Kitabı oxu: «Последняя смена»

БЛАГОДАРНОСТИ

Этой книги не было бы без поддержки и помощи моих дорогих и любимых Марины Анатольевны Алексеевой и Сергея Алексеевича Заточного! Бесконечно благодарна вам за полученные знания, бесценный опыт, веру в меня и заботливое дружеское участие!

Все персонажи и события вымышлены, любые совпадения случайны.

ПОСЛЕДНЯЯ СМЕНА

Идеальным преступлением следует считать лишь такое, где ни виновный, ни непричастный не вызывают подозрений. Такое, которое никто не сочтет преступлением.

Артуро Перес-Реверте, «Последнее дело Холмса»

Июль 1991 года

В комнате было темно. Через единственное небольшое окно под потолком сквозь мутное стекло, покрытое слоем паутины и пыли, на земляной пол и часть стены, окрашенной в противный бледно-зеленый цвет падал тусклый свет закатного июльского солнца. Девушка попыталась встать, но не смогла. Кисти оказались туго связаны веревкой, голова была мутной и тяжелой, перед глазами прыгали «мушки», как будто она не спала несколько ночей. Ощущения оказались странными, ведь несколько минут назад она впервые открыла глаза после того, как упала за воротами лагеря на влажный после дождя асфальт…

Девушка еще раз попыталась опереться на локти и осмотреться. Кроме топчана, на котором она лежала, в помещении не было ничего, запах сырости отчетливо подсказывал, что это подвал. Лязгнула дверь, и в проеме появилась тень, которая двигалась медленно и осторожно к лежащей на топчане жертве.

Огромные серые глаза девушки расширились от удивления и ужаса: перед ней, склонившись, стоял человек, которого она никак не ожидала увидеть.

– Как же так? – сипло выдохнула она, в очередной раз пытаясь высвободить затекшую руку из тугого узла.

Но ответа девушка не услышала, равно как и не успела подумать, почему она лежит связанная в подвале и зачем перед ней этот человек. Глухой удар по голове оказался резким и сильным, голова Кати упала на топчан. Она не чувствовала ни страх, ни боль, ни удивление. Катя Радис больше вообще ничего не чувствовала.

***

Июнь 1990 года

– Материалы о пропавшем из лагеря мальчишке я отписываю тебе, Никитюк.

Андрей Васильевич размашистым росчерком поставил на рапорте подпись и дату, передавая документ сидящему напротив майору.

– Андрей Васильевич, побойтесь бога, – застонал, как от зубной боли, молодой мужчина. – Я, конечно, люблю детей, но хочу знать только, как они делаются, а не почему теряются.

– По принципу докторской колбасы, только наоборот? – усмехнулся подполковник.

– Примерно, – кивнул тот. – Распишите этой новенькой, пусть докажет, что не зря девку в розыск взяли.

Глаза Никитюка горели злыми, азартными огоньками: мыслимое ли дело, чтобы после отдела статистики бабу отправляли на оперативную работу?

– Она себя еще обязательно покажет, – серьезно проговорил начальник. – А пока возьми ее «в нагрузку», натаскаешь под себя.

И Андрей Васильевич чуть ниже своей росписи уже разборчивым почерком вывел «Тумановой».

***

Август 1991 года

– Так вот, дети подземелья, я вас больше предупреждать не буду! – Зубарев гневно сдернул с носа очки и начал расхаживать по кабинету, половицы жалостливо поскрипывали в такт его тяжелым шагам. – Если опять будет с ребенком «висяк», с каждого по три шкуры снимут, а с меня лично потом еще три, предварительно нарастив снятые назад! И поверьте мне на слово, хорошо, если после этого кто-то из вас на службе задержится. Так и вылетите пробкой! Понятно?

Голос начальника звучал прямо над головой. Александра автоматически кивнула, чувствуя едкий запах табака и одеколона «Тройной» в десяти сантиметрах от лица. Андрей Васильевич развернулся, быстро прошагал к столу, устало сел в кресло, которое противно проскрипело под его весом, тыльной стороной ладони отер влажный лоб и сердито глянул на своих подчиненных.

Оперативное совещание у начальника районного отдела милиции традиционно началось с разбора полетов: по двум уголовным делам за неделю не было сделано практически ничего, когда такое было? Андрей Васильевич обвел глазами коллектив: ребята выглядели уставшими и поникшими. Причина была очевидно – творившийся хаос в стране у каждого, получавшего заработную плату из государственного бюджета, вызывал страх за свое не только будущее, но и настоящее. Еще месяц назад обещали повышение окладов, но пока все закончилось ожиданиями, а с учетом бешено растущей инфляции, каждый задавал себе вопрос: хватит ли этой зарплаты на месяц?

От творившегося финансового беспредела закономерно росла преступность, нагрузка на сотрудников правоохранительных органов увеличивалась, число же оперативников закономерно сокращалось.

Теперь еще и этот случай с пропавшей девочкой… Несовершеннолетние или «нелетки», как принято было называть их в конторе, всегда были на особом контроле у начальства и государства в целом, а все преступления, совершенные такой категорией или в их отношении, расследовались только самыми опытными следователями. И за недостаточность в работе рассчитываться приходилось персональной ответственностью. Случаи, когда преступник в данной категории не был пойман, были единичными, ужасно портили статистику и за такое безжалостно карали по всей строгости, а пока преступление не совершено, то все камни летят в розыск. Зубарев понимал: испортить статистику областному начальству он не имеет права.

Саша сидела в самом конце приставного стола, фактически спрятавшись за широкие спины коллег-мужчин, опустив голову и думая только о том, чтобы из-под прядей, закрывающих лицо, не было видно ее пылающих щек. Она второй год служила в должности оперуполномоченного уголовного розыска и, к ее несчастью, это был второй случай, за который они с начальником попадали под буквальный расстрел на заднем дворе от вышестоящего руководства.

Александра пришла на службу в июне прошлого года и первое дело, с которым она столкнулась: из детского лагеря пропадал подросток. Сашу «в нагрузку» присоединили к опытному Никитюку. Тело пропавшего мальчика к июлю девяноста третьего года так и не нашли. Саша в составе следственной группы и с участием добровольческого отряда из местных зевак ногами «прочесала» лесопарковую зону вблизи лагеря и несколько дней подряд опрашивала жителей тридцати восьми домов в поселке, но подростка никто не видел.

Изначально у оперативников не было сомнений, что Коля просто сбежал в поселок из-под надоевшего контроля, так как его отправили в лагерь на перевоспитание на все три смены в надежде, что под присмотром педагогов он перестанет бродяжничать.

Коля Чиженко был из неблагополучной семьи, он и до лагеря частенько сбегал из дома, пропадая где-то на пару-тройку дней, а то и на неделю. Родители не всегда вовремя замечали отсутствие сына, ибо пребывали в очередном запое то вместе, то по очереди.

Когда же Коля пропал из лагеря, искать его начали только через сутки, поскольку подобное уже происходило: подросток после завтрака убежал в поселок, но к обеду вернулся. Однако в этот раз дни шли за днями, недели летели за неделями, а информации у розыска не было ровным счетом никакой: парень как сквозь землю провалился.

Установленные законом сроки оперативно-розыскных мероприятий прошли, прокурор каждый раз тяжело вздыхал, подписывая продление, а мальчик найден не был. Постепенно дело об исчезновении Коли Чиженко перешло в «висяки», за которые областное начальство по голове не гладило. Прокурор района, глядя на настольный перекидной календарь, на каждом совещании по понедельникам мрачнел все больше. Возбудить уголовное дело и принять к своему производству не представлялось возможным: уголовно-процессуальный кодекс РСФСР не имел такой статьи, как пропажа ребенка, и не было никаких доказательств, что ребенка похитили или удерживают, или чего хуже – убили. Колю Чиженко не нашли живым, но и тело не нашли, а вразумительных версий, куда мог деться ребенок, у оперативников не появилось. Школьник пропал. Ни один житель ближайшей деревни его не видел. Прокурор досадливо жевал губы, когда оперативники докладывали одно и то же. Бродяжнический образ жизни сделал свое дело, и Коля Чиженко превратился в «висяк».

Прокурору района объявили выговор, следователю районной прокуратуры – замечание, всю опергруппу лишили квартальной премии. Областное начальство грозилось разогнать всю контору, если еще раз очередного пропавшего ребенка не найдут или найдут мертвым, а преступника не найдут.

Розыск мальчишки начался с поездки в лагерь, удачно расположенный в тридцати километрах от Вербовска в селе Озерный. С одной стороны стены корпусов подпирали вековые сосны, а в трехстах метрах находилась река, юные отдыхающие безгранично дышали запахом хвои и купались трижды в неделю, если позволяла погода.

О подмосковном детском лагере «Радуга» местные жители слагали легенды одна удивительнее другой.

Александре было поручено опросить каждого жителя, каждого причастного, чтобы в очередной раз попробовать получить хоть какую-то зацепку. Сотрудница местного отделения почты Мария Прокофьевна, когда услышала вопросы про «Радугу», стала креститься.

– Свят-свят, нехорошее это место. Не пущайте туда своих деток, – женщина поправила косынку и потянулась к Саше через стол всем телом, понизив голос: – Лагерь-то ентот на кладбище построили, а нельзя! Грешно это на месте, где покойные лежат. Не слышали? – Старушка удивленно покачала головой, попутно крестясь. – Там-то кладбище раньше было, давно еще, в дореволюционные времена. Конечно, потом сравняли, после войны госпиталь был, а уж в восьмидесятых годах и лагерь для детишек выстроили. Но души-то усопших небось против, что по их костям топчутся-то!

Александра слушала, изредка кивая и думая, что из этого ей записать в объяснения, чтобы начальник не выгнал ее сразу, бросая вслед пепельницей.

Душевно поблагодарив Марию Прокофьевну за ценные сведения, Александра вышла из здания и закурила, размышляя, к кому следующему из предполагаемых свидетелей ей податься, чтобы выяснить хоть какую-то информацию о пропавшем ребенке. Если все местные жители будут рассказывать подобные истории, то до правды она не докопается никогда и пропавшего ребенка не найдет.

Пропажей мальчика Коли официально занимался старший оперуполномоченный уголовного розыска Никитюк Виктор Иванович, Сашу Туманову подключили к делу как дополнительные руки: опросить предстояло весь поселок, помимо ста тридцати подростков на смене и всех сотрудников лагеря «Радуга».

Сторожа Кузнецова опросить сразу не удалось: сначала он был в запое, а потом «капался» в терапевтическом отделении. Однако и алиби у него было железным: в день исчезновения Коли Федорович был мертвецки пьян и спал в сторожке, храп разносился на всю территорию, и только глухой его не слышал. Директор лагеря, две поварихи и десятка три детей слышали свистящие переливы тяжелого дыхания сторожа, а особо любопытные даже видели, как Иван Федорович Кузнецов, развалившись на стареньком диване, видел пьяные сны с полудня и до самого утра следующего дня. Храп его был настолько громким, что окна первого корпуса пришлось прикрыть, несмотря на духоту летней ночи.

Коля Чиженко пропал во время тихого часа. Он вместе со всеми ребятами послушно улегся в кровать и даже сделал вид, что задремал. Во всяком случае, его соседи по комнате именно так и рассказывали. А когда уставшие после игры в футбол мальчишки проснулись, Коли в комнате уже не было. Но никто из его соседей не удивился: Колька был нелюдимым, часто сбегал из лагеря на речку, чем ужасно злил строгую Елену Константиновну, угрожающую исключить его из учреждения. Искать Чиженко стали только утром, удивившись, что на линейке никто не отозвался, хотя вожатая старательно два раза выкрикнула фамилию. Почему-то после отбоя ребят тогда не проверили по списку: то ли вожатая забегалась, то ли указание такое на текущей смене не поступало вовсе.

И вот опять… Спустя год в злополучном лагере пропал ребенок, на этот раз шестнадцатилетняя Катя Радис, девочка из хорошей семьи, отличница и спортсменка. Проживала Катя в городе. А мать Кати – Ольга Ивановна Радис – была помощником судьи Гагаринского района в Высоковске. Сама судья на следующее утро после пропажи Кати позвонила начальнику уголовного розыска, четко обозначив, что девочку нужно быстро найти невредимой.

Андрей Васильевич слушал ее молча, даже не заметил, как сломал карандаш, которым делал пометки на листах блокнота, а потом, швырнув трубку на рычаг, обвел глазами кабинет.

– Таня! – крикнул он в открытую дверь приемной. – Срочно оповестить личный состав: оперативку проведу в двенадцать.

Должность старшего оперуполномоченного Успенского райотдела милиции занимал давний наставник, а теперь и хороший друг Сашки – Виктор Никитюк. После внеурочного совещания, на котором Туманова не присутствовала, он влетел в кабинет озабоченный, швырнул фуражку на стул, и Саша поняла, что ничего хорошего от понедельника ждать не придется. Коллеги понуро потянулись на оперативное совещание к начальнику.

Андрей Васильевич Зубарев, а по-простому «Зубр», как его за глаза величали коллеги и подчиненные, действительно и внешне, и по характеру напоминал это парнокопытное млекопитающее. Крупный, тучный, с мощной короткой шеей, глубоко посаженными карими глазами и короткими кудрявыми темно- рыжими волосами, которые покрывали не только массивный череп, но и грудь, руки и даже спину.

Сашка его страшно боялась, как и любого другого начальника, мучаясь из-за вечной тревоги допустить ошибку и разочаровать руководство, и каждое оперативное совещание превращалось для нее в пытку. Зубарев в гневе не сдерживал себя, ругал сотрудников последними словами, резко стучал кулаком по полированной столешнице, а порой и вовсе бросал в кого-то скомканный лист бумаги, который еще секунду назад был чьим-то старательно подготовленным документом.

Зубарев действительно был строг, но справедлив: подполковник не терпел лени, лжи и «волосатых» рук на службе, ценил исключительно трудолюбие, острый ум и желание учиться.

Сашу Туманову он самостоятельно вытащил к себе в отдел из статистического, заметив, что она задает оперативникам очень любопытные вопросы, опираясь исключительно на заполненные карточки. Андрей Васильевич наблюдал за ней полгода, отмечая, что сопливая девчонка работу свою любит, делает ее ответственно и быстро, и заполнять формы «Ф1-Ф3» – не ее предел.

Сашин пытливый ум, нестандартное мышление и желание докопаться до истины подвигли его попросить за нее, чего раньше за подполковником Зубаревым не наблюдалось. В верхах, понятное дело, стали шушукаться, что у Зубра «седина в бороду, бес в ребро», решил любовницу поближе посадить, раз хлопочет за нее. Начальник отдела статистики затаил обиду: у него забирали лучшего работника.

Последней точкой в пользу решения взять Туманову на оперативную службу стал любопытный эпизод. В очередной отчетный период ребята, таская туда-сюда заполненные карточки, мимоходом обсуждали свежий материал проверки: на берегу реки был обнаружен труп женщины средних лет, прилично одетой, без признаков насилия, при себе имела сумку, в которой оказались и деньги, и документы. По результатам экспертизы было установлено: смерть наступила из-за «высокой дозировки флавоноидного гликозида и флавоноидного полимерного процианида в крови», говоря простым языком, – от передозировки сердечных капель. Неужели дама разнервничалась и почти полпузыря в себя накапала? И ведь ни единой зацепки! Семья приличная, на работе даму уважали, в день исчезновения ходила в магазин, где ее действительно видели за несколько часов до обнаружения трупа на другом конце города. Саша, заполнявшая журнал, вдруг, набравшись окаянства, попросила полистать странный материал. Оперативники не отказали.

