Kitabı oxu: «Великая княжна в изгнании. Рассказ о пережитом кузины Николая II»

Посвящается моему брату Дмитрию

DUCHESS MARIE GRAND

A PRINCESS IN EXILE

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2024

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2024

Введение

 
Куда бы нас ни бросила судьбина,
И счастие куда б ни повело,
Все те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село.
 

А.С. Пушкин

Моя вторая книга посвящена становлению личности в эмиграции. Так как я писала ее, основываясь на собственном опыте и наблюдениях, весь процесс показан лишь с одной точки зрения, хотя ни опыт, ни наблюдения мои ни в коем случае нельзя назвать уникальными. О том же самом могли бы поведать многие мои соотечественники, которым зачастую приходилось гораздо хуже, чем мне. И все же надеюсь, что мой опыт, каким бы трагическим он ни был на определенном историческом этапе, кому-то пригодится. В противном случае едва ли стоило браться за перо.

После слома общественного строя, после того, как целый пласт людей почти в полном составе изгоняют из страны и превращают в бездомных, как в материальном, так и в духовном смысле, изгнанники не сразу находят свое место в жизни. Надеюсь, что, описав случившееся со мною и с теми, кто окружал меня в первый период изгнания, я наглядно представила некоторые из трудностей, с которыми мы сталкивались, и то, как мы их преодолевали. Понимаю, что, пытаясь рассказать о пережитом сейчас, я нахожусь в невыгодном положении. События еще слишком свежи, чтобы относиться к ним беспристрастно; масштаб многих личностей можно будет в полной мере оценить позже. Кроме того, не представлялось возможным, как в моей первой книге¹, найти объединяющую атмосферу и фон для постоянно меняющихся сцен и обстоятельств жизни в изгнании. Столкнувшись с тяжкими испытаниями, люди реагируют более или менее сходно; на первое место выходит борьба за существование. Но мне хотелось записать свои воспоминания, пока они еще свежи в памяти, чтобы их оценили по достоинству как главу нашей истории. Моя первая книга посвящена жизни, которая сегодня кажется такой далекой, словно все происходило не со мной. Мои детство и юность проходили в обстановке, которой больше нет. Над страной, где я выросла, пронесся такой ураган перемен, что она стала совершенно другой. Воспитание не подготовило меня к материальным тяготам и той жизни, которая последовала за бегством из России в 1918 году, когда постоянно приходилось приспосабливаться к совершенно новому порядку вещей. Моя жизнь в изгнании делится на три периода. Первый продолжался приблизительно три года; я провела его буквально как во сне, то есть ходила как лунатик, с закрытыми глазами. Жизнь шла вперед, а я наблюдала за всеми переменами словно со стороны; казалось, ничто не способно тронуть меня по-настоящему. В тот период самыми важными были мои личные потери; новые веяния если и задевали меня, то лишь поверхностно. Ближе к концу тех первых лет я начала сознавать, что почва, по которой я ступаю, весьма ненадежна. Оказалось, что со всех сторон меня окружают пропасти, которых я не замечала раньше. Второй период можно назвать пробуждением, постепенной переоценкой ценностей, сильными эмоциональными реакциями. Во мне проснулось желание учиться и чего-то достичь. Если первые годы протекали по большей части пассивно, то последующие годы состояли в основном из борьбы, как сознательной, так и бессознательной. В те годы меня бросало из стороны в сторону, они были полны недолгих надежд и горьких разочарований, временных успехов и жестоких поражений, потрясения прежних основ и строительства новой, независимой частной жизни. Наши способности проверялись и испытывались на прочность; от нас ждали и требовали невозможного. Но редкие награды стоили тяжких трудов. Успешно пройти испытание или достичь цели – вот новый и чудесный опыт! С радостью, возникавшей в результате таких успехов, ничто не может сравниться. Из второго периода, который продолжался восемь лет, я вышла побитой, одинокой – и совершенно преобразившейся. Третий период, который начался моим отплытием из Франции в 1929 году, очень отличается от первых двух. Я совершенно сознательно порвала со своими европейскими корнями и, хотя снова устремилась в неизвестность, к совершенно новому образу жизни, верила в собственные силы. Я научилась смотреть жизни в лицо. Меня часто спрашивают, какие чувства я сейчас испытываю к России и какое будущее вижу для нее. Моя книга не ответит на этот вопрос – по крайней мере, однозначно. Россия по-прежнему полна неожиданностей. Одно можно сказать наверняка: старая Россия прекратила свое существование и уже не возродится. Однако в истории случаются резкие перемены, после которых жизнь постепенно восстанавливается. Пока маятник революции не качнулся назад; жестокость не сменилась тем уровнем свободы и порядка, который в конце концов послужит продолжением царского периода. Ни утраты в годы революции, ни тяготы изгнания, ни течение времени не способны изменить моего отношения к родине. Возможно, я больше не увижу Россию, но я так же искренне, как и всегда, желаю ей благополучия и процветания. Ничто не поколеблет моей веры в ее конечный успех. Когда-нибудь она отринет силы зла, захватившие ее сейчас. Кто знает, не Россия ли будущего, облагороженная, очищенная и ставшая мудрее благодаря страданиям, представит ошеломленному и хрупкому миру новые формулы, которые он ищет и которые ему так отчаянно нужны.

Глен-Невис, Лонг-Айленд,

июнь 1932 года

Часть первая
Как во сне

Глава I
Убежище в Румынии

В конце июля 1918 года, бежав из Петрограда и проведя несколько мучительных месяцев в Одессе, где тогда свирепствовала «испанка», мы наконец перешли границу. Холодной и зловещей ноябрьской ночью мы с мужем очутились в румынском поезде. Позади лежала Россия, а о том, что ждало нас впереди, мы не смели даже гадать. Я находилась в каком-то ступоре.

Почти не помню, как мы добрались до Кишинева, столицы Бессарабии, где находился военный губернатор Румынии. Мои последние жизненные силы ушли на прощание с нашими русскими провожатыми. Я понимала, что мы расстаемся навсегда. В Кишинев мы прибыли очень поздно; с вокзала нас отвезли в резиденцию губернатора, где мы должны были расположиться на ночь. Кажется, на следующий день мы должны были проследовать дальше, в Яссы, небольшой молдавский городок, в котором после германской оккупации Бухареста вынуждены были жить король и королева Румынии. Смутно помню, что дом губернатора стоял на холме. Ранее здесь находилась усадьба одного богатого местного купца; дом представлял собой довольно вычурное строение с массивной мраморной лестницей, занимавшей большую часть внутреннего пространства. Нас ждал ужин.

Поскольку хозяева, генерал Войтаяно и его супруга, были в отъезде, роль хозяйки дома исполняла их дочь. Мне было так плохо, что я не могла даже думать о еде, и попросила, чтобы меня проводили в мою комнату. У меня стучали зубы. Я продрогла до костей, все тело у меня болело. Раздеться мне помогла моя старая русская горничная, которую я привезла с собой из Одессы. Выпив чашку горячего бульона, который кто-то передал нам в дверь, я легла спать. Последнее, что я помню, – холод от накрахмаленных льняных простыней; казалось, будто я лежу между двумя мраморными плитами. Несколько дней спустя я очнулась совсем в другой комнате, расположенной на другом этаже, куда меня изолировали от остальных обитателей дома. В углу негромко переговаривались Сергей Путятин, мой муж, и невысокий бородатый господин в форме. Верхняя часть моего тела была закутана в огромный компресс; я чувствовала очень сильный и неприятный металлический привкус во рту, который ничто не могло устранить до конца моей болезни. Я позвала мужа; он и бородатый господин, который оказался доктором, подошли к моей постели. Последовало несколько долгих, утомительных дней. Маленький румынский врач настаивал, чтобы в моей комнате поддерживали температуру примерно 35 градусов по Цельсию; меня кутали в несколько толстых одеял. Внешний мир перестал для меня существовать. Голова у меня раскалывалась; на грудь словно давил тяжелый груз; все тело ломило, и я без конца ворочалась в постели, не находя покоя. По ночам мне снились страшные сны. В остальном меня донимала лишь жара, причинявшая мне новые страдания. Все время хотелось пить, было трудно дышать. Тогда я боролась за жизнь, но борьба происходила бессознательно; я ничего не сознавала и не думала об опасности. Кризис миновал, и я быстро начала выздоравливать. Мне говорили, что я была на волосок от смерти. Когда вернулась ясность сознания, я вспомнила тревоги и заботы тех дней, которые предшествовали болезни. Положение было в самом деле серьезным. Большевики арестовали моего отца; он находился в тюрьме с начала августа – а мы уехали в ноябре. Сына пришлось оставить у родителей мужа, так как он был еще слишком мал, чтобы подвергаться с нами риску побега. Лишь спустя два месяца свекрам удалось пересечь линию фронта между большевиками и германскими войсками в городке Орша, в том самом месте, где мы пересекли границу. Мы тогда еще находились в Одессе. Мои подсчеты оказались верными: у свекров имелись все необходимые документы, поэтому их путешествие оказалось не таким опасным, как наше. Кроме того, пожилые люди не так привлекали к себе внимание и передвигались медленнее, что было безопаснее для младенца. Они благополучно добрались до Киева; решено было, что они останутся там, пока мы не подыщем в Одессе достаточно большое жилище, чтобы вместить нас всех на осень; впрочем, вскоре от этого плана пришлось отказаться. Денег на то, чтобы снимать целый дом, у нас не было. Кроме того, стало очевидным, что оставаться в Одессе надолго нельзя, потому что тамошнее политическое положение оставалось крайне нестабильным. О том, чтобы устроиться на работу мужчинам, не могло быть и речи. Вот почему мы решили, что оставаться там не стоит. Военные действия придвинулись гораздо ближе к городу, чем мы ожидали. В результате мы снова оказались отрезаны от остальной семьи; родители мужа с нашим маленьким сыном не могли попасть в Одессу из-за банд украинских авантюристов, которые орудовали между Одессой и Киевом. А мой деверь Алек, который вместе с нами бежал из Петрограда, оказался в Румынии раньше нас, хотя мы и не знали, где именно он находится.

