Kitabı oxu: «Убийство Делиции»

Maria Corelli

THE MURDER OF DELICIA

1896

© Парахневич Е., перевод на русский язык, 2027

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2027

* * *

Вступительное слово

Я прекрасно понимаю, что этот краткий и безыскусный очерк про самую обыкновенную житейскую трагедию вызовет решительное неодобрение со стороны так называемого сильного пола. Мне с негодующим пафосом заявят, что образ лорда Карлиона целиком и полностью рожден моей фантазией и такого «подлеца», каким он здесь представлен, в действительности существовать не могло. Предвидя подобные обвинения, заранее отвечу: оба главных героя моей повести – и лорд Карлион, и его супруга – взяты непосредственно из жизни; поскольку их реальные прототипы уже много лет как покинули мир земных недоразумений и страстей, мое описание не способно причинить им ни боли, ни обиды. Однако Делиция и впрямь погибла от руки своего супруга именно так, как здесь представлено.

Подобные «убийства» совершаются вокруг нас тысячами, однако закон не считает их преступлением. Сколько женщин без устали трудятся и днем и ночью, дабы содержать бесполезных и недалеких мужей; женщин, чья любовь не знает сомнений, чье терпение неисчерпаемо, а нежность нередко вознаграждается лишь грубым равнодушием и презрением.

Я не имею в виду бесчисленные примеры из жизни трудящихся масс, которых принято называть «низшими классами», где жена, надрываясь с раннего утра до позднего вечера, вынуждена смотреть, как «лучшая половина» пропивает весь ее заработок в кабаке, тогда как дома нет ни крошки хлеба, а дети плачут от голода. Подобные сцены настолько привычны, что давно перестали вызывать у нас не только сочувствие, но даже интерес.

Я говорю прежде всего о высшем обществе, где ленивый аристократический бездельник сперва обрастает долгами, а потом ищет состоятельную женщину, способную их покрыть, – женщину, на доходы которой он сможет жить в роскоши до конца своей никчемной жизни. Скажем прямо: большинство мужчин нашего времени нисколько не возражает против того, чтобы сидеть на шее у женщин. Да, в этом нет ни мужества, ни благородства, но поскольку люди такого склада не обладают отвагой или разумом и не способны самостоятельно найти свое место в жизни, то вполне естественно, что, видя беспощадную конкуренцию в любой отрасли современного труда, они предпочитают трусливо прятаться за женскими юбками.

Особенно мне хочется обратить внимание вдумчивых читателей на одно обстоятельство. Именно такие мужчины, достигнув своей намеченной цели, то есть заполучив богатую супругу, на чьи средства можно безбедно существовать, первыми начинают поносить женский труд, женские права, женские успехи и женскую честь. Мужчина, который имеет возможность садиться за накрытый стол лишь благодаря неустанному труду своей супруги, чаще других рассуждает о «бесполезности» женщин, их пустоте, легкомыслии и общей ограниченности.

А если женщина обладает выдающимся умом и ее труд приносит деньги, позволяющие мужу жить так, как ему вздумается, в окружении всяческих удобств и роскоши, то он – в клубе или в любом другом месте, где можно напустить на себя вид независимого господина, – начинает с напыщенной досадой сетовать на то, что существуют дамы, которые «желают стать умными» и тем самым начисто «теряют женственность»¹.

Именно эти слова о «потере женственности» неизменно швыряют в лицо талантливым особам всякие писаки, которым удалось выпросить себе в газете уголок, чтобы бросаться оттуда камнями. Если женщина написала выдающуюся картину – значит, она «потеряла женственность»; сочинила великую книгу – тем более. И вообще всякая женщина, осмелившаяся на любой честолюбивый поступок вместо того, чтобы покорно лечь к ногам мужчины и позволить ему попирать себя, в мужском представлении перестает быть достойной уважения, и на нее с равнодушной, подлой и не достойной мужчины жестокостью вешают клеймо «утраченной женственности».

А теперь посмотрим на другую сторону медали. Какие занятия мужчина снисходительно позволяет женщине, не награждая ее этим позорным эпитетом? В первую очередь он согласен видеть ее на сцене. В особенности на сцене мюзик-холла, которая, по его мнению, в наибольшей мере подходит для ее «скромных» дарований. Его не радует, когда женщина достигает высот Рашель или Сары Бернар². Пафос трагедии оставляет его равнодушным, а изображение душевных мук вызывает лишь смутное чувство жалости или удивления, но отнюдь не восторга. Комедийная актриса ему тоже не по нраву: ее кокетство и звонкий смех, конечно, привлекательны, но раздутое самолюбие, свойственное даже самому захудалому светскому болвану, рождает у него подозрение, будто под маской сценической игры женщина втайне смеется над ним и над всем мужским родом.

Нет! Ни высоты трагедии, ни изящество комедии на сцене не доставят мужчине такого удовольствия, как нечто среднее – своего рода «ничейная земля» искусства, где от женщины требуется только тело и улыбка. Красивое тело, приученное изящно двигаться и радовать глаз, и приветливая улыбка, распускающаяся при виде бокала шампанского и иных прелестей жизни, – вот все, что необходимо нашим доблестным мужчинам.

Если это тело каждый вечер почти донага раздевается на сцене, женщину никогда не назовут «утратившей женственность». О ней этого не скажут, даже если она злоупотребляет вином или бренди. Но стоит другой женщине, столь же прекрасной телом, предпочесть скромность и посвятить себя созданию великих произведений искусства – не хуже мужских! – как ее тотчас объявляют «изменившей своей женской натуре».

И я спрашиваю себя: почему мужчина предпочитает унижать женщин, а не возвышать их и не славить? Это ложный и очень опасный путь. Он принесет немало бед будущим поколениям.

Когда я пишу эти строки, то невольно вспоминаю одного человека, который нынче живет в одном из самых модных кварталов Лондона, – мужчину, пользующегося немалым уважением в состоятельных и титулованных кругах. Несколько лет назад он женился на очаровательной американке – исключительно ради денег – и с тех пор превратил ее жизнь в сущее мучение. Она любит его – увы! – и, хотя он позволяет себе грубо оскорблять ее при посторонних, упрекает даже при слугах и гостях за обедом, ведет себя как жестокий тиран, она покорно терпит. Почему? Ради детей.

По ее глубокому женскому убеждению, дети должны уважать отца, поэтому она забывает свои обиды и старается сохранять в доме мир и порядок. Именно ее деньгами оплачены роскошные обеды и приемы, которыми ее муж каждый лондонский сезон хвастается перед знакомыми. Саму же ее он постоянно оттесняет на задний план, с готовностью увиваясь вокруг очередной модной полусветской красавицы, напрочь забывая о том, что занял то положение в обществе, которым теперь так гордится, лишь благодаря щедрости своей жены.

И подобных примеров бесчисленное множество. Сколько мужчин, обязанных женщинам своим положением и успехами, потом оборачиваются против своих «добрых ангелов» и истязают их всеми возможными способами, не наказуемыми законом? Женщина же по рукам и ногам связана любовью – самой сильной и благородной частью своей натуры. Однажды отдав мужчине сердце, она уже не в силах вырвать из груди эти чувства и признать, что она потратила их впустую. Таковы были беда и неизлечимая рана Делиции. Такая же беда и неизлечимая рана стали участью тысяч других женщин.

Пожалуй, нет особой нужды подробно обсуждать еще одно постыдное и унизительное проявление современной «мужской природы», которое часто встречается в нашем обществе. Я имею в виду жалкое положение некоторых «благородных» господ. Поставив себя в противоестественную, ненадежную зависимость от денег жены, они позволяют ей беззастенчиво играть своей честью и добрым именем, предпочитая не замечать откровенных измен, делающих их посмешищем и предметом презрения для всякого уважающего себя человека.

Обществу пошло бы на пользу, если эти «лакеи голубых кровей» наконец поняли бы, что мужское достоинство дороже любых денег, и по собственной воле отправились бы на тяжелую работу – на золотые прииски, например, или еще куда-нибудь, – чтобы честно зарабатывать на жизнь, вместо того чтобы проводить дни в праздности, молча наблюдая за вольным, бесстыдным поведением своих жен.

