннис, – ответил угрюмый. – Сама мне говорила. Зато читает на греческом.

Сообщение было встречено визгливым хихиканьем.

– На греческом! Какой ужас! Синий чулок!

– Нет, это решительно странно, – воскликнула предводительница «группы загонщиков». – Надеюсь, она не мнит себя художественной натурой?

– Нет. – Мрачный, поняв, что его замечание пробудило некоторый интерес, оживился. – Вовсе нет. Она говорила, что любит картины, но терпеть не может художников. Я сказал, что картин без художников не бывает, она согласилась, но заметила, что, к счастью, все знаменитые картины написаны художниками, которые давно умерли. Любопытный ход мысли.

– До нее что, не доходит? – спросил Молодой рыцарь, опорожнив бокал.

– Нет, не думаю. Вообще-то… э-э-э… она показалась мне довольно умной.

Умной? Ох, это вряд ли. Дамы графства буквально передернули плечами. Как она может быть умной с таким увядшим, одновременно молодым и старым лицом. А волосы? Крашеные, разумеется! И голос какой-то манерный, правда же? Да! Как будто пытается подражать Саре Бернар¹⁰. Как это глупо для женщины ее возраста. Неужели она не понимает?

Маленькие злобные, ядовитые, трескучие языки продолжали тараторить и шипеть в адрес женщины, которую «бросили», словно забытое на ветке яблоко, пока оно не засохнет и не упадет на землю. Ни у кого не нашлось для нее ни одного доброго слова. Сплетников не волновало, что они были недостаточно знакомы с ней лично, чтобы составить о ней мнение. Для такого рода умников во все времена важность представляет только одно обстоятельство: по соседству появилась какая-то пустышка, она не нужна их компании, и потому ее присутствие всем действует на нервы.

– Ее можно попросту не приглашать на ужин, – задумчиво предположила одна из женщин. – Достаточно пригласить только мистера и миссис Мэй.

– Верно!

Сказано – сделано. Тем временем Диана, не подозревая о принятом в ее отношении решении, продолжала заниматься делами в том же духе: поддерживать порядок в доме для удобства родителей, читать романы любимых авторов, изучать «научные» вопросы, работать над гобеленом, не имея реальных спутников, кроме книг и собственных мыслей, и наслаждаться изобилием цветов в саду «Розового луга». Она собирала изысканные букеты и расставляла их по вазам в разных комнатах с таким артистизмом, что однажды викарий местного прихода, довольно скучный и лишенный воображения человек, был тронут и во время послеобеденного визита похвалил миссис Мэй за исключительную элегантность, с какой были расположены веточки роз на столе. Миссис Мэй сонно взглянула на них и улыбнулась.

– Да, очень красиво! – пробормотала она. – Я раньше сама расставляла цветы, но теперь это делает за меня моя дочь Диана. Как видите, у нее много времени, потому что она свободна от всех остальных дел.

Викарий улыбнулся, изобразив вежливое согласие, как всегда улыбался в любой щепетильной ситуации, и не стал ничего добавлять. Дианы в комнате не было, и она не могла услышать заявление матери о том, что ей якобы больше нечем заняться, кроме цветов. Даже услышав его, она вряд ли бы что-то возразила. Это была одна из тем, по которым она не считала нужным спорить. Ей не требовалось выпячивать тот факт, что домашнее хозяйство под ее надзором функционировало, как бесшумный механизм с хорошо смазанными шестеренками. И даже зная, что никто из прислуги не остался бы на службе у миссис Мэй и не стал бы мириться с ее несобранным, капризным и нередко желчным характером, случись той взять управление делами на себя, Диана не ставила себе в заслугу то, что ее эгоистичные старые родители могли спокойно жить в уюте и порядке. Утверждения, что у дочери нет других дел, стали для папы и мамы привычным предлогом, чтобы нагружать ее работой по непрерывному удовлетворению своих потребностей. Диана не протестовала. Она была одержима фетишем «долга», который слишком часто превращает в рабов и пленников людей, рожденных быть свободными. Как и все другие достоинства, преданность долгу, доведенная до крайности, способна стать пороком, тем более если такая преданность ставит бескорыстную душу в зависимость от недостойных, деспотичных надсмотрщиков.

Проходила одна неделя яркого солнечного света и спокойной погоды за другой. «Розовый луг» не терял своей прелести для Дианы, несмотря на атмосферу беспросветной рутины, которую создавала жизнь ее родителей, думавших, подобно гусеницам шелкопряда, только о сне и еде. Время от времени из Лондона наведывались гости – господа и дамы обычного скучного вида, не вносившие сами по себе никакого разнообразия и только требовавшие дополнительных усилий и затрат на приготовление расширенного выбора изысканных блюд. Один-два дородных друга Джеймса Полидора приходили играть в гольф и пить виски, за столом они снисходили до бесед с Дианой, потому что видели в этом свой общественный долг, но стоило обеду или ужину закончиться, как они тут же переставали обращать на нее внимание, за исключением обмена репликами между собой вроде: «Как жаль, что старина Полидор не смог сбыть дочь со своих рук». Но тут в конце длинного, приятного месяца августа произошло событие, которое, подобно тому, как небольшой сдвиг почвы вызывает обвал, разрушило старый порядок вещей и открыло Диане путь на новое небо и в новую землю обетованную.

Подходил к концу необычно теплый день, сумерки обещали облегчение после многих часов слепящего солнечного света. Ужин закончился, мистер и миссис Мэй, наевшиеся до отвала и размягченные двумя-тремя бокалами превосходного шампанского, отдыхали в состоянии dolce far niente¹¹, уютно устроившись в глубоких, мягких креслах по обе стороны открытых застекленных дверей гостиной. Газон перед ними купался в мягком, отраженном от облаков свете скрывшегося за горизонтом солнца, и бледном мерцании восходящей луны, половинка которой висела, окруженная нежным ореолом, над восточной частью спокойного моря. Диана передала родителей в объятия сытой полудремы и в одиночестве гуляла в саду по заросшей травой дорожке между розовыми кустами. Она держалась поблизости на тот случай, если мама или папа захотели бы ее позвать, но те не подозревали о ее присутствии. Мистер Мэй курил первосортную сигару, он пребывал в «молодецком» настроении и не хотел предаваться короткому сну или дреме. После обеда он играл в теннис и все еще был одет «по молодежной моде» в легкий фланелевый костюм молодого человека, блаженно не сознавая, насколько он смешон в этом наряде. Ободренный смехом и аплодисментами более молодых игроков, посчитавших его «шутом гороховым», мистер Мэй был вполне доволен собой. Поэтому он, на время освободившись от чинности манер и груза лет, курил сигару, пальцем стряхивая пепел на манер «молодого франта», чувствуя себя не просто «хорошо сохранившимся» мужчиной, а по праву претендующим на звание «Фиалкою, расцветшей в холода»¹².

Его лучшая половина находилась не в столь приятном расположении духа. Она была в достаточной мере довольна собой, однако жаркий день заставлял ее сильнее обычного чувствовать свою полноту и неповоротливость, отчего ей хотелось пожелать:

 
О, если б ты, моя тугая плоть,
Могла растаять, сгинуть, испариться!¹³
 

Когда муж закурил сигару, миссис Мэй прикрыла глаза и подумала: «Наконец-то немного покоя», памятуя, что хорошая сигара для мужчины то же самое, что бутылочка молока для орущего младенца. Однако мистеру Мэю вскоре наскучило любоваться очертаниями своего мизинца всякий раз, когда он вынимал сигару изо рта. Его потянуло на разговоры.

– Сегодня в теннис играла пара спортивных девушек, – заметил он. – Одна была прехорошенькая. Лет семнадцать всего.

Жена зевнула во весь рот и ничего не ответила.

– Она играла в паре со мной, – продолжал мистер Мэй. – Резвая до невозможности!

Миссис Мэй поуютнее устроилась на подушках. Намек на улыбку приподнял уголки ее рта к куцему носику. Муж еще раз эффектным щелчком сбросил пепел с сигары.

– Если бы не я, они бы скучали за чаем, как на проповеди, – вновь заговорил он. – Я, что называется, не давал мячу выйти из игры.

– Ясное дело, вы же в теннис играли, – сонно пробормотала миссис Мэй.

– Не будь дурой, Маргарет! Я имею в виду, что мне приходилось их развлекать.

– Даже не сомневаюсь. – Она подавила еще один зевок. – Ты самый большой юморист среди всех, кого я знаю.

– Я рад, что ты это признаешь, – ехидно заметил мистер Мэй. – У тебя самой нет чувства юмора, хорошо хоть с мужем повезло.

На этот раз миссис Мэй издала блеющий смешок.

– Да уж.

– Если бы не Диана…

Жена открыла глаза.

– А что не так с Дианой?

– Диана… как ни крути, остается Дианой. Она никогда не станет другой. И это наша дочь, я знаю! Но давай без сантиментов! Все называют ее старой девой, и она путается под ногами.

Тихо ступающая по траве фигура, невидимая за двумя кустами роз рядом с говорящими, остановилась и прислушалась.

– Путается под ногами, – с нажимом повторил мистер Мэй. – Незамужние женщины, начиная с определенного возраста, всегда бывают помехой. Ты и сама знаешь. Среди молодых им больше нет места, а к старикам они сами не хотят прибиваться. Они полностью выпадают из жизни, если только не находят себе какое-нибудь занятие, уводящее их из дома и спасающее от участи бельма на глазу общества. Такие женщины – лишние люди. Местные дамы спрашивают меня «Как ваша дочь?» с таким выражением, словно она переболела чумой или оспой. В их глазах не иметь мужа, когда женщине уже больше тридцати, равносильно серьезной болезни.

– Болезнь Дианы уже ничто не излечит, – вздохнула миссис Мэй. – Безнадежный случай.

– Да уж. – Муж привычно фыркнул, выражая ворчливое раздражение. – Очень незавидное положение – особенно для меня. Видишь ли, когда я появляюсь в обществе вместе с Дианой, я выгляжу ужасно старым.

– А я? Ты только о себе думаешь. Обо мне тоже не забывай.

Мистер Мэй презрительно хохотнул.

– О тебе?! Дорогая Маргарет, я не хочу злословить, но кому-кому, а тебе можно не волноваться. Ты же не думаешь, что когда-то снова будешь выглядеть молодо? Не забывай о своих размерах, Маргарет! Не забывай о своих размерах.

Немного разбуженная от привычной летаргии репликой супруга миссис Мэй выпрямилась в кресле с несколько обиженным видом.