Выздоровев, я сразу узнала о прекращении военных действий – о Перемирии. Новость имела важное значение не по одной причине. Во-первых, наконец закончилась жестокая резня, которая продолжалась так долго, что к ней все привыкли. Для нас же окончание войны могло иметь важнейшие последствия. События в России просто не могли не вызвать отклики цивилизованного мира; положение было слишком опасным, чтобы не придавать ему значения. Вместе с тем мы понимали, что скоро всюду начнутся преобразования; все страны будут возвращаться к мирной жизни. Но как эти преобразования повлияют на нас? Как нам вернуться к мирному существованию? Тогда мы еще не сознавали, что понятие «мир» для нас едва ли что-то значит, а наша борьба за существование только начинается.

Настало время обратить внимание союзников на страдания тех, кто остался в России. Первые мои мысли всегда были о моем отце; я ни на миг не переставала беспокоиться о нем. В глубине души я понимала: у него мало возможностей выйти на свободу из большевистской тюрьмы. И все же я надеялась. Более того, я была уверена, что союзники, услышав мой рассказ, не откажут нам в помощи. Я, конечно, помнила о том, что правительство Керенского, последнее, признанное союзниками, сделало все возможное, чтобы дискредитировать мою семью в глазах мира, и неодобрительно относилось к любым проявлениям сочувствия по отношению к свергнутой династии. И все же я продолжала надеяться, хотя спасти отца могло только чудо.

Пока я выздоравливала от «инфлюэнцы» и по-прежнему находилась в своей спальне, в Кишинев вернулись военный губернатор и его жена. Они тут же зашли ко мне. Генерал Войтаяно привез нам из Ясс сообщения от короля и королевы. Как только германцы оставят Бухарест, их величества намерены вернуться в столицу; они пригласят нас туда в качестве своих гостей, вначале в отель, а потом, как только сами устроятся, в их дворец. Кроме того, они поручили генералу передать нам немного денег, но тогда мы еще могли отказаться от подарка, поскольку перед отъездом из Одессы заняли небольшую сумму у друга. Если не считать того, что мы выбрались из России всецело благодаря королю и королеве Румынии, их приглашение стало лишь первым из череды добрых поступков. Из всех правящих семей, которые еще находились на престолах и состояли с нами в близком или дальнем родстве, только с их стороны мы встретили подлинное сочувствие и понимание. Генерал Войтаяно и его семья также превосходно заботились о нас.

После моего окончательного выздоровления нас отправили в Бухарест; правда, в те дни я еще едва держалась на ногах от слабости. Расстояние было небольшим, но мне дорога показалась бесконечной. Земли, по которым мы ехали, только что освободила германская армия; сообщение было нерегулярным, железнодорожные вагоны не отапливались, в них не было света. Тепло мы получали лишь от маленькой железной печки в конце вагона; когда холод в купе становился невыносимым, вокруг печки собирались мы все, независимо от положения: кондукторы, адъютанты губернатора, сопровождавшие нас, проводники, крестьяне в овчинных тулупах, которые переходили из соседних вагонов, и мы сами.

В Бухаресте мы поселились в отеле – впоследствии нам предстояло сменить их множество. Высокие зеркала на лестнице, обставленные вялыми пальмами в горшках, красные ковры, еда, ресторан с оркестром, множество офицеров в форме и женщин в вечерних платьях – все казалось мне невозможной роскошью, чем-то из исчезнувшего мира. Странно было видеть и русских офицеров, которые беспрепятственно ходили по улицам в военной форме, с погонами, при оружии; ведь на родине даже отдельные предметы формы представляли собой смертельную опасность, даже если были спрятаны в шкафу. Мы отвыкли от самой возможности свободно гулять. В России любой шаг за пределы дома напоминал вылазку на вражескую территорию; каждый встречный смотрел с подозрением или враждебно. На улицах почти не было транспорта; мусор не убирали, никто не следил за порядком. В Бухаресте нам показалось, будто все сияет чистотой, поражало изобилие товаров в витринах, веселье и оживленные толпы на улицах, автомобили и кареты. На каждом углу дежурили вежливые, предупредительные полицейские. В Бухаресте царили оживление и беззаботная веселость. Город переполняли всевозможные зарубежные миссии. Война окончилась, но мир еще не начался. Несмотря на отдаленность от европейских столиц, в Бухаресте ощущалась связь с Европой, которую мы отчасти утратили в России в начале войны и которая была совершенно отрезана от нас после революции.

В столицу вернулись король и королева Румынии; их встретили с большой пышностью. Однако сразу по приезде королева серьезно заболела инфлюэнцией. Несмотря на это, она попросила меня навестить ее. Не желая ее утомлять, я пробыла у нее лишь несколько минут. Ее спальня показалась мне довольно любопытной: в византийском стиле, стены и окна обильно украшены каменной резьбой; на полу – медвежьи шкуры. Широкая, низкая постель, в которой лежала королева, стояла под резным же каменным пологом. Из-за того, что в комнате было темно, я лишь смутно различила очертания светловолосой головы на мягких подушках, накрытых кружевами. Я постаралась как можно лаконичнее поблагодарить королеву за гостеприимство.

Король с двумя старшими дочерьми несколько раз навещал нас в отеле. Наша с ним предыдущая встреча состоялась десять лет назад, в 1908 году, когда они с королевой Марией приезжали на мою свадьбу с принцем Вильгельмом Шведским. Король состарился и слегка оплыл в области талии. Волосы, которые он стриг коротко по немецкой моде, начали седеть. Он выглядел усталым; в то же время ему очень хотелось скрыть свою усталость даже от себя самого. Позже я пришла к выводу, что такие добросовестные и честные люди, как он, встречаются крайне редко. Немец по рождению, король Фердинанд был предан своей семье и родине, но решительно повернулся к ним спиной, когда настало время выбирать, на чьей он стороне, и стало ясно, что интересы Румынии – с союзниками. Свой долг он исполнял без излишней помпы, просто и безыскусно. Наверное, лишь немногие подозревали, чего ему это стоило. Он всегда принимал близко к сердцу интересы Румынии, отличался мудростью, самоотверженностью и скромностью.

Внешностью король решительно не блистал; думаю, он это понимал и, наверное, страдал от своего несовершенства. Он был низкорослым, ноги по сравнению с непропорционально длинным торсом казались особенно тонкими и короткими. Сразу бросались в глаза его торчащие уши; ему недоставало красноречия; он не умел держаться в обществе, был застенчив и легко тушевался. Зная о своих недостатках, он никогда не пытался находиться в центре внимания, предоставляя эту честь королеве Марии, которая, благодаря своим обаянию, красоте и остроумию, без труда завладевала аудиторией. Король находился в ее тени, но подсказывал, как ей поступать. Вскоре она, действуя под руководством короля, оказалась крайне полезной для своей страны. Поехав в Париж для участия в мирной конференции, она, по своему собственному выражению, «нанесла Румынию на карту», неустанно напоминая союзникам о страданиях и жертвах, понесенных Румынией во время войны. Ей удалось добиться для страны разных преимуществ, получить которые было бы трудно даже опытным дипломатам.

Но огни рампы в конце концов ее ослепили; она была слишком эгоцентрична, чтобы обладать дальновидностью, и слишком яркой, чтобы довольствоваться какой-либо ролью, кроме главной. Необходимость блистать – не единственная цель для королевы в эпоху демократии. Хотя в остальном у них с королем было мало общего, их объединяло служение своей стране. Увидев их снова через много лет, я была поражена его внешней непривлекательностью и вместе с тем добротой.

Дочери Фердинанда, принцессы Елизавета (позже она вышла за короля Греции Георга II) и Мария (которая стала королевой Югославии), тогда были совсем юными. Старшая была блондинкой с маленькой головкой и идеальными чертами лица, но, пожалуй, чересчур полной. Она была любознательной девочкой, чрезвычайно одаренной во всех искусствах. Среди прочих талантов она обладала очень красивым голосом, превосходно шила и рисовала; ей было присуще замечательное цветовое чутье и богатая фантазия. Принцесса могла бы стать превосходным иллюстратором; она умела многое, но из-за лишнего веса отличалась вялостью. Ей не хватало силы воли для того, чтобы развить свои способности.

Как я заметила потом, чаще всего она сидела в своей комнате и почти ничего не делала, хотя время от времени ее ненадолго захватывало лихорадочное увлечение каким-нибудь видом деятельности. Иногда принцесса вышивала; сидя на широком низком диване, она обкладывалась бесконечными мешочками, из которых виднелись мотки разноцветных шелковых, золотых и серебряных нитей; натянув на пяльцы грубый холст или тонкую вуаль, она вышивала по канве или по собственным эскизам образцы румынских орнаментов, в которых угадывались восточные мотивы. В другой раз она нанизывала бусы из бисера, какие носят крестьянки. Она работала при помощи только иглы, придумывая рисунок и цветовые сочетания по ходу дела. Конечный результат всегда получался просто восхитительным. Иногда ее вдруг охватывало желание изобрести какое-то новое блюдо. Елизавета была прирожденным поваром, и приготовленная ею еда была отменной. В ее гардеробную приносили крошечную керосинку и ставили на мраморную столешницу умывальника. За одними ингредиентами она посылала на кухню, какие-то пряности доставала из шкафов, где они хранились среди туалетных принадлежностей, духов и душистого мыла. Она подсыпала и помешивала, подливая понемногу жидкость, пробовала смесь на вкус, снимала с керосинки и снова ставила потомиться. Было удовольствием как наблюдать за тем, что она готовила, так и пробовать ее произведения.