Я намеренно выбрала историю Делиции из множества ей подобных как типичный пример той участи, какая нередко выпадает женщинам, сумевшим собственным умом и силами добиться славы и богатства. Мужчины, считающие себя «сильным» полом, допускают в своих суждениях об «умных женщинах» три ошибки: первую – в оценке женского сердца, вторую – касательно их стойкости в труде и третью – в отношении внешней красоты. Если женщина проявляет себя в литературе или искусстве, мужчины тотчас же решают, что она неспособна испытывать нежные чувства, ее успехи недолговечны и что она безобразна собою.

Что касается нежности, то женщина, которая мыслит, много читает и внимательно изучила человеческую жизнь во всех ее удивительных и порой печальных проявлениях, гораздо глубже понимает редкость и ценность истинной любви, чем та, которая никогда ни о чем не размышляла и ничему не училась. Женщина-мыслительница как никто другой сознает, сколь необходимо быть доброй, терпеливой и снисходительной к ближним, ибо в любой миг смерть может разорвать самые тесные узы и положить конец счастливым мечтам. И потому в ее любви – если она действительно любит – гораздо больше силы, правды и страсти, чем в поверхностном чувстве женщины, живущей лишь ради светских развлечений и порхающей от удовольствия к удовольствию, подобно мотыльку-однодневке.

В вопросе постоянства труда женщина тоже ничуть не уступает мужчине, потому что стойкость в стремлениях зависит прежде всего от характера. Мужская слава может быть столь же хрупка и мимолетна, как и у слабой женщины, если сам мужчина по природе своей непостоянен. Но если поставить мужчину и женщину рядом и дать им одинаково твердую волю и настойчивость, то женский ум нередко опередит мужской, потому что у женщин острее инстинкты и тоньше внутренние стремления.

Что до внешности, то умная женщина вовсе не обязательно бывает старой и некрасивой. Иногда такое случается, но далеко не всегда. Она может быть молода и прекрасна, однако мужчины все равно предпочитают бегать за очередной буфетчицей или артисткой из мюзик-холла, ярко накрашенной и с тонкой талией, которой она обязана лишь мастерству корсетницы. Мужчины искренне полагают, что именно такие создания должны служить эталоном женской красоты. Скажи им, что великий художник – это молодая красивая женщина, и они рассмеются в лицо. Обмолвись, что автор величественной мраморной группы в римской галерее – женщина с восхитительной улыбкой и фигурой, достойной самой Психеи, они недоверчиво пожмут плечами и скажут: «Нет, нет, умные женщины всегда „теряют женственность“. Приведите мне лучше буфетчицу, продавщицу, танцовщицу, артистку или воздушную гимнастку – кого угодно, только не чистую, воспитанную и благородную даму, которая могла бы стать матерью моих сыновей».

Таков порядок вещей, и, если верить ученым-физиологам, он сулит мало хорошего Англии. Правы ли эти мудрецы и пророки грядущих бедствий или ошибаются в своих предсказаниях, сказать трудно, но ясно одно: подлинное предназначение женщины еще не исполнилось. Она идет к нему, но слишком часто выбирает неверные пути и направляет силы не в ту сторону. Свое место рядом с мужчиной она обретет не в борьбе с ним и не в поддержке его деньгами, добытыми тяжелым трудом или доставшимися по наследству. Так не сделать своего спутника настоящим мужчиной. Нельзя женщине и перенимать его привычки или разделять любовь к развлечениям.

Сила ее заключается в другом – в том, чтобы развивать и бережно хранить все лучшее, что есть в женской природе: чувственность, изящество и красоту; в том, чтобы с усердием, но не забывая о скромности, заниматься умственным трудом; и в том, чтобы подавать безупречный пример мягкой сдержанности и чистоты. Если женщина станет такой, то вполне возможно, что ее будут «убивать» так же часто, как «убили» Делицию. Однако утверждение новой веры нередко требует жертвы от тысяч мучеников.

Когда мужчина наконец поймет, что женщина создана не для того, чтобы быть его игрушкой или служанкой, а чтобы стать ему товарищем – самым близким, лучшим и верным из всех, кого даровал ему Господь, – тогда все изменится. Брак будет благом, а не проклятием, и не останется Делиций, которых можно «убить», потому что исчезнут мужчины, утратившие честь и не гнушающиеся предавать поверивших в них женщин.

Мария Корелли

6 июля 1896 года.

Глава 1

С юга сквозь большое квадратное окно с решетчатым переплетом в кабинет Делиции вливался поток теплого весеннего солнца, рассыпая густое сияние и словно приветствуя хозяйку и все вокруг золотой улыбкой. Оно сверкало в желтых чашах нарциссов, гордо поднимавшихся из причудливой коричневой египетской вазы; затем пробегало по перламутровой мандолине на стене, будто извлекая из ее струн неслышимую мелодию, дрожащую тонким тремоло; после чего, водрузив светлый венец на волосы Делиции, устремляло острый луч к Антиною³, чьи приоткрытые мраморные губы изгибались в загадочной и чуть насмешливой улыбке, точно собираясь в любую минуту произнести язвительное замечание о женских нравах. Эту копию знаменитого бюста эпохи Адриана из Британского музея Делиция купила лишь потому, что усмотрела в ней сходство с мужем. Никто другой его не замечал, но для самой Делиции оно было очевидным и неоспоримым.

В ее душе образ супруга переплетался со множеством фантазий, изящных и страстных. Насчет же собственной персоны она не строила никаких иллюзий, считая себя простой труженицей, – той самой, над кем всячески насмехались газетные выскочки, нищие разумом и кошельком, с презрением величая ее графоманкой, не заслуживающей высокого звания писательницы. Однако, невзирая на язвительные слова и грубые шутки, Делиция была одной из самых знаменитых женщин своей эпохи, к тому же весьма состоятельной. Зримым тому доказательством был дом, в котором она жила: построенный по ее собственным эскизам, обставленный всеми возможными удобствами и наполненный ценными картинами, редкими статуями и прочими сокровищами. Хозяйство в доме было устроено безупречно: вышколенная прислуга, роскошный стол, за которым не раз предавались обжорству самые утонченные гурманы Лондона, – все держалось на ее неутомимом труде. Она сама всем заведовала и сама за все платила – от налогов до жалованья посудомойки, обходясь без чьей-либо помощи и в продаже собственных рукописей, и в ежедневных хлопотах, связанных с подачей ужина супругу. Делиция не ведала праздности и во всех своих литературных начинаниях неизменно одерживала верх над собратьями по перу.

Как писательница она заметно отличалась от общей массы нынешних сочинителей. В ее крови жил дух Бессмертных – тот самый, что побуждал Шекспира, Шелли и Байрона глаголить истину вопреки всеобщей лжи. Ей были свойственны острое чувство ответственности и вера в подлинную ценность литературы, а вместе с ними – страстное желание пробуждать и возвышать своих читателей, приводить их к пониманию тех истин, которые она знала и инстинктивно ощущала как вечные и праведные. Публика откликалась на ее зов и настойчиво требовала новых книг, поэтому вполне естественно, что все честолюбивые и предприимчивые издатели сделались ее покорными просителями. Ей стали доступны и подвластны самые щедрые и блистательные условия, о которых другие авторы не смели мечтать в своих дерзких фантазиях о литературном Эльдорадо. Однако она не была ни тщеславна, ни корыстна. И, что удивительно, став «знаменитостью», оставалась все той же неиспорченной и по-женски изящной особой.