– Ты очень груб, Джеймс, – сказала она. – Очень груб. Я считаю, что выгляжу не менее молодо, чем ты. Да и как может быть иначе, ведь ты на восемь лет старше меня. Скажу больше: я сомневаюсь, что ты назвал свой настоящий возраст, когда женился на мне. Ты любишь корчить из себя молодого мужчину и этим только выставляешь себя на посмешище. Я не собираюсь делать вид, что молода, но из-за Дианы с ее бледным худым лицом и таким обилием морщин я определенно выгляжу старше, чем на самом деле. За последние три-четыре года она ужасно постарела.

– Ей больше не видать своих сорока, – бросил мистер Мэй.

Миссис Мэй в знак протеста закатила глаза.

– Зачем ты это говоришь? – примирительным тоном сказала она. – Ты только лишний раз выдаешь наш возраст. Ведь мы ее родители.

– Я не говорю это при людях, – ответил мистер Мэй. – Разве я не прав? Давай посмотрим. Диана родилась…

Супруга остановила мужа раздраженным жестом.

– Какая разница, когда она родилась! – с близкой к слезам дрожью в голосе перебила она. – К чему это вспоминать? Она наш единственный ребенок. И она испортила жизнь и себе, и мне.

Миссис Мэй едва слышно всхлипнула и приложила к глазам тонкий платочек.

Мистер Мэй не обратил на нее внимания. Он от души презирал женские слезы.

– Нам следовало, – наставительно произнес он, – научить ее какому-нибудь полезному делу. Ухаживать за больными, лечить, шить платья или печатать на машинке. У нее бы завелись свои дела, и она отстала бы от нас, и тогда я… тогда мы были бы свободны, как птицы в небе. Нам бы даже не пришлось упоминать, что у нас есть дочь.

Миссис Мэй придирчиво осмотрела свой кружевной носовой платок. Она вспомнила, что он стоил несколько гиней, а теперь в нем образовалась дырка. Надо будет сказать Диане, чтобы заштопала. Додумывая эту мысль своим вечно рассеянным умом, миссис Мэй в промежутке между двумя вздохами сказала:

– Тем не менее бедная Диана старается как может. От нее много пользы в доме.

– Чушь собачья! Она вообще ничего не делает. Балует слуг. Ты это имеешь в виду? Слишком много им позволяет, если хочешь знать мое мнение. Ей нравится играть в домохозяйку.

– Это не игра, – возразила миссис Мэй, пытаясь вяло отстаивать справедливость. – Она занимается домашним хозяйством скрупулезно и всерьез, и у нее это хорошо получается. Диана не транжирит деньги почем зря и освобождает меня от многих забот.

– Гр-рм, – прорычал муж. – Немного озабоченности тебе бы не повредило. Сбросила бы лишний вес. Конечно, как говорится, зачем о том тужить, чего нельзя уж воротить, но я говорю истинную правду. Диана в ее возрасте, с ее внешностью и неспособностью выйти замуж нам мешает! Представь себе, например, что меня пригласят в гости соседи и спросят: «У вас есть дети?» Я отвечу: «Да, единственная дочь». Тут сразу же влезет какая-нибудь дура: «Ах, приводите вашу девочку в следующий раз». Да только Диана уже не «девочка», и мне не хочется лишний раз об этом говорить. Но если я приведу ее с собой, все остолбенеют. Видишь ли, когда они смотрят на меня, то воображают, что моя дочь, должно быть, еще мала.

Миссис Мэй постепенно погрузилась обратно в кресло, словно на нее нажал невидимый палец.

– Ты серьезно? – едва слышно спросила она.

– Еще как серьезно! И клянусь сердцем, мужчине это трудно вынести. Могла бы выразить сочувствие, но его от тебя не дождешься.

– Я и вправду не знаю, что тут можно сделать, – пробормотала миссис Мэй, опуская веки в крайней усталости. – Диана, бедняжка, не может не стареть. И она наша дочь.

– А то я не знаю! – фыркнул мистер Мэй. – Зачем ты постоянно об этом твердишь?

– Затем, что ты не можешь выгнать ее из дома, сказать ей, что больше не хочешь ее видеть или что-то в этом духе. К тому же я уверена, – круглые, блеклые глазки снова открылись на желтоватой физиономии, – я уверена, Джеймс, что, если ты не захочешь куда-то брать ее с собой, она и не подумает тебя об этом просить. Диана никому не навязывается. Кроме того, ей хорошо с ее книгами.

– Книги, книги! К черту книги! – раздраженно воскликнул отец Дианы. – Это еще один ее недостаток! Если люди кого-то не терпят больше старых дев, так это начитанных старых дев. Общество немедленно отторгнет женщину, если только заподозрит у нее эрудицию.

Миссис Мэй зевнула.

– Пожалуй, ты прав, – признала она. – Но что я могу сделать?

– Тебе бы только спать. Вот чего ты хочешь, – презрительно процедил мистер Мэй. – Ну так спи тогда. А я пойду в клуб.

Пробормотав про себя «слава богу!», миссис Мэй приняла в кресле долгожданную удобную позу. Ее муж нахлобучил кепи легкомысленного фасона, которое, как он предполагал, придавало ему вид бравого спортсмена лет эдак тридцати, вышел на газон, освещенный одним лунным светом, пересек его «летящей», насколько позволяли короткие ножки, походкой и направился к проезжей дороге за садовой калиткой.

Недвижимая, словно статуя, фигура продолжала стоять между двумя рядами розовых кустов, пока он не исчез из виду. И только тогда силуэт в развевающихся на легком ветру темно-серых одеждах пошевелился. Лунный свет упал на поднятое кверху лицо, вечно бледное лицо Дианы, но сейчас, в этом падающем с небес призрачном свете, оно было бледнее обычного. Диана все слышала, и теперь боль сжимала горло и сдавливала ее сердце, как при попытке сдержать поток слез или приступ смеха. Она простояла без движения в позе напряженного внимания так долго, что у нее затекли ноги. Поэтому, когда она, наконец, сдвинулась с места, ей было трудно сделать первые несколько шагов. Повернувшись к дому спиной, Диана бесшумно отворила белую калитку и направилась к берегу моря. Она вскоре приблизилась к лужам воды на гладком мягком песке, серебрящемся под луной. Подойдя к кромке воды, Диана немного постояла, наблюдая, как волна за волной набегают тонкими, аккуратными линиями и разбиваются у ее ног, превращаясь в кружевную, снежно-белую пену. Приговор родителей, объявивший ее досадной помехой, не вызвал у нее особой печали или обиды, не омрачил ее мысли. Она всего лишь поняла, что последнее, за что она цеплялась и чему придавала значение в своей жизни – ее забота о престарелых родителях и долг перед ними, – было признано не имеющим ценности. Она у них просто «путалась под ногами». Глядя на волны, Диана улыбнулась слабой, сострадательной улыбкой.

– Глупые мои старички. – нежно произнесла она. И повторила: – Глупые мои старички.

Но тут в душе начал расти новый импульс, почти дикое в своей красоте побуждение – мысль о свободе. Она никому не нужна, даже матери и отцу. Тогда что ее держит? Разве она не может уехать, куда захочет? Конечно, может. Она может, подобно легкому шарику пуха, уносимому ветром, опуститься, где заблагорассудится, плыть по течению в любом направлении, никому не причиняя хлопот своим присутствием.

– Мир широк, – произнесла Диана вполголоса, бессознательным жестом раскинув руки, словно желая объять море. – Я слишком засиделась в одном узком уголке.

Пологие волны хлопали одна о другую с мелодичным шепотом, словно соглашаясь с ее мыслями, и все-таки в щемящем одиночестве было что-то пугающее. Ее никто не любит. Она никому не нужна. Она «мешается под ногами». Глаза Дианы наполнились горючими слезами, она разозлилась на себя за проявление слабости и смахнула слезы быстрым, решительным движением руки. После этого она принялась хладнокровно, критически обдумывать свое положение. Мысли вскоре выстроились в ряд, как послушные солдаты под командой офицера, – каждая на своем месте и готовая к действию. Ждать помощи или сочувствия бесполезно. Ей придется рассчитывать только на свои силы. Это нелегко и непросто сделать, если ты женщина. Раньше такая участь считалась жестокой и достойной сожаления, но сегодня самостоятельность женщины стала столь обыденной, что на этот счет никто больше не задумывается и не волнуется. Природа и темперамент женщины не изменились с того момента, когда Бог создал ее. Несмотря на весь «прогресс», она так же влюбчива, доверчива, нежна и полна материнских чувств, как и прежде, так же предъявляет свое «законное» право на любовь мужчины и огорчается, замыкается в себе, когда ей в этом праве отказывают. Однако бег времени слишком стремителен и больше не оставляет места для рыцарского обращения мужчин с женщинами. Поэтому женщина избрала равенство с мужчиной и после серьезной борьбы завоевала право на свой шанс в жизни. Как она распорядится этой долгожданной привилегией, остается только гадать.

Диана медленно, с безотчетной неохотой отвернулась от моря. Бормотание волн преследовало ее, словно шепот суфлера. За последние несколько минут в ее мыслях наступил любопытный поворот. Она, привыкшая всегда думать о других, теперь сосредоточенно и последовательно думала о себе. Диана тихо пошла к дому, скользя, точно серое привидение, по газону, ставшему под набухающим светом луны почти белым. Окна гостиной были все еще открыты, миссис Мэй по-прежнему уютно полулежала в кресле, крепко спала и жутко храпела. Дочь неслышно подошла и остановилась рядом. Трудно было представить себе что-то уродливее фигуры, утонувшей в подушках, – гора жира, толстые щеки, маленький нос и разинутый рот, торчащие из-под серого шерстяного платка, который миссис Мэй любила набрасывать по вечерам. Ее сходство со свиньей скорее отталкивало, чем смешило. Но у Дианы лицо матери вызывало лишь нежную озабоченность.

«Бедная мама! – вздохнула про себя Диана. – Она так устала. Вполне естественно, что она во мне разочарована. Я не оправдала ее ожиданий. Бедная моя мама. Благослови тебя Бог».

Диана бесшумно вышла из комнаты и поднялась по лестнице наверх. По дороге она встретила Грейс Лори.

– Я иду спать, Грейс, – сказала Диана. – У меня ужасно разболелась голова. Мне лучше прилечь. Если мама спросит, где я, скажете ей?

– Да, мисс. Вам что-нибудь принести? – спросила Грейс, потому что, как потом объясняла, ей показалось, будто мисс Диану лихорадило.