Елизавета любила литературу, много читала и самостоятельно получила превосходное образование. Но самое большое пристрастие она питала к одежде и духам. Как однажды заметила ее мать, в каком-то смысле Елизавета была поистине восточной принцессой. С отцом ее связывали большая нежность и взаимопонимание.

Принцесса Мария, или Миньон, как ее называли в семье, обладала милым, округлым детским личиком и большими голубыми глазами. Она также была довольно полной для своего возраста, но более активной, чем ее старшая сестра. Особых талантов у нее не было, зато она обладала легким характером, отличалась крайним добродушием и относилась к себе с юмором. Они очень дружили с матерью.

В таком окружении мы впервые поняли, что значит изгнание.

Глава II
Новости о Дмитрии

В Румынии мы встретили многих знакомых и друзей, которых уже не чаяли снова увидеть. Подобно нам, некоторые из них силою обстоятельств были разлучены с близкими, родителями или детьми; они, как и мы, бежали из России, бросив все свои владения и имущество, кроме одного-двух платьев и смены белья. Мы все были похожи и равны перед лицом общих испытаний. Но тогда мы еще не до конца осознавали все, что нам довелось пережить. Мы воспринимали события по мере их наступления, не особенно размышляя об их значении.

Наконец у меня появилась возможность отыскать брата Дмитрия, узнать о его местонахождении и послать ему весточку. По крайней мере, беспокоиться о нем не было причин, хотя я что-то узнала лишь год назад. После участия Дмитрия в заговоре против Распутина в начале 1917 года царь отправил его на границу с Персией. Благодаря своей храбрости и опале Дмитрий вызывал всеобщее сочувствие – в то время, когда семья Романовых утратила весь свой престиж. После революции Временное правительство сообщило ему, что его ссылка окончена. Он получил разрешение вернуться; говорят, предложение исходило от Керенского, тогда министра юстиции. Трудно сказать, было ли приглашение ловушкой, расставленной для единственного популярного младшего члена императорской семьи, или серьезной попыткой восстановить справедливость. Как бы там ни было, возвращаться мой брат отказался. Отправленный в ссылку императором, он по-прежнему с уважением относился к приказу своего монарха, пусть и свергнутого. Дмитрий собирался оставаться в том месте, куда его сослали, и в том же полку до конца войны.

Сначала все шло неплохо, но постепенно большевистская пропаганда проникла даже в тот отдаленный угол. Началось разложение, за которым, как везде, последовал развал дисциплины, мятеж, издевательства над офицерами и убийства. Дмитрий вынужден был уйти из армии. А вскоре стало очевидно, что оставаться в России ему опасно. Весной 1917 года он перешел границу и добрался до Тегерана, столицы Персии. В Тегеране ему пришлось много пережить. Некоторые русские, даже назначенные на свои посты прежним режимом и сохранившие их, повернулись к Дмитрию спиной, надеясь таким образом доказать свою лояльность новому правительству. У него было очень мало денег, ему некуда было идти, у него не было друзей.

Первым на помощь Дмитрию пришел британский посланник, сэр Чарльз Марлинг. Они с женой один или два раза приглашали брата в свою дипломатическую миссию на конец недели. После второго приглашения Дмитрий остался жить у Марлингов и провел под их крышей почти два года. Марлинги были людьми необыкновенными. Сэр Чарльз, не опасаясь последствий, приютил в миссии бездомного великого князя в то время, как его правительство, желая наладить отношения с новыми властями России, отказалось иметь какие-либо дела с нашей семьей. Леди Марлинг всей душой поддерживала мужа. Как и следовало ожидать, сэру Чарльзу пришлось дорого заплатить за свое великодушие; его так и не назначили послом, хотя назначение ожидалось. Именно из британской дипломатической миссии в Тегеране я получила последнюю весточку от Дмитрия. Одним из первых дел, какие я предприняла по прибытии в Бухарест, стала телеграмма в Министерство иностранных дел в Лондоне; я просила сказать, где мой брат.

С королевой Марией мы снова увиделись лишь после того, как она полностью выздоровела. Нас пригласили на чай и музыкальный вечер; помимо нас, в числе приглашенных были главным образом представители зарубежных дипломатических миссий. Тогда же из Лондона прибыли известия о моем брате; правда, в тот вечер я узнала о Дмитрии совершенно случайно.

Придя, я мельком увидела королеву за приоткрытой дверью ее большой, обитой деревом гостиной. Одетая в оранжевое чайное платье свободного кроя, она ходила по комнате, расставляя цветы, и в ее красивых светлых волосах плясали отблески света от больших расписных абажуров. Если не считать короткого визита во время болезни, я не видела королеву Марию десять лет; в тот день меня поразили ее моложавость и живость. Она тепло и по-родственному приветствовала меня, с самого начала я почувствовала себя с ней непринужденно. Кстати, рядом с ней всем было легко; она радовалась, если вокруг нее возникала атмосфера непосредственности; такая атмосфера окружала ее, словно богатая соболья мантия. Сама того не сознавая, она тратила много сил на поддержание такой теплой обстановки. В ней она получала так нужное ей поощрение, без которого не могла жить.

То же самое можно сказать обо всех обладателях большого обаяния; это источник особой жизненной силы, которая должна постоянно изливаться на окружающих, не важно на кого; все же остальные качества, пусть и важные, приглушались.

Гости рассаживались, где хотели; подали чай. Я очутилась на диване рядом с генералом Гринли, главой британской военной миссии. Мы уже встречались прежде, и генерал по какой-то причине был особенно рад меня видеть.

– Мадам, очень рад за вас после новостей, полученных сегодня из Лондона; вы, наверное, очень счастливы, – сказал он, как только у него появилась такая возможность.

– Каких новостей? – спросила я, и сердце мое забилось чаще.

– Разве вы не знаете? – удивился мой собеседник. – Наверное, я проявил бестактность, но, раз уж начал, можно и продолжить, если вы обещаете не выдавать меня.

– Так что же? – с замиранием сердца спросила я.

– В дипломатической миссии получена телеграмма для вас из Министерства иностранных дел. Ваш брат, великий князь Дмитрий, прибыл в Лондон.

Мне хотелось обнять доброго генерала и расцеловать его; большей радости я не знала много месяцев (и еще много времени после того у нас не было столь радостных известий).

Когда вечером я вернулась в отель, меня ждала телеграмма, к которой была приложена записка от британского министра. Дмитрий и пригласившие его Марлинги находились в Лондоне. Расстояние, которое так долго нас разделяло, значительно сократилось; можно было уже планировать встречу. Узнав новость, король и королева предложили, чтобы Дмитрий приехал ко мне в Бухарест, и я немедленно написала ему, передав приглашение. Однако ответ меня разочаровал. Покинув в 1917 году Россию, Дмитрий подал прошение о присвоении ему звания почетного офицера британской армии, которое было даровано ему незадолго до перемирия; не имея в данный момент назначения, он обязан был оставаться в Англии, пока не получит какой-нибудь пост или не будет демобилизован. Я сразу же стала придумывать, как нам встретиться.

После того как королева вернулась к исполнению своих обязанностей, я решила поговорить с ней о моем отце и трех его кузенах – все они находились в одной и той же тюрьме. Поскольку они оставались в Петрограде, возможно, легче было начать с них, чем с тех моих родственников, которых увезли в Сибирь. Кроме того, я, естественно, принимала судьбу отца ближе к сердцу. Тогда я еще не знала, что предпринимать что-либо для тех, кто находился в Сибири, было уже поздно. Разумеется, мой рассказ произвел на королеву Марию сильное впечатление. Она прекрасно понимала, каков может быть исход, и обещала сделать все, что в ее силах, чтобы помочь. Но, увы, если не считать короля и королеву Румынии, судьба моих родных больше никого не интересовала. Меня ошеломили столь полное равнодушие, совершенное безразличие. Стало ясно: мы больше никому не интересны, мы уже не представляем опасности и наша судьба – вопрос, который занимает только нас самих. Жестокость подобного отношения казалась мне чудовищной, и мне стоило больших трудов смириться с нею. Никто уже не считал Россию великой и сильной державой, на время она выпала из общей картины, по отношению к ней выказывали пренебрежение, общие усилия и жертвы были забыты.

Тогда королева Мария решила действовать самостоятельно. Она занялась помощью тем Романовым, которые находились на побережье Черного моря и к которым поэтому можно было добраться по воде и переправить их в Румынию. Вдовствующая императрица Мария, мать Николая II; две ее дочери, Ксения и Ольга, с семьями; великий князь Николай Николаевич, бывший главнокомандующий русскими войсками, и его брат с семьями находились в Крыму, где всех поселили в одном доме. До немецкой оккупации южных провинций России они терпели ужасные лишения; их пощадили лишь случайно, чудом.