В тот самый миг, когда утреннее солнце, верное своей привычке, увенчало ее ярким нимбом, Делиция трудилась над завершением последней главы новой книги. Уже четыре месяца эта работа поглощала все ее силы. Писала она стремительно. Тонкая изящная белая рука, державшая перо, сжимала это опасное орудие мысли крепко и почти вызывающе. Так юный воин хватает легкое копье перед тем, как метнуть его во врага. Поза и та выдавала умственную мощь и телесное здоровье: в гибких плечах и спине не было и намека на «писательскую сутулость», на задумчиво-оживленном челе не читалось ни следа изнеможения или «застоя мысли». Глаза блестели, щеки рдели румянцем. Она и не подозревала о своей поэтичной неповторимой красоте, совершенно не схожей ни с одним общепризнанным женским каноном. Едва ли Делиция сознавала, что глаза ее обладают редчайшим фиалковым цветом, который при определенном освещении делается почти черным, что кожа ее бела, как подснежник, а волосы, спадающие на плечи длинными сверкающими русо-золотыми прядями, служат предметом зависти для множества женщин, которые являются под лукаво-насмешливые взгляды публики с крашеными начесами и шиньонами на затылке.

Делиция в самом деле никогда об этом не задумывалась. Из модных журналов она уяснила, что всех без исключения писательниц принято считать пожилыми и некрасивыми, а порой и вовсе безобразными – сие предписывали негласные правила журналистской этики. Поэтому, прекрасно зная, что молода и вовсе не столь невзрачна, какой ей подобает быть по канонам литературного ремесла, она не стремилась самоутвердиться и не делала ни малейшей попытки выставлять свои достоинства напоказ, пусть даже этих достоинств у нее имелось гораздо больше, чем у общепризнанных красавиц. Почитатели ее таланта были настолько ослеплены жившим в ней гением, что видели лишь сияние духовного огня, окружавшего ее, словно дельфийское пламя жрицу Аполлона. Те очаровательные детали внешности, которыми обычная женщина непременно гордится, в ее случае попросту ускользали из виду. Комплименты и лесть не доставляли ей радости, за исключением тех редких мгновений, когда она слышала их от мужа. Тогда ее кроткая душа загоралась тихим восторгом и благодарностью, и она с удивлением спрашивала себя, чем же заслужила похвалу от столь величественного и безупречного существа.

В том, как Делиция склоняла свой гордый ум и еще более гордый дух перед волей избранного супруга, было нечто поистине прекрасное и трогательное. Ради него, только ради него, она стремилась приумножить славу и блеск своего имени. Ради него овладевала тонким искусством безукоризненного наряда, с особой любовью выбирая мягкие светлые ткани, которые, ложась плавными складками, обнимали ее легкий стройный стан, превращая его в живое воплощение образов с полотен Греза или Ромни⁴. Ради него с терпеливым усердием сплетала богатое сокровище своих волос в замысловатые косы и локоны, укладывая их мягким венцом по моде древних эллинов и позволяя им то тут, то там спадать, как золотое предвестье поцелуя, крохотными колечками на виски, где просвечивали тонкие прожилки. Ради него вставляла маленькие ступни в прелестные башмачки тончайшей парижской работы; ради него скользила, как сильфида, и улыбалась, будто ангел; ради него с наступлением вечера исполняла богатым мягким контральто старые лиричные песни о любви и домашнем очаге; ради него, в сущности, жила, дышала и трудилась. Она была пчелой, собирающей мед, а он красивым трутнем, этот мед поедающим, и мысль о том, что подобное устройство жизни противоречит естественному порядку вещей, ни разу не закралась в его сознание.

Разумеется, Делиция любила свое занятие, в этом не могло быть ни малейших сомнений. Она наслаждалась им от всей души. Ей доставляла радость острая борьба на литературной арене, где терзаемые завистью соперники тщетно стремились занять ее место. Она видела в своей славе средство, позволявшее приблизиться к кругу самых выдающихся умов эпохи. Мелочные козни и завистливые шпильки от злых и неудачливых людей ее забавляли. Со спокойным, почти античным самообладанием встречала она град колкостей, невежественных сплетен и жалких слухов, исходящих от менее одаренных особ ее круга. Судьба даровала ей успех, и, будучи женщиной разумной и рассудительной, она умела сполна им наслаждаться.

Однако более успеха, более славы и тех благ, которые она приносит, более всего на свете Делиция любила своего супруга, что было не свойственно женщинам той беспокойной поры, когда новоявленные теоретики объявляли брак «пережитком прошлого» и находились «знатные особы», готовые предложить денежное вознаграждение любой паре за то, чтобы она сначала обвенчалась в церкви по святым канонам, а затем бросила грубое оскорбление в лицо религии, публично осудив «старомодный» обряд.

Делиция была замужем три года. Эти три года промелькнули, словно сверкающее райское видение, полное света, красок, гармонии и восторга. Одна только беда омрачала карнавал ее идеальной жизни – гибель ребенка. Судьба отмерила ее крохе всего два месяца, затем он поник в ее объятиях, как увядший цветок, убитый внезапными заморозками. Эта утрата еще больше привязала ее мечтательную и чувствительную натуру к мужу: вся яркая жизнь Делиции словно обвилась роскошной цветущей лозой вокруг него – сильного, красивого, смелого, властного, атлетически сложенного мужчины, принадлежавшего ей одной. Она достоверно знала – ибо сердце не могло ошибаться, – что ни одна другая женщина не делила с ней его ласки и что ни одно, даже самое мимолетное, непрошенное побуждение не поколебало верность мужа брачным узам.

Вот почему Делиция часто называла себя самой счастливой женщиной на свете. Она считала, что в ее жизни и без того много разнообразных благ и ей негоже о чем-либо просить в молитвах. «Как могу я, как смею просить у Господа что-либо еще, когда у меня и так все есть? – говорила она. – Лучше буду неизменно благодарить Его за радости, столь щедро Им дарованные и столь мало мною заслуженные».

И она продолжала с удвоенным рвением трудиться, стремясь к совершенству во всем и соединяя странный пыл с еще более странным смирением. Труд она никогда не считала тягостью и не завидовала другим представительницам своего пола, чья свобода от полезных занятий позволяла им растрачивать время на всякие милые душе развлечения – велосипедные прогулки, катание на коньках, танцы и прочие способы охоты на мужчин. Эти занятия стали особенно популярны среди миловидных представительниц женского рода, для которых единственной целью существования является вступление в брак, пусть даже за ним последует неимоверная скука.

Делиция была практичной и вместе с тем не лишенной идеализма натурой. При всех своих значительных доходах она ни пенни не спускала на безрассудные предприятия и глупые траты. Гостей принимала щедро, но без лишней напыщенности. Одежды выбирала старательно, но не впадала в безумную и порочную расточительность, которая немедленно поразила бы едва ли не каждую женщину ее круга, обладай та подобными средствами. Она проявляла внимание к нуждам бедных, но помогала им тайно, не стремясь из мелочного тщеславия афишировать свои благодеяния через «ярмарки» или лицемерные «увеселения» в Ист-Энде. Делиция остро чувствовала истину слов: «Кому много дано, с того много и взыщется» – и раздавала свои щедрые дары с присущей ей кротостью и смирением.

Лишь в одном она забывала о разумной мере – когда речь заходила о ее супруге. Для него не могло быть ничего слишком дорогого или чересчур роскошного; всякое его желание, даже высказанное вскользь, тотчас же с радостью исполнялось. Сам он не имел за душой ни гроша, который по праву мог бы считать своим, но благодаря неусыпной заботе жены его личный банковский счет неизменно мог похвастать хорошим балансом.

Уилфред де Трейси Гиффорд Карлион, если называть его полным именем, был гвардейским офицером, младшим сыном одного аристократа, прокутившего свое состояние и скончавшегося в полной нищете. Другого занятия помимо военной службы избранник Делиции не знал и, хотя происходил из хорошего древнего рода, был начисто лишен честолюбия, если не считать особенностей произношения его фамилии. «Кар-ли-он, – неизменно уточнял он, деликатно выделяя второй слог, – не Кар-лай-он. Наш род очень стар, он уходит корнями в прошлое, и подобные имена, как это часто водится, произносятся совсем не так, как пишутся».