– Нет, большое спасибо! – приятным голосом ответила Диана. – Мне сейчас лучше поможет постель. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, мисс!

Уйдя к себе, Диана заперла дверь. Ей хотелось побыть наедине с собой. Окно было открыто, она подошла к нему и выглянула наружу. Повсюду стояли покой и тишина, ночь была прекрасна. Море расстилалось слегка шевелящимися пятнами света и тени, над ним нависал безбрежный купол неба с величественной луной, затмевающей своим светом звезды. В воздухе ни ветерка, не двигались ни один листок, ни одна ветка, ни один стебель травы. К окну, словно фимиам с цветущего алтаря Земли, поднимались ароматы роз, шиповника и жимолости.

– Я свободна! – шепотом сказала Диана притихшей ночи. – Я свободна!

Повернувшись, она посмотрела в зеркало и увидела себя такой же, как днем, но на этот раз испытала настоящее потрясение. Вечернее платье из тусклого, дрябло-серого шифона, надетое, чтобы угодить отцу, подчеркивало изможденность и «старость» лица. Волосы на сером фоне тоже потеряли свой яркий цвет. По правде говоря, Диана в этот момент действительно выглядела до отвращения потухшей.

– Свободна? – повторила она с презрением к себе. – Но что толку в свободе в моем возрасте? И с моим лицом и фигурой?

Она отшатнулась от своего жалкого «двойника» в зеркале. Изображение как будто спрашивало, зачем она вообще появилась на свет. Диана отодвинула все печальные мысли, способные ослабить ее волю и повлиять на уже принятое решение. «Смелость города берет!» – произнесла она вслух. Закрыв окно, она опустила жалюзи и задернула шторы, чтобы отец, возвращаясь из клуба, не увидел полоску света в ее окне. Ей предстояло еще много дел, и она тут же взялась за их выполнение. Диана наметила четкий план и напомнила себе с оттенком горечи, что она уже «достаточно взрослая», чтобы довести его до конца. А когда все приготовления были закончены, легла в кровать и проспала сном праведницы до утренней зари.

Глава IV

Утро принесло с собой зной и едва переносимый слепящий свет солнца. Мистер Джеймс Полидор Мэй отреагировал на теплую погоду, явившись к завтраку в белом фланелевом костюме. А почему бы и нет? Вчерашняя партия в теннис и резвая партнерша семнадцати лет вдохнули в его организм спортивный, молодецкий дух. Шагая пружинящей походкой, мистер Мэй думал, что против выбора им белого костюма нет и не может быть никаких возражений. Но разве он не говорил дочери не далее как вчера, что белое носят только молодые люди? Да, говорил, но его дочь слишком стара для этого, в то время как он… Если верить последним научным открытиям, возраст мужчины определялся состоянием его артерий. В плане артерий он, Джеймс Полидор Мэй, был совсем еще мальчишкой. Конечно, фигура несколько «поплыла» и утратила былую стройность, но частая игра в гольф и общие «освежающие процедуры» вскоре поправят этот изъян, и тогда, возможно, даже резвая молоденькая штучка не станет чураться его знаков внимания. Весело насвистывая «Поверь мне, если все эти милые юные чары», он удовлетворенно окинул взглядом накрытый для завтрака стол. Этим утром он первым выдвинулся на позиции, его лучшая половина не успела добраться до жареного бекона раньше его и выбрать, по своему обыкновению, все лакомые кусочки. Он сел напротив лакомства и наложил себе щедрую порцию. Заметив непривычное отсутствие руки, всегда ненавязчиво ставящей перед ним чашку чая, он позвал горничную.

– Где мисс Диана? Еще не встала?

– Встала, сэр. Она поднялась очень рано. В шесть, кажется. И пошла к бухте искупаться. Так она сказала кухарке.

– И до сих пор не вернулась?

– Нет, сэр.

Мистер Мэй вытащил часы и взглянул на циферблат. Полдесятого. В этот момент появилась жена.

– Ага, проснулась наконец! – сказал мистер Мэй. – Сегодня наливать мне чай будешь ты, и смотри, не наполняй чашку до краев. Диана еще не вернулась с купания.

Миссис Мэй не до конца проснулась и, как обычно, не обратила особого внимания на слова мужа. Она начала перебирать доставленные почтальоном письма, что заставило мистера Мэя резко постучать ручкой вилки по столу.

– Чай! – повторил он. – Ты что, не слышала? Я хочу чаю!

Миссис Мэй, поднимая чайник, выкатила на мужа белесые глаза.

– У меня нормальный слух, – ответила она с достоинством. – И веди себя, пожалуйста, прилично. Я тебе не Диана, чтобы надо мной издеваться.

– Это я издеваюсь над Дианой? Я?! – Мистер Мэй презрительно хрюкнул. – Ну, ты даешь. Диана отродясь не видела издевательств. Вся ее жизнь – путь, устланный розами. Розами, я тебе говорю! Никаких забот, никаких волнений, никаких финансовых затруднений, всегда вдоволь еды, уютный дом. Чего ей еще желать? Издеваюсь я, видите ли! Если бы она вышла замуж за этого треклятого офицеришку, которого прождала семь лет, тогда бы узнала, что такое настоящие издевательства. Да! И я берусь утверждать, что это пошло бы ей на пользу. В любом случае было бы лучше, чем сидеть в девках.

Миссис Мэй протянула мужу через стол чашку чая.

– Где она пропадает? – плаксивым тоном спросила она. – Я не припомню, чтобы она так сильно опаздывала.

– Ушла еще в шесть, – произнес мистер Мэй с набитым беконом ртом. – Ее кухарка видела.

Миссис Мэй позвонила в маленький колокольчик. На зов явилась горничная.

– Мисс Диана еще не пришла?

– Нет, мэм.

Миссис Мэй в растерянности потерла нос.

– Пришлите сюда Грейс.

– Да, мэм.

Через минуту пришла Грейс Лори.

– Грейс, вы видели, как утром уходила мисс Диана?

– Нет, мэм. Вчера вечером я встретилась с ней на лестнице, она сказала, что у нее болит голова и она ляжет спать пораньше. С тех пор я ее не видела.

– Боже мой, Маргарет, зачем устраивать переполох! – воскликнул мистер Мэй. – Можно подумать, что кто-то похитил ее и увез на аэроплане. Она достаточно взрослая, чтобы позаботиться о себе. Видать, пошла погулять после купания и забыла о времени.

– Это не похоже на мисс Диану, сэр, – осмелилась возразить Грейс. – Она никогда ни о чем не забывает.

– Еще одну чашку чая, Маргарет, и поживее! – бросил мистер Мэй.

Миссис Мэй со вздохом наполнила чайник кипятком, после чего, понизив голос, обратилась к Грейс:

– Спросите у кухарки, что в точности сказала мисс Диана.

Грейс вышла, но быстро вернулась.

– Мисс Диана спустилась примерно в шесть утра, – доложила она. – Кроме Дженни, кухарки, никто еще не успел встать. Дженни мыла порог и отодвинула ведро, чтобы мисс Диана могла пройти. Мисс Диана была одета в темно-синее платье из саржи и плоскую черную соломенную шляпку. У нее через руку, как заметила Дженни, были перекинуты купальные принадлежности. Мисс Диана была очень весела и сказала: «Доброе утро, Дженни! Я иду окунуться в море, пока солнце не начало припекать». И ушла.

– И ушла. Аминь! – повторил мистер Мэй, с хрустом вгрызаясь в кусок тоста. – А как ушла, так и вернется, и будет удивлена, из-за чего весь сыр-бор. Как будто женщина в ее возрасте не может пойти искупаться без того, чтобы ее не начали расспрашивать, как двухлетнего ребенка, где она была. Ты завтракать будешь, Маргарет? Или решила сначала письма прочитать?

Супруга не ответила. Она следила за варкой яйца в маленьком, специально сконструированном для этой цели сосуде, который Диана ради удобства держала на столе для завтрака. Миссис Мэй раздражало, что Дианы нет рядом, чтобы проследить за процессом. Диана всегда знала, когда яйцо достигало нужной кондиции. Грейс стояла, ожидая указаний. Миссис Мэй, лениво подняв рыбьи глаза, заметила ее.

– Можете идти, Грейс.

– Да, мэм. Мне сбегать на берег и посмотреть, не идет ли мисс Диана назад?

– Да. И скажите ей, пусть поспешит. Я хочу, чтобы она сделала для меня кое-какие покупки в поселке.

Грейс вышла, прикрыв за собой дверь. Часы на каминной полке издали резкий звон.

– Сколько сейчас времени? – спросила миссис Мэй.

– Десять, – ответил мистер Мэй, разворачивая ежедневную газету.

– Боже! Для Дианы очень необычно отсутствовать с шести до десяти утра. – Миссис Мэй осторожно приподняла яйцо ложкой из кипятка, словно оно было для нее самым драгоценным предметом, горестно прикидывая, сварилось ли оно, как надо. – Это так на нее не похоже.

– Ну, она ни с кем не сбежала – в этом можешь не сомневаться, – насмешливо сказал мистер Мэй. – Никуда она не денется. На твое «милое чадо» не позарится ни один мужчина.

Миссис Мэй пропустила мимо ушей тон и слова мужа. Она посмотрела на него поверх крышки серебряного чайника и позволила себе улыбнуться слабой, упитанной, сытой улыбкой.

– Этот фланелевый костюм тебе тесноват, тебе не кажется? – спросила она.

Мистер Мэй порозовел от возмущения.

– Тесноват? Разумеется, нет! Разве он выглядит узким?

– Да, самую малость, хотя белое, конечно, всегда полнит.

– Полнит! Тебе ли рассуждать о полноте? Да я по сравнению с тобой плоский, как нож для бумаги! Ты просто завидуешь, что я могу носить фланелевый костюм.

Супруга рассмеялась.

– Да нет же! – воскликнула она. – Меня это скорее веселит. Мне даже нравится.

– Он и должен нравиться. А если не нравится, значит, с тобой что-то не так.

Миссис Мэй посмотрела на мужа круглыми тусклыми глазами.

– Как много прошло времени. Как много утекло времени с тех пор, когда ты, Джеймс, был по-настоящему худ. Ты хоть помнишь? Как ты предложил выйти за тебя в гостиной моего отца и как вошла горничная зажечь газ в тот самый момент, когда ты…

– Тебя сегодня утром, я вижу, потянуло на воспоминания, – резко оборвал ее муж. – Это моя фланель вызвала у тебя такую сентиментальность?