По рассказам, командир отряда матросов-большевиков, которые сами вызвались охранять моих родственников, много месяцев, никем не подозреваемый, вел чрезвычайно умную и опасную двойную игру. Видимо, для того, чтобы сохранить доверие своих подчиненных, он старался обращаться с пленниками как можно грубее. В то же время он защищал их от гораздо более тяжелой участи. В начале лета 1918 года, когда, после подписания договора в Брест-Литовске, германские войска дошли до Крыма, он признался пленникам в своем замысле и вернул им все ранее конфискованные драгоценности и ценные вещи.

Впрочем, такая романтическая история не совсем соответствует действительности. Матрос-революционер, охранявший членов императорской семьи, собирался выдать их на казнь лишь представителям верховной власти. Он боялся: если допустит, что пленников казнят по приказу мелкого, провинциального севастопольского совета, центральные власти обвинят его в узурпации их права на мщение, и ему придется дорого заплатить за свою ошибку. Если он и спас моих родственников, то не по доброй воле. Судя по свидетельствам очевидцев, он ужасно боялся наступления немцев.

Германские власти предложили моим родным защиту и выразили готовность помочь вдовствующей императрице добраться в Данию, к ней на родину, но их помощь с негодованием отвергли, ведь в то время война еще не закончилась. Затем офицеры царской армии добровольно вызвались охранять вдовствующую императрицу и великого князя Николая Николаевича, своего любимого военачальника. Таким образом, узники благополучно пережили промежуток между отходом германских войск и прибытием союзников. Именно в то время, когда оживились подонки из местного населения, рассчитывая на грабежи и убийства, королева Мария распорядилась доставить членов семьи Романовых в Румынию.

Еще несколько наших родственников оставались к востоку от Черного моря, на Кавказе: великая княгиня Мария Павловна, вдова моего дяди великого князя Владимира Александровича, и два ее сына, Борис и Андрей. Королева Мария предлагала им добраться до побережья, после чего собиралась вывезти их в Румынию. Однако первая группа, чувствуя себя в сравнительной безопасности под охраной своей гвардии и не желая покидать Россию, отказалась от приглашения румынской королевы. Великая же княгиня Мария Павловна много раз откладывала свой отъезд, опасаясь тягот путешествия. Наконец, все они покинули Россию, но вынуждены были уезжать в гораздо большей спешке.

Мы с нетерпением ждали обещанной оккупации союзными войсками северного побережья Черного моря. Родители мужа не могли покинуть Киев, и мы очень беспокоились за них, ведь немцы давно ушли оттуда. В то время сообщение с Киевом было настолько затруднено, что им пришлось ждать, пока союзники очистят область и позволят им уехать. Мы ждали, что они приедут к нам в Бухарест, где мы наконец снова сможем оказаться вместе. Но союзники медлили с оккупацией, потеряв много драгоценного времени. Французы оккупировали Одессу нескоро и без большого желания; результат оказался разочаровывающим. Генерал, командовавший операцией, действовал топорно и бестактно; его штабные превышали свои полномочия и оскорбляли местное население, которое относилось к ним с подозрением. Французские же солдаты соскучились по дому; они с ненавистью относились ко всему, что связано с войной; вполне естественно, они не испытывали ни интереса, ни сочувствия к бедам других. К тому времени люди привыкли к кровопролитию, жестокости и ужасам; ничто больше не вызывало их возмущения, их чувства онемели.

Ранее в 1918 году несколько русских офицеров, которым удалось избежать первой волны большевистских массовых казней, собрались на реке Дон, где образовалось ядро будущей Белой армии. Вскоре к ним присоединились беженцы с севера и военные из подразделений, посланных на поддержку румын до революции. Они и многие другие, кто вырвался из-под власти большевиков, не могли вернуться домой, боясь репрессий, пробирались на Дон, кто группами, кто поодиночке. Они перенесли неописуемые тяготы, которые трудно представить в наш современный век. История их подвигов останется нерассказанной и почти совсем неизвестной в остальном мире. Несмотря на свои страдания, они радовались одному: возможности борьбы с красными. Но для борьбы у них почти ничего не было. Они обносились, истрепались. Не хватало ни еды, ни боеприпасов, ни медицинских принадлежностей, а главное – денег. Союзники начали им помогать. Так называемая иностранная интервенция продолжалась два года, но безрезультатно. Однако к этому вопросу мы вернемся позже.

Глава III
Придворная интерлюдия

В начале января 1919 года мы переехали во дворец Котрочень, но Рождество и Новый год провели еще в отеле. В канун Нового года британская военная миссия, с членами которой мы очень подружились, пригласила меня и моего мужа к ужину. Среди гостей мы встретили в том числе начальника штаба короля Фердинанда с супругой. Ближе к концу ужина генерал Гринли выпил за здоровье короля Румынии, а румынский генерал предложил тост за короля Георга; оркестр исполнил гимны обеих стран. Затем генерал Гринли снова встал и предложил тост за меня. Оркестр исполнил старый гимн Российской империи. Тогда я услышала его впервые после революции. Когда я стояла за столом и слушала знакомую мелодию, по моему лицу текли слезы. Британские офицеры поняли мою боль, все они по очереди подходили ко мне и чокались со мной.

Дворец Котрочень находится невдалеке от Бухареста. Он представляет собой большое здание, построенное вокруг прямоугольного внутреннего двора, в центре которого стояла дворцовая церковь. Нам отвели целые апартаменты; комнаты были удобными и приятно обставленными, мы снова чувствовали себя достойными людьми. Если бы не постоянная, неизменная тревога за отца, о котором я давно ничего не слышала, если бы не полное отсутствие вестей от него и невозможность ему помочь, жизнь наша могла бы показаться даже приятной.

Во дворец я переехала с тем же единственным, довольно потрепанным, чемоданом, который вывезла с собой из России; туалетные принадлежности были теми же самыми, с никелированными крышками, которыми я пользовалась во время войны. Мои немногочисленные поношенные платья были перешиты из довоенного гардероба – значит, им было более четырех лет. Шелковых чулок не было, я носила толстое хлопчатобумажное нижнее белье. Кроме того, у меня осталось несколько разрозненных носовых платков со срезанными инициалами. Муж мой выглядел примерно так же; покидая Петроград, мы взяли с собой лишь то, что могли унести на себе. Кроме того, мы старались не брать ничего, по чему нас могли бы опознать в случае обыска.

Еще находясь в отеле, я послала за портнихой, которая принесла несколько парижских моделей, среди которых мне особенно понравилось коричневое платье, связанное из шелковых нитей. По ее словам, платье было сшито в новом модном доме Шанель, восходящей звезды на парижском модном небосклоне. Цены намного превосходили мои возможности, поэтому я ничего не купила. Да я и разучилась носить красивые платья, ведь мое общение с миром моды прервалось много лет назад. Но имя Шанель я помнила. До войны девушка по имени Шанель держала шляпный магазин на улице Камбон; я гадала, уж не она ли это.

Узнав о скудости моего гардероба, королева Мария поделилась со мной чем могла. Платья, которые были мне длинны и велики, подогнала по фигуре королевская портниха. Кроме того, королева поделилась со мной туфлями, чулками и бельем. Посмотревшись в зеркало, я увидела другую личность, о которой почти забыла. Путятин также получил несколько костюмов от короля.

Жизнь в замке Котрочень быстро вошла в колею и весьма походила на довоенную. Мы вспомнили о старых привычках, хотя приобрели и новые. После войны возникло много трудностей, проблемы требовали немедленного решения. Королева энергично взялась за дело и откликалась на все новые требования; не щадя себя, она трудилась с утра до вечера. Мне еще не доводилось видеть представительницу королевской семьи, которая бы так радовалась деятельности, как она. Для нее не существовало ни неприятных, ни утомительных официальных задач. Румынии вскоре предстояло значительно расширить свою территорию; честолюбивые замыслы королевы оправдались сверх всяких ожиданий. Королева Мария уже представляла себя в византийской тиаре и мантии, которыми ее наделят в древнем городе Алба-Юлия, хотя тогда новые границы ее владений еще не были определены. О таком миге она мечтала всю свою жизнь.

Мы с королевой Марией проводили вместе много времени; она как могла старалась отвлечь меня от тревожных мыслей, помочь мне пережить трудное время неопределенности и неуверенности. Чем чаще мы с ней виделись, тем больше она мне нравилась. Она была искренней во всем, что делала и говорила, и в ее поведении не было никакой рисовки. Прежде всего она была женщиной, ярким существом, полным жизни, здоровья и добродушия. Даже в своем детском тщеславии она оставалась искренней; то было тщеславие очень красивой женщины. Она явно восхищалась собой и часто, говоря о себе, как будто упоминала и описывала какое-то другое очень красивое и привлекательное создание. Она словно постоянно смотрела на себя со стороны. В то же время она была неизбалованной, пылкой и способной на великую преданность. Несмотря на любовь к роскоши, она без жалоб терпела большие неудобства и лишения, когда, перед германской оккупацией, двор, вместе с правительством и армией, вынужден был перебраться в Яссы. Она никогда ни на что не жаловалась и разделяла все тяготы со своим народом. Кроме того, она отличалась бесстрашием и постоянно подвергала себя опасности, навещая охваченные эпидемией деревни и госпитали, где лежали солдаты, болевшие тифом и холерой.

Королева Мария была очень привязана к своим детям, но как будто не понимала, что с ними делать и как обращаться после того, как они вырастали и демонстрировали свой характер. В тот период ее очень беспокоило поведение ее старшего сына Кароля, к которому она питала особую любовь. За несколько месяцев до того, не известив родителей, Кароль женился на Зизи Ламбрино, дочери румынского генерала, которая родила ему сына. После долгих уговоров он согласился официально оставить ее, но продолжал тайно встречаться с нею.