Без честолюбия человеческая натура нередко похожа на тяжелую телегу, застрявшую в колее, которую сама же и продавила, и для того, чтобы сдвинуть ее с места и снова привести в движение, требуется сильная лошадь. Делиция была как раз такой лошадью, вернее сказать, горячей кобылицей, мчащейся по широкой дороге к намеченной цели, не замечая тяжести громыхающей позади телеги. О, как негодовала бы наша героиня, услышав из уст какого-нибудь нечестивца столь непочтительную метафору в адрес своего безмерно любимого супруга! Однако именно таково было истинное положение дел, каким видело его большинство окружающих, и только эти двое не замечали несоразмерности своего союза. Она – по редкой и прекрасной слепоте любви, он – в силу обыкновенного мужского эгоизма.

Стоит отметить, что супруг Делиции все же обладал заметными достоинствами, способными очаровать и покорить любую женщину; в этом не приходилось сомневаться. Свойства «породы», доставшиеся ему от длинной череды предков, в числе которых были воины и государственные мужи, расцвели в нем в полной мере – правда, внешне, а не духовно. Он был прекрасно и гармонично сложен подобно Тесею или Геркулесу, имел красивое лицо и сладкозвучный голос с богатой палитрой убедительных, почти чарующих интонаций. Вооруженный этим арсеналом, Уилфред встретил Делицию в тот самый миг, когда ее маленькая ножка едва ступила на вершину Славы, и острые шипы и ледяные иглы венца, коим Искусство награждает своих избранников, еще не успели застрять в ее девичьих локонах. Общество считало ее холодной весталкой и держалось от нее на расстоянии, испытывая неясный страх, ведь ее божественные фиалковые глаза умели заглядывать под искусные маски светских лгунов и, подобно лучам Рентгена, вытаскивать на свет божий прячущегося под ними безобразного дьявола. Светское общество отказывалось признавать ее воздушную, почти эльфийскую красоту. Оно не видело в ней ничего особенного. Для него Делиция была «странной женщиной, с которой невозможно поладить», и за ее спиной постоянно звучали пустые банальные фразы вроде: «Ах, с такими людьми никогда не знаешь, чего от них ждать», «Кем она себя вообразила?» или «Где она взяла эти странные идеи?». Прихлебывая послеполуденный чай и жуя бутерброды с кресс-салатом, общество смаковало обрывки сплетен с тем особым наслаждением, какое известно и кумушке из высшего света, и прачке из Уайтчепела, ибо при всем различии сословий женская природа неизменна в своей любви к злословию и напраслине.

И все же наш бравый гвардейский офицер, заброшенный по безрассудной прихоти покойного отца в столичный полк, обнаружил в Делиции несколько качеств, которые пришлись ему по душе: отчасти благодаря их редкости, отчасти потому, что он никогда не верил, будто женщина способна ими обладать. Первым из этих необычных свойств, которое он заметил и которому искренне удивился, было полное отсутствие тщеславия. За всю жизнь Карлион не встречал красивых женщин, столь мало придававших значение собственной внешности, и уж тем более ему не доводилось видеть по-настоящему знаменитую особу, носившую венец Славы с такой скромностью и непритязательностью.

Однажды ему выпала честь пожать руку чрезвычайно тучной румяной поэтессе, говорившей низким, почти мужским голосом, и та осведомилась, что он думает о ее последней книге, о существовании которой Карлион слышал впервые. В другой раз ему довелось отобедать в почтенном обществе некоего сочинителя «интимной беллетристики»⁵, мужчины крайне неопрятного и страдавшего несварением желудка. Тот на протяжении всей трапезы не уставал восхвалять высокие достоинства и нравственную ценность своих сомнительных романов.

Но Делиция – зависть всех карабкающихся на Парнас, живое воплощение невероятного торжества искусства и словесности – Делиция не говорила о себе вовсе. Она не принимала горделивых поз и болтала о всяких забавных пустяках, совсем как люди, гораздо менее одаренные и более легкомысленные, терпеливо выслушивала любого «светского идиота» и с тактичным очарованием умела разговорить его так, чтобы тот выставил напоказ все свои самые вопиющие черты. Но стоило кому-нибудь похвалить ее писательский талант или упомянуть о влиянии, которого Делиция достигла своими книгами, как она сразу переводила разговор на другую тему – без лишней резкости, но с мягкой твердостью, вызывавшей невольное уважение даже у самых легкомысленных и вульгарных собеседников.

Эта ее простая и непритязательная манера, столь редкая для знаменитых особ, которые в нынешние дни толкотни и суетности безо всяких колебаний позволяют себе то, что современный язык именует «напускной важностью», изумила галантного Красавчика Карлиона, как его порой называли сослуживцы. И если уж разбирать его чувства до конца, то следует признать, что при знакомстве с женщиной, чьи книги были предметом разговоров по всему Лондону, нашего героя охватило чистое восхищение, к которому примешивалась зависть при мысли о состоянии, уже нажитом ею и продолжающем расти. Надо же, такое хрупкое создание – талию можно обхватить пальцами двух рук, а шейку свернуть проще, чем певчей птичке, с тяжелой копной золотых волос, – и вдруг обладательница имени и славы, гремящей по всем углам Британской империи и по ту сторону Атлантики, причем она еще и хозяйка несметных богатств, при мысли о которых у него, вечно не имеющего в кармане ни гроша, текли слюнки! Десять тысяч фунтов за последнюю книгу – притом выплаченные безо всяких споров и задолго до окончания работы! «Поистине превосходные качества», – размышлял Карлион, а затем погружался в еще более глубокую задумчивость, узнав из надежных источников, что одни лишь авторские отчисления с уже опубликованных книг приносят ей доход свыше пяти тысяч фунтов в год. Первую книгу Делиция выпустила, когда ей было всего семнадцать, хоть и приписала себе несколько лишних лет, чтобы привлечь внимание издателей; с тех пор она неуклонно поднималась все выше по ступеням успеха. Нынче же ей исполнилось двадцать семь, и она успела превзойти всех своих современников-мужчин. Несомненно, за десять лет триумфа у нее накопилось немалое состояние.

Приняв во внимание эти обстоятельства, нетрудно понять, почему безденежный гвардеец так часто и решительно задумывался о том, чтобы связать себя с Делицией узами брака, и почему всякий раз, будучи приглашенным в дом, где она считалась почетной гостьей, при каждом удобном случае стремился ей угодить. Карлион пригляделся к ее наружности и очень скоро обнаружил в ней очарование, не сравнимое с привлекательностью обычных женщин. Справедливости ради следует признать, что его интерес к тонкой и изящной натуре Делиции был продиктован не тайным корыстолюбием, а вполне искренним чувством. Ему нравилось, как она движется; его впечатляла мягкая скользящая поступь и тихий шелест ее одежд; а однажды, когда она внезапно подняла на него взгляд, стремительно откликнувшись на какой-то вопрос, его до глубины сознания пробрала колдовская притягательность темно-фиалковых глаз, в которых сверкал огонь чистейшей души.

Понемногу он – рослый, прекрасно сложенный красавец с профилем, который по праву можно было бы считать античным и даже героическим, хотя ему и недоставало некоторых выпуклостей, столь желательных, по мнению френологии, для человеческого совершенства, – отчаянно влюбился. Это стоит подчеркнуть особенно, дабы впоследствии не возникло ни малейшего сомнения в полноте испытываемых им чувств. Если выражаться поэтически, Карлиона днем и ночью с небывалой силой снедала любовная лихорадка, и самая могучая форма этого чувства, известная всем мужчинам, а именно жадное стремление к обладанию, побудила его пустить в ход все свои способности, чтобы склонить холодную Диану к нежности и теплу, столь желанным в любой женщине, которая, по изречению древней Книги Бытия, предназначена быть помощницей мужчине, пусть даже в старинном тексте не говорится, что она обязана не только помогать ему, но и содержать его за свой счет.