Внимательно перелистывая страницы, она «застряла» на протоколе осмотра и, дотошно разглядев фото трупа, она поинтересовалась:

– А почему на ней нет туфель?

Оперативники застыли в недоразумении: сразу видно, что баба – не оперативник, туфли ищет поразглядывать. На эту, как показалось, незначительную деталь эксперт, безусловно, внимание обратил, о чем в протоколе было написано: «Обувь на трупе и вблизи с трупом отсутствует». Кто же мог покуситься на женские лодочки? Мысль о краже Саша отсекла сразу же, тогда в первую очередь украли бы сумку и кошелек, потом могли бы снять с женщины небольшие серьги с янтарем и добротную одежду, но ведь ничего не было тронуто.

Саша предложила оперативникам подумать в этом направлении. Мужчины же расхохотались и про странную девчонку из статистики, которая решила «вместо убийцы тетки разыскать пропавшие туфли», доложили в качестве хохмы Зубареву.

Только Андрей Васильевич над историей не засмеялся, он поскреб затылок и попросил принести ему материал. Дал поручение внимательно отслеживать объявления о продаже или находке женских красных туфель тридцать восьмого размера. Через трое суток был обнаружен любовник погибшей, которого убитая настойчиво шантажировала, если он «наконец не разведется». Он по глупости и от страха побоялся оставлять у себя вещь покойной, дал объявление в газету: «Продам женские туфли красного цвета в хорошем состоянии». Любовник-убийца сознался сразу: испугавшись, что некогда желанная женщина обо всем расскажет супружнице, он отравил ее сердечными каплями. Тело же вывез на берег реки, а туфли попросту соскочили с ног, пока он выносил его из подъезда.

Андрей Васильевич забрал Туманову в свой отдел через три месяца, усадил на должность инспектора, а через полгода перевел в оперуполномоченные и не пожалел ни разу.

***

Выйдя от Андрея Васильевича, Саша быстро прошагала по коридору на крыльцо, затянулась сигаретой, обдумывая, с кого ей начать очередной опрос. Вариантов было немало.

Побросав в сумку скоросшиватель с чистыми бланками, пару ручек, Туманова направилась к автобусной остановке: до Озерного, где располагался лагерь, ехать не менее часа, можно было обдумать вопросы. Начать она решила, как в театре, с вешалки, в данном случае – с того самого пьющего сторожа. А вдруг в этот раз он что-то видел?

Опрашивая сторожа из лагеря «Радуга», Саша по-детски скрестила пальцы в кармане, надеясь услышать хоть что-то вразумительное, однако ее снова «обрадовали» очередной историей.

– Место тут такое, товарищ милиционер, понимаешь?

Иван Федорович поднял указательный палец вверх, вопросительно глядя на собеседницу. Саша убедительно кивнула, Федорович удовлетворившись согласием, почесал затылок, жмурясь от лучей утреннего солнца, проникающих сквозь давно не мытое окно сторожки.

– Нечисть живет, хочешь верь, хочешь – нет. Вот этими ушами слышал: воет что-то голосом нечеловечьим и стучит в окна. Тут и ходит по территории невесть что, я сам пару раз видел, когда ночью по нужде выходил.

Сторож стал сердиться, заметив, что Александра не очень верит ему. Он выглядел озабоченным, красные, с отекшими веками глаза смотрели на собеседницу внимательно и серьезно.

«Господи, сколько же он выпил, что сам в это верит?» – Саша хотела было закатить глаза, но вовремя сдержала эмоции: вдруг он все-таки скажет что-то полезное.

Она еще до прихода в лагерь знала, что Иван Федорович Кузнецов, или просто Федорович, – мужик выпивающий, и на работе его держат только потому, что новый директор Корин – человек сердобольный, деда жалеет, ибо без работы тот совсем сопьется. Повар шепнула, что Федорович – какой-то дальний родственник директора, поэтому ругать за пьянку – ругает, а выгнать не может.

Саша решила поспрашивать деда и о прошлогодних событиях, все-таки некая надежда на чудо теплилась внутри.

Бедный Федорович безбожно «плыл», то есть вообще не мог ответить на вопросы. Тот день, когда пропал Коля Чиженко, он даже не помнил, ибо был крепко «взямши на грудь».

– Обижаешь, товарищ следователь, вовсе я не алкоголик какой-то, повод был: сосед Митрич помер за три дня до этого. Помянуть-то надо хорошего человека?

Но ворота лагеря он все равно закрыл, посторонних на территории не было, в этом Федорович был уверен крепко. Мальчика Колю он не знал и описать не мог, ему они все казались на одно лицо. «Сколько же тут ребятишек за лето проходит!?» Девочку тоже не видел, не слышал и от всех других девочек лагеря отличить бы не смог, не приглядывался к детям. Его дело какое? Чтобы никто чужой на территорию не проник, с этим у него строго: ворота на засов, территорию обошел, завхозу доложил. Ночью он, вопреки своим обязанностям, спал. «Трезвый!» – обиженно заверил сторож, стуча кулаком по липкой клеенке на столе. И обход делал, а как же! После направился к себе в сторожку до утра.

– Нет, товарищ следователь, на рабочем месте я не пью, никогда такого не было.

Второй обход у него должен был пройти в три часа ночи, он маленько проспал, но в пять утра был, как штык, снова обошел, ничего необычного не заметил, ворота были закрыты. Завхозу, стало быть, снова доложил.

Про пропавшую девочку Катю он знал и того меньше, так как в день ее исчезновения сильно опоздал на смену. Дежурил сторож сутки через двое, заступал ровно в двадцать ноль-ноль, но товарищ директор – человек сердечный и «с пониманием», как пояснил Кузнецов, – разрешил деду после наркомовских ста грамм проспаться и заступить попозже, ибо к назначенному часу Федорович на ногах стоял, но некрепко. До двадцати трех часов Федорович благополучно спал, а после уж «совершенно трезвый» сделал обход, все проверил и вернулся обратно в сторожку.

На вопрос, знал ли он Катю и может ли описать, Кузнецов энергично замотал головой из стороны в сторону, уверяя, что ему уже и не надо на девчонок заглядываться, что по именам тут почти все Кати и Лены, какая из них кто – он «ни в жизнь не различит».

«Вот и весь сказ, товарищ следователь», – сказал Федорович.

Записав объяснения, предварительно предупредив пьющего сторожа об ответственности за заведомо ложные показания, Саша вздохнула и собрала листы в папку.

Саша уселась на обшарпанную лавочку около здания сельского совета, потерла защемившую так не вовремя шею, вытащила из сумки скоросшиватель с материалами, попутно сунув в рот карамельку, завалявшуюся с весны. Когда она развязала туго затянутый узелок, из кипы постановлений, протоколов допросов, ей на колени выпала фотография. Карточку изъяли из домашних альбомов Кати Радис, со снимка на Сашу смотрела девочка лет четырнадцати с большими темно-серыми глазами и открытой улыбкой. Две длинные темно-русые косы спускались до груди. Вертя в руках фотографию, Александра снова и снова задавалась одним и тем же вопросом: «Эх, Катя, Катя… Куда же ты пропала, девочка?»

***

Июль 1990 года

Катя с предвкушением предстоящего отдыха торопливо собирала большую спортивную сумку. Повертев в руках джинсовую юбку, она критично ее осмотрела и нахмурилась: вещь была уже не новая, стразы кое-где отвалились.

Она впервые за свои шестнадцать лет ехала в лагерь на целую смену: маме на работу дали путевку, и та, скрепя сердце, разрешила дочери проявить самостоятельность. Катя ликовала! Целых три недели она проведет вдали от тотального родительского контроля, от бесконечного брюзжания бабушки, от привычной рутины.

Катя Радис была послушной, но, как и любой девчонке, которой два месяца назад исполнилось шестнадцать, ей хотелось бегать на дискотеки, красить ресницы, знакомиться с мальчиками и целоваться с ними в подъезде. Однако Ольга Ивановна, мать Кати, категорически не поддерживала никакое увлечение дочери, кроме школьных уроков и регулярных занятий в бассейне. Катя после тренировок тайком красилась в раздевалке и гуляла с подружками в парке, а потом в подъезде носовым платком стирала тени и помаду, чтобы не разгневать ни маму, ни бабушку.

Отца у Кати не было. То есть, когда-то он был, жил вместе с мамой, маленькой Катюшкой и бабушкой Верой, стало быть, тещей. Когда Кате исполнилось три года, Виктор Радис не выдержал непростых семейных отношений с женой, а больше всего с тещей, и уехал на Крайний Север, на заработки, оставив жене свою необычную фамилию. Попросту говоря, сбежал. Первое время он исправно делал почтовые переводы и писал письма, спрашивая о дочери, но обиженная супруга решила: с глаз долой, из сердца вон, оформила развод и попросила бывшего мужа их больше не беспокоить. Когда Катя вырастет, она сама решит, нужен ли ей отец-предатель. Катя выросла, но об отце в их доме больше никто не упоминал. Мама давно оповестила дочь, что Виктор Петрович Радис их бросил и уехал, адреса у нее нет, телефона тоже. Бабушка Вера горделиво добавила, что и в войну без мужиков не пропали, а больше Катя и не спрашивала. От отца у девочки остались фамилия, отчество и одна единственная фотография, где папа держит ее на руках, а она заливисто смеется, обнимая его за шею.

Стоя на автовокзале, Катя отчаянно вглядывалась в толпу подростков, которые что-то громко обсуждали и смеялись.

– Звони мне каждый вечер, слышишь? И не вздумай гулять после отбоя! Катя, ты поняла меня?

Ольга Ивановна сердито дергала дочь за рукав.

– Да-да.

Катя кивала, совершенно не слушая мать. Все ее внимание было поглощено невысоким коренастым брюнетом, который уже второй раз посмотрел на нее.

В течение получаса ребят сверили по спискам, родители напоследок дали указания, кто-то сентиментальный пару раз поднес к глазам скомканный носовой платок, и вскоре площадь автовокзала опустела.

Школьников усадили в автобусы, Катя села рядом с полной девочкой, жующей бутерброд. Место она выбрала не случайно: впереди сидел тот самый брюнет.

Лагерь с советским названием «Радуга» находился не в ближайшем Подмосковье, пазикам пришлось почти два с половиной часа трястись в сторону Тулы, пока они не добрались до высокого забора, за которым виднелись корпуса. За время поездки ребята успели перезнакомиться друг с другом. Катя узнала, что брюнета зовут Богдан, и ему уже шестнадцать. Фамилию только не разобрала: не то Бобров, не то Багров.

Навстречу вышедшей из автобуса толпе направлялась высокая полная блондинка в очках.

– Здравствуйте, ребята! – Она заулыбалась, услышав раскатистое «здрасьте». – Я заместитель директора по воспитательной работе, зовут меня Елена Константиновна. Вы сейчас оставляете свои сумки – вот здесь, – женщина махнула в сторону ряда скамеек с облупившейся зеленой краской, – и идете со мной в актовый зал, мы с вами знакомимся, я рассказываю вам правила и распорядок нашего лагеря, а потом вы расходитесь по корпусам и обустраиваетесь на новом месте. Договорились?

Подростки загудели: слушать лекцию после дороги никто не хотел, всем не терпелось поскорее исследовать новую территорию и перезнакомиться друг с другом.

Катя быстро шагала в толпе, пытаясь представить, с кем ей придется соседствовать в комнате, а главное, нравится ли она Богдану. Самой ей этот брюнет однозначно запал в сердце.

В актовом зале было шумно и душно. Подростков рассадили по местам. Елена Константиновна поднялась за трибуну.

– Ребята, тише! Я не буду вас перекрикивать! – Она поправила очки и продолжила: – У нас в лагере есть режим и строгий распорядок дня, за двухкратное нарушение режима мы отправляем домой. Безвозвратно! – замдиректора сделала выразительную паузу. – Подъем у нас в семь тридцать!

Зал зашумел, но Елена Константиновна продолжила:

– В восемь зарядка, а в восемь тридцать – завтрак. Далее у вас будут тематические занятия, в хорошую погоду будете ходить на речку. Обед – в двенадцать. Потом тихий час. Нет, ребята, ходить во время тихого часа нельзя. – Она сделала паузу. – После тихого часа полдник и ваше свободное время до ужина. У нас в медпункте есть стационарный телефон, вы можете звонить родителям. Ребята, все услышали? Родителям можно звонить с тихого часа до ужина. После ужина у нас вечерние мероприятия, костер и дискотека.

Ребята одобрительно загудели.

– Отбой ровно в двадцать два ноль-ноль. И после отбоя на территории лагеря не должно быть ни одной живой души. Все в своих кроватях. Вы можете не спать, но включать свет и шуметь нельзя. Сейчас я дам слово нашему директору, и можете быть свободны.

К трибуне поднялся мужчина лет сорока пяти или чуть меньше, приятной внешности: высокий, широкоплечий, с открытым лицом и твердым волевым подбородком, густые русые волосы с едва заметной сединой были аккуратно зачесаны назад. Улыбка и легкие морщинки вокруг глаз располагали.

– Дорогие ребята, хочу поприветствовать вас в нашем лагере «Радуга» и поздравить с началом смены! Меня зовут Борис Иванович, и по всем важным вопросам прошу обращаться ко мне напрямую. Надеюсь, вы хорошо проведете время у нас и навсегда запомните этот заезд.

Наконец шумная толпа подростков покинула актовый зал и бодро зашагала в сторону своих корпусов, попутно разглядывая все вокруг.

Катя выбрала себе место у окна. Три другие соседки по комнате деловито стелили постельное белье и раскладывали вещи по тумбочкам. Невысокая, полноватая девушка с двумя тугими ярко-медными косами, затолкав сумку под кровать, неожиданно спросила:

– Девочки, а вы здесь первый раз?

Катя ответила первая:

– Да, я первый раз.

– Я тоже здесь первый раз, – отозвалась худенькая шатенка с косой, имя которой никто не помнил.

– Ну, я тоже, а чего ты спросила? – недовольно буркнула темноволосая и темноглазая красивая девушка с дальней кровати.

– А я здесь второй, – по-прежнему ни к кому не обращаясь, продолжила рыженькая. – Прошлым летом в августе была, в четвертом заезде. Тут такие странности происходили, – она понизила голос.

– Что происходило? – брюнетка села на край кровати, в ее глазах сверкнул неподдельный интерес.

– Нам к двум в столовую? – ни к кому не обращаясь, задала она вопрос.

Рыженькая как будто уже пожалела, что затронула эту тему, но и другие соседки заинтересовались сказанным. Она с преувеличенным интересом стала что-то искать в своей тумбочке.

Шатенка тоже подошла вплотную к кровати рассказчицы.

– В столовую мы можем и опоздать, фигуру надо беречь, – девушка спрятала улыбку, так как ее собеседница явно имела пару-тройку лишних килограммов. – Я бы хотела узнать, что тут было странного в прошлом году.

Девушка с рыжими косами поняла, что уйти от разговора ей уже не удастся, вздохнула и начала рассказывать.

– Девочки, вы только не смейтесь, в этом лагере живет привидение, – на одном дыхании выпалила она и замолчала.

– Чего? – Катя расхохоталась первая. – Ты вроде взрослая, а все еще веришь в ерунду такую!?