Наконец от Зизи избавились. Их с сыном поселили на удобной вилле, назначив обоим содержание. Через несколько лет Кароль женился на моей двоюродной сестре Елене, старшей дочери короля Греции Константина I, но их супружеская жизнь не заладилась. У Кароля начался новый роман с женой румынского офицера Магдой Лупеску, ради которой он отказался от прав на престол и был выслан за пределы Румынии.

Трудно было понять, о чем думает Кароль; он был человеком скрытным. Он имел очень мало общего с родителями; мне показалось, что они его побаиваются. Хотя они пошли на решительные меры, узнав о его первом браке, который провозгласили незаконным, в остальном избегали вмешательства в его личные дела и пристрастия. Кароль держался особняком и относился к родственникам вызывающе. За его отношением крылось либо неподдельное презрение, либо своего рода комплекс неполноценности. Со мною он держался так же, как со своими родителями и сестрами; хотя мы на протяжении многих месяцев ежедневно встречались за обедом и ужином, мне никогда не удавалось услышать от него что-то интересное. Несмотря на его враждебность, я не могла не заподозрить, что в его поведении, помимо вызова, содержится что-то еще. Много лет спустя моя догадка подтвердилась. В 1925 году мы с ним встретились в Париже. Кароль направлялся в Лондон, на похороны королевы Англии Александры, где должен был представлять своего отца. По какой-то причине он решил нанести мне визит. Наша беседа продолжалась много дольше, чем ожидали мы оба. Воодушевила ли его атмосфера моей скромной парижской квартиры, или я предстала перед ним в ином свете после того, как начала жить независимо? Как бы там ни было, наш тогдашний разговор был чрезвычайно интересен. Кароль продемонстрировал ум, практичность и высокий уровень культуры. Тогда я поняла: несмотря на то, что он был сыном немца и англичанки, он вырос очень самобытным, подлинным представителем своей полуцивилизованной-полувосточной страны, привыкшей потакать своим желаниям. Вот почему, несмотря на то, что он не раз нарушал общепринятые нормы, у него имелось немало сторонников, и его карьера развивалась успешно.

Кароль и моя кузина Елена развелись во время его романа с мадам Лупеску. Когда Кароль вернулся в Румынию, чтобы вступить на престол, общественное мнение ничего так не желало, как воссоединения короля с супругой. Несмотря на давление со всех сторон, примирение так и не состоялось. Поэтому, хотя принцесса Елена не хотела покидать своего сына Михаила, ей пришлось уехать из страны. Она была чрезвычайно популярна в Румынии; понимая щекотливость ее положения, народ сочувствовал ей; о ее страданиях складывали легенды. Тем не менее Каролю позволили жить по-своему.

Однако я забегаю далеко вперед. Зимой 1919 года беспокойство родителей Кароля вызывала Зизи Ламбрино.

Жизнь при дворе была очень тихой, а атмосфера во дворце – серьезной. Король занимался важными реформами; их необходимо было провести во избежание таких же катастроф, как в России. Поскольку Румыния была аграрной страной, ее мирное развитие зависело от настроений крестьянства, того крестьянства, которое сражалось в армии и теперь вернулось домой. Поэтому решено было экспроприировать землю у крупных землевладельцев и перераспределить ее среди сельского населения. Сам король показал пример и первым отдал громадные владения – свои и своих родственников.

Королева создавала различные организации для заботы об инвалидах, вдовах и сиротах. Кроме того, ее беспокоила почти подавляющая неграмотность населения.

Для намеченной работы она вынуждена была пользоваться советами и поддержкой опытных иностранцев, так как ее подданные – если не считать одного или двух по-настоящему преданных помощников – оказались для нее почти бесполезными. Она вставала рано и все утро занималась делами. К обеду вся семья и свита собирались в большой столовой внизу. Кроме того, к обеду всегда приглашали нескольких человек из «внешнего круга». После обеда король и королева некоторое время беседовали с приглашенными, а члены семьи удалялись в свои комнаты.

Затем мы с королевой отправлялись на долгую автомобильную прогулку, во время которой посещали особенно бедные деревни; за нашей машиной следовала еще одна, нагруженная едой и одеждой, которую мы раздавали крестьянам, уделяя особое внимание нуждам детей. Королева часами беседовала с подданными; она свободно говорила на румынском языке и терпеливо выслушивала долгие рассказы о бедствиях и страданиях. Жизнь крестьян была тяжелой; помимо того, что все были очень бедны, многие потеряли все во время войны.

Зимой наши вылазки часто бывали затруднительны из-за состояния дорог; иногда мы застревали в грязи, а иногда попадали в метели, но ничто не останавливало королеву. Мы возвращались домой затемно, замерзшие и промокшие. Переодевшись, мы вместе пили чай в маленьком кабинете королевы, обитом мореной сосной. За чаем мы часто вели тихие разговоры. Потом она ложилась на диван и читала мне вслух что-то собственного сочинения. Королева писала по-английски, на том же языке говорили члены семьи. Писательство стало ее последним увлечением, и она посвящала весь свой досуг этому занятию. Она неподдельно восхищалась своей страной и ее дикой красотой, а также терпением и мягкостью крестьян; изливая свои чувства на бумаге, она надеялась вызвать интерес к Румынии в мире.

Ужинали мы в малой столовой, поскольку за столом собирались только члены семьи. Королева Мария спускалась к нам редко; ужин ей относили на подносе в ее комнату. Она обычно использовала это время для чтения. Из Англии и Франции ей регулярно присылали большие пакеты с книгами, они стояли стопками на полу ее спальни и кабинета. После прочтения их рассылали в библиотеки королевских резиденций. Несмотря на многочисленные интересы и обязанности, королева успевала прочесть все новинки литературы. После ужина мы поднимались к ней и вместе пили кофе. Затем король обычно удалялся в свои покои, мы же оставались у королевы на весь вечер; одни играли на фортепиано, другие вышивали, а кто-то читал.

Королева Мария была полностью счастлива и довольна своей работой и повседневными занятиями, однако молодым принцессам такая жизнь казалась немного монотонной. Они редко выходили по вечерам; исключениями служили редкие визиты в театр и на чай во дворце, в различных представительствах и миссиях. Однажды мы все вместе посетили большой фестиваль, устроенный румынами в честь союзнических миссий союзников и войск, которые тогда находились в Бухаресте. Королева Мария, принцессы и даже я нарядились по такому случаю в румынские костюмы.

Позже, зимой, королева пригласила известного парижского довоенного комедиографа месье де Флера, который тогда служил атташе при французской миссии, почитать нам свои пьесы. По такому случаю де Флер обычно менял серо-голубую форму на типично французский черный костюм с коротким верхом и таким же типичным мягким шейным платком, который он повязывал бантом под подбородком.

Иногда королева приглашала нас на верховые прогулки, которые обычно превращались в испытание. Ей нравилось скакать быстро, как ветер; она редко пускала лошадь шагом и никогда не ездила рысцой; обычно мы около часа «гуляли» бешеным галопом; нам стоило больших усилий не отставать от нее.

По возможности я старалась жить одним днем, не думая о будущем. В голове моей царила полная неразбериха.

Глава IV
Два удара молнии

Вести из России совсем не обнадеживали; страну охватил террор; каждый день мы получали сообщения об арестах, пытках и казнях. Многих наших друзей, как мужчин, так и женщин, большевики бросили в тюрьмы, откуда они уже не вышли. Особенно ужасным было положение на севере. Меня постоянно преследовала мысль о том, что отцу угрожает опасность. Я часто просыпалась среди ночи и в ночной тишине воображала жуткую картину во всех подробностях… приходилось включать свет, но заснуть снова я не могла. Вскоре мне пришлось оставлять свет на всю ночь.

Я старалась не думать, старалась сосредоточиться на том, что меня окружало, на мелких повседневных событиях, но ничего не помогало. Больше всего я тосковала по брату.

Однажды в феврале 1919 года, сидя, как обычно, рядом с королем за обедом, я заметила, что у него озабоченный вид; но он ничего не говорил, а мне дисциплина не позволяла спросить, в чем дело. После обеда он попрощался с гостями и пригласил моего мужа зайти к себе в кабинет. Не зная, что происходит, я тревожилась. Когда муж вернулся, я забросала его вопросами. В конце концов он вынужден был признаться, что король показал ему телеграмму из Франции, в которой говорилось: в Париже ходят слухи, что в тюрьме погибли три двоюродных брата моего отца, которые находились в заключении вместе с ним. Конец телеграммы был составлен неразборчиво или был оторван, поэтому неясно, что с моим отцом и каковы могли быть обстоятельства смерти родственников. Почти все сведения доходили до Румынии в искаженном виде. Сенсационные репортажи часто противоречили друг другу и опровергались вскоре после их публикации.

Я страшно тревожилась и все же не желала верить в самое плохое. Однако весь тот и следующий день я не могла найти себе места. Никаких дальнейших сведений, подтверждавших или опровергавших телеграмму, еще не поступало.

Вечером второго дня мы ужинали рано; после ужина королева и ее дочери собирались на какое-то гала-представление в театре. Мы с мужем не ехали с ними, так как у нас не было ни настроения развлекаться, ни подходящей к случаю одежды. Когда ужин окончился, девочки пошли к себе в комнаты, чтобы завершить туалет. Потом они вернулись в будуар своей матери, где оставались мы. Все вместе вышли на просторную площадку второго этажа, где уже собрались фрейлины и камергеры. Королева Мария и принцессы надели вечерние накидки; мы поцеловались на прощание. Королева собиралась первой войти в лифт, когда к ней поспешно подошел дворецкий и вручил ей письмо на подносе.