Среди изощренных приемов, к которым прибегал Карлион, осаждая – не без труда – башню из слоновой кости премудрой ученой девы, были Прекрасная Угрюмость, Мрачное Отчаяние и Страстный Порыв, причем последний он позволял себе лишь в самые редкие минуты. Когда на него снисходила Прекрасная Угрюмость, он выглядел поистине благородно: верхняя губа приобретала гордый изгиб, а длинные темные ресницы придавали глазам суровую и вместе с тем нежную выразительность, и стоило ему поднять полный задумчивости взгляд и устремить на собеседницу пылкий и притом укоризненный взор, как Делиция, робко глядя в ответ, чувствовала, что сердце ее начинает биться быстрее, словно крылья испуганной птицы. В состоянии Мрачного Отчаяния наш герой достигал такой величавой выразительности, что ее трудно было передать словами. Разве что в лучших музеях мира удалось бы сыскать подобное страдальческое выражение на лице древнего бога или героя, но никак не в реальной жизни. Однако решающим оказался Страстный Порыв – неожиданная, словно молния, вспышка мужской решимости, возникавшая вопреки всем расчетам и прежним намерениям. Настал тот миг, который выпадает человеку лишь однажды, почти божественный и краткий, как блеск пены на гребне волны, как мимолетный отблеск небесной благодати, исчезнувший прежде, чем его успели заметить.

Тот вечер нельзя было забыть – по крайней мере, в мыслях Делиции, – вечер, когда шекспировские эльфы могли бы бродить по земле, предаваясь шалостям среди цветов и рассыпая в воздухе чудодейственные чары, подлинный «Сон в летнюю ночь», во всей своей полноте спустившийся на Землю, словно нарочно ради нее. В ту пору Делиция гостила у неких «важных» людей из тех, что говорят: «Непременно нужно пригласить парочку известных персон, милых и причудливых созданий!» Делиция, несомненно, была и милой, и причудливой, поэтому была приглашена. Вторым, в таком же качестве, пригласили Пабло Сарасате⁶. Остальную часть общества составляли всякие титулованные и великосветские особы, которые могли бы считаться причудливыми, но отнюдь не милыми.

Дом, где они остановились, был величественным старинным зданием, в давности служившим летней резиденцией и любимым приютом знатного норманнского барона эпохи Ричарда Львиное Сердце. Окружающие сады отличались глубокой тенью, гладкими лужайками и прекрасной лесной тишиной, какие свойственны лишь старейшим английским поместьям. Делиция медленно шагала под сиянием золотой луны меж двойной изгороди роз, Карлион держался рядом, а из распахнутых окон гостиной доносился чистый, пронзительный голос скрипки Сарасате. В воздухе, в запахе цветов ощущалось нечто таинственное, едва уловимое. То ли случайный отблеск в струях близкого фонтана, беспрестанно вскидывающего и обрушающего сверкающий купол из брызг, то ли еще какая-то мелочь этого часа внезапно заставили мужчину и женщину остановиться – остановиться осознанно, в тот миг, когда каждому из них показалось, будто он слышит собственное сердце, бьющееся гораздо громче далеких звуков музыки. И тогда мужчина, любимое чадо Марса, который еще ни разу не испытал свое мужество в настоящей битве под градом чужих ударов, внезапно выступил вперед на ристалище любви и, преисполнившись силы, о которой прежде не ведал, стремительно и смело схватил свою добычу.

– Делиция, – прошептал он. – Делиция, я люблю вас.

Ответа не последовало. Скрипка Сарасате выводила нежный любовный пассаж, луна улыбалась так загадочно, будто вот-вот заговорит вместо девушки, но сама Делиция молчала. Слова не потребовались – ее глаза были достаточно красноречивы. Она чувствовала, как ее с неодолимой силой притягивают к себе руки возлюбленного, как ее решительно, почти ревниво, прижимают к широкой груди, и, подобно голубке, которая после долгих странствий наконец находит гнездо, Делиция решила, что обрела свое пристанище. Сложив крылья души, она прильнула к Карлиону и успокоилась.

Прижавшись к этому сильному и великодушному защитнику, который был готов взять на себя заботу о ее жизни, она с наивным изумлением размышляла о собственной удаче и спрашивала себя, чем же заслужила столь неизъяснимое счастье.

А что же он? И ему в эту минуту можно приписать чувства более благородные, чем те, которыми он обычно руководствовался. Карлион и впрямь был влюблен. Любовь на время овладела его натурой, сделав нашего героя менее эгоистичным, нежели прежде. Когда он впервые обнял Делицию и принялся целовать ее сладкие губы и благоухающие волосы, его наполнил странный восторг, подобный тому, который, должно быть, испытал Адам, пробудившись от глубокого сна и увидев рядом с собой воплощенную Красоту, до конца дней дарованную ему в спутницы жизни. Он ясно понимал, что обрел в Делиции не только очаровательную женщину, но и редкостный ум, дух, далекий от обыденности, и характер, закаленный ради высшей цели. С каждым днем он все с большей радостью любовался изяществом ее фигуры, чистотой кожи и блеском глаз, и это чувство придавало его любви пыл и властность, порабощая душу Делиции без остатка. Будь она великой королевой, то сняла бы с себя корону и возложила ее к ногам своего воина, дабы тот разделил с нею трон и власть – а наш блистательный воин, разумеется, принял бы сие щедрое подношение.

Он, безусловно, любил Делицию, любил сильно, почти неистово, той страстью, которая вспыхивает ярким пламенем и со временем угасает до тлеющих углей. Но он не мог не замечать и выгод, которые несла с собой эта любовь. Карлиона радовала мысль о том, что он, не имея за душой ничего, кроме красивой внешности и знатного происхождения, завоевал женщину, имя которой с благоговением произносили лучшие умы по всему миру. Даже осыпая ее самыми пылкими ласками, он не мог окончательно изгнать из головы мысли о ее богатстве, которое она продолжала умножать с каждым днем.

К тому же Делиция была очаровательна сама по себе – красива, хоть и не по канонам, популярным в мюзик-холлах, где красоту измеряют ростом и пышностью форм. Она скорее напоминала сказочную Килмени⁷ из волшебной страны, нежели «красавицу» с дешевых открыток. Как говорил сам Карлион, Делиция была «естественна, будто роза, без красок белил и накладных шиньонов, срезанных с каторжанок, без тяжелых духов и уловок, совершенно лишенная какой-либо искусственности».

Услышав это, его близкий приятель из Гвардейского клуба сказал:

– Счастливчик! Не заслужил ты столь роскошного приза в брачной лотерее!

Карлион же, самодовольно улыбнувшись, взглянул в удачно оказавшееся рядом зеркало и ответил:

– Может, и так! Но…

Вспыхнули красивые глаза, и легкий налет Прекрасной Угрюмости довершил сказанное. Было ясно, что галантный офицер нисколько не сомневается в собственных достоинствах, пусть даже окружающие были склонны полагать, что он не заслужил столь выгодного во всех отношениях брака.

И все же большинство людей, услышав о предстоящих переменах, с глупой непоследовательностью, свойственной светской толпе, принялись искренне его жалеть. Они в изумлении округляли глаза, качали головами и говорили: «Бедный Карлион!» Почему они так делали, и сами не смогли бы толком объяснить, но тем не менее продолжали сокрушаться о его судьбе.

Карлион в самом деле был бедным – по крайней мере, если судить по тому, с каким содроганием он получал счета от портного, но об этом любители послеполуденных чаепитий, разумеется, не знали. Подобные нюансы относятся к разряду частных и даже неприличных подробностей жизни, оскорбительных для людей высшего круга, всегда находивших в оплате услуг ремесленников нечто унизительное.

Они видели Карлиона таким, каким он являлся их взору – рослым красавцем с гордой осанкой и греческим, как у бога, профилем. Того, что он всегда одет «с иголочки», им хватало – в отличие от портного, искусно обшивавшего нашего героя и вечно остающегося без платы. Глядя на Карлиона во всем его великолепии, люди содрогались при мысли, что он, этот великолепный образчик мужественности, намерен жениться… и на ком?