– Ничего это не ерунда! – Девушка зло засверкала карими глазами. Ее щеки так густо покраснели, что даже веснушки пропали с круглого лица. – У нас постоянно что-то страшно завывало по ночам, кто-то ходил по территории, вечером то женский плач был слышен, то детский… А один раз мы вообще кровь на асфальте видели возле сторожки.

– О-о-о! – брюнетка картинно закатила глаза. – Здесь же поселок недалеко, вот тебе и лай, и вой, и плач оттуда. А кровь… Ну, что, сторож не мог палец порезать?

Катя тоже ожидала историю пострашнее. Она хоть и не была ранее в детских лагерях, но слышала про обычай рассказывать страшные истории, пугая друг друга.

– Девочки, вы зря смеетесь. Пусть это не привидение, но в этом лагере правда что-то страшное происходит. Я третий год сюда езжу, маме путевки дают. Так вот, в прошлом году в июне мальчик пропал… Якобы в лесу пропал, милиция искала, и грибники все лето искали, но его так и не нашли.

– Ну, а это тут причем? – Шатенка нахмурилась. – Или ты думаешь, что на мальчика твое «привидение» напало и в лес утащило?

– Никакое оно не мое! – в сердцах крикнула девушка. – Но согласитесь, странно, что он пропал сразу после того, как начал искать это самое… привидение…

Она говорила так убедительно, что Кате на секунду эта история показалась правдивой. Но Катя повела плечом, отгоняя непрошеные мысли.

– Ой, девочки, давайте сменим тему. – Девушка с темными локонами поморщилась. – Какое еще привидение? Мальчика жалко, но, может быть, он живой? В газетах же писали, что тело не найдено. Поэтому я предлагаю со страшилками закончить и все-таки пойти в столовую, сейчас же все места займут. Вы со мной?

Девушка поднялась с кровати и направилась в сторону двери. Катя и другая молчаливая соседка радостно закивали, начали натягивать босоножки, а девушка с рыжими косами кусала губу, глядя в окно. В голове ее были только одни мысли: «Ну и не верьте! А я точно знаю, что в лагере что-то происходит».

***

Июль 1990 года

Саша недовольно одернула юбку в третий раз. Да что же такое? Куда эта черная тряпица из спандекса и акрила все время норовит убежать? Она критически осмотрела себя в зеркале, вздохнула и взялась за только что отглаженную блузку.

Почти тридцать лет, много ли это для девушки? Вроде бы нет, советские фильмы с больших экранов убеждали, что только через десять лет начнется настоящая жизнь. А вот если у тебя нет ни мужа, ни детей – это мало? А вес? Обидно, что возраст умещался в двузначную цифру, а вес вчера перевалил за трехзначную. Не то чтобы Саша Туманова этому сильно удивилась, она периодически становилась на весы, покусывала губу и сердито задвигала их ногой под диван. Но вчера весы явно хотели испортить ей и без того не самое веселое настроение. Она даже на всякий случай потерла окошечко с цифрами и повторно забралась на пластиковую поверхность. Увы, прибор остался непреклонен: сто килограмм и двести грамм, как в аптеке. Чертыхнувшись, Саша плюхнулась в кресло.

Куда это годится? И ладно бы, если бы Сашка была рослая, крупная, длинноногая, может в таком случае будет весить центнер – это не перебор. Увещевания мамы о необходимости «кушать меньше» вкупе с ее пирожками выглядели насмешкой. А мечта, что Александра когда-нибудь наденет красное обтягивающее платье, которое видела в журнале, уже сейчас, рассмеявшись ей в лицо, испарилась.

Саша резко встала и прошагала на кухню. В верхнем ящике рядом с крупами валялась начатая пачка сигарет. Она очень старалась расстаться с вредной привычкой, но сейчас был именно тот случай, когда никотин мог успокоить. Затянулась сигаретой и спросила себя, глядя на отражение в оконном стекле:

– Ну, Александра Сергеевна, что будем делать?

Сесть на кефирную диету или на гречневую? А может, на яблоках посидеть? Да, яблоки могут помочь. В прошлом году она две недели их грызла, отчего к концу третьего дня начало сводить челюсти. А когда живот принимался предательски урчать от голода, один взгляд на яблоко посылал сигнал мозгу, что в принципе не так уж и хочется есть, можно просто выпить чаю или даже воды. После таких экзекуций организм отдал пять килограммов, а оставшийся месяц Саша героически держалась на отварной гречке и кефире, которые после зеленых яблок казались ей пищей богов. Окончание месяца принесло Саше землистый цвет кожи, осунувшийся овал лица и отвес в девять килограмм.

Александра, на радостях надев черные лосины и черную майку («черный же худит!»), поехала на вокзал встречать маму, которая должна была вернуться из санатория.

К перрону она подошла вместе со своим отчимом, не сразу узнавшим падчерицу. Когда Лидия Николаевна вышла из вагона и увидела дочь, она закатила глаза и начала хватать ртом воздух, ища помощи у отчима Саши. Он же, храбро держа жену под локоть, миролюбиво утешал:

– Лидочка, не волнуйся, сейчас все лечится.

Мама и отчим решили, что Александра заболела, отчего случилась эта быстрая потеря веса и нездоровый цвет лица.

Лида никогда не страдала избыточным весом, хотя худышкой тоже не была. Очаровательная женщина с формами, так всегда отзывались о Лидочке лет с двадцати и до настоящего времени. Когда Саша родилась, мама умилялась ее пухлым щечкам и ручкам в перетяжках. И Лидия Николаевна, и ее мама, бабушка Саши, старались накормить девочку повкуснее, почаще и побольше. А Саша всегда была очень послушным ребенком, тихим, уступчивым, робким, и еще ей маленькой страшно хотелось, чтобы мама ее обязательно хвалила.

– Ешь, доченька, не сиди, голубцы очень полезные. Ешь.

Пятилетняя малышка с круглыми щеками и двумя маленькими косичками совсем не хотела есть. За полчаса до прихода мамы с работы заботливая баба Рая накормила внучку куриной лапшой, Саша съела целую тарелку, за что получила одобрение и ласковое поглаживание по русой макушке. И вот сейчас, сидя за столом и водя пальчиком по скатерти с ромашками, Сашенька совсем не хотела голубцов. Но если она откажется, мама расстроится, будет уговаривать и убеждать, может, даже пожурит, что она после работы старалась, разогревала и подавала, а дочь не ценит мамин труд. Сашенька очень хотела быть хорошей девочкой и через силу, ломая голубец большой алюминиевой ложкой, медленно жевала…

...Это сейчас , став взрослой, Саша Туманова понимала причины своего лишнего веса, но привычка быть хорошей с годами только укоренилась. На ум невольно приходили слова бабули Раи: «Люди, деточка, с возрастом не улучшаются, а только усугубляются».

– Ну и пусть, – хмыкнула Саша, выбрасывая окурок. – Вот сейчас соберу волю в кулак, сяду на привычную гречку, к Новому году точно похудею.

И действительно, сбросив почти тридцать килограмм на ненавистной гречневой каше, Саша всячески старалась не наесть их обратно, периодически отказываясь от ужина, заменяя его горьким кофе и сигаретой.

Зазвонил телефон, и Саша взяла красную пластиковую трубку, буднично ответила «Слушаю», ожидая в очередной раз потерпеть ежедневные мамины причитания относительно ее забывчивости. Но в трубке кто-то тяжело вздохнул, и фраза: «Здравствуй, Саша, это папа» заставила ее резко сесть на табурет, а рука невольно потянулась в вазочку за печеньем…

1974 год

Когда Сашке было одиннадцать, из семьи отец ушел. Сергей Семенович Денисов влюбился и, наверное, банально устал. От тяжелой работы на заводе крановщиком, от маленькой комнаты в коммуналке, которую приходилось делить не только с подрастающей дочерью, но и с тещей, но больше всего – от регулярных ссор с женой.

Лида была эмоциональная, взрывная, громкоголосая. Она считала себя главной и важной, ее мнение в семье не оспаривалось, ведь Лидочка закончила педагогический институт с отличием и в свои тридцать четыре года уже стала завучем в школе.

Тихий и робкий Сережа почти двенадцать лет безропотно сносил шумные претензии супруги в свой адрес, он наполнялся ее негативом, как кувшин – водой. Но ведь любой сосуд может переполниться, а самый покладистый и терпеливый человек однажды взрывается праведным гневом. Сергей терпел, изо дня в день он отчаянно сносил недовольства и ежедневные упреки жены, нравоучения и советы любимой тещи, которая также не гнушалась лишний раз напомнить зятю, что в ее годы мужики в примаках не жили...

После свадьбы молодые Лида и Сережа поселились у Раисы Васильевны, в свое время отцу Лиды от завода была выделена комната в коммунальной квартире, и после смерти мужа, Николая Ивановича, молодая вдова Раиса категорически отказалась проживать одна, взяв клятвенное обещание с дочери, что, выйдя замуж, она мать не бросит. Да и где было жить молодоженам? В комнате общежития, которую студент Сергей делил с соседом Петром? Как семейному человеку ему обещали дать отдельную комнату, но Лида, тогда еще невеста, наотрез отказалась делить еще с двадцатью соседями кухню и места общего пользования. В коммуналке они соседствовали с одинокой пожилой женщиной, две другие комнаты периодически пустовали. Комнату Раисы Васильевны разделили шкафом, втиснули между торшером и креслом новую софу, и молодая семья Денисовых поселилась там.

В один дождливый вторник у главы семьи Денисовых случилось сразу все: от сильного порыва ветра сломался видавший виды зонт, расклеились насквозь промокшие старые ботинки, в метро вытащили из кармана червонец. На эти деньги Сергею нужно было две недели питаться в заводской столовой, ездить на работу и обратно, а главное, купить трехкилограммовый мешок сахара: тещу кто-то угостил крыжовником, и Раиса Васильевна оповестила, что кровь из носу обязана сварить любимое варенье Пушкина. А сахар в количестве восьми стаканов в буфете не обнаружился. Теща охала, как тяжело ей бегать по магазинам и на всю семью, «включая мужиков», покупать продукты и тащить на себе домой. Сергей крякнул от этих прозрачных намеков и клятвенно заверил тещу, что тяжелый мешок с рафинадом вечером будет. Но обещание не выполнил. Дома разразился скандал. Лида с визгом выговаривала мужу, какой он неудачник, растяпа и ротозей.

– Я тебе сколько раз говорила: клади деньги во внутренний карман и застегивай, застегивай его!

Теща Раиса Васильевна поджимала губы, выразительно вздыхала, а в перерывах между возгласами дочери успевала причитать:

– Сереженька, ну, нельзя быть таким беспечным, ты же мужчина, ты – наш защитник. А теперь вот что? Ботинки новые купить надо, зонт в мастерскую снести надо, и сахару тоже достать нужно. Но моя пенсия, знаешь ли, не позволяет мне, старой больной женщине, делать такие покупки на всю семью, а мое слабое здоровье – таскать на себе тяжелые сумки.

Даже соседка по коммуналке, выпивающая тетя Соня, выглядывая из общей кухни и, нагло стряхивая пепел в горшок с геранью, поддакивала Раисе.

– Вы, Сережа, допустили такое потому, что знаете: Лидочка с Раечкой вас в беде не оставят, – соседка говорила, протягивая гласные. – Но вы же глава семьи, стало быть, нужно брать на себя ответственность…

Маленькая Сашенька просто плакала, она очень боялась, когда родители ссорились и все вокруг кричали.

Сергей, не выдержав общего градуса напряжения, схватил с комода три рубля, дернул с вешалки свой непросохший плащ и быстрым шагом направился к двери.

– Куда тебя понесло на ночь глядя? – крикнула Лида.

– За сахаром!

Он бросился вниз по лестнице, не дожидаясь лифта, внутри у него все клокотало, как в кипящем котелке, но высказать свои претензии ни жене, ни теще он не мог. Смелости не хватало, характера и прав на это. Он кто? Он – никто, в примаках живет… Очнулся Сергей от своих темных мыслей только тогда, когда почувствовал, что у него замерзли ноги: он шагал по тротуару в домашних тапках. Чертыхнулся, переминаясь с ноги на ногу, пожалел, что не забрал с подоконника папиросы, и направился в бакалею.

Стоя в очереди за сахаром, Денисов, хоть и был атеистом, просил Бога сделать так, чтобы не встретить никого из знакомых, ибо вид его сейчас указывал на сомнительное психическое здоровье. Какой нормальный человек выйдет в конце октября на улицу в плаще и домашних тапочках?!

– Сергей Семенович?

Денисов выругался про себя, еще больше укоренившись в своем атеистическом настрое, и обернулся.

Окликнувший его голос принадлежал молоденькой крановщице с третьей бригады их завода. Девушка была низкого росточка, полненькая, круглолицая, с белесыми бровями и ресницами, две светлые косы выглядывали из-под голубой косынки. В руках она держала авоську, удивленно и радостно смотрела своими круглыми глазами на Денисова. Да и вся она была какая-то ладненькая, кругленькая, как бусина. И, глядя на эту добрую улыбку на румяном лице девушки, Сережа вдруг простодушно рассмеялся.

– Вроде как с утра был я, – ответил Сергей. – А вы Лена?

Денисов совершенно не помнил имени этой девушки, назвал наобум, хотя ее круглое лицо казалось ему знакомым.

– Нет, я Валентина из третьей бригады, мы с вами на восьмом объекте работали. Можно просто Валя.

Девушка по-прежнему ласково улыбалась и чуть смущенно спросила:

– А что же вы в тапочках? Уже ведь холодно, и дождь сегодня.

Сергей заметил в не усмешку, а скорее участливую заботу, поэтому простодушно выложил ей как на духу и про червонец, и про скандал, и про сахар, за которым он стоит.

– Ой, а вы зря стоите-то, – Валя нахмурила светлые брови. – Передо мной женщина килограмм брала, а следом муж моей сменщицы из второй бригады еще кило или два брал, потом вот та женщина, – она ткнула пальчиком куда-то в сторону, – последние полкило успела урвать. Вам сегодня точно не достанется трех килограмм…

Денисов досадливо хмыкнул. Дома без сахара показываться не стоило. Мысль, что нужно ехать в ближайший гастроном на троллейбусе в таком странном наряде, показалась ему еще более устрашающей, чем гнев Раисы Васильевны. И пока он задумчиво чесал подбородок, делая непростой выбор: быть ему сегодня посмешищем или безответственным растяпой, – голос кругленькой Валечки прозвучал очень оптимистично.

– А что тут думать, Сергей Семенович? – весело спросила собеседница. – Я во-о-он в том доме живу, – она махнула пухлой ладонью куда-то влево, – три минуты шагом, запросто одолжу три килограмма песка, делов-то. И не придется вам в тапках в гастроном ехать.

Денисов улыбнулся второй раз за короткую беседу с незнакомой девушкой. Она совсем не считала его неудачником или растяпой, а еще удивительно угадывала его мрачные мысли. Сергею было совершенно неудобно идти к незнакомой девушке, пусть и его коллеге по цеху, за сахаром, но от мысли, что придется возвращаться в квартиру, где витает презрение и гнев, не выполнив просьбу тещи, становилось физически неприятно. Она еще внутренне поборолся с установками «а удобно ли это», все-таки согласно кивнул и неуверенно направился в сторону серой девятиэтажки.