– Ах, нет! Вовсе нет! – хихикнув, ответила она. – Просто у меня не идет из головы разница между тем, какими мы были тогда и какие мы сейчас. Почти смешно…

– Не просто смешно – комично! Комедия, да и только. А ты чего ожидала? Вспомнить только, какой ты была – маленькая девушка в белом и розовом платье с узкой талией. А теперь посмотри на себя! – Он презрительно фыркнул. – Да только мы не можем всегда оставаться молодыми, хотя ты выглядишь вполне довольной, настоящая перина. Могло быть и хуже.

Обмен комплиментами прервало появление бледной испуганной Грейс Лори.

– Ох, боюсь, с мисс Дианой что-то случилось! – запыхавшись, выпалила она. – Я спустилась до самой бухты и… и…

Грейс неожиданно разрыдалась. Мистер Мэй вскочил со стула.

– Черт бы побрал эту бабу! Хватить хныкать! В чем дело? Говорите!

Миссис Мэй растерянно уставилась на камеристку, разевая рот, как выброшенная на берег рыба.

– Что? Что такое, Грейс? – пролепетала она. – Вы меня пугаете!

– Да, мэм, я знаю, но не могу с собой совладать, – икая, ответила Грейс. – Я… я спустилась до самой бухты, посмотрела во всех местах и нашла на камнях аккуратно сложенную одежду мисс Дианы, там же стояли ее туфли и лежало купальное полотенце, но… но… мисс Дианы нигде нет! – Эмоции взяли верх, и Грейс издала приглушенный стон. – Ох! Ох! Я уверена, что она утонула! Бедная мисс Диана! Ох! Я уверена, что она утонула! Ее унесло течением! Утром был прилив, она точно утонула! Утонула! Утонула!

Голос камеристки достиг пронзительной ноты, она заламывала руки. Миссис Мэй кое-как выкарабкалась из кресла, но тут же рухнула обратно.

– Утонула? Диана? Не говорите глупостей, Грейс! Это невозможно!

Мистер Мэй схватил и надвинул кепи.

– Я сейчас быстро положу конец этой чепухе! Позвольте мне самому сходить на берег бухты. Что толку от стаи дур, начинающих визжать, толком не выяснив, что случилось? – Он подошел к Грейс Лори и схватил камеристку за плечо. – Успокойтесь! Вы можете успокоиться?

Грейс перевела дух и вывернулась из пальцев хозяина.

– Да, сэр.

– Тогда повторите еще раз, что вы хотели сказать. Вы спустились к бухте и увидели…

– …одежду мисс Дианы, все было сложено на камнях, как она всегда делает, когда идет купаться. А купальное полотенце сухое, им не пользовались. Туфли, чулки – все на месте. Но самой мисс Дианы нигде нет!

– О господи, о господи, – застонала миссис Мэй. – Какие ужасные вещи вы говорите! Что нам делать? Ох, как мне плохо! Моя милая Диана! Мое единственное, бесценное дитя! Ох, Джеймс, Джеймс!

Ее лицо вдруг покрылось морщинами и складками, словно на него натягивали сзади каучуковую маску, и миссис Мэй принялась ронять слезы, как прохудившийся водопроводный кран.

– Тихо! – гневно скомандовал мистер Мэй. – Ваше нытье действует мне на нервы. А я не хочу нервничать. Я сам схожу к морю и быстро выясню, в чем дело. Я не верю, что с Дианой что-то случилось. Утро спокойное, она, возможно, до сих пор купается. Диана плавает, как рыба. Вы же знаете. Она не могла утонуть.

Выругавшись сквозь зубы, он выскочил, топорщась, словно рассерженный индюк, его разум восставал против судьбы и обстоятельств и тщился показать свою силу.

Однако к этому времени дурная весть успела вылететь наружу. Слуги, садовники и несколько местных жителей уже бежали в направлении пляжа. Что правда, то правда: утром был большой прилив, самая высокая волна оставила отметину в виде прилипших водорослей на блестящих, еще не просохших скалах. Вне досягаемости воды на камнях лежала аккуратно сложенная незатейливая одежда Дианы – все было так, как рассказывала Грейс: шляпка, чулки, туфли, неиспользованное полотенце. К зевакам подошел бывалый матрос и, вынув изо рта трубку, спросил:

– В котором часу барышня сюда спустилась?

К этому времени мистер Мэй немного растерял самоуверенность и почувствовал легкую нервозность. Он не любил предаваться эмоциям, но умел их ловко имитировать, обманывая даже самых проницательных наблюдателей. В настоящую минуту он, как сам бы сказал, был «очень расстроен». Мистер Мэй понимал, что должен выглядеть в глазах прислуги и сельских жителей как заботливый отец, охваченный тревогой и напряженным ожиданием, и что белый фланелевый костюм, обтягивающий его плотную фигуру, выглядел, мягко говоря, неуместно. Мистер Мэй резко ответил:

– Мне сказали, что она отправилась сюда около шести утра.

– Ах, бедняжка, значит, ее унесло течением, – заявил «морской волк». – Когда в бухте начинается прилив, подводное течение так засасывает – мама не горюй!

– Она прекрасная пловчиха, – возразил мистер Мэй, рассеянно глядя на море, словно ожидая, что очередная волна вынесет на берег ликующую Диану.

– Ну да, ну да, может быть. Да только женщины не всегда могут выплыть, они легкие и у них нет мускулов, как у мужчин. Здесь иногда бывает такое течение, что быка с телегой унесет, как твой пук соломы. Ну да, ну да, точно утопла! Может статься, ее тело так и не вынесет на берег или вынесет, но не здесь – где-нибудь ниже.

Тут Грейс Лори, наблюдавшая за разговором, стоя рядом с другими слугами, горько расплакалась.

– Ох, мисс Диана! Она была такая добрая, такая хорошая. Бедная, милая мисс Диана!

Старый матрос ласково похлопал ее по плечу.

– Не реви, не реви, барышня! Нас всех когда-нибудь утащит, накроет большой волной. Кого раньше, кого позже. У всех дорога в один конец. Возьми себя в руки и отнеси хозяйкину одежду в дом, а я позову приятелей, мы пройдем вдоль берега. Если чего услышим или найдем, то…

Мистер Мэй шумно кашлянул.

– Я отец несчастной дамы, – натянуто произнес он. – Я все еще не верю и не могу принять это ужасное событие, но ваша помощь, разумеется, будет по достоинству вознаграждена.

– Спасибочки, сэр, спасибочки! Я не сомневаюсь. Но я не буду приставать насчет того, как и когда, пока вы в печали, а вы должны быть в печали, хоть глаза у вас сухие. Если что услышим или чего найдем, сразу сообщим.

Матрос замолчал, наблюдая, как Грейс, сдавленно всхлипывая, собирает вещи Дианы с такой заботой, словно имела дело с живыми существами. Некоторые слуги из сочувствия тоже пустили слезу, а дворецкий Джонсон с почтительной озабоченностью подошел к хозяину.

– Вас поддержать под руку, сэр?

Мистер Мэй бросил на него раздраженный взгляд, но вовремя вспомнил, в какой ситуации находится, и принял надлежащий грустный вид.

– Спасибо, Джонсон, не надо. Я сам дойду до дома. – Сделав паузу, он добавил: – Вы и Грейс лучше ступайте к миссис Мэй, подготовьте ее немного. Для нее это страшный удар…

Когда он повернулся и пошел прочь, группа зевак тоже начала медленно расходиться, обсуждая несчастный случай вполголоса, словно опасаясь, что их подслушает море.

Старый матрос остался на пляже, он курил и смотрел на волны. Что-то в воде привлекло его внимание, он подошел к линии прибоя и подождал, пока вода не вынесет предмет к его ногам. Это была белая холщовая женская сандалия для купания.

– Ну да, – сказал он. – Может, и вторая приплывет. Бедняга! Туфлю с ноги смыло. Точно утопла! Сохраню – глядишь, вторую вынесет.

Вытряхнув из сандалии песок и воду, он положил ее в карман пиджака и снова погрузился в мысли, окутав себя облаком дыма.

Тем временем страшная новость достигла «Розового луга». Миссис Мэй плакала навзрыд и пошатывалась, словно доверху наполненный мешок, не способный стоять вертикально; ее уложили в постель в состоянии, близком к обмороку. Мистер Мэй занялся рассылкой телеграмм и написанием писем. Позвонили два репортера местной прессы, расспрашивая о подробностях «шокирующей гибели во время купания». Они получили их сначала от самого скорбящего мистера Мэя, затем от дворецкого, затем от горничной, затем от поварихи и, наконец, от кухарки, которая видела «бедную покойную даму» последней. Материала набралось достаточно, чтобы расписать событие во всех красках в «сенсационной» колонке бесконечно скучной еженедельной газетки.

День продолжался, дом погрузился в странную тишину. Присутствие Дианы, ее частые шаги, когда она спешила по домашним делам, возможно, не привлекали много внимания, но ее исчезновение создало странное чувство пустоты и одиночества. Миссис Мэй не вставала с постели, она печально стонала и плакала за задернутыми от назойливого солнечного света шторами. Мистер Мэй испытывал тайное удовольствие от составления писем, сообщавших друзьям в Лондоне и других местах о постигшей его «трагической и невосполнимой утрате». Его самого удивляла способность сочинять прекраснодушные фразы. Например: «Наше единственное дорогое дитя, которое мы и все, кто ее знал, так любили и ценили». Или: «Я сделаю все возможное, чтобы утешить и поддержать мою дорогую жену, совершенно раздавленную страшной утратой». А также: «Вы хорошо знаете, как дорога она была для нас и как глубоко мы ее любили». Подчас в процессе письма сквозь толстую шкуру, которой он был покрыт с головы до ног, пробивались слабые уколы совести, и тогда он сознавал собственное лицемерие. Мистер Мэй в душе понимал, что вовсе не сожалеет о происшедшем. Тем не менее память с некоторой укоризной подбрасывала картины из прошлого: вот Диана, милый, обаятельный ребенок с развевающимися светлыми кудряшками, забирается к нему на колени и ласкает его неказистое лицо, как какой-нибудь драгоценный предмет; вот она же, но уже старше, девушка в расцвете ранней молодости, идет с ним под руку на свой первый бал, милая и свежая, как роза, в простом белом платье, чаруя всех встречных грацией, кротостью и невероятно нежным голосом, чья мягкая мелодичность буквально завораживала всех, кто его слышал. Правда и то, что она упустила свои шансы, вернее, шансы обошли ее стороной, и, хотя еще не стала по-настоящему старой, давно вышла из брачного возраста. Жаль, что она так и не нашла себе пару. Но теперь-то! Теперь с ее невзгодами и слабостями навсегда покончено. Она утонула. Море взяло ее в жены и вместо флердоранжа, которого Диана так и не дождалась, украсило ее волосы соленой тиной. Мистера Мэя немного покоробило от этой мысли. Если рассудить, море – слишком холодная и суровая могила для единственной дочери. И все-таки его иссохший мозг не позволил ни одной слезинке, вызванной отцовскими эмоциями, увлажнить маленькие, жесткие глаза. Мистер Мэй втянул голову в плечи и снова принялся писать письма о постигшей его «внезапной ужасной утрате», восхищаясь той легкостью, с какой слетали с пера самые ласковые выражения в адрес покойной дочери.