– Из британской дипломатической миссии, ваше величество, – сказал он.

– Ах да, – равнодушно сказала королева и, вскрыв конверт, достала письмо. Не желая мешать ей читать, все замолчали. Едва взглянув на письмо, она воскликнула: – Мария, это телеграмма для вас, от Дмитрия! – и начала читать вслух: – «Папа и трое дядей»… – Неожиданно королева замолчала. Она не поднимала головы. В чем дело? Лицо ее едва заметно побледнело, сделалось напряженным. В полной тишине никто не шевелился. Я беспомощно смотрела на нее, озиралась вокруг. А потом я поняла…

Ноги подо мною подкосились. Я позволила уложить себя на резной деревянный сундук, стоявший у стены. Голова у меня кружилась, в ней не было ни одной мысли. Королева поспешила ко мне и обняла меня; помню тепло и мягкость ее собольего воротника, когда я положила голову ей на плечо, но больше ничего память не сохранила.

– Думаю, мы лучше оставим ее на вас, – сказала королева Путятину; я услышала ее голос как сквозь вуаль, как пациент, еще не до конца пришедший в себя после операции, слышит голос хирурга.

Потом она и остальные ушли, со щелчком закрылись двери лифта, и на площадке вдруг стало очень пусто.

Муж повел меня вниз. Руки и ноги у меня налились такой тяжестью, что я едва могла идти. Остаток ночи я провела в кресле, не двигаясь. Кажется, я даже не плакала. В голове было пусто.

На следующее утро меня пришли навестить королева Мария и ее младшая дочь Илеана. Они молча сидели рядом со мной. Я по-прежнему не могла говорить. Лишь позже ко мне вернулась способность плакать. Я горько рыдала, что мне помогло; иначе, наверное, я сошла бы с ума.

Во дворцовой церкви провели заупокойную службу по моему отцу; на ней присутствовали королевская семья, придворные и высшие сановники. После церемонии королева опустилась на колени у могилы своего маленького сына Мирчи, который умер во время войны, перед тем, как им пришлось оставить Бухарест. Стоя на коленях рядом с ней, я гадала, удастся ли нам узнать, как и где похоронили отца. По сей день место его захоронения остается тайной; вероятно, она так и не будет раскрыта.

Трагедия повлияла на всех; несмотря на враждебность Румынии ко всему русскому, я получала много выражений соболезнования как от знакомых, так и от незнакомцев, но я никого не принимала – не могла.

В те дни меня очень поддерживала Илеана, которой тогда было лет десять. Дети обычно избегают как физических, так и нравственных страданий, но она стала исключением. По собственной воле приходила ко мне в комнату и проводила со мной час или больше, стараясь отвлечь меня. Она показывала мне свои книжки с картинками, игрушки, говорила со мной о том, что ее занимало. И пока она была рядом, я старалась взять себя в руки.

По прошествии первых нескольких дней я начала преодолевать физические последствия потрясения. Подавленность и пустота, которые я ощущала вначале, постепенно проходили; в сердце осталась тупая, тяжелая боль, но в остальном я снова стала почти нормальной. Я решила: поскольку мы не у себя дома, я не имею права потакать личному горю. Поэтому я вышла к обеду и заставила себя возобновить ту жизнь, какую вела до катастрофы.

О том, почему телеграмма брата, адресованная мне, попала в руки королевы, стало известно лишь позже. Почтовое сообщение между Западной Европой и Румынией не отличалось регулярностью. Моя переписка с Дмитрием шла через британскую дипломатическую миссию, а телеграммы направлялись из Министерства иностранных дел министру и доставлялись мне через миссию. Обычно их посылали во дворец на мое имя, но в тот раз министр, прочитав сообщение, счел разумнее послать письмо королеве, сопроводив письмо запиской, которую она в спешке не заметила, вскрыв конверт.

Через неделю или две иностранная пресса, особенно французские газеты, начали печатать репортажи о петроградской трагедии. В некоторых приводились подробности, которые оказались измышлениями журналистов; позже оказалось, что они совершенно ложны, но тогда они представлялись вполне правдоподобными. Их мне не показывали, и, если бы не принц Кароль, я еще долго пребывала бы в счастливом неведении. Но однажды он поздно спустился к обеду, когда все уже сидели за столом. В руке он держал целую кипу вырезок. Он небрежно положил их рядом с моей тарелкой; пробежав глазами заголовки, я ужаснулась, представив себе содержание.

Вскоре после первого несчастья мы узнали о другом, не менее страшном. В июне предыдущего, то есть 1917, года, в тот самый день, когда мы крестили нашего малыша, мы не знали, что великая княгиня Елизавета Федоровна (тетя Элла), мой сводный брат Володя Палей и их спутники (дядя, три молодых кузена и двое слуг) погибли ужасной смертью в Алапаевске. Их сбросили в старую шахту, причем почти все они были еще живы. Столкнув пленников в шахту, палачи забросали их камнями и стреляли в них. Одни погибли сразу, другие жили еще несколько дней и умерли от ран и голода. Позже я поняла, что отец так и не узнал об ужасной смерти своего 21-летнего сына от второго брака; безусловно, это утешало – если в таком несчастье что-то может служить утешением.

Тетя Элла, у которой мы с братом жили в Москве, так и не оправилась от потрясения после трагической гибели мужа от бомбы террориста в 1905 году. В 1908 году, вскоре после моего первого брака, она основала Марфо-Мариинскую обитель милосердия и стала ее настоятельницей. Как ни парадоксально, уход в обитель дал ей общение, которого она была лишена всю прежнюю жизнь; возможно, именно это требовалось ей для развития. Из немногословной, суховатой женщины с несгибаемыми принципами она, под влиянием нового окружения и обязанностей, превратилась в глубоко понимающего и чуткого человека. В Москве ее знали и любили за самопожертвование и добрые дела. В первые революционные годы никто не докучал ей, главным образом благодаря популярности у простого народа. Даже большевики, пришедшие к власти, вначале не трогали ее; она продолжала жить той же жизнью и не покидала обители. Все шло там как обычно; тетя Элла и сестры трудились, велись службы. Мирная обстановка в Марфо-Мариинской обители, тетины спокойствие и безмятежность умиротворяли тех, кто ее знал. Росла ее популярность; все больше людей стремились увидеть ее, рассказать о своих горестях и несчастьях или просить ее совета. Двери обители были открыты для всех. Тетя Элла прекрасно понимала, чем рискует. Подобное положение не могло продолжаться долго.

Однажды в начале лета 1917 года в Марфо-Мариинской обители появился отряд большевистских солдат. Они показали ордер на арест, выданный Московским советом. Куда ее отправят – не ее дело. На ордере, как положено, стояли советские печати. Тетю предупреждали о такой возможности, но она бесстрашно встретила вооруженных людей. К тому времени ее окружили охваченные ужасом насельницы монастыря; лишь тетя Элла оставалась совершенно спокойной. Она сказала большевикам, что перед уходом хочет помолиться в монастырской церкви. Судя по ее тону, она не сомневалась, что ее желание будет исполнено. Так и случилось.

Во главе группы плачущих монахинь тетя Элла направилась в церковь; за ними следовали солдаты. На крыльце тетя развернулась к ним и пригласила их войти. Не глядя друг на друга, солдаты вошли в храм и робко сняли фуражки. Помолившись, тетя передала последние указания сестре, которая должна была занять ее место во главе обители, тихо попрощалась со всеми, и ее увели. Сопровождать ее позволили еще двум монахиням. Машину, в которой ехали три женщины, со всех сторон окружали солдаты-большевики.

Их отправили в Алапаевск в Сибири, где тетя присоединилась к своим родственникам. С ними вместе она встретила свой конец. Из двух сопровождавших тетю монахинь погибла одна, вторую послали в Москву. Последние дни перед казнью были ужасными, но мой сводный брат Володя и тетя Элла, каждый по-своему, подбадривали и поддерживали товарищей по несчастью. Тетя Элла никогда не одобряла второй брак моего отца и не интересовалась детьми от этого брака; как ни странно, в последние дни судьба свела их вместе. Володя был человеком совершенно необычным, и они с теткой перед тем, как вместе погибнуть, подружились, о чем он успел упомянуть в нескольких восторженных письмах. Естественно, мы узнали обо всем гораздо позже.

О судьбе моей мачехи и двух единокровных сестер я ничего не знала. Мы наводили справки, но безрезультатно.

Горе настолько ошеломило меня, что я уже не в силах была реагировать на новую трагедию. Две трагедии как будто слились для меня воедино. Мне казалось, что я уже испила свою чашу. Хотя официально наступил мир, для нас слово «мир» ничего не значило; нормальная жизнь, которая шла вокруг, нас словно не касалась. Нас по-прежнему сковывал ужас. Все, во что мы верили, было опровергнуто. Все, что мы оставили в России, было стерто с лица земли, исчезло, как будто никогда не существовало. А мы по-прежнему принадлежали к тому старому, исчезнувшему миру; наши связи с ним еще не могли порваться.