Валентина Иванова, или просто Валюшка, как называли ее бабушка и мама, действительно жила недалеко от бакалеи, ее однокомнатная маленькая квартирка, доставшаяся от покойной матери, находилась на последнем, девятом, этаже. Открыв заметно потрепанную дверь, обитую дерматином, Сергей Денисов почувствовал, как из глубины квартиры на него пахнуло запахом свежесваренного борща, и он невольно сглотнул слюну. Мыслимое ли дело, проходить голодным целый день? Червонец-то вытянули у него по пути на работу, поэтому обеда он лишился по вине карманника, а вот ужина он сам не понял, почему не удостоился. Как только он перешагнул порог комнаты и на вопрос тещи «А где же сахар?» простодушно ответил, что ни сахара, ни денег у него нет, то никто и не вспомнил, что Сергей голодный. Ссора началась прямо там, у вешалки с пальто и полки для шапок.

И вот, стоя в крошечной прихожей в квартире девушки, которую он знал всего-ничего, Сергей понял, что ему ужасно хочется борща, красного, наваристого, с ложкой сметаны, а можно и без нее, но с черным сухариком бородинского, с кусочком сала и зубчиком чеснока… В животе аж забурлило от таких картинок.

– Сергей Семенович, зайдите, зайдите обязательно, – торопливо заговорила Валя, стягивая ботинки, пальто и платок. – Я же пока кулек найду, пока отсыплю, вы там упаритесь стоять. Пройдите сюда, на кухню!

Сергей уже не мог сопротивляться. Правила приличия напрочь вылетели из головы, когда желудок урчал так требовательно и так бессовестно.

Он сбросил с ног насквозь промокшие тапки, снял пальто и пошел на одурманивающий запах, исходящий от борща. Кухонька была крошечной, пять-шесть квадратных метров, бедно обставленная, но чистая и уютная. Небольшой стол и две табуретки были застелены зелеными вязаными салфетками, на буфете стояла бегония. А в углу, возле батареи, в чулке сушился лук. И Сережа почему-то снова заулыбался.

– Сергей Семенович, а вы с белым хлебом будете? А то у меня черного нет.

Валентина смущенно развела руками.

– Валечка, мне неудобно у вас обедать. Я возьму сахар и побегу назад, пока не совсем поздно.

Он вдруг сам удивился, что назвал ее именно Валечкой, но по-другому просто не вышло: девушка излучала какое-то незримое умиротворение и детскую непосредственность. И пока Сергей изумлялся своим мыслям, Валя уже ставила перед ним наполненную тарелку красного борща, желтые блестки расплывались от центра, где возвышалась большая ложка сметаны. Рядом она быстро положила ложку и большой кусок белого хлеба.

– Ешьте, чего стесняться-то?

Живот предательски заурчал, и Денисову ничего не осталось, как взять ложку и начать есть. Борщ был густой, наваристый, острый, и ему казалось, что ничего вкуснее в своей жизни он не пробовал.

А когда борщ закончился, он обнаружил, что Валентина сидит напротив него, подперев рукой пухлую щеку, и все время улыбается. И Сергей сам не понял, как остался пить чай с домашними ватрушками, а потом очнулся, когда в темной прихожей он обнимал эту круглую, маленькую, белобрысую крановщицу. И так радостно было в тот момент на душе, что Денисов испугался себя и этих мыслей. Он резко отпрянул от Валентины, наощупь всунул ноги в мокрые тапки и, не застегивая пальто, поспешил к лифту.

В эту ночь Сергей так и не уснул, проворочавшись в постели до пяти утра, не дожидаясь будильника, встал, умылся, выпил на кухне холодного чаю из вчерашней заварки, потом долго курил на лестничной площадке, обдумывая, как сказать жене, что уходит от нее.

Когда в начале восьмого супруга появилась в дверном проеме, Сергей набрал побольше воздуха в легкие, но сказать ничего не успел.

– Ты чего сидишь в темноте? Почему чайник не согрел? – сонная Лида, поправляя халат, сразу перешла в наступление.

Денисов шумно выдохнул и качнул головой. Нет, не сможет он сейчас ничего сказать Лиде.

***

Июль 1990 года

Четыре соседки подружились за три пролетевших дня совместного проживания. Странная рыжеволосая девчонка Полина больше не поднимала тему существования привидения в лагере, но постоянно озиралась и лишь изредка делилась своими наблюдениями относительно происходящих, на ее взгляд, странных событий в лагере. Девочки беззлобно подтрунивали над ней, не веря ни единому слову.

В четверг та самая красивая девушка с двумя русыми косами, – Галя – зачитавшись очередным любовным романом, долго не могла уснуть, крутилась на узкой пружинистой кровати. По ровному дыханию соседок было понятно, что все спят, брюнетка, которая расположилась ближе всех к ней, даже чуть посапывала. Предприняв еще несколько неудачных попыток уснуть, Галя аккуратно спустила ноги с кровати, наощупь всунула их в шлепки и на цыпочках прошла по комнате.

«Пойти попить, что ли?» – мысленно спросила себя и аккуратно приоткрыла дверь, ведущую в длинный общий коридор.

В коридоре было темно и прохладно, окно на улицу – распахнуто, деревянные половицы под ногами противно поскрипывали. Галя злилась на этот звук и старалась идти быстрее, чтобы не разбудить вожатую: за ночные прогулки во время отбоя можно было и нагоняй получить. Она дошла до тумбочки у окна, в которое свет от луны освещал уголок коридора, взяла небольшой кувшин с водой, занесла его над стаканом и вдруг услышала резкий, громкий скрип. Графин выскользнул из рук, упал на пол, чудом не разбившись, и залил водой ноги. Галя резко обернулась, но за ее спиной никого не было. Она трясущейся рукой подняла графин, быстро поставила его на тумбочку и со всех ног бросилась в комнату. Запрыгнув прямо в мокрых шлепках на свою кровать, она услышала только громкий стук своего сердца, которое, казалось, билось прямо в горле.

«Мне просто показалось!» – трижды произнесла шепотом Галя, сбросила шлепки на пол и с головой укрылась одеялом. На удивление, уснула она моментально.

Следующий лагерный день начался, как обычно: Катя отчаянно искала в своей маленькой тканевой косметичке помаду и не находила. Неужели опять кто-то из девчонок без разрешения взял? Девочки собирались на первую лагерную дискотеку и изо всех сил наводили марафет.

– Это ты опять мою розовую помаду стащила? – Катя грозно крикнула соседке с дальней кровати.

– Ой, кажется, я.

Галя вытащила из кучи разной косметики серебристый патрончик и покрутила его в руках. Она, ничуть не испугавшись рассерженной Кати, смеясь, поддела соседку:

– Между прочим, она совсем не подходит под твое голубое платье, Кать.

Та показала подружке кулак, забрала помаду и подошла к зеркалу. На нее смотрела привлекательная девушка среднего роста, голубое ситцевое платье свободно болталось на худенькой фигурке, удерживаемое лямками на широких плечах: профессиональные занятия спортом дали о себе знать. При этом у Кати были большие серые глаза, обрамленные пушистыми ресницами, и модная короткая стрижка каскад. За эту стрижку она воевала с мамой и бабушкой почти два месяца, и только аттестат с отличием за девятый класс смог перевесить мамины протесты и надоевшие длинные косы.

Катя поправила голубое платье, разгладила складки на подоле и улыбнулась своему отражению. Светло-розовая перламутровая помада подчеркнула пухлость губ и добавила яркости образу. Катя была довольна своим отражением, наслаждаясь возможностью краситься, наряжаться, не боясь осуждения мамы и бабушки, которые считали, что самое главное – это не нарядные платья и веселье, а женская гордость и девичья честь. Только здесь, в лагере, она почувствовала свободу и хотела пользоваться ею ближайшие три недели. Тщательно прокрашивая кисточкой ресницы, Катя вспомнила, что опять забыла позвонить маме и поморщилась, представляя, как та будет ругаться.

«Ладно, завтра обязательно позвоню. Обязательно!» – решила она и, повеселев от своих мыслей, продолжила краситься, предвкушая веселый вечер.

Девочки-соседки тоже собирались и прихорашивались. Брюнетка Светлана, выбравшая себе кровать посередине, накручивала на привезенную из дома мамину плойку длинные темные волосы, сосредоточенно глядя в небольшое настенное зеркало между шкафами. Локоны путались, Света обжигала пальцы, ойкала и хмурилась еще больше. Она любила быть в центре внимания и совсем не важно, чье оно: мальчика из своего отряда, вожатого, физрука или даже директора лагеря! «А что, – рассуждала она про себя, лукаво улыбаясь своему отражению, – он еще молодой мужчина и вполне себе привлекательный, и кольца на пальце у него нет. Вот моя сестра же вышла замуж за парня, который старше ее на тринадцать лет, и ничего…»

Света приложила к себе салатовый сарафан, который красиво подчеркивал округлую фигуру и длинные стройные ноги высокой не по годам школьницы, подмигнула своему отражению в зеркале.

Светловолосая, коротко стриженная Верочка после ужина наравне с другими девчонками готовилась к предстоящей дискотеке: старательно укладывая непослушную челку, напевая что-то себе под нос. В первый же день ей понравился плаврук, вожатый третьего отряда, светловолосый и голубоглазый Илья, который очаровывал одной своей улыбкой. Парню было всего восемнадцать, и Вера была уверена, что молодой вожатый совсем не против закрутить роман с какой-нибудь симпатичной девчонкой из лагеря. В своей привлекательности она не сомневалась, выбрала на вечер коротенькую юбку и блестящий топик на тонких лямках. Огорчал Веру только тот факт, что Илья заинтересованно поглядывал не только на нее, но и на Катю, которой он тоже, кажется, нравился…

Полина, в отличие от своих соседок, нарядов не выбирала и не прихорашивалась. Она надела простенькие джинсы и футболку, завязала высокий хвост, тщательно собрав и пригладив щеткой рыжие, пушистые волосы. Она грызла ногти, когда нервничала или сердилась, не замечая своей дурной привычки, и, глядя на суету соседок перед дискотекой, злилась еще больше.

«Дурехи! Неужели они ничего не замечают! Вчера же ночью после отбоя скрипели половицы в коридоре, который ведет в общую душевую, хотя никто не выходил. А позавчера резко выключался свет два раза, когда я пошла звонить маме в кабинет медсестры. Разве это все случайности? Нет, конечно. Почему эти куклы только о мальчиках думают?» Она досадливо фыркнула, швырнула на кровать расческу и вышла из комнаты.

Первую дискотеку ждали все: мальчишки самоуверенно расхаживали вдоль танцплощадки, переговаривались и нарочито громко смеялись, девушки поочередно поправляли челки, локоны и, одергивая короткие юбки, поглядывали на парней. Ровно в двадцать тридцать загремела современная музыка, площадку осветили светодиодные прожекторы, подростки стали смелее выходить к центру танцпола.

Мальчишки показательно недовольно вздыхали на подборку музыки, подпирали стены и с любопытством рассматривали преобразившихся девчонок.

– Музыка на-а-ас связа-а-ала! – подпевала Катя, попутно ловя на себе заинтересованные взоры.

Особенно она радовалась, когда ловила взгляд Богдана, с довольной улыбкой замечала, что на нее также искоса завистливо посматривает какая-то девушка в серой юбке, а еще высокий парень в клетчатой рубашке. Катя кружилась под знакомые мелодии, попутно размышляя, может ли потанцевать и с Богданом, и с тем в рубашке, если они оба пригласят ее на медляк.

А еще Катя не знала, что на ней остановился и другой взгляд. Тяжелый, глубокий, цепкий. Взгляд зверя, который нашел свою добычу.

***

Август 1991 года

Оля, Даша и Ира торопливо вышли из душного автобуса вместе с толпой подростков перед воротами детского лагеря «Радуга». Девочки поспешно достали свои спортивные сумки и пакеты из багажника пазика и встали особняком подальше шумной толпы.

Новый заезд встретила заместитель директора Елена Константиновна и по обыкновению повела подростков в актовый зал.

Подростки одобряюще загудели и отправились за блондинкой вдоль территории к одноэтажному зданию с колоннами, которое, судя по всему, и являлось актовым залом.

Оля Русакова взяла под руку Дашу, которая в свою очередь дернула за джинсовую куртку Иру.

– Ир, пошли, чего ты там застряла?

Дашина сумка весила вдвое больше ее самой, ей было трудно быстро поспевать за толпой и тащить свой груз. Оля была выше подруги на целую голову, поэтому шла впереди без особых усилий, вместо сумки у нее на спине висел большой спортивный рюкзак.

– Девочки, вы видели? – запыхавшись, спросила Ира, догоняя подруг. – Там на втором этаже стекло выбито, дыра такая, прям как будто камнем…

– Я ничего не видела, – невозмутимо ответила Оля, продолжая шустро шагать вперед.

Даша только завертела головой, пытаясь понять, что увидела Ира.

Толпу прибывших подростков усадили в актовом зале, который в советские времена принадлежал Дому культуры. Сейчас же портреты Ленина и Сталина со стен убрали, вместо вождей разместили план эвакуации, а разные лозунги лагерной жизни так и остались. Особо забавлял ребят стишок-страшилка: «Косточки в ряд, звездочки в ряд – трамвай переехал отряд октябрят». Почему именно этот текст, написанный на листе ватмана, остался украшать стену, никто не знал. Большой гипсовый бюст Владимира Ильича в силу своего веса стоял в углу зала, периодически пугая подростков, не ожидавших увидеть такое соседство.

Пока три подружки шушукались, Елена Константиновна успела рассказать про распорядок дня и правила поведения на территории лагеря.

– Даш, тише. Не поняла, во сколько тут отбой?

Оля повернулась боком, чтобы лучше слышать, что говорят.

– В двадцать два ноль-ноль, – прошипела Ира. – Как трехлетних детей укладывают, ну ей-богу.

– А кто этот парень, Ир?

Даша дернула подругу за руку и кивнула в сторону двери. В дверном проеме, прислонившись к косяку, стоял коренастый светловолосый парень, с интересом поглядывая на сидящих в зале ребят.

– Может, вожатый наш? Или плаврук? – предположила Ира, заинтересованно разглядывая парня.

– Ой, девочки, смотрите, директор тут молодой еще!

Услышав смешок сзади, три головы как по команде обернулись на говорящую. Девушка с полосками осветленных волос, затянутыми в хвост, жевала жвачку и хихикала, толкая в бок свою соседку в ярко-зеленой футболке.

– Ничего он не молодой, – прошептала Даша, – наверное, отцу моему ровесник.

– Да ну, он даже моего моложе, – также тихо ответила Ира. – Вроде нормальный дядька, улыбается, и глаза добрые, да, Оль?

– Тихо вам, – недовольно буркнула Оля, тряхнув челкой.

Речь директора уже мало кто слушал. Борис Корин действительно производил впечатление человека мягкого, дружелюбного. А раз бояться некого, то можно и расслабиться.

После официальной части ребята дружно направились в столовую, и подруги оказались за одним столом с незнакомой девочкой.

– Давайте знакомиться, – как можно приветливее улыбнулась Даша. – Я – Даша Земляникина, учусь в сорок восьмой школе, в Москве. Вот.

– Оля Русакова. – Она окинула внимательным взглядом сидящих.

– Я – Ира Сойкина, – бойко представилась третья подруга, убирая длинные русые волосы за уши. – Мне шестнадцать, я тоже из сорок восьмой школы, мы с Дашкой одноклассницы.