Наплакавшись, выспавшись и вволю похрапев во сне, миссис Мэй столкнулась с бытовой стороной ситуации – осознанием, что похорон не будет. Какое ужасное потрясение! Если только море не вынесет тело бедной утопленницы на берег, процессия в черном не будет змеиться по цветущим улочкам девонширской деревни, и миссис Мэй не сможет всем «показать», насколько она убита горем. Проклятое море обхитрило гробовщика.

– Я даже венок не смогу положить на гроб моей доченьки, – стонала миссис Мэй. – А ведь она так любила цветы.

Неожиданный поворот сюжета вызвал новый поток всхлипов и слез. Миссис Мэй привыкла в случае смерти любых знакомых находить галаадский бальзам¹⁴ в простом жесте – отправляла на кладбище венок. Ее муж даже как-то сказал, что, если он умрет первым, она как пить дать положит ему на грудь мерзкий, мокрый венок еще до того, как остынет его тело.

Основное бремя хлопот и дневной духоты легло на плечи служанки Грейс Лори, кому пришлось носить в спальню миссис Мэй чашки с супом, бокалы вина и прочие укрепляющие душу средства и заботиться, чтобы у мистера Мэя было под рукой все, что он пожелает, как и должно быть в доме, где есть мужчина. Грейс была честной, добросердечной девушкой, она искренне печалилась о смерти Дианы – намного искреннее, чем «скорбящие» родители. Под вечер, когда солнце клонилось к закату, Грейс, дрожа от суеверной боязни столкнуться нос к носу с призраком хозяйки комнаты, вошла в спальню Дианы. Окно было открыто, алый свет неба окрашивал муслиновые занавески в бледно-розовый цвет и придавал сочность красок букету цветов, стоявших в вазе на туалетном столике. Все сияло безупречной чистотой. Слуги застелили кровать рано утром еще до того, как стало известно о роковом происшествии. Вся комната имела спокойный вид, словно уверенно ждала возвращения хозяйки. Грейс открыла шифоньер, в нем на своих обычных местах висели все немногочисленные платья Дианы и две-три простые загородные шляпки. Может быть, что-то отсутствует? Едва эта мысль мелькнула в голове Грейс, она бросилась лихорадочно осматривать комнату, открывать ящики, коробки и шкафы, однако, насколько она помнила, все было как будто бы на месте. И все-таки ее терзала неуверенность. Грейс не обслуживала Диану, за исключением редких любезностей; строго говоря, ее обязанности были ограничены личным уходом за миссис Мэй. Диана привыкла все делать самостоятельно, сама подгоняла и чинила свою одежду, а иногда даже шила новую, поэтому Грейс толком не знала, из чего состоял гардероб хозяйки. Она торопливо осмотрела все вещи Дианы, но пришла к выводу, что все, что та привезла на лето из Ричмонда, было на месте. Одежду, найденную на берегу моря, Грейс сложила на отдельном стуле одинокой жалкой кучкой. Камеристка открыла маленькую шкатулку для драгоценностей, всегда стоявшую на туалетном столике, – тут тоже вроде все было на своем месте, даже часики Дианы, которые она всегда снимала перед тем, как идти купаться. На мгновение Грейс пришла в голову шальная мысль: а что, если Диана убежала? Но служанка быстро поняла всю нелепость этой идеи.

– Какая я дура! – вслух сказала она. – У нее не было причин убегать из дома.

Грейс еще раз грустно и потерянно обвела комнату взглядом, затем вышла, тихо прикрыв за собой дверь. В опустевшей комнате, как ей показалось, витал дух загадочности и недосказанности.

К ужину миссис Мэй выбралась из постели и уселась в кресло, закутанная в безразмерный халат.

– Я не могу спуститься к ужину, – прохныкала она, обращаясь к Грейс. – Сама мысль об ужине мне противна. Скажите мистеру Мэю, что я желаю поговорить с ним.

Грейс выполнила поручение, и вскоре мистер Мэй послушно явился на зов со странным выражением пристыженности на лице, словно выкинул какой-то гадкий номер и был застигнут врасплох. Жена посмотрела на него красными, слезящимися глазами.

– Джеймс, – дрожащим голосом сказала она, – вчера вечером ты говорил о Диане ужасные вещи. Ужасные!

– А что я такого сказал? – занервничал мистер Мэй. – Я… я не помню.

– Ты сказал… о боже, боже, да простит тебя Господь! Ты сказал, что Диана мешается под ногами. Да-да! Наш ребенок! Ох, Джеймс, Джеймс! Твои слова постоянно преследуют меня. Ты сказал, что она мешается у нас под ногами, а теперь ее не стало. Какое наказание за твой злой язык! Ох, как мы сможем это пережить!

Мистер Полидор Мэй с глупым видом присел рядом с креслом жены. Он понимал, что ему следовало согласиться – да, это ужасно, и мы, конечно, не сможем этого пережить, – но прекрасно сознавал, что они оба легко переживут траурный период. Он даже начал фантазировать, не нанять ли молодую, симпатичную «домоправительницу», которая будет помогать миссис Мэй управлять домашними делами, а при необходимости ухаживать за самим Джеймсом Полидором, проявляя почтительную покорность, которую нетрудно будет купить за соответствующее вознаграждение. Это был один из способов, позволявших легко «пережить» неприятность, однако мистер Мэй решил, что в ответ на меланхоличные рассуждения жены будет разумнее промолчать.

Миссис Мэй уныло продолжала:

– Слава богу, у меня есть черное платье. Оно принадлежало моей бедной сестре, когда та носила траур по мужу, но она в течение года снова вышла замуж и уехала в Австралию, так что платье почти новое. Мне удалось купить его всего за один фунт. Грейс может переделать мой капор, он тоже черный, но на нем есть розовый цветок. Надо поменять его на цветок мака из крепа и надеть черные перчатки. Ох, Джеймс! А ты в то утро надел белый фланелевый костюм. Я рада, что тебе хватило такта переодеться.

Мистер Мэй действительно переоделся, отчасти решив, что так требовали обстоятельства, отчасти потому, что это настоятельно посоветовал сделать дворецкий Джонсон. Сейчас мистер Мэй был одет в «обычный» воскресный костюм, придававший ему респектабельный вид скорбящего мирового судьи. Он весь день старался выглядеть благочестиво, смиренно, сдержанно и печально. Такое поведение давалось ему нелегко, потому что он был по натуре вспыльчив и ершист, особенно когда что-то создавало личные неудобства. Попытки выглядеть таким, каким он на самом деле не был, придавали ему вид методистского священника, недовольного суммой собранного с прихожан серебра.

Но в целом его жена, возможно, была еще большей лицемеркой. Миссис Мэй относилась к той любопытной, но отнюдь не редкой категории людей, которые воображают себя «очень эмоциональными», хотя на самом деле вообще лишены эмоций. Никто лучше ее не умел с печальным пафосом «изливать свои чувства» по поводу беды, происшедшей с друзьями или знакомыми, но никакие неприятности никогда не умаляли ее аппетит и не лишали сна. Целью миссис Мэй в жизни было показное соответствие общепринятым представлениям – показная религиозность, хотя она ни во что не верила, показное сожаление, хотя она его не чувствовала, показная радость, хотя она ее не испытывала, показная доброта при ее полном отсутствии, показная душевная теплота, за которой стояло равнодушие. Единственными пристрастиями в ее жизни были алчность, пресмыкание перед вышестоящими и обжорство, составлявшие главные аккорды ее души, спрятанной под толстым слоем жира и маской воспитанности, которую она предъявляла окружающему миру. Существуют тысячи женщин такого типа, и, к сожалению, они составляют значительную долю матрон Великобритании.

Новость о внезапной печальной кончине Дианы разошлась среди старых и новых друзей и соседей Полидора Мэя, вызывая тут и там вялые комментарии вроде: «Бедная женщина! Хотя что ей оставалось в жизни? Она состарилась, навсегда застряв в старых девах». Или в клубе: «Это лучшее, что могло случиться со старым Полидором. Ему больше не надо таскать ее за собой. Теперь ему будет сподручнее корчить из себя светского льва».

Никто не говорил о спокойных достоинствах трудолюбивой, терпеливой, безыскусной дочери, посвятившей себя заботе об эгоистичных родителях. И тем более никто не вспоминал, что ее холостяцкая доля была следствием возвышенных, искренних представлений о любви или что ее характер был воистину мягок и милосерден, а ум превосходил уровень средней женщины. В той части человеческого общества, где она жила и вращалась, жизнь Дианы считалась бесполезной, потому что она не сумела раздобыть для себя самца и устроить с ним свой быт, чтобы влачить бремя его страстей и желаний. Поскольку она никогда не проявляла яркого таланта, не пыталась опередить других ни в каком деле, не демонстрировала каких-либо заметных особенностей и потому что в мире просто-напросто полно женщин, она оказалась лишним человеком, кого никто не замечал и о ком быстро забыли.

Глава V

В тот самый трагический день, когда мистер Полидор Мэй был вынужден снять белую фланель, не успев толком насладиться своим нарядом, а его жена начала всерьез раздумывать о черном цветке мака на капоре, в очаровательно обставленной гостиной чрезвычайно очаровательной квартиры в районе Мейфэр за послеобеденным чаем сидели две дамы. Одна – элегантная невысокая женщина, одетая в пленительное платье для чаепитий. Вторая – худая, порядком уставшая, с бледным лицом и яркими волосами, собранными под не очень красивой фетровой шляпой, и одетая в пресное темно-синее платье из саржи. Легкой, как бабочка, дамой в платье для чаепития была Софи Лэнсинг, известная суфражистка, автор блестящей, остроумной сатиры под названием «Адам и его яблоко», рассмешившей, если верить слухам, даже старшего клирика собора Святого Павла. Уставшей женщиной, похожей на ученую гувернантку, оказавшуюся не у дел, являлась не кто иная, как жертва прискорбного утреннего происшествия, «утопленница» Диана Мэй. Покойная в Девоншире, она тем не менее была вполне жива в Лондоне, и ее подруга Софи Лэнсинг сидела рядом, хлопая в ладоши от смеси восхищения, удивления и радости.