– На романистке, моя дорогая! Вы только вдумайтесь! – в бессилии вскрикнула миссис Тукси, склонившись над серебряным чайником времен королевы Анны. – Бедный Уилфред Карлион! Такой эффектный мужчина! Какой кошмар!

Миссис Снукси, злобно вгрызаясь в булочку, подхватила в унисон:

– Ужасно, не правда ли? Женщина-писательница! – произнесла она с полным пренебрежением к тому обстоятельству, что слово «писательница» по определению означает женщину. – Наверняка вся пропахла чернилами и безнравственностью! Бедный Карлион! Моя матушка ведь знала его отца…

Последняя реплика миссис Снукси, по всей видимости, имела какое-то чрезвычайно глубокое отношение к предмету разговора, потому что все присутствующие с должной учтивостью сделали вид, будто она произвела сильное впечатление, хотя никто не мог бы сказать, в чем именно заключался ее смысл.

– Эта дама, разумеется, безобразна, – фыркнула мисс Спайтли, нервно припоминая, как однажды – всего один раз, на балу, – Карлион поднял с пола ее оброненный веер. Жаль, что она не взялась за него «всерьез». – Как и все писательницы, не так ли?

– Эта нет, – вставил Некий Господин, которого злобное провидение заносило на подобные послеполуденные чаепития неизменно в усталом и угрюмом виде. – Она весьма привлекательна. Вот в чем главная беда. Эта особа превратит жизнь Карлиона в сущий ад!

– Разумеется, – поныли миссис Снукси и миссис Тукси печальным дуэтом. – Чего еще ждать от… от женщины, выставляющей себя всем напоказ? Бедный милый Карлион! Как же ему не сочувствовать.

Пестрое сборище под названием «светское общество» продолжало болтать, хихикать и язвить в том же духе. Однако, несмотря на мрачные предсказания и печальные вздохи, «бедный милый Карлион» довел дело до конца и женился на Делиции на глазах у самой блистательной публики, какая только могла собраться на свадебной церемонии.

Свадьба гвардейского офицера всегда считается красивым зрелищем, а когда к славе полка прибавилась громкая известность Делиции, событие произвело настоящий фурор в светских хрониках и дамских журналах с картинками. Однако Делиция сумела удивить и даже разозлить многих женщин чрезвычайной простотой своего наряда. Впрочем, ей и прежде – причем совершенно случайно – доводилось задевать своих милых «сестер», которые, вынужденно признавая ее интеллектуальное превосходство, не испытывали к ней особой любви. Поэтому свадебный наряд – скромное платье классического покроя из белого шелкового крепдешина, с мягкими складками, без кружев и лишних цветов – они приняли как личное оскорбление.

Фата вызвала не меньшее раздражение, потому что была слишком красива: белый шифон окутывал Делицию, словно лунный туман, а поверх него лежал изящный венок из настоящих цветков апельсинового дерева. И более ничего – ни украшений, ни букета. В руках невеста держала лишь тонкий молитвенник цвета слоновой кости с золотым крестом на обложке.

Она выглядела точь-в-точь как греческая весталка, однако на вкус законодателей мод в этом облике удручающе не хватало драгоценностей и кружевных лент. Какое кощунство! Как можно проявлять такое непочтение к Господу, при своем положении и богатстве явившись к алтарю без придворного шлейфа и бриллиантов?

Подружки невесты тоже не произвели впечатления – их роль играли обычные маленькие девочки не старше десяти лет, числом восемь, все в нежно-розовых платьях, делавших их похожими на живые розы. Они шли следом за стройной фигурой, укрытой белой фатой, пока та с воздушной грацией и почти неземной легкостью скользила между рядами офицеров, выстроившихся по обе стороны алтаря.

Церемония была недолгой, но многим показалась необычайно трогательной. Единственная заминка произошла в тот миг, когда жених торжественно произнес: «Всеми земными благами моими тебя наделяю», и один из его сослуживцев прошептал на ухо приятелю: «Да уж, кроме щеток для волос, ему, кажется, и наделить ее нечем. Щетки он получил в подарок, а все остальное взял в долг».

Неуместные высказывания молодого офицера были тотчас же пресечены, и венчание завершилось под оглушительные аккорды Мендельсона. Возле церкви собралась немалая толпа, искренне радовавшаяся союзу Военного Дела и Литературы. Все хотели поприветствовать невесту, когда та выйдет и сядет в экипаж. Некоторые зеваки, протиснувшись сквозь цепь полицейских и заглядывая в храм, видели, как прекрасной «знаменитости», только что вступившей в брак, с неизменно приветливой улыбкой пожимает руку Высочайшая Особа.

Это зрелище вызвало бурный рев честных масс, ставший и вовсе оглушительным, когда Высочайшая Особа прошествовала рядом с новобрачными по красной ковровой дорожке от церкви к свадебному экипажу, приподнимая шляпу в ответ на восторженные возгласы. Но аплодисменты достались не только ему. Главной героиней была Делиция, и многие из толпы осыпали ее припасенными заранее цветами.

Она была одной из тех редких «всенародно любимых женщин», которые время от времени рождаются на свет, чтобы повлиять на судьбу людских масс. Таких женщин немного, и они столь необычны, что неудивительно, насколько легко им удается завоевать признание. В тот день среди собравшихся были те, кто плакал и смеялся над книгами Делиции, кто благодаря ее дару стал добрее, счастливее и человечнее. В этих людях жила тихая ревность. Им было жаль, что она, сойдя с высоты своей славы, выходит замуж, как самая обыкновенная женщина. Они хотели бы для нее иной, более возвышенной доли – и все же искренне желали ей счастья.

Поэтому, радуясь и жалея одновременно, они приветствовали Делицию торжественными возгласами и бросали к ее ногам розы и лилии – ведь был июнь. Она, откинув фату и подставив яркому солнцу золотую копну волос, очаровательно улыбалась и кланялась направо и налево шумной толпе своих поклонников, затем вместе со статным супругом села в экипаж и уехала под финальные крики. Высочайшая Особа тоже села в свой брогам и удалилась. Нарядные гости медленно разошлись, оживленно болтая и посмеиваясь; церемония закончилась.

И лишь Некий Господин, чья земная участь заключалась в бесконечных визитах на послеполуденные чаепития, стоял перед церковным портиком, мрачно говоря знакомому:

– Подумать только, чтобы это простенькое на вид создание и есть та самая знаменитая Делиция Воан! Она совсем не похожа на писательницу – обыкновенная женщина.

На это знакомый, не слишком обремененный умственными способностями, улыбнулся и ответил:

– Если честно, чего еще ждать от женщины? По всеобщему мнению, писательницы должны быть… ну… кем-то вроде бесполых существ… хе-хе! Кряжистыми, нескладными, с нездоровым цветом лица и вечной гримасой тоскливой учености. Да-да, хе-хе! Да уж, если говорить откровенно, мисс Воан – прошу прощения! – миссис Карлион никак не подходит под это определение. Хе-хе-хе! Хотя надо признать, женщина она милая и очень даже привлекательная. А уж капитал у нее… ого-го! Красавчик Карлион явно хорошо пристроился. Хе-хе! Всего вам доброго!

С этими словами он и Некий Господин раскланялись и разошлись в разные стороны. Церковный служка вышел из храма, с подозрением окинул задержавшихся взглядом, поднял с красного ковра несколько свадебных цветков и запер ворота, после чего снисходительно объяснил парочке нянек, только что примчавшихся с детскими колясками, что свадьба уже завершилась и гости разъехались. Высочайшая Особа тоже отправилась домой, а значит, смотреть больше не на что. Ступайте прочь, бестолковые няни. Клятва, связавшая двоих в единое целое – соединившая Ум с Глупостью, Чистоту с Пороком, Самоотверженность с Эгоизмом, – прозвучала перед Ликом Вечности и, насколько можно судить, была принята. Добавить и изменить более ничего нельзя – жертва принесена.