– Меня зовут Полина, – сказала девушка с рыжими волосами, очень светлой кожей, сквозь которую проступали зеленовато-голубые вены. – Фамилия моя Серова. Я местная.

– А давайте и в комнату заселимся все вместе, как сидим? – предложила Ира, прихлебывая суп.

– Вряд ли, – тихо ответила Оля, лениво ковыряясь в макаронах с подливкой. – В комнаты заселяют обычно по списку.

– Но мы-то точно втроем будем! – хлопнув ладошкой по столешнице, утвердительно ответила Даша.

– Конечно, – Оля согласно кивнула, отодвигая от себя тарелку.

Полина сидела молча. До конца обеда она больше не проронила ни слова, лишь периодически испуганно поглядывая на бойкую Дашу и веселую Иру. Оля ей показалась злой.

Когда многие ребята уже пообедали и отнесли тарелки на стол раздачи, в зал вошла невысокая полноватая девушка в светлой футболке и темно-синих брюках, с двумя кудрявыми хвостиками на голове. Она встала в центре столовой и подняла вверх руку с красной папкой.

– Ребята, всем привет! Я вожатая второго отряда, то есть ваша, – девушка лучезарно улыбнулась. – Зовут меня Аня, и ко мне можно на «ты». Мы сейчас ждем, когда все пообедают, и я поведу вас заселяться в наш корпус. Выбирайте, кто с кем хочет соседствовать в комнате, кто не выбрал, тех буду заселять по списку.

Так Оля, Даша и Ира разделили комнату с новой знакомой – скромной, тихой Полиной.

***

– Оль, в волейбол играть пойдешь?

Даша призывно стучала тугим синим мячом по асфальту. Она стояла под окном их комнаты, запрокинув голову, солнце слепило глаза, и Даша щурилась, приставив ладонь ко лбу козырьком.

– Ты забыла, зачем мы сюда приехали?

Оля выглянула из окна, уперевшись локтями в облупившийся подоконник. Голос у нее был строгий, и Даша, со вздохом отбросив мяч в сторону волейбольной площадки, поспешила вернуться в корпус.

Оля сидела на кровати, поджав по себя ноги, на коленях ее лежал раскрытый блокнот, в пальцах она нервно крутила ручку и хмурила брови, отчего на переносице образовалась упрямая складка.

Даша немного помялась у двери, набрала побольше воздуха в грудь и протараторила на одном дыхании:

– От того, что ты не пошла играть в волейбол, мы все равно ничего не узнаем про Катю.

Она постаралась придать уверенности голосу, но в душе опасалась явно перечить подруге.

Оля всегда была заводилой в их компании: решала, на какой фильм они пойдут в кино, будут ли прогуливать математику и с кем из мальчишек лучше не дружить. Именно она придумала это расследование, когда узнала, что Катя пропала, и уговорила свою маму «выбить» три путевки на всех. Даша искренне горевала по пропавшей Кате, но абсолютно не верила, что они смогут вычислить виновного в этом преступлении, а вот в том, что произошло преступление, подруги не сомневались ни минуты.

Оля еще больше нахмурилась, сделала какую-то пометку, захлопнула блокнот и вопросительно посмотрела на подругу.

– А от твоего волейбола мы быстрее найдем Катю? – В глазах ее сверкали искры гнева. – Даш, ты забыла, зачем мы приехали? Чтобы мальчикам глазки строить или чтобы разобраться во всем этом?

Даша густо покраснела. Вчера после отбоя она взахлеб делилась с соседками, как во время игры в мафию постоянно переглядывалась с плавруком, и он ей дважды улыбнулся. Девушка теребила в руках край футболки, мысленно не соглашаясь с подругой. Ведь они же договорились, что пока просто наблюдают за происходящим, вдруг кто-то из них заметит что-то необычное. Ира тоже активно знакомилась с ребятами, ходила на озеро и даже собиралась на дискотеку в субботу.

Почему же Оля считала, что именно Даша забыла о главном деле? Между прочим, она узнала, что в административном корпусе есть запасной выход, и эта дверь скрыта шторой. А куда она ведет? Обязательно нужно узнать, вдруг там проход или чулан? А еще Даша заметила, что сторож как-то очень пристально поглядывает на девчонок: мальчишки пройдут, он и ухом не ведет, а девочек увидит – сразу выглядывает из сторожки и смотрит внимательно. Чудной какой-то. Прошло всего четыре дня, девочки еще даже не успели запомнить имена своих товарищей по отряду, но Даша разузнала, что повариху зовут тетя Лида и что в прошлом году была другая, но та уволилась сразу после пропажи Коли Чиженко. Нет, Оля несправедливо упрекала ее.

– Оль, ну чего ты? – Даша примиряюще взяла в руку прохладные пальцы подруги. – Мы обязательно разберемся в этом деле! Вот, смотри, нам вчера с тобой показалось…

Но Оля, не дав договорить, резко выдернула свою руку.

– Именно! Показалось! – передразнила Оля . – Даш, мы приехали искать Катю, так что решай сейчас – ты или с нами, или сама по себе.

Оля смотрела строго, и от этого взгляда Даша поежилась.

– Конечно, я с вами! – она быстро заверила подругу и отвела взгляд.

Оля, казалось, этого совсем не заметила, кивнула и уже ровным голосом продолжила:

– Тогда сегодня после отбоя твоя очередь идти в административный корпус. Не забудь, что после девяти закроют центральный вход. И блокнот взять не забудь, – отчеканила Оля.

Даша кусала нижнюю губу, размышляя, как же выполнить поступившее задание и все-таки увидеться с Ильей, тем самым симпатичным плавруком, который пригласил ее прогуляться именно после отбоя и обещал ждать в дальней беседке за футбольными трибунами.

«А может быть, рассказать все Илье? Нет, Олька меня прибьет, она настрого запретила с кем-либо обсуждать эту тему. Но он здесь работал и в прошлый заезд, наверняка больше знает и больше видел, чем мы сможем узнать за эти три недели. Точно! Именно так я и сделаю: спрошу у него. Олька ругаться не будет, ведь это для нашего общего дела».

И уверенная в правильности своего решения, Даша, значительно успокоившись, стала собираться на ужин.

После вечернего костра, на котором вожатый третьего отряда играл на гитаре и пел Окуджаву, ребята стали расходиться по корпусам. Даша, застегнув спортивную кофту, тоже шла за толпой, но поравнявшись с медпунктом, замедлила шаг.

– Дашк, ты там отстала, что ли? – Ира обернулась, всматриваясь в полумрак.

Большие старые сосны с раскидистыми ветвями бросали извилистые тени на асфальт, а тусклый фонарь надрывно поскрипывал, раскачиваясь от очередного порыва ветра. На долю секунды Ире послышался сдавленный стон из кустов сирени. она невольно вздрогнула и уже более нервно крикнула:

– Даш, ты идешь?!

Но ей никто не ответил.

***

– Александра Сергеевна, зайдите ко мне.

В голове начальника отчетливо слышалось напряжение вкупе с усталостью. Саша аккуратно положила пластиковую трубку телефона на рычаг – на секунду она показалась огненной и тяжелой, – медленно и нехотя поднялась со стула, одернула форменную юбку и тяжело вздохнула: темно-синяя ткань натягивалась и собиралась на бедрах. Саша отложила надкушенный бутерброд, которым как раз собиралась пообедать, стряхнула крошки и поспешила к руководству.

«Опять растолстела! – досадливо поморщилась Саша. – Мне уже и пятидесятый размер становится мал. Нет, это никуда не годится, надо что-то делать».

Но что делать с лишним весом, Александра подумать не успела, так как подошла к кабинету Андрея Васильевича и, пару раз предупредительно постучав костяшками пальцев, потянула на себя тяжелую дубовую дверь.

В кабинете у приставного стола спиной к ней сидел молодой мужчина в штатском, по коротко стриженному темному затылку Саша его не узнала.

«Может, из Москвы на подмогу кого прислали?» – мелькнула мысль, но Туманова тут же отогнала ее. Все приезжие столичные следователи были в годах («ибо же ужасно опытные!»), а сидящий мужчина, мимо которого она проскользнула, оценив мимолетным взглядом, в сером костюме в мелкую полоску внешне выглядел чуть старше ее самой.

– Александра Сергеевна, присаживайтесь.

Начальник указал ладонью на свободное место напротив мужчины, как-то неловко поправил стопку бумаг, отчего пару верхних листов полетели куда-то под стол. Зубарев суетился, значит, гость был из важных и, скорее всего, не местный. Александра постаралась быстро протиснуться к столу, стесняясь своих габаритов, но из-за излишней спешки задела ногой соседний стул, который с грохотом упал спинкой вниз.

– Извините, – пискнула Саша, заливаясь краской, в суетливых попытках поднять стул.

Но ее опередил незнакомец в костюме, который в доли секунды оказался рядом и с легкостью вернул на место упавший стул. Его движения были так четки и слажены, что Александра невольно залюбовалась им, проклиная свою неуклюжесть.

«Корова я нескладная!» – мысленно отругала она себя и быстро уселась на поднятый стул.

– Надеюсь, мы больше не потеряем время на расстановку мебели, – Андрей Васильевич выразительно скосился на пунцовую от стыда подчиненную, – и перейдем к сути.

Начальник кашлянул и замолчал. Саша подняла глаза. Неизвестный гость так же спокойно и даже несколько расслабленно сидел напротив, и она воспользовалась возможностью вдоволь рассмотреть его. Мужчина оказался приятной наружности, на вид ему было не больше тридцати пяти. Лицо скуластое, резко очерченный подборок, прямой нос и чуть полноватые, красивой формы губы. В карих, чуть прищуренных глазах играли огоньки. Саша, поймав его взгляд, отвернулась: он показался ей изучающим и каким-то нахальным. Видно было, что парень крепкий: хорошо пошитый костюм казался тесноватым в плечах. Еще Саша отметила крупные кисти и сбитые костяшки пальцев на правой руке. Она удивилась и еле удержала ползущую вверх бровь.

«Красивый мужик, только костюм ему этот совсем не идет, невзрачный какой-то, неприметный», – успела подумать Александра, как буквально над ухом раздался голос начальника.

– Громов Кирилл Николаевич, – сдавленно произнес Андрей Васильевич, представляя Саше незнакомца. – Поступило указание областного руководства, – начальник поднял указательный палец вверх, – взаимодействовать в тесном контакте по делу о пропавшей несовершеннолетней Радис. – Зубарев, чуть помедлив, досадливо добавил: – Ну, и выполнять все указания капитана, соответственно.

«О как! – мысленно выругавшись, кивнула Саша. – Первый отдел к нам пожаловал. Теперь придется каждый шаг согласовывать и по каждому чиху отчитываться».

– Приятно познакомиться.

Громов протянув руку. Саша отметила, что ладонь у него горячая и твердая, пожатие крепкое, даже излишне крепкое, а голос – низковатый, бархатистый, и почему-то все эти располагающие факторы еще больше вызывали у нее отторжение и к этому Громову в частности, и к «старшим коллегам» в целом.

Подобная нелюбовь к «конторе глубокого бурения» была у всех сотрудников милиции в связи с ее особенным положением в правоохранительной системе. Сотрудники госбезопасности часто пользовались чужими руками и ногами, в своих интересах. В случае, если комитетчикам было что-то нужно, то все без исключения должны были бросать работу и выполнять порученное указание. Ах да, еще не забывать искренне радоваться факту, что оказали честь и помогли сотрудникам госбезопасности. А самое противное в этом, что хоть наизнанку вывернись, первый отдел даже спасибо по итогу не скажет.

– Александра Сергеевна, меня интересуют все собранные материалы по делу пропавшей Екатерины Радис, – продолжил Кирилл. – Я также хотел бы в дальнейшем присутствовать на всех последующих встречах и опросах.

Александра вскинула голову и встала из-за стола.

– Простите, Кирилл Николаевич, в качестве кого вы будете присутствовать?

Ей не удалось скрыть сарказма. Ишь, чего удумал, перепроверять за ними – полбеды, но вмешиваться в допросы и как школьнице указывать, что спрашивать и как записывать?!

– Мне вас следует представлять как моего наставника или как стажера? – добавила и вдруг прикусила язык, поймав испепеляющий взгляд Зубарева.

Ерничать над представителями этой конторы – дело опасное, Саша это понимала, но не смогла сдержаться.

– Александра Сергеевна, не утруждайте себя выдумыванием легенд, я решу эту проблему самостоятельно, – твердо сказал капитан. – Давайте пока начнем с изучения письменных материалов, которые вы насобирали.

Нахальная полуулыбка на его лице раздражала еще сильнее. Саша вздохнула, убрала упавшую прядь волос с лица и демонстративно послушно кивнула.

– Хорошо, пройдемте в мой кабинет.

Саша быстро шагала по коридору, злясь на присутствие нового знакомого, и не заметила, как оказалась у дверей кабинета на первом этаже, который делила с коллегой. Громов, зайдя следом, прикрыл за собой дверь.

В кабинете Кирилл по-хозяйски расположился за столом, Александра молча достала из сейфа папку и подала ему. Внутри у нее все клокотало: сейчас придется доказывать этому капитану, что «на земле» сделано очень много, и каждое свое слово подкреплять бумажкой. С момента исчезновения Кати Радис прошло трое суток, силами местных оперативников была проведена огромная работа. Опрошены родственники и соседи девочки, а также одноклассники, которые остались в городе. Опрошены сотрудники детского лагеря «Радуга», опрошены тринадцать подростков, которые были знакомы или хотя бы знали в лицо Катю, причем без предъявления фотографии сделать это было непросто: за неполные шесть суток дети толком не успели узнать друг друга. В первые же сутки ориентированы линейные отделы милиции, ведь в пятидесяти километрах от поселка проходит железная дорога… Разосланы фотографии с описанием внешности и особых примет девочки. С учетом того, что с момента исчезновения прошло трое суток, местные оперативники отработали достойно.

Пока Громов внимательно изучал документы, Саша боролась с сомнениями: предложить этому чекисту кофе, или обойдется? А еще от злости нестерпимо хотелось курить, и она то и дело бросала тоскливые взгляды на полную окурков пепельницу, примостившуюся на ободранном подоконнике. Курить в кабинетах считалось неприличным, но все тайком дымили в форточку, если не хотелось или не получалось оторваться от работы даже на перекур.

– Курите, – ухмыльнулся Кирилл, не поднимая головы от очередного протокола опроса.

– А…

Саша хотела было возмутиться, с чего он дает разрешения в ее кабинете и вообще, откуда ему известно, что она хочет закурить, но столкнувшись с насмешливым взглядом, вдруг осеклась, мысленно назвала гостя не самым благозвучным словом и потянулась за сигаретой.

С наслаждением сделав пару жадных затяжек у приоткрытой форточки, она спросила у Громова, протягивая ему открытую пачку:

– Будете?

– Воздержусь, спасибо, – мягко улыбнулся Кирилл.

«Культурный, – проворчала про себя Саша. – Строит из себя правильного и некурящего. Ну и сиди! Не буду тебе кофе предлагать».

Сигарета почему-то стала горчить. Она сердито затушила окурок, налила в высокую алюминиевую кружку воды из пузатого графина, сунула в нее кипятильник, аккуратно примостила на табуретке. Через три минуты вода стала призывно булькать, и Саша щедро насыпала растворимый кофе в граненый стакан, бросила кусок сахара, подумав, решительно добавила еще один и залила кипятком.