– Ну ты даешь! – воскликнула она. – Как ты умудрилась сбежать? Я никогда так не удивлялась. Или радовалась. Когда курьер доставил твою записку, я глазам не поверила. Ты давно прибыла в город?

– Около полудня, – ответила Диана. – К этому времени я уже как следует утонула. Пообедала в «Сторз».

– Утонула?! Милая моя, ты о чем?

Диана высвободила ладони из энергичной хватки подруги и сняла шляпу. В ее глазах мелькнула искорка веселья.

– Дай мне одну минуту – я все объясню. Но прежде всего позволь сказать, почему я сначала отправила записку, а не приехала сама. Все потому, что я обязана пока что путешествовать инкогнито – словно член королевской семьи. Твоя прислуга не должна знать моего настоящего имени. Для них и для всех, кто меня увидит, меня зовут мисс Грэм, а не мисс Мэй. Мисс Мэй мертва! Как говорит Пегготи в «Дэвиде Копперфилде», она утонула. Сегодня утром.

Диана рассмеялась. Софи Лэнсинг и выглядела, и чувствовала себя совершенно сбитой с толку.

– Ты положительно загадала мне загадку, Диана, – наконец, сказала она. – Разумеется, получив твою записку, я сразу поняла, что у тебя есть какая-то причина оставаться инкогнито. Я сказала служанкам, что у меня остановится подруга, мисс Грэм, и что ты приедешь сегодня после обеда. Так что пока все верно. Но насчет утопления…

– Ты наверняка прочитаешь о происшествии завтра в газетах под разными заголовками: «Несчастный случай на пляже» или «Трагическая кончина одной дамы». И вероятно, получишь письмо с черной каемкой от мамы или папы. А может быть, от обоих.

– Диана! – с жаром воскликнула Софи. – Хватит ходить вокруг да около. Выкладывай все как на духу.

– Рассказывать особенно нечего, – ответила Диана своим мягким, мелодичным голосом, слегка окрашенным нотками грусти. – Вчера вечером я окончательно лишилась всех иллюзий насчет своей жизни. Я узнала, что мои отец и мать на самом деле не испытывают ко мне любви.

– Любви?! – перебила ее Софи. – Святая простота! Они и слова-то такого не знают.

– Возможно. Но если и знают, то меня они совсем не любят. Видишь ли, милая Софи, во всем виновата моя глупая самонадеянность. Я действительно воображала, что приношу пользу и нужна старикам, что они беспокоятся обо мне, но когда услышала, как отец решительным тоном сказал, что я мешаюсь у него под ногами, а мать с ним практически согласилась, я решила освободить их от своего присутствия. Как решила, так и сделала. Окончательно и бесповоротно!

– Окончательно и бесповоротно, – эхом откликнулась Софи. – Моя бедная, милая Диана…

– Нет, я больше не бедная, милая Диана. Диана умерла, ее больше нет. Завтра ты прочитаешь обо мне в разделе с некрологами.

– Но как…

– Как, когда, почему? Сейчас объясню. – Диана тронула шелковые кисточки на поясе изящного шифонового платья с кружевами, надетого ее подругой к чаю. – Сегодня утром, как всегда, я пошла окунуться в море на берегу бухты меньше чем в четверти мили от дома. Я пошла туда, надев все в двух экземплярах…

– В двух экземплярах? – в замешательстве пробормотала Софи.

– Да. Ты туго соображаешь. Каждую вещь в двух экземплярах. Непонятно? Я худая как вешалка, так что мне было нетрудно это сделать. Две комбинации, две сорочки, две нижних юбки, два платья из саржи. С моей тощей фигурой я не ношу корсеты, так что обошлась без них. Две пары панталон, две пары чулок, одну пару обуви, вторую пару я спрятала вместе с фетровой шляпой под купальным халатом, а на голову надела черную соломенную шляпку. На пляже сняла один комплект одежды и вместе с соломенной шляпой и одной парой обуви аккуратно сложила на камне подальше от воды, как сделал бы любой нормальный человек, решивший искупаться. Потом дождалась прилива. Он вскоре начался, как по расписанию, заполнил всю бухту, большие волны накатывали с пеной, с шумом. Выбрав момент, я забросила с вершины скалы как можно дальше в море все, что было бы на мне, если бы я купалась. Я видела, как мои вещи крутятся в бурном потоке. В бурном потоке, Софи! Пусть папа и мама думают, что меня тоже унес бурный поток. Потом, когда вещи практически скрылись под отступившей волной, я надела фетровую шляпу, оделась во второй комплект одежды и быстренько ушла.

– Ушла? Куда ушла?

– Ну уж не на ближайший вокзал железной дороги. Можешь быть уверена. Меня могли там опознать. Я часто хожу пешком и время было еще раннее – начало восьмого, поэтому я перешла через поле и удалилась от побережья на шесть-семь миль. Потом вышла на полустанок лондонской ветки. Мне повезло – поезд как раз подошел, и я села в него. В прошлом месяце я сэкономила на домашних расходах пять фунтов. Собиралась вернуть деньги матери, но, учитывая сложившееся положение, без малейших угрызений совести решила взять эту маленькую сумму себе. Такова моя история, и вот я у тебя!

– И у меня останешься! – радостно подхватила Софи. – Ни одна душа не узнает, кто ты.

– Я задержусь на два-три дня, не больше. Я хочу побыстрее уехать за границу. И боюсь, что придется просить тебя одолжить мне немного денег.

– Я одолжу или отдам даром все, что ты захочешь, – быстро вставила Софи. – Можешь не сомневаться.

– У меня нет никаких сомнений, что ты одна из самых добрых сердцем женщин на свете. И твой богатый дядя-холостяк поступил очень мудро, завещав тебе две тысячи фунтов годового дохода. Я никогда не могла понять, почему ты до сих пор одна.

– Потому что ты сентиментальная дурочка. Будь ты умнее, то поняла бы, что дело как раз в этих двух тысячах. Мужчины, делающие мне предложение, а их не так уж мало, хотят заполучить в первую очередь эти две тысячи и только во вторую очередь меня. Глупости в поэтических сборниках про любовь-морковь, охи-вздохи, страсти-мордасти не в счет. Я дожила до тридцати пяти лет и пока не встретила ни одного мужчину, достойного хотя бы мизерной слезинки. Они все как один сластолюбцы и стяжатели, полигамные, как мартышки. Единственное, к чему их можно приспособить, – заставить работать на благо мира, но даже это порой вызывает сомнения.

– Софи, милая, с каких пор ты стала пессимисткой? Мир прекрасен.

– Да, в смысле природы он прекрасен, но искусственность человеческой жизни вызывает у меня подавленность и отвращение. Давай не будем об этом. Расскажи лучше, почему ты хочешь уехать за границу? Какие у тебя планы?

Диана достала из кармана опрятный кожаный футляр и вынула из него сложенную пополам газетную вырезку.

– Это ты мне ее прислала, – напомнила она.

– Объявление? Поданное мужчиной, которому нужна одинокая женщина с массой свободного времени и без привязанностей? Ох, Диана, неужели ты восприняла это безумное предприятие всерьез?

– А что мне терять? – тихо спросила Диана. – Я достаточно взрослая, чтобы позаботиться о себе. И всем требованиям соответствую. Женщина зрелого возраста, смелая, решительная, неплохо разбираюсь в современной науке. У меня благодаря моим уединенным занятиям хорошее образование, особенно в области языков и литературы. А так как мне не на что рассчитывать в этом мире, я не боюсь риска. Похоже, это предложение устраивает меня по всем статьям. Как бы то ни было, у меня нет другого варианта, кроме того, чтобы лично и без сопровождения явиться к этому доктору Димитриусу в Женеву, а если он окажется проходимцем – что ж! – Женева не худшее место, и я уверена, что смогу найти какую-нибудь работу – преподавателя музыки или компаньонки-домработницы. В любом случае я намерена съездить туда и проверить, и сколько бы денег ты ни дала мне взаймы, дорогая Софи, можешь не сомневаться – я не успокоюсь, пока не верну все до последнего пенни.

Софи обняла и поцеловала подругу.

– Даже если ни фартинга не вернешь, я не обижусь, – со смехом сказала она. – Дорогая Ди, я не из тех подруг, кто измеряет любовь деньгами. На деньги и страсть к их накоплению в наше время приходится больше половины причин лицемерия, жестокости и эгоизма. Но я все равно не уверена, что одобряю твой план.

– Дорогая Софи, почему ты не одобряешь? Просто подумай как следует. Мне уже за сорок, ничего не светит, ни внешности, ни богатства, никаких перспектив в жизни, за исключением разве возможности путешествий и приключений. Я люблю современную науку и, пожалуй, прочитала все важные книги о последних открытиях. И вот находится мужчина, который четко заявляет, что ему нужна именно такая женщина, как я. Если я встречусь с ним, ничего не потеряю. Вполне вероятно, что к моему приезду в Женеву место, как говорят слуги, будет уже «сдано». Тогда я попробую найти что-нибудь другое. В настоящее время мне не к кому прибиться во всем мире и приходится стоять на своих ногах.

– Ты хочешь сказать, что к старикам ты больше никогда не вернешься?

– Как я могу вернуться, если я умерла? – засмеялась Диана. – Нет-нет! Для них было бы жутко снова меня увидеть после того, как я перестала мешаться у них под ногами.

Софи нахмурилась.

– Самодовольные твари! – бросила она.

– Не говори так! – возразила Диана. – Не забывай, что я их страшно разочаровала. Они хотели, чтобы я вышла замуж – конечно, из-за денег, а не по любви, – и когда я растратила молодость на любовь, они, естественно, были недовольны. Они сочли меня дурой, да я и была дурой. Теперь я понимаю, что нет ничего глупее, чем жертвовать годами жизни ради любого мужчины. Мужчина никогда этого не стоит, он этого не понимает и не ценит. Для него все женщины одинаковы – ни одна ни лучше, ни хуже другой. Наша ошибка заключается в том, что мы не относимся к мужчине, как он к нам. Мужчину с младенчества надо сечь розгами, а не баловать. Вот почему он чаще хранит верность любовнице, чем жене. Первую он боится, над второй издевается.