С тех пор минуло три года, однако Делиция, как всегда, работая в уединении и тишине своего кабинета, помнила каждую минуту собственной свадьбы так, словно это было вчера. Счастливое время летело на быстрых крыльях, и чувство любви ничуть не потускнело. Замужество не внесло в ее судьбу никаких заметных перемен. Она лишь стала работать еще больше и настойчивее – вот и все. Ее муж, как она считала, заслуживал всех земных благ, какие только можно обеспечить, и Делиция твердо решила, что у него никогда не будет повода упрекнуть ее в лености или недостатке усердия.

Ее слава неуклонно росла: она стояла на самой вершине профессии, и люди приезжали издалека, чтобы хоть на минуту увидеть ее и обменяться парой фраз. Но восхищение публики ее почти не трогало, она не придавала особой ценности письмам, слетавшимся к ней со всех концов света, чтобы засвидетельствовать ее талант и влияние, которое ее книги оказывали на умы тысяч людей. Все это трогало ее не больше, чем фоновый шум. Ее мысли и интересы были сосредоточены на одной лишь работе – сперва ради самого этого занятия, а затем ради того, чтобы быть для мужа предметом гордости и неиссякаемым источником средств.

Разумеется, Карлиону не на что было жаловаться. Ему мог бы позавидовать даже король: никаких забот, долгов и трудностей; солидная сумма на банковском счете; роскошный дом, обставленный не только с размахом, но и со вкусом; красавица жена, чьи выдающиеся способности обсуждаются по обе стороны Атлантики; и, наконец, что не менее важно, полная и ничем не ограниченная свобода жить так, как ему заблагорассудится.

Делиция никогда не играла роль домашнего деспота. Карлион был волен делать все, что ему угодно: бывать, где хочется, видеться, с кем пожелает. Она никогда не спрашивала, чем он был занят и как развлекался, а он, в свою очередь, был достаточно разумен, чтобы не смешивать круг своих приятелей с людьми, которых представлял жене. Карлион прекрасно понимал, что может привести в дом «сомнительного» человека только с ее разрешения.

Делиция обладала редкой проницательностью и при всей своей мягкости твердо придерживалась нравственных принципов. С поразительным спокойствием и тактом она умела обходить стороной всяких светских проходимцев и вульгарных новоиспеченных богачей, не оставляя им ни малейшей возможности сближения. Не будучи допущенными в ее дом, они находили утешение в сплетнях, распуская ложь и клевету, но все их выдумки не могли омрачить ее безоблачной, размеренной и счастливой семейной жизни.

В газетах порой мелькали язвительные заметки, полные лживых слухов. Делиция их попросту не замечала и жила своей жизнью, пока в конце концов самым худшим упреком в ее адрес не стало утверждение, что она «до смешного влюблена в собственного мужа».

– Она на нем просто помешалась! – возмущенно восклицали Тукси и Снукси. – Всем ведь известно, что Поль Вальдис по уши в нее влюблен. Только она одна, похоже, ничего не видит.

– А может, ей не по нраву французский обычай – заводить любовника при живом муже? – заметил один Случайный Гость. – Хотя сегодня это входит в моду и в старой доброй Англии. К тому же Поль Вальдис, если уж откровенно, «влюбился» далеко не впервые – вы сами не раз об этом говорили.

Тукси и Снукси вздохнули, закатили глаза и пожали плечами. Они были стары, дурны собою и желты лицами, в их сердцах таилось немало злобы. Они завидовали и изумлялись удаче женщины – писательницы, подумать только! – которая сумела не просто выйти замуж за самого красивого мужчину в городе, но и могла бы, при желании, завести любовника, почти не уступающего ему по красоте, – Поля Вальдиса, величайшего актера современности, – стоило лишь «обронить в его присутствии платочек».

Пока «светское общество» предавалось разговорам, Делиция трудилась, зарабатывая деньги, которые ее муж охотно тратил на развлечения. Расходы на дом она брала на себя и часть доходов откладывала на собственный гардероб, а все остальное перечисляла на его счета.

Карлион разъезжал по Роттен-Роу в коляске, запряженной двумя на редкость красивыми лошадьми, каких нечасто встретишь даже в этих фешенебельных местах. Ранним весенним утром его можно было видеть верхом на великолепном арабском скакуне, достойном зависти самых знатных особ. У него был собственный экипаж с четверкой, на котором он ездил в Ранелаг и Херлингем⁸ или посещал все важные скачки сезона, приглашая с собой «избранных», тех самых людей, которых Делиция не знала и знать не желала, – актрис, светских повес и титулованных дам, покинувших мужей ради тайных кутежей и публичных похождений в роли женской версии Дон Жуана.

Время от времени появлялся какой-нибудь «искренний друг», желавший посеять раздор между супругами. Он приходил, вооруженный сплетнями, и в разговоре с Делицией мог словно невзначай заметить:

– Ах да, к слову, на днях видел вашего мужа в Ранелаге… скажем прямо, в весьма необычном обществе.

На это Делиция спокойно отвечала:

– Правда? Надеюсь, ему было весело.

А затем, окинув собеседника прямым и немного презрительным взглядом фиалковых глаз, добавляла:

– Я, разумеется, понимаю, к чему вы клоните. Однако мужчина вправе развлекаться, как ему угодно, какой бы «необычной» ни была его компания. «Необычные» люди тоже бывают забавны – главным образом потому, что совершенно не способны понять свою нелепость. Я никогда не слежу за мужем. Жена, которая опускается до роли сыщика, по-моему, самое жалкое существо на свете.

После этого «искренний друг», раздосадованный и сбитый с толку, торопливо рассыпался в туманных фразах, а позднее, на чаепитиях и светских приемах, публично высказывал мнение, что, по всей вероятности, миссис Карлион и сама ведет некую тайную игру, раз так равнодушно относится к похождениям мужа. Несомненно, она женщина непростая. О да! Очень хитрая! И кое-что понимает в людях! И, быть может, – кто знает? – у Поля Вальдиса есть причины так пристально буравить ее пылким взглядом всякий раз, когда она занимает свою ложу в театре, где он играет главную роль в английской постановке «Эрнани»⁹.

Правда заключалась в том, что Делицию редко можно было встретить в местах, где предпочитал развлекаться ее супруг, но объяснялось это просто: он любил скачки, а она нет. Ей претила бессмысленная, эгоистичная и жадная сторона жизни, которая так откровенно выставлялась напоказ на ипподромах, куда съезжались все местные щеголи.

– Подобные сборища заставляют меня дурно думать обо всех людях, – сказала однажды Делиция мужу, когда тот лениво предложил ей посетить Оукс. – Я начинаю спрашивать себя, для чего Христос умирал на кресте, стараясь искупить грехи алчных и пустых людей. Не хочу презирать своих ближних, но на скачках это неизбежно. Поэтому лучше останусь дома, буду писать и стараться думать о людях как можно добрее.

И она действительно со спокойной душой оставалась дома, а он уезжал в компании своих «необычных» приятелей, чтобы угостить их дорогим завтраком и шампанским, оплаченными из средств супруги. Делиция либо с головою уходила в сочинение новой книги, либо посещала дома бедных и больных, принося с собой помощь, надежду и душевное тепло.

И вот, в то утро, когда солнечный свет возложил венец на ее голову и бросил луч в холодные глаза мраморного Антиноя, она находилась в одном из самых светлых и радостных настроений – благодарная Господу за многочисленные блага и по-прежнему не сознающая, что жизнь ее устроена неправильно, потому что именно ей приходится «любить, чтить и лелеять», содержать и одевать своим трудом рослого и крепкого мужчину, тогда как этот самый мужчина был занят лишь тем, что напропалую развлекался.

Причудливые часы в стиле ампир, выполненные в виде земного шара, с маленьким богом любви, указывающим на циферблат, пробили два, и только тогда Делиция отложила перо. Встав, она вытянула над головой красивые округлые руки и улыбнулась нарциссам в вазе – ярким цветам, которые, казалось, разделяли лучезарность ее улыбки. Затем подошла к глубокой нише широкого решетчатого окна, где во весь рост растянулся огромный сенбернар, с прищуром глядевший карим глазом на плясавшие вокруг него солнечные зайчики.