– А меня угостите вашим напитком? – насмешливо осведомился Кирилл, не поднимая головы от протокола осмотра комнаты девочек и фототаблицы.

– Конечно, капитан, мне же поручено выполнять все ваши просьбы и указания, – съязвила Саша, потянувшись к шкафу за чашкой.

У нее внутри все клокотало: с чего вдруг на дело об исчезновении девочки назначили этого кагэбэшника, почему именно Саша должна знакомить его с материалами, как долго они будут взаимодействовать, а главное, что будет с ней, с Александрой Тумановой, если девочку так и не найдут? Она машинально насыпала гранулы, добавляла сахар и кипяток, энергично размешала кофе, поставила дымящуюся чашку на край стола.

– Спасибо. – Капитан, отхлебнув обжигающий напиток, откинулся на спинку стула. – Саш, ничего, что без отчества? – И, дождавшись кивка, продолжил: – Расскажите мне все с самого начала: что вам стало известно по факту исчезновения Екатерины, а главное, какие основные версии вы разрабатываете.

Саша уперлась спиной в подоконник, удерживая пальцами двух рук горячий стакан, и начала рассказывать:

– Катя Радис, одна тысяча девятьсот семьдесят седьмого года рождения. Проживала с мамой и бабушкой в двухкомнатной квартире по адресу: город Москва, улица Шахтерская, дом восемь, квартира четырнадцать. Мать – помощник судьи Гагаринского района, об отце девочки почти ничего не известно, кроме того, что около десяти лет назад Виктор Петрович Радис уехал куда-то на север и с тех пор в жизни дочери не появлялся. С девятого июля по путевке находилась в детском лагере «Радуга». Четырнадцатого июля после отбоя сбежала на пляж, соседки по комнате дают показания, якобы Катя поспорила с кем-то, что сможет переплыть озеро туда и обратно без остановки, и ей обязательно нужно было доказать, что она сможет. Больше Катю Радис никто не видел. Опрошенные сотрудники лагеря также поясняют, что девочка из комнаты могла сбежать только через окно: двери в корпус вожатые запирают, ворота лагеря закрыты, и за безопасностью зорко следит сторож. Территорию лагеря девушка покинула, вероятно, отогнув часть штакетника в заборе, однако никто не видел Катю в момент исчезновения. Версий в настоящее время четыре, три из них «рабочие». Первая: Катя действительно убежала на реку после двадцати одного часа, возможно, на спор, и утонула в результате несчастного случая. Течение в этом месте сильное, это объясняет, почему тело до сих не нашли. Вторая версия: Катю похитили, возможно, ради выкупа, но прошли первые, главные сутки, с матерью никто не связался. Или же Катю похитили с целью совершения другого преступления, например, против половой неприкосновенности. Третья версия: Катю похитил кто-то причастный к лагерю, возможно, ее где-то удерживают, или она сама теперь где-то прячется, боится наказания за побег. Но эта версия самая слабая: девочка домашняя, не склонная к бродяжничеству… Собственно, это основные версии следствия, – неуверенно подытожила Александра, надеясь, что названные по глупости четыре версии в начале разговора он упустил из виду.

– А четвертая версия какая?

Кирилл поднял на Сашу заинтересованный взгляд, прищурившись, в руке он держал фотографию девочки.

«Не упустил», – досадливо вздохнула Саша.

– Да слабая версия, полагаю, что ошибочно выдвинутая, – Туманова предприняла еще одну попытку уйти от обсуждения, но Кирилл смотрел на нее вопросительно и строго.

– Я полагаю, что в лагере действительно происходит что-то пока необъяснимое с позиции логики, оно пугает детей, и, возможно, Катя была этим напугана, отсюда странный побег в одиночку после тихого часа, фактически ночью… Версия выдвинута, чтобы установить, что испугало девочку, чтобы исключить эти разговоры о мистике.

Кирилл недоуменно смотрел на Александру: она так неумело шутит или и правда головой тронулась от поисков пропавших подростков?

– Саш, вы сейчас серьезно? – медленно процедил капитан, вынимая из пиджака пачку сигарет с изображением верблюда.

Александра густо покраснела, беспощадно ругая себя: «Какая же я дура! Кому я решила рассказать про это? Чекисту? Да его волнует одна-единственная версия и возможность подобраться к судье, чтобы прошерстить ее окружение по своей линии. Плевать ему на пропавшую девчонку».

Капитан, как пингвин в холода, похлопал себя руками по карманам в поисках зажигалки, выудил из брюк пластиковый зеленый патрончик, поднялся со стула и не спеша направился к двери. Саша ожесточенно собрала разложенные листы дела в папку, трясущимися пальцами завязала на бантик и убрала в сейф, потом, схватив свою пачку сигарет, вышла в коридор. Капитан Громов стоял на крыльце, облокотившись на перила, курил и с любопытством разглядывал какую-то бумажку размером с тетрадный листок. Саша попыталась незаметно приблизиться, стараясь идти на носочках, чтобы каблуки не выдали ее приближения, но Кирилл заметил эту попытку подкрасться, обернулся и снова ухмыльнулся, и убрал лист во внутренний карман пиджака. Саша чертыхнулась: «Вот же фрукт мне достался! Все замечает, даже лишнее». И, уже решительно тряхнув челкой, чеканя шаг, вынимая на ходу сигарету, подошла к Кириллу. Он, щелкнув зажигалкой, дал прикурить. Минуту они стояли молча, потом Саша не выдержала.

– Кирилл Николаевич, я хочу объяснить про четвертую версию, – спокойно и уверенно начала она.

– Попробуйте, – он кивнул, не пряча усмешки во взгляде.

Саша сделала вид, что не заметила, и продолжила, стараясь сделать голос ровным и уверенным.

– Мной были опрошены жители поселка, и все как один рассказывают, что в лагере какая-то неведомая сила пугает всех. Дети, конечно, склонны к фантазиям, соглашусь, но как объяснить, что незнакомые между собой школьники из разных лагерных смен описывают одни и те же странные события?

– Например? – в голосе капитана появились нотки заинтересованности.

– Пятеро детей из разных заездов в разное время отчетливо видели женщину в белом, которая быстро двигалась по территории лагеря в зарослях сирени. Очень многие подтверждают, что ночью слышали рев и вой, который не похож ни на собачий, ни на рев какого-либо другого животного. А еще дети из разных смен говорят, что видели следы крови на асфальте и на стенах здания столовой и медпункта. Три девочки с Катиной смены дали показания, что слышали стоны и звук отъезжающей машины от ворот лагеря. Этого мало?

– Саша, вам в детстве посчастливилось побывать в детских лагерях? – спросил Кирилл мечтательно.

– Нет, меня бабушка растила, – растерянно ответила та. – Я не понимаю, к чему вы это спросили?

– А вот я, дорогая Александра Сергеевна, раза четыре точно ездил в летний лагерь. И одна из причин, по которой нам, подросткам, там нравилось – это приключения, увлекательные, а порой и страшные истории, передающиеся из смены в смену. Смею вас заверить, я ни разу не видел черную руку, которая приходит ночью. Но, ей-богу, к концу четвертой смены я не стал бы таким категоричным в этом вопросе.

Кирилл откровенно смеялся, не пытаясь этого скрыть. Саша сердито затушила окурок в железной банке из-под кофе, которая сиротливо примостилась на перилах.

– Очень интересный факт из вашей биографии, Кирилл Николаевич, с удовольствием послушала бы еще, но мне нужно опросить медицинскую сестру в лагере, – обиженно проговорила Туманова. – Как я понимаю, вы везде хотели бы меня сопровождать? – не удержавшись, съехидничала она.

– Непременно, – отозвался Громов, казалось, не заметив иронии.

***

О своей женской привлекательности Люда Семенова узнала еще в пятнадцать лет, когда стояла в очереди в булочную. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, она выглядывала из толпы, прикидывая, достанутся ли ей батон с маком и ватрушки. Скорее всего, ватрушек уже точно не будет: как раз у прилавка полная блондинка набирала целый пакет ароматных булочек с творогом.

«А может, и стоять смысла нет? – рассуждала Люда. – Только время потеряю, а мне еще крыжовник обрезать, и только потом бабушка отпустит на речку».

Ее выдернул из собственных размышлений приятный баритон, раздавшийся прямо над ухом:

– Девушка, хотите, я вас пропущу вперед?

Люда вздрогнула и подняла глаза. Впереди, склонившись к ней, стоял молодой мужчина в льняном пиджаке, приглашающим жестом показывая на место впереди себя, он стоял за полной женщиной в зеленом сарафане, которая активно складывала свертки с покупками у прилавка. Люда быстро окинула взглядом незнакомца, приметив на нем светлые туфли из тонкой кожи. Жуткий дефицит! И пахло от него совсем не одеколоном «Шипр», запах был незнакомый, но очень приятный, как будто смешались ноты табака, лимона и полыни.

– Ой, спасибочки! – она очаровательно улыбнулась, с удовольствием продвинулась вперед очереди.

Люда ликовала: вот так и ватрушек хватит на ее долю, и на речку обязательно успеет. Уложив все покупки в авоську, она вышла на залитый солнцем тротуар – июль выдался сухой и жаркий – и бодро зашагала в сторону дома.

– Девушка, подождите!

Люда обернулась, голос принадлежал мужчине в льняном пиджаке, который спешил за ней.

– Вы мне? – на всякий случай спросила она, хотя прекрасно видела, что этот «модный» окликнул именно ее.

– Да-да! – Мужчина уже подошел вплотную. – Меня зовут Николай.

Он протянул ей руку и улыбнулся. Люда, чуть смутившись и помедлив, протянула свою ладошку и ответила на его крепкое рукопожатие.

– Меня зовут Людмила, – кокетливо представилась она. – Еще раз спасибо, что пропустили меня вперед.

– Не стоит благодарностей. – Блондин игриво раскланялся. – Вы такая красивая, я не мог поступить иначе.

Люда удивленно подняла бровь: еще никто не говорил ей, что она красивая. Бабушка всегда журила, когда внучка крутилась около зеркала: «Людка, хорош на себя глазеть, с лица воды не пить, марш за уроки». Мама работала проводником, привозила дочери из командировок красивые наряды и, поглядывая, как та наряжается, поджимала губы и разочарованно приговаривала: «Нет, не в нашу породу Людмила уродилась». Что имела в виду мама, Люда не совсем понимала, но внешне она действительно была не похожа ни на мать, ни на бабушку. Мама была жгучей брюнеткой, с карими миндалевидными глазами, высокой, статной, с полной грудью и округлыми бедрами. Бабушка Анна Ефимовна в свое время была тоже первой красавицей и по сей день сохранила былую стать: прямая спина, длинный прямой нос, темные брови, когда-то темные и тяжелые косы заметно поседели и сейчас были аккуратно уложены в высокой пучок. С годами баба Аня располнела, но сохранила и стать, и осанку, и горделивое выражение лица. В свои пятнадцать Люда выглядела, по мнению многих, гадким утенком: невысокая, щуплая, с острыми коленками. Ее ровесницы уже имели формы и изгибы, Люда же даже бюстгальтер еще не носила. Лицом она тоже пошла в отцовскую породу: у нее были рыжие, густые волосы оттенка осенней листвы, которые завивались у висков в непослушные кудри, почти круглые глаза чайного цвета делали ее лицо еще более детским вкупе с маленьким прямым носом и небольшим пухлым ртом. Люда, в отличие от мамы и бабушки, была бледной, и на носу частенько появлялись веснушки, которые она отчаянно замазывала втихаря маминым тональным кремом «Балет». Но для внимательного взгляда было в ее внешности что-то интригующее и манящее, что обязательно обещало раскрыться по мере взросления. Тот самый огонек проскальзывал в игривом взмахе пушистых ресниц, в лукавой улыбке, при которой обнажались белые ровные зубы, и очаровательной ямочке на правой щеке. Люда имела легкий нрав и часто заливисто смеялась, а голос у нее был приятный, чуть низковатый, бархатный. Мужчины чувствовали манящую женщину в этой худенькой, смешливой девчонке и тянулись к ней магнитом.

Удивившись приятным словам нового знакомого, Люда, позабыв про бабушку и речку, отправилась с ним в парк, где парень, угостив мороженым, рассказывал о себе, не переставая бросать на спутницу восхищенных взглядов. А когда Люда заторопилась домой, Николай проводил ее до троллейбусной остановки и попросил разрешения позвонить на домашний телефон. Естественно, свой номер Людмила не сказала, ибо никакого домашнего телефона у них не было, а если бы он был, не хватало, чтобы бабушка узнала о таком взрослом новом знакомом. Но с того самого дня Люда вдруг осознала себя красивой. А еще она поняла, что это единственный шанс устроиться в жизни.

Помочь ей было некому: семья Семеновых жила бедно, работала одна мать, мотаясь по городам проводником, разнося постельное белье и чай, а порой рискуя собой, разнимая подвыпивших картежников. Отец погиб, когда Люде было шесть лет, провалился под лед, переходя через реку, пытаясь сократить путь домой с работы. Мать больше ни с кем не сошлась, хотя поклонников имела. Бабушка Аня получала скромную пенсию, которой едва хватало на оплату счетов по квартире да на лекарства. Маленькая двухкомнатная квартира в подмосковном Загорске досталась Анне Ефимовне от покойного мужа, он был военным. Люда с детства мечтала жить в Москве, выйти замуж за парня из хорошей семьи, чтобы у них обязательно было свое жилье. Мама часто привозила разные журналы, польские и немецкие, забытые пассажирами купе и спальных вагонов, и Люся с завистью рассматривала интерьеры домов и счастливые семьи с широкими улыбками. Представляла себя и придумывала, как попасть в этот круг успешной жизни, и всегда приходила только к одному выводу – нужно удачно выйти замуж.

После девятого класса Люда поступила в индустриальный техникум в Москве, поселилась в общежитии и начала активно реализовывать свой план. К совершеннолетию Люда окончила техникум, работала на заводе и имела двух перспективных женихов: Леонида, курсанта летного училища, и Володю, студента медицинского института. С каждым поклонником Людмила исправно ходила на свидания и присматривалась, насколько ее расчеты оправдываются. Справедливости ради, оба парня ей нравились, но той самой настоящей любви, о которой она читала в книгах, испытать пока не пришлось.

С Леонидом было скучновато. Гуляя по парку с Людмилой, он с энтузиазмом рассказывал про теории полетов и конструкции самолетов, а больше его ничего не интересовало. Он был начитанный и веселый, ходил с Людой на танцы и в кафе-мороженое, но про женитьбу речи не заводил, кроме того, жил с мамой, о которой рассказывал часто и не без удовольствия.

«Ужиться со свекровью я-то смогу, но позволит ли она брак с лимитчицей?» – частенько размышляла Люда, соврав поклоннику, что тоже живет с мамой и бабушкой на окраине Москвы. Зачем она так сказала, Людмила и сама не знала, своего происхождения она не стеснялась, хотя бабушка всегда внушала, что москвичи охотнее женятся на «своих». Единственное, в чем Люда была уверена: удачное замужество станет ее счастливым билетом в беззаботную жизнь.