Софи захлопала в ладоши.

– Не в бровь, а в глаз. Ты, наконец, начинаешь со мной соглашаться. Раньше ты верила в рыцарские чувства и чуткость мужчин.

– Мне очень хотелось верить, – с кривой улыбкой перебила ее Диана. – Но я не могу искренне утверждать, что я реально верила.

– И никто не может, если рассматривать жизнь только поверхностно, особенно супружескую жизнь. Мужчина выбирает женщину исключительно в эгоистических целях. Она может быть красива, и тогда он желает завладеть ее красотой, или богата, и тогда он хочет воспользоваться ее деньгами, или со связями, и тогда он стремится за счет нее выдвинуться, или она хорошая хозяйка и умеет готовить, и тогда ему нужно, чтобы она удовлетворяла его аппетит. А что касается детей, то иногда мужчина хочет их иметь, но чаще не хочет. Я помню, какой переполох поднялся в доме одной моей несчастной подруги, родившей двойню. Ее муж был взбешен. Когда ему сообщили об «интересном событии», он разразился потоком ругательств. «Два лишних рта кормить, – сокрушался он. – Боже, за что мне такое наказание?» Если его послушать, можно подумать, что он был совершенно ни при чем. А вот оскорбить чувства жены или наговорить о ней гадостей он не побоялся – что вы! И везде одна и та же история. Несколько месяцев прелестных ухаживаний, затем женитьба, затем нескончаемая череда домашних дел, болезней, рождения детей, а после, когда дети вырастут, – унылый поток дней, полных скуки и покорного однообразия, потеря зубов, которую современная стоматология способна компенсировать только отчасти, и конец активной жизни и удовольствий. Конечно, если только ты не решишь стать «шустрой» мадам с прицелом на всех мужчин сразу, но такие женщины – плохой пример. Брак не стоит тех проблем, которые он приносит. Детей и тех нельзя назвать однозначным благом. Я пока не видела чад, без которых не могла бы обойтись. По правде говоря, – Софи усмехнулась, – холостячка с доходом две тысячи в год не нуждается в мужчине, помогающем ей тратить деньги.

– Что верно, то верно, – с легким вздохом согласилась Диана. – Но у меня нет годового дохода в размере двух тысяч и никакого другого тоже.

– Ничего! – уверенно заявила Софи. – Ты еще получишь все, что хочешь, и даже больше. Да! Что-то мне подсказывает, что тебя ждет огромный успех.

– Софи, в какой области?

– Ой, я не знаю. – Резвая подруга Дианы вскочила с кресла, махнув полупрозрачным подолом платья и воздушными лентами. – Но я это чувствую. Просто волна такая. Как бишь это называют? Эфирные вибрации. Да, точно! Разве ты никогда их не чувствуешь?

Диана тоже поднялась и выпрямилась во весь рост, на ее лице застыло странное выжидающее, вопросительное выражение.

– Да, – не сразу ответила она. – Только что почувствовала.

Софи весело рассмеялась.

– Вот видишь! Это тебе от меня передалось. Тебя ждет прекрасная судьба. Я в этом уверена. Твой бедный ум, почти атрофировавшийся из-за домашних хлопот о мамочке с папочкой, вскоре широко раскроется. Ты будешь дышать, двигаться, действовать! Да, Диана! Подумать только! Золушка отправляется на бал к Принцу.

Опять зазвенел звонкий смех Софи. На этот раз Диана поддержала ее своим смехом.

– Ступай, осмотри свою комнату, – продолжала Софи. – Ведь ты задержишься у меня хотя бы на день-два, не так ли? Я буду сторожить твое присутствие как жемчужину или реликвию в храме. У тебя есть багаж? Ой, совсем забыла! Я дам тебе свою ночнушку. Завтра тебе предстоит купить много одежды и кофр, куда ее сложить. Нельзя же ехать за границу совсем без ничего. Я помогу тебе выбрать. Ди, ты должна стать другой, хватит угождать вкусам мамочки и папочки.

– Разве я собираюсь покорять сердце доктора Димитриуса? – кокетливо спросила Диана. – Можно подумать, что ты как раз к этому клонишь.

– Как знать. – Софи предостерегающе погрозила пальцем. – Доктор Димитриус может оказаться уродиной, а может красавчиком. Красавчик или уродина – большинство мужчин влюбчивы, когда наступает момент. Когда припрет, любовь вспыхивает у них к любому существу женского пола.

– К такой, как я, не вспыхнет, – спокойно ответила Диана. – Димитриус четко дал понять, что ищет женщину зрелого возраста.

– Возможно, это всего лишь уловка, – с загадочным видом сказала Софи. – Если верить легенде, Клеопатре было пятьдесят лет, когда она соблазнила Марка Антония.

– Добрые старые египетские времена, – вздохнула Диана, игриво приподняв брови. – Как бы я хотела в них жить. Парик с длинными черными косами, накладные ресницы – я бы тоже нашла какого-нибудь Марка Антония.

– Верно. Наряд действительно имеет значение, – с серьезным видом согласилась Софи. – Но только если ты знаешь, где его заказать и как носить, а не так, как твоя мамочка, на которой все сидит как на пузыре. Боже, на кого она похожа!

– Бедная мама. Я пыталась шить для нее платья, которые хорошо бы на ней сидели, – сокрушенно пробормотала Диана. – Ничего не помогало.

– Конечно! Они попросту не могут хорошо на ней сидеть. А теперь посмотри на миссис Росс-Персиваль, эту старую-престарую хрычовку. С каким ужасом ее дочери следят за тем, чтобы парик с кудряшками, как у молодухи, не съехал у нее с головы! Она одевается так стильно, что твой отец, которого легко провести, даже назвал ее как-то раз самой красивой женщиной Лондона. А все дело в платье, большой шляпе, косметике и вуали.

Диана прыснула со смеху.

– Папа очень впечатлительный человек, – миролюбиво сказала она. – Его шуры-муры меня иногда по-настоящему забавляли. Иногда это была миссис Росс-Персиваль, а иногда он вдруг вел себя, как юнец, и пел дифирамбы семнадцатилетней девушке. Мне кажется, что, если он утратит веру в свою способность покорить любое сердце, то немедленно отдаст Богу душу. Теперь, когда его дочь утонула, ему будет гораздо легче вести себя подобным образом. Я мешалась у него под ногами.

– Старый дуралей! Пусть даже близко не подходит ко мне! Иначе я кое-что объясню ему насчет его персоны – ему не понравится.

– Ох, он и ухом не поведет, – заверила подругу Диана. – Во-первых, он и слушать тебя не станет, а если выслушает, то ухмыльнется на свой странный манер и скажет, что ты «слишком нервная». Это его любимое выражение. На папу невозможно произвести впечатление, если он только сам не впечатлится. Он абсолютно лишен каких-либо эмоций – я имею в виду настоящие чувства – и подчиняется только «импульсам», будь то гнев или радость, как животное, но даже их он не пытается контролировать.

К концу разговора подруги уже стояли в очаровательной маленькой спальне, полностью оформленной в белых и розовых тонах.

– Это моя гостевая комната, – объяснила Софи. – Можешь занимать ее столько, сколько захочешь. Я дам тебе одно из моих парижских платьев для чаепитий, чтобы было что надеть к ужину. Оно красивое, ты будешь в нем прелестно выглядеть.

Диана улыбнулась.

– Я? Софи, чудес не бывает.

Однако Софи почти не ошиблась. Вечером Диана появилась в эффектно струящемся платье, в котором искусно соединялись разные оттенки от неаполитанских фиалок до светло-бирюзового. Ее прекрасные яркие волосы были артистично уложены кольцами на красивой головке. Диана сильно отличалась от той усталой, изможденной, угловатой женщины в темно-синем саржевом платье грубого покроя, что всего несколько часов назад походила на оставшуюся не у дел гувернантку. И если ее нельзя было назвать молодой и красивой, то названия привлекательной она точно заслуживала. Софи Лэнсинг была в восторге.

– Дорогая моя, тебе обязательно надо купить новую одежду! – с энтузиазмом воскликнула она. – И помяни мое слово – ты вряд ли покажешься доктору Димитриусу женщиной зрелых лет.

Глава VI

Существует определенный тип людей, находящих удовольствие в прозаичности и мрачности атрибутов смерти и несчастий. Они любят становиться в позу так называемого «христианского смирения» и находят усладу в похоронах и открытках с траурным кантом. Регулярные прихожане церквей очень часто придают особое значение внешним показателям и символам неизбывной сердечной скорби. Одни выбирают более узкую траурную окантовку как менее навязчивую и более утонченную, другие – широкую в качестве символа абсолютной безысходности. Автор этих строк однажды повстречала циничного торговца канцелярскими товарами, у кого сложились твердые представления в этой конкретной области траурных ритуалов.

– Чем шире кайма, тем меньше печаль, – уверенно заявил он. – То же самое можно сказать о вдовах: чем длиннее вуаль, тем быстрее снова выйдет замуж. Чем больше венков на катафалке, тем меньше у покойника было друзей. Таков мой опыт.

Я никому, однако, не советую видеть в этих словах что-либо большее, чем циничные наблюдения мелкого торговца с несколько желчным отношением к клиентам.

Письмо с черной каймой – не слишком широкой и не слишком узкой – появилось с ежедневным ворохом корреспонденции в квартире Софи Лэнсинг утром на следующий после приезда Дианы день. Софи немедленно узнала почерк на конверте, отделила его от остальных писем и вбежала в комнату подруги, победно им размахивая.

– Смотри! – воскликнула она. – От твоего бедного, огорченного папочки. Сообщение о печальном событии.

Диана с обвисшими волосами после только что принятой ванны и бледно-розовыми щеками, выгодно контрастирующими с голубизной халата, посмотрела на Софи с оттенком грусти.

– Открой, – попросила она. – Я уверена, что письмо написано прекрасным слогом. Папа, когда сочтет нужным, умеет проявить красноречие. Помню, как он однажды написал очень трогательное письмо женщине, внезапно потерявшей мужа. Это была титулованная особа, а папа боготворит титулы. Отправив письмо, он сказал: «Слава богу, что все закончилось. Письма с соболезнованиями и так трудно писать, но, когда необходимо выражать скорбь по поводу смерти старого дурака, которому лучше быть на том, чем на этом свете, это занятие положительно превращается в мучение». – Диана рассмеялась и добавила: – Я знаю, что он вовсе не опечален моей мнимой смертью. Если хочешь знать настоящую, голую, жестокую правду – он даже рад.