Моя тоска по Дмитрию стала невыносимой. Я решила: как только родители мужа с нашим маленьким сыном выберутся из России и благополучно устроятся в Бухаресте, я поеду повидаться с братом. Я воспользуюсь этим случаем, чтобы связаться со старшим сыном, и заберу свои драгоценности из Швеции, куда мне удалось их переслать перед бегством из Петрограда. Денег на то, чтобы добраться до Лондона, нам хватало. Тогда никто из нас, русских, не считал, что наше изгнание будет долгим. В крайнем случае, большевики падут через несколько месяцев, и тогда мы, конечно, вернемся в Россию – но и в промежутке надо было как-то жить. Получив свои драгоценности, я продам несколько мелких украшений, и благодаря этому мы продержимся какое-то время, пока ждем.

Мы возобновили переписку с родителями мужа; они находились в Одессе и ждали удобного случая, чтобы пересечь границу. Мы ждали их со дня на день. Тем временем я подала документы на французскую визу, но пришлось долго ждать, прежде чем я наконец получила ее. Приехав в Румынию, я не представляла, как сильна общая неприязнь к нам, Романовым. Родство с нами и особенно покровительство нам стали компрометирующими обстоятельствами. Единственным исключением было отношение к нам короля и королевы Румынии. Они ни разу не позволили мне хотя бы заподозрить, что мое присутствие в их доме навлекло на них недовольство правительства. А их щедрость не ограничивалась мною; они не боялись предлагать свое гостеприимство другим членам моей семьи. Однако лишь позже, получив возможность сравнивать, я в полной мере оценила их доброту.

Судьба Румынии во многом зависела от великих держав: Америки, Англии, Франции. Все они с воодушевлением приветствовали русскую революцию; две последних страны надеялись, что новое демократическое правительство успешно продолжит войну против Германии; и все три державы ожидали, что новый режим не будет иметь ничего общего с династией Романовых. Демократия вела битвы и одерживала победы. Европа приспосабливалась к новым условиям, а Румыния приспосабливалась к Европе. В начале апреля королева Мария должна была ехать в Париж; на ее поездку возлагали большие надежды. К тому времени мы тоже надеялись уехать; она предложила взять нас с собой, но на сей раз румынское правительство выразило бурный протест. Королева Румынии не может приехать в Париж в обществе русской великой княжны! Ей пришлось уступить. Помню, как тактично она сказала мне об этом, и тем не менее удар был тяжелым.

Тогда я впервые перенесла прямое унижение в новых условиях. В будущем унижения станут частыми. Легче было стойко выносить выпавшие на нашу долю катастрофы на родине. Во-первых, я сознавала, что мы сами во многом виноваты в том, что с нами случилось; во-вторых, нас словно подхватило ураганом, а обижаться на стихию невозможно. Но странно было встретить за границей так мало понимания, особенно со стороны тех, кто, будучи причастен к политике, знал истинное положение дел, знал, в каком хаотическом состоянии тогда находилась Россия. Мы сами с политической точки зрения никакой опасности не представляли. Мы не были сплочены, главу семьи и его прямых наследников уничтожили. Мы ничего ни от кого не требовали и почти ничего не ожидали.

С исторической точки зрения остракизм, которому нас подвергли, казался вполне естественным. Мы пережили свою эпоху и были обречены. В мире не было места для воспроизведения Византийской империи, чьи идеалы не подходили новым временам; правилам и нормам, которые мы олицетворяли, суждено было исчезнуть. И все же я еще не могла принять подобную точку зрения, ведь я принадлежала к династии, еще так недавно влиятельной; в тех устаревших правилах и нормах я выросла. У меня ушло много времени, прежде чем я научилась хладнокровно относиться к ударам, нанесенным моей гордости. Я страдала, когда меня унижали, – но полученные нами унижения казались поистине мелкими по сравнению с тем, что мы уже преодолели и что получили в другом, более широком смысле.

Нас вырвали из нашего блестящего окружения; нас прогнали со сцены, еще облаченных в наши причудливые костюмы. Нам пришлось снять их, сшить себе другую, повседневную одежду, и главное – научиться ее носить. Прежняя гордыня, вполне уместная и правильная в прошлом, в настоящем казалась нелепой. Гордиться надо было чем-то другим, а главное – выработать новое отношение к жизни, ибо без него невозможно было приспособиться к новым условиям. Лишь гораздо позже я ясно и беспристрастно поняла эту истину, постепенно привыкала к новым представлениям и старалась сжиться с ними. Конечно, в нужном направлении я начала двигаться, как только оставила Россию, хотя вначале мне часто недоставало удобной поддержки прежнего пьедестала, с которого меня сбросили.

Глава V
Парижские воспоминания

Королева уехала из Румынии без нас. Без нее дворец Котрочень казался очень тихим и пустым, всякая бурная деятельность прекратилась. Через несколько дней после ее отъезда в Бухарест прибыли родители моего мужа с нашим сыном. Бедные старики были измучены многочисленными переездами и неурядицами, но малыш был здоров. И все же встреча с ними, несмотря на всю радость, не уменьшила моего желания увидеть Дмитрия. Пока мы не устроились окончательно, решено было, что мои свекры останутся в Румынии. Сына мы снова поручили их заботам, зная о том, как они привязались к нему и как хорошо о нем заботились. Королева Мария, которая должна была отсутствовать лишь несколько недель, обещала не оставлять их.

Нашу встречу с Дмитрием задерживали многочисленные отсрочки и трудности. Нам пришлось ждать не только паспортов, но и возобновления нормального пассажирского сообщения между Румынией и Западной Европой. Кроме того, в ответ на посланный в Париж запрос о возможности получения английской визы мне сообщили, что ее мне, скорее всего, не дадут. И все же, несмотря на такой неблагоприятный ответ, я решила ехать. Выехали мы лишь в апреле. Мы с мужем поехали вдвоем, нас сопровождала лишь старая русская горничная. Алек, мой деверь, оставался с родителями в Бухаресте.

Как странно путешествовать с удобствами, не боясь погони, преследования, не тревожась, что в любую минуту в наше купе кто-нибудь вломится! Все же я пережила несколько неприятных моментов ночью, когда нас будили чиновники, которые проверяли наши визы при пересечении различных границ. С тех пор, как последний раз находилась в безопасности, я стала куда менее храброй.

В Париже мы поселились не в отеле, где было слишком дорого для нас. Мы приняли приглашение одной русской пары, наших бухарестских знакомых, у которых имелся дом в Пасси. Нашим хозяином был талантливый скульптор, дипломат в отставке и бывший богатый русский землевладелец. Кроме того, он интересовался философией и метафизикой. Его жена, очень красивая женщина, разделяла интерес мужа к оккультизму. Позже их дом превратился в центр спиритических сеансов, куда приходили многочисленные посетители, в том числе обладатели весьма громких имен. Результаты спиритических сеансов поражали воображение. О наших знакомых заговорил весь Париж; более того, какое-то время, кроме них, больше ни о чем не говорили. Потом поползли слухи, что зятья хозяина систематически обманывают и его, и посетителей с помощью весьма сложных трюков, которые выполнялись с помощью бечевки и клейкой ленты. Потусторонние явления разогревали интерес присутствующих; удовлетворить их любопытство становилось все труднее. В конце концов обманщиков разоблачили, их фокусы стали слишком сложными, и они попались. История стала поводом для небольшого скандала.

Впрочем, когда мы жили в Пасси, оккультизм еще не начал играть для наших хозяев такую важную роль, как впоследствии. Наши знакомые великолепно нас принимали, и мы оставались у них до тех пор, пока не решился вопрос с нашими английскими визами.

Тот период нашей парижской жизни отличался особой грустью. До войны я обыкновенно приезжала во Францию только для того, чтобы повидаться с отцом, и поездки были веселыми и радостными, но сейчас Париж хранил для меня лишь воспоминания о нем.

В 1902 году, после морганатического брака и ссылки, отец с женой обосновались в Париже, где они купили дом. Выбранное ими владение находилось за городскими воротами в модном пригороде под названием Булонь-сюр-Сен. Чтобы туда добраться, нужно было проехать через Булонский лес. Изначально дом, окруженный садом, был небольшим, но каждый год к нему что-то пристраивали. Отец и мачеха вели там жизнь частных людей, виделись с теми, кого хотели видеть, и делали, что хотели. После нескольких лет, проведенных в Швеции, когда я вынуждена была постоянно находиться на публике, у отца я отдыхала и наслаждалась покоем, на две или три недели избавляясь от всех формальностей; кроме того, я радовалась, что могу хотя бы на время стать частью счастливой семьи, так как они в самом деле были счастливы.

Сразу по прибытии в Париж я ощутила сильное желание поехать в Булонь-сюр-Сен. Хотя я понимала, что поездка причинит боль, мне казалось, что в некотором смысле она и умиротворит меня. Я так долго думала о чудовищных обстоятельствах, сопутствующих последним месяцам и смерти отца, что надеялась: вид старого дома, когда-то знакомое окружение и воспоминания прогонят ужасные картины, созданные моим воображением. Мне хотелось, чтобы память об отце была связана с мирной жизнью, милым домом, с вещами, которые по-прежнему хранили его отпечаток. И я поехала в Булонь.

С первого взгляда за те пять лет, что меня не было, там ничто не изменилось; снаружи дом и сад выглядели точно как раньше. Дорожки выметены, кусты подстрижены, только цветов на клумбах не было. Я позвонила. Из своей сторожки выглянул старый привратник Гюстав. Он узнал меня, как и его толстуха жена Жозефина, которая появилась в дверях, услышав звонок. Они сказали, что гости теперь бывают редко; несколько месяцев назад заезжал Дмитрий. Именно они сказали ему, что его отец в тюрьме.

– Наш бедный милый великий князь, – сказала Жозефина.