Бабушка умерла год назад, а мать, искавшая женское счастье, находила утешение в вине, а иногда и в дешевом портвейне. Из бедно обставленной квартиры стали пропадать мало-мальски ценные вещи: картина, подаренная бабушке каким-то знаменитым художником, красивая хрустальная ваза, радиоприемник. Люда теперь реже появлялась дома, все свободное время она проводила или гуляя по Москве, или в общежитии, где, забравшись с ногами на кровать, читала любовные романы. Люда вовсе не была наивной мечтательницей и прекрасно понимала: чтобы встретить и удержать достойного мужчину, ей придется идти на определенные уловки. Она также понимала, что делать ставку на одну только внешность рискованно, сотни красивых девчонок гуляют вокруг, нужно что-то еще, что-то такое, что цепляло бы каждого и позволяло бы ей руководить ситуацией.

Людмила подошла к вопросу основательно: купила в ларьке тетрадку в клетку на сорок восемь листов и записывала свои наблюдения относительно окружающих ее семейных пар, и, если где-то случались разводы, она старалась разузнать причины и сделать выводы. Нельзя сказать, что у нее появился блестящий алгоритм, но Люду развлекало это занятие и давало веру в то, что и в ее жизни обязательно будут перемены.

***

Август 1991 года

Утром в комнате девочек началась паника: обнаружилось, что Даша не ночевала в комнате. Ее кровать была аккуратно заправлена, а свернутая ночная рубашка сиротливо висела на спинке стула. Оля проснулась раньше подъема и теперь теребила за плечо никак не желавшую просыпаться подружку.

– Даша уже куда-то ушла? – удивленно протянула сонная Ира, оглядываясь.

– Не похоже, – проговорила Оля. – Смотри, кровать застелена так, как я вчера ее прибрала, Дашка же вечно бросает нерасплавленное покрывало сверху.

Ира непонимающе хлопала глазами, переводя взгляд с кровати на Олю.

– Вспомни, Ира, вспомни, она точно не заходила в комнату после тебя? – Оля с мольбой посмотрела на подругу. – Я же пришла первая и сразу уснула, как убитая, даже раздеться сил не было после этой дискотеки.

Оля покраснела, ведь она олицетворяла порядок и дисциплину среди подружек, ругая их за разбросанные по комнате вещи и замеченное пятно на платье.

– Я не помню, честно, мне показалось, что Даша отстала, когда мы шли назад, но я не уверена. Было темно, может быть, она с кем-то ушла вперед?

В Ирином голосе не было никакой уверенности. Более того, она боялась признаться, что после отбоя слышала какие-то завывания и крики на улице, а еще жуткий скрип по стеклу, а посмотреть, что это, было выше ее сил. Когда она забежала в комнату, то наспех сбросила с себя вещи и, даже не умывшись, спряталась под одеялом с головой. Была ли Даша в своей кровати, Ира, естественно, не видела, ее обуял неведомый ранее страх.

Оля нервно щелкала суставами пальцев и кусала нижнюю губу. Что могло случиться с Дашей? Она же обещала узнать, есть ли какой-то другой выход из лагеря, кроме основных ворот. И тут два варианта: или Даша напрочь забыла о своем обещании и просто заночевала у подружек в другом отряде (хотя откуда у нее могли появиться подруги за неделю лагерной смены?), или ее постигла та же участь, что и Катю…

– Надо сказать вожатой, – наконец произнесла Оля.

– Может быть, она где-то в лагере? – неуверенно подала голос Ира.

– Мы обязаны сообщить, что Даша не ночевала в комнате, – Оля была непреклонна.

В корпусе началось волнение. Информация, что пропала девочка, разнеслась быстро. Воспитанники третьего отряда выглядели возбужденными. Подростки шушукались, где-то слышались возмущения: «Я расскажу маме!»

Наспех умывшись, минуя зарядку, Оля с Ирой уверенно направились в сторону вожатского домика.

– Аня, выйди, пожалуйста, – позвала Оля, уверенно тарабаня по двери.

Через минуту показалась растрепанная голова вожатой, та удивленно поглядела на девочек.

– Случилось что? – забыв поздороваться, без предисловий спросила Аня, которая тоже проспала подъем и зарядку.

–У нас… у нас Даша пропала.

Лицо вожатой вытянулось от ужаса, ее большие глаза стали огромными.

– К-как это? – заикаясь, спросила она, полностью выходя из комнаты.

– Ты понимаешь, – начала неуверенно лепетать Ира, – мы вчера вместе ходили к костру, она почти всегда была на виду, а потом я немного отвлеклась, – она покраснела, но продолжила: – Но это не важно. Назад мы шли вместе, а потом Даша отстала где-то в районе медпункта, я ее позвала, но никто не откликнулся. Я подумала: может, она вперед ушла уже, темно же там, около первого корпуса, – Ира говорила сбивчиво, нервно теребя край футболки.

– Даша ночевала в комнате? – перебила ее Аня.

– Кажется, нет, – одновременно ответили подруги.

– Что значит «кажется»? – Аня смотрела строго.

– Я не ходила к костру, у меня живот болел, уснула тоже рано, – пояснила Оля. – Когда я ложилась, в комнате еще никого не было.

Аня перевела взгляд на Иру.

Та не решалась рассказать про свои ночные страхи, но как иначе объяснить, почему она почти бежала в свой корпус, почему, не умывшись, забралась в кровать и уснула, натянув одеяло до самой макушки? И естественно, даже не обратила внимания, были ли все девочки в комнате. Ира выдохнула и решила сказать, как есть.

– Я очень испугалась вчера, когда возвращалась: что-то завывало, скрипело или даже скреблось. И в комнате мне было страшно, поэтому я залезла под одеяло и не видела, была ли Даша на месте.

Вожатая смотрела растерянно и затравлено. Ясное дело, по голове не погладят, если в ее смену пропал ребенок. И дай бог, если взбалмошная девчонка просто сбежала из лагеря за вольной жизнью, а если как с Катей…

Аня схватилась руками за лицо, постояла минуту и скомандовала:

– Ждите меня здесь! Оденусь, и пойдем к директору.

Через десять минут Аня в сопровождении Иры и Оли входила в кабинет Бориса Ивановича в административном корпусе на первом этаже.

Корин что-то увлеченно записывал в большой журнал, нацепив очки на кончик носа. При скрипе дверей он поднял глаза, застыл, занеся ручку над новой строчкой.

– Доброе утро, ранняя делегация, – улыбнулся директор, прикрывая рукой написанное.

– Борис Иванович, у нас ЧП, – сразу начала Аня, выступая вперед.

Корин заметно посерьезнел, отложил в сторону ручку, снял очки и уперся локтями в стол.

– Так…

– Вы понимаете, Борис Иванович, вчера вечером… – но Аня не успела договорить.

Дверь в кабинет директора снова открылась с противным скрипом, и в дверном проеме присутствующие увидели Дашу. Та стояла, тяжело дыша, очевидно, она быстро шла или даже бежала.

– Ой, простите, я своих никак догнать не могла, – Даша первой нарушила образовавшуюся тишину.

Корин смотрел недоуменно, поочередно переводя взгляд с вожатой на подростков.

– Мне кто-нибудь объяснит, что случилось?

Аня обернулась на девочек и с натянутой улыбкой неуверенно ответила:

– Вы знаете, вчера почему-то мы не нашли удлинитель в актовом зале, я испугалась, что кто-то мог испортить технику, не смогли ребятам показать фильм о героях войны. Может быть, сегодня вместо тихого часа?

Корин с сомнением оглядел вожатую, склонив голову набок, побарабанил пальцами по столешнице.

– Ну, если больше ничего не случилось, то я не возражаю против предложенного.

***

Сидя на скамейке около подъезда девятиэтажки, Людмила отчаянно скучала: «Вот дурочка, не взяла с собой книгу, ведь знала же, что приеду раньше».

Желая развеяться, она смотрела по сторонам. День был жаркий, под стать началу августа. Около семи часов вечера наконец-то спадала дневная духота, и жители раскаленных панелек начинали выходить на улицу. Из третьего подъезда бодро спустился по ступенькам лысоватый мужчина средних лет, воровато оглянулся на окна, поспешил к припаркованному «Москвичу». Люда вытянула шею, чтобы рассмотреть, чем же он собрался заняться. Ей нравилось наблюдать за людьми, она порой загадывала предполагаемые события и очень радовалась, если получалось угадать.

– Привет, созерцатель! – над головой раздался знакомый приятный баритон.

– Привет!

Люда вскочила со скамейки и попала аккурат в объятия мужчины. Он вскользь чмокнул ее макушку и взял за руку.

– Давно сидишь?

– Как обычно, – улыбнулась Люда.

– Я же сказал, что приеду в девятнадцать пятнадцать.

– Ничего, я не скучала, – миролюбиво ответила Людмила. – И кстати, – хихикнула она, – твой сосед из третьего подъезда жене изменяет.

Кирилл удивленно поднял брови.

– Откуда известно?

– А он минут пять назад вышел из дома, явно только после душа, за километр пахло мылом и «Шипром», а потом оглянулся на окна, нырнул в свой «Москвич» и вытащил оттуда гвоздички в газете, нечетное количество, и быстро-быстро побежал в сторону автобусной остановки. Ну? И скажи, что я не права.

– Приметливая ты, – хмыкнул Кирилл.

Он улыбнулся и потянул ее за собой к подъезду. Люда, довольная собой, улыбаясь, семенила за ним. Вслед за Кириллом поднявшись на четвертый этаж, она уверенно зашла в квартиру, хотя впервые была в гостях у своего знакомого. Квартира ей показалась большой и какой-то необжитой, что вполне соответствовало образу холостяка, но что-то смущало. Кирилл провел ее в небольшую гостиную, приглашающим жестом указывая на диван.

– Располагайся, я сделаю нам кофе.

– Я руки помою, – кивнула Люда и неторопливо прошла в ванную комнату.

Ее удивили белые, пушистые, казалось, совсем новые полотенца, два больших и два поменьше. Две новые зубные щетки в пластиковых пакетиках и два новых куска мыла: одно простое, детское, другое розовое, как земляничное, только пахло неизвестными заграничными духами. Люда наспех вымыла руки и вернулась в гостиную. Ее раздирало любопытство, но сдерживало хорошее воспитание. Однако женский интерес взял вверх над стеснением, и Людмила аккуратно пальчиком потянула на себя ручку платяного шкафа. Быстро оглядев содержимое вешалок, подвинув пару поближе к себе, Люда прикрыла дверку и нахмурилась. В шкафу висели белые и светло-голубые накрахмаленные сорочки, и костюмы, серые и коричневые, разных оттенков в тонкую полоску. Костюмы были качественно пошиты по хорошим лекалам, но все равно оставались какими-то неяркими. Галстуков не было и вовсе. На нижней полке стояли туфли, черные, начищенные, в количестве трех пар.

Люда подошла к книжной горке и внимательно пробежалась глазами по корешкам: вперемешку с классикой стояли и редкие издания зарубежных авторов. При этом в квартире не было никаких личных предметов, указывающих на хозяина: ни одной фотографии, ни одного живого цветка, ни одной небрежно брошенной вещи. На полках не было пыли, окна вымыты, паркет и коврик сверкали чистотой, как будто их вычистили перед приходом Людмилы.

Кирилл зашел в комнату с двумя чашками и корзинкой печенья «курабье» на небольшом подносе. Но до кофе Людмила добралась, когда он уже безнадежно остыл. Она и не заметила, как оказалась в крепких объятиях мужчины. Следовало воспротивиться сближению, но не вышло: Кирилл был нежен и настойчив. Уже стоя в ванной под душем, вдыхая запах ароматного мыла, она с грустью размышляла, что же он о ней теперь подумает. «Не надо было сразу прыгать к нему в койку, он решит, что я легкомысленная и ветреная. Первый промах тебе, Люся».

Закутавшись в новый махровый халат, Люда прошлепала босыми ногами в комнату, где Кирилл, вальяжно развалившись в кресле, пил кофе и читал газету. Она, осторожно пристроившись на широком подлокотнике, нежно погладила его по крепкой шее и спине. Кирилл убрал газету и притянул Людмилу к себе, касаясь носом ее плеча.

«Была ни была, надо выяснить», – решилась она и, чуть отстранившись, заглянула в глаза партнеру и спросила:

– Кирилл, это же не твоя квартира?

В глазах мужчины заиграли веселые огоньки, он потянулся за чашкой, другой рукой поудобнее устроил гостью у себя на коленях.

– А что привело к таким умозаключениям, мадмуазель? – игриво поинтересовался он, поглаживая Людмилу по спине.

– У тебя такая чистота здесь, но все какое-то нежилое. Щетки новые, полотенца химчисткой пахнут… А еще… – она запнулась.

– Говори, – уже серьезно попросил Кирилл, внимательно глядя на Людмилу.

– Я заглянула в твой шкаф, – Люда покраснела, но продолжила: – Там у тебя такой порядок, рубашки, костюмы, но они разных размеров. Они же не все твои? Ведь так?

Люда смело посмотрела собеседнику в глаза.

– Ты молодец, Люси! – присвистнул Кирилл. – А что еще ты заметила?

– Эта квартира точно нежилая, – подытожила она. – Скажи, ты просто водишь сюда девушек?

Кирилл снял Люду с колен, встал и прошелся к книжному шкафу.

– Ты наблюдательная и логичная, молодец, Люсь. Но я в эту квартиру не вожу девушек, более того, ты первая, кого я пригласил сюда.

– А куда водил остальных? – исподлобья глядя на Кирилла, язвительно спросила Людмила.

– Никогда не задавай вопросов, ответы на которые тебе могут не понравиться. – Кирилл смотрел на нее пристально и спокойно. – Людмила, эта квартира действительно не моя и используется для работы.

– И кем же ты работаешь? Костюмы отшиваешь? – опять съязвила Люда.

Кирилл пропустил мимо ушей вполне удачный укол в свой адрес и продолжал смотреть спокойно и расслабленно. Она первая отвела глаза и стала одеваться. В молчании они допили кофе, и когда уже Люда направилась в прихожую, Кирилл ответил на ее колкость:

– Людмила, на будущее: не задавай мне лишних вопросов, если хочешь, чтобы мы продолжили наше общение. Я работаю в той организации, про которую лучше лишний раз и не упоминать. Поняла меня? – он ласково щелкнул ее по носу.

Людмила кивнула, она вовсе не обиделась, только разозлилась на себя и на свою несдержанность.

«Дура ты, Людмила, дважды за вечер прокололась!»

Но после того разговора она усвоила, что Кириллу вопросов, на которые тот не готов отвечать, задавать не будет, ее преимущество было в том, что девушка была совершенно необидчива и обладала прекрасной памятью.

***

К воротам лагеря Туманова и Громов подъехали без четверти четыре, у подростков ровно через двадцать минут должен был закончиться послеобеденный отдых. Саша надеялась, что разговор с медсестрой пройдет гладко и быстро, и за эти двадцать минут до окончания тихого часа они вполне успеют побеседовать. Как успела разузнать Александра, в шестнадцать ноль-ноль у подростков был полдник и свободное время, в течение которого они могли звонить родителям по телефону, находящемуся в кабинете медсестры. Поэтому хотелось успеть поговорить до того, как подростки придут общаться с близкими. В первые дни, когда оперативники опрашивали весь административный корпус, медсестра некстати оказалась в районной больнице с травмой ноги: растяжение на ровном месте.