Софи Лэнсинг задержалась, открывая конверт.

– Диана! – в негодовании воскликнула она. – Если твой отец такое животное…

– Ох, нет, он вовсе не животное, – мягко поправила ее Диана. – Он всего лишь самый обычный мужчина. Многие люди делают вид, что они опечалены смертью друзей или родственников, хотя на самом деле им все равно. Половина траура в мире – чистой воды лицемерие. Папа немножко трус, он терпеть не может мысли о смерти, и когда кто-то из его знакомых опрометчиво умирает, он старается как можно быстрее забыть его. Я его не виню. Не всем даны глубокие чувства, некоторые люди вообще неспособны что-либо чувствовать.

Софи наконец открыла письмо и быстро просмотрела его.

– Хочешь, прочитаю? – спросила она.

Диана кивнула. Кашлянув, то ли прочищая горло, то ли подавляя готовый вырваться смешок, Софи принялась читать пространное излияние чувств:

Дорогая мисс Лэнсинг!

Я даже не знаю, как лучше сообщить вам о внезапной, страшной трагедии, нарушившей счастливое течение нашей жизни. Наше единственное дорогое дитя, наша милая дочь Диана ушла из жизни! Я понимаю, какое это для вас потрясение, ведь вы любили ее как подругу, и я хотел бы, чтобы мои слова как-то смягчили удар. Но я сам слишком потрясен печалью и ужасом, чтобы писать подробнее об этом роковом несчастном случае. Бедное дитя сегодня утром во время купания, очевидно, унесло течением во время прилива. Я несколько часов ждал и надеялся – возможно, напрасно – на то, что она, будучи опытной пловчихой, может быть, выйдет из моря на другом участке побережья. Увы! Я услышал от человека, знакомого с местными течениями, что в этой части моря водовороты во время прилива столь сильны и столь непредсказуемы, что на обнаружение ее тела практически нет никакой надежды. Один матрос только что принес печальную реликвию – маленькую купальную сандалию Дианы. Он говорит, что подобрал ее сегодня утром вскоре после происшествия и что позже на берег выбросило вторую. Я не могу продолжать письмо – мое сердце разрывается от боли. Моя бедная жена вне себя от горя. Остается только уповать на Бога, что Он со временем поможет нам найти утешение после нашей невосполнимой утраты. Мы не забудем вашу любовь к нашей дорогой дочери и хотели бы прислать вам в память о ней ее наручные часы.

Охваченный глубокой скорбью,

Ваш Джеймс Полидор Мэй

Диана слушала предельно внимательно, как завороженная.

– Разумеется, это неправда, – сказала она, когда Софи закончила читать письмо. – Не может быть правдой.

– Что неправда? – вскинула высокие брови Софи.

– Все! – выразительно махнула рукой Диана. – Папа ни капли не потрясен печалью и ужасом. Его невозможно застать в таком состоянии, сколько ни пытайся. А мать отнюдь не вне себя от горя. Должно быть, заказывает сейчас траурные наряды. Они уже раздают мои вещи по мелочам. И суток не прошло с момента моей гибели, а они уже предлагают выслать на память мои часики. Надеюсь, они хотя бы не забудут это сделать. Я буду рада, если они достанутся тебе. Люди, по-настоящему потрясенные печалью и ужасом, находящиеся вне себя от горя, неспособны так быстро разобраться с подобными мелочами. Ах, Софи! Всего час назад я раздумывала, не слишком ли жестоко поступила. В моей голове вертелось глупое подозрение, что отец и мать, потеряв меня, возможно, действительно страдают и пришли в отчаяние. Но после этого письма я больше не сомневаюсь. Я знаю, что все сделала правильно.

Софи с улыбкой посмотрела на подругу.

– Ты любопытная натура, – сказала она. – Ведь твой папа, несомненно, очень трогательно выразился.

– Чересчур трогательно! – засмеялась Диана. – Софи, ты не веришь, что я в своем уме?

– Верю, но некоторые люди не поверят. Они сказали бы, что женщине в твоем возрасте не пристало покидать уютный дом, где от нее всего лишь требовалось следить за хозяйством, отказываться от перспективы унаследовать приличный доход после смерти родителей и отправляться на поиски приключений, причем все это только потому, что ей померещилось, будто ее не любят. О боже! Любовь, как мудро заметил почтенный Полоний в «Гамлете», всего лишь «силки для куликов». Я знакома с одним насмешливым циником, который говорит, что женщины вечно выпрашивают любовь.

Диана, расчесывавшая длинные яркие пряди, вдруг замерла. Ее взгляд помрачнел, стал почти трагическим.

– И это правда, – сказала она. – Женщины просят о любви, зная, что Бог создал их для этой цели. Знают, что они созданы для любви к жениху, любви к мужу, любви к детям. Только представь себе, во что превращается их жизнь, когда эгоизм и коварство мужчины лишают их всех трех видов любви. Их кровь отравлена, в разум проникает текущая по жилам горечь, они перестают быть настоящими женщинами, становятся ненормальными, бесполыми существами, воют вместе с хором суфражисток, надевают штаны, чтобы быть «наравне» с мужчинами, делают все возможное, чтобы привлечь мужское внимание, забывая о том, что все усилия, предпринятые по мужской линии, ни капли не впечатляют мужчин. Мужчину покоряет чувственная, физическая сторона женщины, поэтому, когда ее молодость проходит, у нее не остается «шансов», как они это называют. Если у женщины нет мозгов, она превращается в кислое, ворчливое, весь день пьющее чай ничтожество и не обсуждает ничего, кроме скандальчиков и болезней. Но если у нее блестящие умственные способности, она иногда окорачивает псов, которые загнали ее своим лаем в одиночество, и мстит, как раненый зверь.

Слова, произносимые все тем же милым, обаятельным голосом, гневно срывались с губ Дианы, одновременно сочась ядом и шармом.

Широко раскрытые глаза Софи сияли от восхищения.

– Ух ты, Диана! – воскликнула она. – Ты говоришь, как королева из трагедии.

Диана слегка пожала плечами.

– Разве? – Она принялась снова расчесывать волосы. – Все, что я говорю, совершенно очевидно. Любовь – это жизненная необходимость для женщины, а когда ее нет…

– Диана, Диана! – погрозила пальцем подруга. – Ты рассуждаешь о любви так, словно это действительно нечто идеальное, воспетое поэтами и романистами, в то время как на самом деле она не что иное, как намазанная медом бумажка для ловли мух. Мы, женщины, вступаем в жизнь, веря в любовь, однако все мои замужние подруги говорят, что «мед» медового месяца быстро иссякает и что его невозможно обнаружить в горшке супружеской жизни с тушеным мясом. Из тысячи случайно отобранных мужчин только один, возможно, будет любить в истинном, высоком смысле. Остальными, как волками, медведями или даже кроликами, движет животный инстинкт. Кстати, кролик, пожалуй, самый точный пример. Как часто мужья не просто пренебрегают женами, а ведут себя с ними откровенно грубо? Так что, моя дорогая, твоя идея любви – это неосуществимая мечта.

– Может быть, – сказала Диана, продолжая работать гребнем. – Но чем бы ни была любовь и какой бы я ее себе ни представляла, она мне больше не нужна. Я жажду мести!

– Мести? – Софи слегка опешила. – Ты?! Всегда такая добрая, терпеливая и покладистая? Ты хочешь мести? Кому ты собираешься мстить? И за что?

– Всем и за все, из-за кого и чего я стала одинокой. Возможно, способ подскажет мне наука. Если у меня получится, значит, я прожила жизнь не напрасно.

– Диана! – воскликнула подруга. – Кто-нибудь может подумать, что ты собралась привезти микробов в бутылке или еще какую-нибудь гадость и переморить народ.

– Я? Нет. – Диана весело засмеялась. – Убийство – слишком обыденное дело, убивать пошло. Но у меня есть странные мечты. В наши времена мы часто забываем о завоеваниях, возможность которых предоставляет разум, и позволяем дуракам затыкать нам рот, хотя нам гораздо легче было бы заткнуть рот им самим. Когда я была совсем еще зеленой – этот период слишком надолго затянулся, – я хотела любви. Теперь я хочу мести! Я отдала сердце и душу мужчине, для кого богом был только он сам, и ничего не получила за свою веру и правду. Так что у меня есть давние счеты. Я постараюсь вернуть себе часть утраченных радостей – с большими процентами.

– Как? – озадаченно спросила Софи. – Уж не собираешься ли ты получить эти утраченные радости от доктора Димитриуса?

Диана улыбнулась.

– Нет.

– А если он окажется шарлатаном, то ты, как сама говорила, устроишься у кого-нибудь в Женеве экономкой, гувернанткой или домработницей? Какая радость от такой жизни?

Диана все еще улыбалась.

– Дорогая моя, я не строю никаких конкретных планов. Кто-то из великих сказал: «Блажен, кто ничего не ждет, ибо он никогда не будет разочарован». Главное, что для меня важно, – это тот факт, что меня, по сути, нет в живых. Я полностью свободна. Почти так же свободна, как если бы мой дух действительно вырвался из тесной бренной оболочки. Нет, правда, в моем положении реально есть что-то будоражащее. Я готова к чему угодно. Хоть лететь на луну на воздушном корабле.

– С доктором Димитриусом? – с лукавой усмешкой спросила Софи.

– О докторе Димитриусе я пока ничего не знаю. Судя по объявлению, это какой-то богатый чудак, возомнивший себя ученым. Их сейчас много шляется по миру. Скоро я смогу увидеть, кто он, мошенник или честный человек, сумасшедший или вменяемый. А пока что, милая Софи, давай позавтракаем и сделаем покупки. С папой и мамой мы закончили. Во всяком случае, я закончила. Благослови, Боже, их старые сердца. Нам известно, что они «потрясены печалью и ужасом», «вне себя» и точно так же счастливы в своем «горе», как были счастливы без него. Я воображаю, что мать уже примеряет траур, а папа спорит со шляпником о ширине тульи, что все соседи приходят «выразить сочувствие», хотя на самом деле им всем на меня наплевать. Мы живем в странном маленьком лживом мире, Софи. Однако я попытаюсь прожить остаток жизни, извлекая из этого мира пользу для себя. Вот только для начала тебе придется одолжить мне денег.