– Ох, Спартан, ленивец ты этакий! – сказала Делиция, слегка коснувшись мохнатого бока маленькой ножкой. – И не стыдно тебе?

Спартан вздохнул, словно обдумывая вопрос, потом приподнял большую голову и лизнул вышитый носок хозяйской туфельки.

– Пора обедать, – сообщила Делиция, наклонившись и ласково погладив пса по загривку. – Придет ли хозяин к обеду, как думаешь? Боюсь, что нет, старина. А как по-твоему?

Этот вопрос заставил Спартана оживиться. Пес поднялся, сел на мощные задние лапы и глубоко зевнул, затем как бы задумался – умная морда приняла серьезное выражение, будто он действительно размышлял над ответом.

– Нет, Спартан, – продолжала Делиция, опускаясь на одно колено и обнимая любимца за шею. – Ждать мы не будем. Мы с тобой всегда обедаем вдвоем, поэтому пойдем сейчас в столовую и посмотрим, что нам приготовили боги, – согласен?

Спартан, однако, внезапно навострил длинные уши и поднялся во весь свой внушительный рост. Он утробно и гулко гавкнул, почтительно взглянув на хозяйку, будто желая сказать: «Прошу прощения, но я слышу нечто важное».

Делиция, положив руку ему на загривок, прислушалась. Ее дыхание ускорилось, затем она улыбнулась, и лицо ее озарилось мягким светом. Бархатная портьера у двери кабинета резко метнулась в сторону, и в комнату стремительно вошел ее супруг – само воплощение мужской стати и красоты в безупречно сшитом костюме для верховой езды.

– Надо же, Уилл, какая радость! – воскликнула Делиция, подходя к нему. – Ты почти никогда не бываешь дома к обеду. Вот это да, настоящий сюрприз.

Она прильнула к мужу и поцеловала его. Карлион на мгновение обнял ее за талию и посмотрел с тем невольным восхищением, какое всегда вызывали у него грация и ум жены. Он в который раз подумал, как сильно она отличается от всех прочих женщин. Потом отпустил ее, снял перчатки, бросил их в сторону и взглянул на бумаги, грудой лежащие на письменном столе.

– Закончила книгу? – спросил он с улыбкой.

– Почти. Осталось написать лишь несколько последних строк, – ответила Делиция. – Нужно хорошенько их обдумать. Нельзя же завершать какой-нибудь банальностью.

– Большинство книг так и заканчиваются, – беззаботно заметил Карлион. – Но твои – всегда исключение. Меня частенько спрашивают, как тебе это удается. Сегодня один малый уверял меня, что самые проникновенные места ты пишешь с моей помощью.

Делиция чуть заметно улыбнулась.

– И что ты ответил?

– Нет, конечно же, я не сумел бы написать ни одной строчки даже под страхом смерти! – засмеялся он. – Но мужчины есть мужчины. Им трудно поверить, что женщина может быть литературным гением.

Делиция по-прежнему задумчиво улыбалась.

– Гений – слишком громкое слово, – сказала она. – Я на это звание не претендую. Но забавно наблюдать, как множество совершенно бесталанных мужчин смело присваивают его себе, при этом с возмущением отрицая саму возможность подобного дара у женщин. Что ж, придется запастись терпением. Нам понадобится немало времени, чтобы избавить мужчин от их первобытной грубости. Они веками обращались с женщинами как с рабынями и скотом. Возможно, пройдут новые века, прежде чем они научатся видеть в них равных себе.

Карлион посмотрел на жену с легким недоумением.

– Женщинам все еще не дают полных ученых степеней, – задумчиво протянул он. – А это, по-моему, вопиющая несправедливость. Да и правительство не считает нужным жаловать женщинам титулы за заслуги в науке, искусстве или литературе, хотя, как мне кажется, они этого вполне заслуживают. Это как раз подводит меня к новости, из-за которой я, едва услышав ее, галопом помчался домой. Делиция, сегодня я смогу подарить тебе титул!

Она удивленно подняла брови.

– Уилл, ты шутишь?

– Нисколько. Ты ведь помнишь, как я рассказывал тебе о своем брате Гае, лорде Карлионе?

Она кивнула.

– Когда отец умер банкротом, Гаю, разумеется, достались лишь крохи от прежнего состояния и, само собой, титул. Но проку в нем было мало, потому что брату не хватало средств, чтобы его поддерживать. Он под вымышленным именем уехал в Африку искать золото, пытался разбогатеть и… недавно умер от лихорадки. Не могу сказать, что сильно огорчен этим известием. После учебы мы почти не общались, к тому же он был старше меня на пять лет. Так или иначе, его не стало, а значит… теперь лорд Карлион – это я.

Он старательно делал вид, будто титул для него сущий пустяк, но с первого взгляда было ясно, насколько его переполняла гордость. Делиция рассмеялась, и ее фиалковые глаза весело заблестели. Она присела в церемонном реверансе.

– Милорд, позвольте поздравить вашу светлость! Клянусь всем святым, что во мне есть, добрый мой господин, что отныне я ваша смиренная слуга!

Он недовольно поморщился.

– Перестань, Делиция. Ты же знаешь, я этого совсем не ждал. Всегда был уверен, что Гай женится и обзаведется детьми. Если бы у него родился сын, титул, конечно же, достался бы ему. Но Гай умер холостяком, поэтому удача улыбнулась мне. Ты ведь рада? Во всяком случае, новость можно считать приятной.

Делиция ответила ему иронично-удивленным взглядом.

– Приятной? Милый, ты правда так думаешь? Ты действительно считаешь, что мне важно, будет ли к моему имени добавлен титул? Увы, нисколько! Разве что на приемах вокруг меня станет крутиться еще больше снобов – вот и вся разница. Для моих читателей я всегда останусь Делицией Воан. Они даже не приняли твоей фамилии, Уилл, потому что им больше нравится имя, под которым я стала печататься с самых первых дней.

На лице Карлиона появился едва заметный оттенок Прекрасной Угрюмости.

– Ну конечно, для тебя превыше всего твои читатели, – сказал он немного сердито. – Но, как бы ты к этому ни относилась, я рад, что титул достался мне. Это вещь полезная – он дает статус.

Делиция молча стояла рядом, спокойно гладя Спартана по голове. Ей даже в голову не приходило возразить, что статус даровала мужу она своей известностью. Упрек, который запросто высказала бы менее влюбленная женщина – что добытое ею положение стоит гораздо больше скромного наследственного титула, – ни разу не возник в ее сознании. И все же в сдержанной спокойной осанке Делиции было нечто такое, что без слов донесло эту истину до Карлиона. Он внезапно почувствовал себя ниже ростом и втайне испытал стыд.

– Но все-таки, – с игривой улыбкой добавила Делиция спустя мгновение, – ты ведь не какой-нибудь торговец, согласись. Сейчас так много пивоваров и плотников становятся лордами, что я невольно воспринимаю пэрство в одном ряду с пивом и досками. Наверное, это ужасно несправедливо, но ничего не могу с собой поделать. Мне будет непривычно поначалу ставить тебя вместе с этими двумя «пэ» – ты совсем на них не похож.

Карлион улыбнулся, довольный тем, с какой нежностью смотрит на него жена.

– Обед готов? – спросил он после короткой паузы, за которую успел удостовериться, что выглядит превосходно и жена это заметила.

– Да, пойдем вниз обедать, – весело произнесла она. – Ты сам скажешь слугам, или мне?

– Что именно? – спросил он, слегка нахмурившись.

Обернувшись через плечо, Делиция рассмеялась.

– Чтобы впредь звали тебя «милорд» или «ваша милость». Как тебе больше нравится?

В ее взгляде сквозила настолько очаровательная насмешка, что мимолетное раздражение Карлиона улетучилось, он обнял жену за талию и поцеловал.

– Как сама захочешь, – сказал он. – Как бы меня ни называли, отныне и во веки веков ты будешь моей леди.