Проходя по территории лагеря, Александра в очередной раз пыталась понять, как сбежала девочка. Забор был высокий, из штакетника – не перепрыгнешь. Следов повреждений досок не было, подкопа тоже. Сторож уверял, что ключи ночью можно взять только у него и у директора, но директора после семи часов на территории нет, связку он увозит с собой, то есть, если предположить, что девочка взяла ключ из кабинета директора, то он, приехав домой, должен был обнаружить пропажу, связка-то одна. Если Катя хотела сбежать до отбоя, то должна была уйти до девяти часов вечера, но ее соседки по комнате уверяли, что одна Катя никуда не уходила в тот злополучный день и вечер.

Размышляя, Туманова подошла к небольшому одноэтажному корпусу в глубине разросшихся кустов сирени и акации. Громов галантно открыл дверь, пропуская Сашу вперед. Она быстро прошагала по коридору, затылком чувствуя внимательный и насмешливый взгляд капитана. А еще Саша ужасно стеснялась своей полной фигуры, особенно округлых бедер, которые неудачно подчеркивала форменная юбка, и, по сравнению со спортивным, статным капитаном, она казалась себе еще более толстой и некрасивой. Саша мотнула головой, отгоняя неприятные суждения о собственной непривлекательности, постучалась в дверь с табличкой «Медицинский работник» и, не дождавшись ответа, решительно вошла.

За столом сидела хорошенькая блондинка лет двадцати семи с толстой длинной косой и ловко перебирала какие-то карточки в деревянном ящике.

– Здравствуйте. Коврова Надежда Петровна?

Девушка в белом халате испуганно кивнула.

– Я оперуполномоченный уголовного розыска по Успенскому району, зовут меня Туманова Александра Сергеевна, – буднично проговорила Саша, протягивая красную корочку.

Блондинка разом бросила карточки и захлопала красивыми серыми глазами с густо накрашенными ресницами, глядя в раскрытое удостоверение.

– Ой, здрасьте, – пискляво протянула медсестра, растерянно переводя взгляд то на Сашу, то на мужчину, который зашел с ней и стоял поодаль.

Громов удостоил медсестру лишь молчаливым кивком головы.

– Мне нужно задать вам вопросы по поводу пропавшей Екатерины Радис, я занимаюсь ее поиском. Мы можем здесь побеседовать?

Саша обвела глазами небольшой кабинет, прикидывая, где ей можно будет разместиться. Медсестричка Надя засуетилась, начала быстро убирать журналы и карточки со стола в шкаф, попутно приговаривая:

– Да-да, конечно. Мне директор говорил, что следователь приезжает, но я-то не знаю ничего, меня не было в этот день на месте.

Саша села на предложенный стул напротив медсестры, Кирилл остался стоять, молча оперевшись о дверной косяк, казалось, что его присутствие – нечто само собой разумеющееся, но только Сашу этот факт очень раздражал. Она чувствовала себя бестолковой студенткой, которой при комиссии приходится пересдавать экзамен. Но вариантов не было, этот комитетчик все равно собирался таскаться с ней, поэтому оставалось только терпеть и работать в предложенных обстоятельствах.

«Ну и ладно, чекист, контролируй, хмыкай, доберешься до нужных тебе сведений – и скатертью дорога. Поскорее бы понять, куда он копает, сама бы ему помогла».

Саша вздохнула и достала ручку.

– Александра Сергеевна, хотите чаю? Я вот только заварила, с липой.

Надежда подняла маленький фарфоровый чайник, демонстрируя правдивость своих слов. Саша кивнула: в спокойной обстановке беседа строится лучше, тем более было видно, что медсестра нервничает. Надя разлила чай в три тонкие белые чашки с розовыми цветами, одну протянула стоящему поодаль Кириллу.

– Берите тоже, угощайтесь.

– Спасибо, – буркнул тот, осторожно удерживая горячий, пахнущий травами напиток.

Надежда подвинула им вазочку с печеньем, Саша задумчиво потянулась за одним, но кожей почувствовала этот пронзительный взгляд Громова и отдернула руку.

– Надежда Петровна, вы знали пропавшую Катю Радис? – начала допрос Туманова.

– Понимаете, у нас же здесь не санаторий, – торопливо заговорила медсестра. – Я детей в день заезда не вижу, мне только справки направляют по каждому ребенку, ну, к примеру, если какие-то особенности здоровья…

– Да-да, я понимаю, – кивнула Саша.

– С Катей я познакомилась числа одиннадцатого или двенадцатого июля, когда она приходила звонить маме в город.

– У вас здесь один стационарный телефон?

– Нет, еще один аппарат в кабинете директора и один у заместителя с секретарем на двоих, но тот сломан сейчас.

– А вам здесь отдельный номер провели?

– Ну, да, чтобы не перегружать общую линию. Детей же много, некоторые домой звонят каждый день.

– А почему вы запомнили Катю? Ведь много девочек, наверное, в тот день звонили родным.

– Катя очень боялась звонить, – как-то сдавленно проговорила Надя. – Сначала не дозвонилась и как будто даже рада была, но ее мама уже звонила директору, поэтому Кате нужно было обязательно связаться с родными.

– А вам Катя не рассказывала, почему ее мама сама звонила директору? Ведь мама же звонила? Или папа?

– Мама у нее, – буркнула Надя, прихлебывая чай. – Да сама Катерина и виновата! – вдруг уверенно заявила медсестра. – Мыслимое ли дело: мать волнуется, а она приехала и за неделю не позвонила ни разу, забыла, на свидания бегая.

Надежда резко осеклась, лихорадочно соображая, что выдала что-то лишнее. Она схватила печенье, откусила большой кусок, чтобы молча обдумать ситуацию. Но Александра уже встала в «стойку», как сеттер на охоте, внимательно наблюдая за жующей медсестрой.

– Надежда Петровна, вы сказали, что познакомились с Катей одиннадцатого или двенадцатого июля, то есть за два дня до пропажи. Откуда же вам известно, что Катя бегала на свидания вместо звонков маме?

– Ничего мне такого не известно, – медленно ответила Надя. – Я просто предположила, не первый же год я в лагере работаю, – она говорила деловито и спокойно.

Туманова заметила, что медсестра взяла себя в руки, старается отвечать ровно и смотреть прямо в лицо Саше.

– Все девочки лет пятнадцати-шестнадцати сюда приезжают только за одним, – хихикнула Надежда, – чтобы с мальчиками дружить без родительского контроля.

Саша кивнула, что-то черкнула ручкой на листе, якобы полностью удовлетворившись ответом медсестры, и перевела тему.

– Скажите, Надежда Петровна, а у Кати были какие-то особенности здоровья? Может, аллергия на что-то?

– Я так сразу и не вспомню… – растерялась медсестра. – Мы сейчас по журналу посмотрим, карточку у меня же ваши коллеги забрали.

Она бодро повернулась на стуле, не вставая, дотянулась до полки, ловко вытащила пухлую стопку журналов. Отобрав нужный, Надежда начала его листать.

– Так, Иванченко, Мишин, Сидорова…– быстро перебирая пальцами страницы, вслух читала медсестра. – А, вот, Радис Екатерина Викторовна. Нет, ничего у Кати не написано, ну, ОРЗ хроническое, так это всем пишут.

– А внешне Катя не казалась болезненной или отличающейся от других подростков?

Саша почувствовала, что медсестра знает больше, чем общая информация, и пробовала зайти с разных сторон. Однако Надежда задумчиво пожала плечами, убирая документ.

– Да нет, ничего я такого не замечала, обычная, как все, ничего в ней особенного.

В голосе медсестры Саша явно уловила нотки женской ревности: так обычно говорят о сопернице. Интересно, кто же уделял внимание девочке Кате больше, чем хорошенькой медсестричке? Саша на отдельном листке сделала себе пару пометок и уже собралась убрать записи, как вдруг решила попытать счастья.

– Надежда, а вы в лагере ничего странного не замечали?

Больше всего на свете Саша хотела, чтобы капитан не услышал ее вопрос или срочно куда-то вышел. Но Громов стоял все так же неподвижно, не сводя внимательных глаз с присутствующих.

– Вы имеете в виду сплетни, которые болтают дети и в поселке? – удивилась Надежда, взглянув почему-то на капитана. Александра кивнула, не поднимая глаз от бумаг. – Ой, да ерунда это все, легенды, – махнула рукой медсестра. – Не слушайте вы никого, – и снова потянулась к печенью.

– То есть вы ничего необычного не видели? Дети рассказывают, что воет что-то, смеется и даже кричит по ночам, женщину в белом видели несколько детей, когда стемнело.

– Это же дети! – всплеснула руками Надя. Искренность ее удивления отразилась на хорошеньком личике. – Они сами эту ерунду и придумывают, пугают друг дружку, а потом жалуются. Нет, Александра Сергеевна, я никаких звуков не слышала и женщин не видела, – медсестра говорила спокойно и уверенно, поглядывая украдкой на крохотные часики на запястье.

Саша поблагодарила Надежду Петровну за уделенное время, предупредила, что, если у нее появятся дополнительные вопросы, то визит повторится. Надежда, казалось, выглядела спокойной и довольной, что беседа закончилась на взаимно приятной ноте.

Туманова быстро прошагала к выходу, капитан снова последовал за ней. Когда он прикрыл за собой дверь кабинета, то легонько дернул Сашу за локоть. Она недоуменно посмотрела на него, вынужденно повернувшись. Громов прислонился всем телом к двери, поднося указательный палец к своим губам. Саша недовольно вздохнула, закатила глаза, попутно поправила сползающую с плеча тяжелую сумку и постаралась протиснуться между широкоплечим капитаном и кадкой с каким-то засохшим цветком. Ей решительно не нравились эти методы работы первого отдела: слежка, подслушивание и прочие шпионские штучки. За дверью отчетливо слышалось шуршание бумаги, скрип дверцы шкафа, а потом приглушенные отщелкивания диска телефона, по количеству щелчков можно было предположить, что набирали местный номер.

– Алло, да, я это, я, – певучий голос медсестры глухо доносился из-за двери. – Три ампулы? Да ты с ума сошел!

Стало тихо, а потом медсестра тяжело вздохнула и сказала, повысив голос:

– Ты понимаешь, чем это грозит?! Хорошо, но за ятрогенность отвечать будешь сам.

Пластиковая трубка слишком громко опустилась на корпус телефона, и Громов поспешил отпрянуть от двери, толкая собой Сашу. Едва удержав равновесие, она смерила капитана уничтожающим взглядом и торопливо прошагала по коридору.

На улице, выйдя за пределы лагеря, она вытащила сигарету и, нервно чиркая спичкой, взглянула на Кирилла.

– Ну? – нервно затягиваясь, спросила Саша, зло глядя на капитана. – Будем привлекать медсестру за то, что таскает препараты и возможно продает?

– Лучше перепить, чем недоспать, – весело парировал тот, с удовольствием затягиваясь сигаретой.

Саша не скрывала своего раздражения из-за вынужденного участия во всех этих «шпионских штуках»: вместо того, чтобы работать по выбранным версиям и вместе думать, как найти пропавшего ребенка, она обязана подыгрывать плохой игре в угоду интересам госбезопасности. Но приказ есть приказ, и в сотый раз тяжело вздохнув, Саша перевесила сумку на другое плечо и направилась к стоящим у забора «Жигулям» капитана.

***

Десятое ноября в восемьдесят втором году являлся официальным праздником – днем милиции, таким особенным днем он стал лишь после Указа Верховного совета. Сергей Денисов советскую милицию уважал и немного побаивался, хотя и сталкивался всего раз в жизни, когда получал паспорт. Будучи мальчишкой, он тайно мечтал стать милиционером, да вот как-то не сложилось, а теперь его дочь Сашка мечтала выучиться на юриста и обязательно работать в милиции, чудеса!

Привычно быстро жуя бутерброд, Сережа вспомнил, что сегодня день проводов в армию школьных друзей-товарищей. Именно десятого ноября семнадцать лет назад он, бывший школьник Сережа Денисов, отправился защищать родину вместе со своими двумя товарищами, с тех пор они решили в этот день собираться и вспоминать былое, общаться о насущном. Встречи эти не стали носить характер ежегодных, но случались через год-два регулярно. Мысль о предстоящем вечере Денисова обрадовала. Прошагав в общий коридор, он, воровато оглянувшись, снял с оконного крючка палку копченой колбасы, удачно приобретенную и заботливо отправленную супругой сушиться к новому году. Пусть снова покричит на пьющего соседа, который в этот раз действительно «ни гроша не брал чужого», но идти к товарищам с пустыми руками – это совсем никуда не годилось. Свободных денег у Денисова до получки не было, в кармане валялся рубль на неделю.

Около шести часов вечера, доехав после работы на троллейбусе до станции метро «Войковская», Сергей торопливо зашагал по тающей снеговой каше к дому своего бывшего одноклассника Мишки. Жил друг там, с тех пор как женился второй раз, в том же двухэтажном деревянном доме на два хозяина, в тех же крохотных проходных комнатах, где на сорока двух квадратных метрах ютились Мишка со своей второй женой Леной, их двое сыновей – Пашка и Николаша, четырех и шести лет, и старая, уже плохо слышащая мать Мишки Клавдия Никитична. Дом этот достался его жене от деда по отцовской линии. Михаил был младшим сыном, родился у матери, когда ей было тридцать девять, старшей сестре Гале исполнилось к тому моменту семнадцать, она училась в техникуме, среднему брату было четырнадцать. Сейчас и брат, и сестра уехали на север на заработки, обзавелись там семьями, жили в достатке, а пожилую мать забрал из деревни и досматривал Мишка, едва сводя концы с концами.

Сегодня жена Михаила работала в ночь, она была медсестрой в больнице, двое сыновей сидели в комнате, что-то увлеченно клеили на столе и наперебой спорили, а тетя Клава, как когда-то называл ее Сергей, мирно вязала искривленными от работы пальцами, даже не глядя на спицы. Денисову нравилось бывать в гостях у друга, он чувствовал ту самую добрую атмосферу семьи, которой ему так не хватало долгие восемь лет с Лидой.

– Здорово, дружище! – Радостный Мишка отчаянно пожал руку Сергею, прижимая его к себе. – Давай, проходи, вот тут пальто повесь.

– Бирюка опять нет? – буднично спросил Сергей, всовывая ноги в гостевые клетчатые шлепанцы.

По старой привычке школьного друга уже никто не называл по имени, в обиходе использовалась удачно данное прозвище, идеально подошедшее под его образ жизни.

– Да, может, придет еще. Мать его недели три назад видела в гастрономе, привет передавал.

– За все время один раз только пришел, – досадливо проговорил Сергей.

– Он так и живет один? – поинтересовался Серега, присаживаясь на давно не крашенный кухонный табурет.

– Один, – махнул рукой Мишка, стоя спиной к столу, что-то быстро нарезая ножом. – Бирюк – он и есть бирюк.

– Ладно, давай за праздник.

Сергей протянул другу наполненную рюмку водки. Михаил замешкался. Лена могла устроить скандал, она очень не одобряла, когда муж выпивает, ей как врачу это виделось мещанством и действом, порочащим честь советского медика.

«Ладно, заночую у ребятишек на раскладушке, а на завтра она поостынет», – приняв, как ему показалось, единственное правильное решение, Михаил с шумным выдохом опрокинул в себя рюмку и потянулся за огурцом.

– Как у вас с Лидой? С Саней-то общаешься?

Мишка, протирая усы рукавом, невольно наступил однокласснику на больную мозоль.

– Да так же, почти шесть лет дочь не вижу, – помедлив, ответил Сергей. – Вроде взрослые, должны были прийти к консенсусу, как сказали бы на западе.