Я вошла в их сторожку; мы посидели, поплакали и поделились друг с другом своими бедами. Пожилой паре тоже хватило тревог: их единственный сын, который прошел самые тяжелые годы войны без единой царапины, сейчас находился в туберкулезном санатории. Им удалось сообщить мне известия о моей мачехе. По их словам, после смерти отца она бежала из Петрограда и сейчас находилась либо в Финляндии, либо в Швеции. Мои единокровные сестры находились с ней вместе.

Потом я вышла в сад. Весной зелень еще не успела запылиться, под моими ногами скрипел гравий. Я сразу же погрузилась в старую атмосферу; казалось, вот-вот откроется дверь на каменную террасу, и выйдет отец в старом твидовом пальто, он спустится в сад, а за ним – две маленькие девочки.

Гюстав с ключами проводил меня ко входу в дом и отпер дверь. Когда я вошла, Гюстав тактично удалился. Внутри все очень отличалось от того, к чему я привыкла, даже размер комнат – казалось, они стали меньше. Все коллекции отца и все ценные вещи за несколько месяцев до начала войны перевезли в Россию. Его ссылка была отменена в 1913 году. Вернувшись, отец начал строить дом в Царском Селе, в который переехал с семьей весной 1914 года.

Дом в Булони выглядел точно так, как пять лет назад, когда его покинули. Стеклянные витрины опустели, на стенах почти не осталось картин, а мебель накрыли чехлами. Всюду царила мертвая тишина. Из холла я прошла в столовую. Там почти ничего не изменилось, не было лишь двух красивых китайских ваз, стоявших ранее на каминной полке. Комната была маленькой, места в ней хватало только членам семьи. Когда отец и мачеха устраивали большие приемы, стол накрывали в соседней комнате. Но именно здесь мы каждый день собирались на обеды и ужины. Весеннее солнце проникало внутрь через высокие окна. Я смотрела на вытертую желтую шелковую обивку стульев, на полированный круглый стол, и мало-помалу ко мне возвращались знакомые сцены.

Вот место, на котором всегда сидел отец. Он был очень пунктуален, и, если мы не заходили за ним в кабинет ровно в половине первого, с последним ударом часов, он шел в столовую и один садился за стол. Перед обедом обычно гуляли в Булонском лесу, а потом я заходила к себе в комнату, чтобы умыться. Когда я присоединялась к отцу в столовой, он проявлял легкое раздражение, потому что не любил, когда перестоится суфле из пармезана. Рядом с отцом стоял пустой стул его жены, он всегда пустовал до середины трапезы. Мачеха никогда не успевала вовремя, и он махнул на нее рукой как на безнадежный случай. Она либо одевалась наверху, у себя в спальне, либо делала покупки в городе. После поездки за покупками она возвращалась, нагруженная аккуратно перевязанными пакетами и картонными коробками, которые сваливала на кресло у окна. Меня неизменно дразнили из-за моего любопытства – мне всегда не терпелось узнать, что в пакетах. Потом мачеха съедала несколько ломтиков холодного окорока и салат. Боясь набрать вес, она всегда мало ела за столом, но перекусывала между трапезами. Обед продолжался. Девочки, сидевшие по обе стороны от своей гувернантки, старались вести себя очень хорошо. Володя, мой сводный брат, производил много шума и задавал бесчисленные вопросы; любая попытка разговора в его присутствии была обречена на провал, уговорить его помолчать было бесполезно.

За ужином собиралось еще меньше народу, так как дети ужинали до нас. Отец любил, чтобы к ужину мы переодевались в вечерние платья. После ужина он читал нам с мачехой вслух.

Из столовой я перешла в малую библиотеку, где мы, бывало, сидели за маленьким столом и вышивали, пока отец читал.

Но больше всего воспоминаний о нем вызвал его кабинет рядом с библиотекой; там я представляла себе отца гораздо отчетливее, чем в других помещениях дома. Кабинет был узким, с тремя большими окнами по одной стене. У первого окна боком стоял его письменный стол, у второго – его любимое кресло и маленький кожаный диван. Кресло не накрыли чехлом. На спинке, в том месте, куда отец клал голову, осталась вмятина. Я живо представила, как он держит книгу своими красивыми тонкими и длинными пальцами и смотрит поверх своих очков в темной оправе, отвечая на какой-либо вопрос. Здесь мы, когда бывали одни, обычно пили чай. Если после обеда я уезжала в город, вернуться мне надлежало к половине пятого; кроме того, по пути домой я должна была заехать в «нашу» кондитерскую, где мне вручали пакет, завернутый в вощеную бумагу, с любимыми сэндвичами и булочками, заказанными утром.

Усевшись на кожаный диван, я все глубже и глубже погружалась в прошлое. Я вспоминала брата тонким семнадцатилетним юношей; он очень гордился новым смокингом, который ему сшили перед его самой первой «взрослой» поездкой в Париж; я видела отца, который перед зеркалом учит его повязывать галстук. Помню, как веселился отец, узнав о бурном начале парижской жизни Дмитрия. Брат очень радовался, что его считают взрослым, однако сохранил пристрастие к детским шуткам. Как-то, спрятавшись за кустами в саду, он с ног до головы окатил меня водой из шланга, когда я собиралась поехать в Париж.

Как-то вечером, после моего последнего отъезда из Швеции, именно в этой комнате как-то вечером я едва не упала в обморок, услышав, что в Париже объявился доктор М., шведский придворный врач, от чьего назойливого влияния я во многом и бежала. Слухи не подтвердились, но несколько дней я жила в крайне тревожном ожидании.

С 1902 по 1908 год мы с отцом почти не виделись; в то время мы были детьми и жили в России у дяди и тетки. Я начала регулярно видеться с отцом только после того, как вышла замуж. Отец боялся, что за те годы, что мы жили врозь, я отвыкла от него или меня настроили против него. Он осторожно беседовал со мной по душам, стараясь выяснить, не искоренили ли те ростки, что он насадил во мне, когда я была маленькой.

Всего отец провел в ссылке двенадцать лет, и, хотя никогда не выказывал раздражения, временами на него тяжело давили вынужденное бездействие и праздность. Хотя и обрел счастье в семейной жизни, он скучал по родине. Несмотря на то, что из России его изгнал император, его племянник, верность моего отца по отношению к нему была выше всяких похвал, он никогда не выражал горечи. Обычай, подкрепленный многолетней практикой, не допускал для членов российской императорской семьи неравные браки; отец понимал, какую цену ему придется заплатить за то, что он послушал свое сердце, и потому он смирился с последствиями.

Много лет спустя отец сохранял ту же внешнюю сдержанность и оставался лояльным, когда все остальные вокруг него вслух критиковали правителей России. После того как его попытки исправить положение провалились, он встретил конечную катастрофу и все, что она влекла за собой, хладнокровно и с достоинством… Но нет, я ведь приехала сюда для того, чтобы уйти от воспоминаний об ужасных последних месяцах!

Между кабинетом и большой гостиной находились короткий коридор и лестница, которая вела на второй этаж. Большой гостиной пользовались, только когда в доме были гости. Вечером по воскресеньям мачеха «принимала» с пяти до семи. Я встречала многих интересных людей, которые заходили к ней на неофициальные чайные приемы. Однажды, помню, я сидела рядом с Полем Бурже, романистом, и мы говорили о Леонардо да Винчи, чьей биографией я тогда особенно интересовалась. Поль Бурже предложил прислать мне несколько книг на эту тему. Он сдержал слово и на следующее утро прислал мне несколько очень красивых томов. Но он, очевидно, скоро пожалел о своем жесте, испугавшись, что мне нельзя доверить ценные книги, потому что в тот же вечер он попросил меня их вернуть, из-за чего у меня не хватило времени просмотреть их даже бегло.

Первого января, по старому русскому календарю, в доме отца устраивали большой прием. С поздравлениями приходили дипломаты, представители высшего общества, писатели, композиторы и художники. На вечерах пели выдающиеся певцы, в том числе Шаляпин.

В этой комнате я пережила величайшее в жизни унижение. Живя в Швеции, я искала выход для своей бьющей через край энергии. Среди прочего, я брала и уроки пения. Уроки продолжались всю зиму, и весной, когда я отправилась навестить отца, должно быть, я вообразила себя уже признанной певицей. Как-то вечером после небольшого званого ужина в Булони одного очень музыкального молодого русского попросили сыграть и спеть, что он и сделал к полному удовлетворению слушателей. Когда он пел, я аккомпанировала ему на фортепиано. Закончив петь, молодой человек повернулся ко мне и, видимо не зная, о чем говорить со мной, спросил, умею ли я петь. Я ответила «Да» с таким воодушевлением и готовностью, что он предложил поменяться со мной местами. С великой самоуверенностью, ни на минуту не сомневаясь в своих способностях, я выбрала песню Шумана и начала. Но, стоило мне открыть рот, я поняла, что совершила ужасную ошибку. Мне не хватало силы голоса, а толстый ковер и тяжелые шторы еще больше приглушали издаваемые мною звуки. Гости скованно сидели на стульях и слушали из вежливости. Покосившись на отца, я увидела, что он отвернулся, – ему было неловко. Не знаю, как я допела до конца. Мне хотелось провалиться сквозь землю. Остаток вечера я не смела приближаться к отцу. Ему хватило великодушия ничего не говорить мне потом, но его молчание было достаточно красноречивым. Едва ли нужно добавлять, что я не только больше никогда не пела на публике под аккомпанемент фортепиано, но в будущем старательно избегала говорить в присутствии отца о моих вокальных опытах.