Kitabı oxu: «Генеральская фамилия»

© ООО "Лира", 2025

Легкая выправка. Неприподъемная боль

Когда пишешь рецензию – положено сравнивать и цитировать.

Но много цитировать – это почти как подворовывать у читателя. Получается спойлер книжки, где, между тем, все должно быть впервые, как в настоящей любви.

А вот сравнить можно, причем желательно поверхностно, потому что как там на глубине – ведомо одному автору.

А то и ему неведомо.

Сравнения скорей нужны читателю – для того чтоб он смирил волнение и понял, что здесь все свои.

Здесь – все свои, читатель. Здесь – родня.

Так что давайте сравним.

Мы имеем дело с поэтом, который, должно быть, в годы былые умел все, и теперь может позволить себе работать в классической традиции.

Бесстрашие, с которым Мария Ватутина берется за самые непереносимые темы, роднит ее и с Юлией Друниной, и с Ольгой Берггольц.

Это первые фамилии, которые приходят на ум: они будто просятся, чтоб их назвали – хотя бы из великого почтения к предшественницам, по сути, открывшим фронтовую женскую поэзию в том виде, как мы ее понимаем сегодня.

Женщины много писали и о Первой мировой – но мы тех имен, во-первых, не помним, а во-вторых, та поэтика в основном, увы, умерла. Потому что в основе той поэтики лежало как бы женское рукоделье. Они как бы вышивали, ожидая ушедших мужчин. А Друнина и Берггольц, насмотревшиеся в самом прямом смысле смертей (одна на фронте, другая в блокадном Ленинграде) и пережившие такое, о чем и сказать страшно, резали по живому. И слова находили для этого простые и живые, как боль и как кровь.

А как же, спросят иные, Цветаева – с ее стихами о Гражданской войне?

Как же Ахматова – с ее античной четкости строчками о нашей Отечественной?

А это несколько другая история. Взгляд их – взгляд с небесной почти высоты. В то время как Друнина и Берггольц – живописали, разглядывая описываемое ими в упор. И этот кровавый таз – с бинтами, осколками, человечиной – несли читателю.

Умение Марии Ватутиной состоит в том, что она может и так и так.

Ее госпитальный цикл – по сути своей фронтовая (или, если строже смотреть, прифронтовая) лирика. Реальность там выхвачена настолько четко, что я всех описанных ею покалеченных бойцов не просто узнал типологически – я теперь с каждым из них конкретно знаком. Кажется, встречу – и опознаю, и, не сдержавшись, окликну. Он спросит, вглядываясь: «Ты… у нас служил? Не припомню, браток…» – отвечу: «Да нет, я в стихах Ватутиной о тебе прочитал. Это же ты?..»

Вместе с тем ее философская лирика – религиозная, притчевая, все эти заупокойные поминанья по отчалившей Украине – она совсем иная. Она словно бы свыше явлена.

То есть Ватутина может смотреть в упор, а может – с иных, не вполне доступных глазу расстояний.

Это и есть главное умение в русской поэзии: когда поэт умеет и окопную частушку, и молитву.

Впрочем, что мы все о женщинах – речь, в конце концов, о поэзии вообще.

Читая Ватутину, я куда острее слышу – в зарисовках и лихих интонациях военных, почти фотографических, – симоновскую, твардовскую манеру; а в стихах осмысляющих – блоковскую убежденную силу.

Ватутина любит и умеет рассказывать – нынче совсем редкое в поэзии качество, когда каждый норовит философствовать на мелком месте и, лежа в лохани, изображать, что он уходит на самое дно и даже ниже дна.

Поневоле обрадуешься, когда поэт, избегая лишнего украшательства, владея некрасовской изумительной скороговоркой, поведет тебя за собой, повествуя.

Ватутина возвращает поэзии повествовательную ипостась; она – рассказчик в самом прямом смысле.

При всех этих отсылках и аллюзиях, которые можно и далее множить, главное состоит в том, что сущностно Ватутина говорит на собственном поэтическом языке. По сумме прожитого в поэзии – она очень взрослый поэт. Ватутина на всех основаниях – часть традиции и, родственная слишком многому, в конечном итоге не похожа ни на кого.

Очень важное в ней то, что она – пронзительный поэт. Ватутина, и на метр не подходя к пафосу и тем более к психологической манипуляции, способна вызвать сильнейшую сердечную эмоцию; да что там – судорогу.

Но при всем этом – она легкий поэт. Язык подвластен ей. Она не тянет строку, как сеть, собирая по пути ненужные ракушки и лишние слова – но все делает ловко, хватко, по-русски, по-солдатски.

По-матерински.

И строчка ладится к строке.

И читать эти стихи – не труд, а, несмотря на эту самую сердечную судорогу, вопреки всему – радость.

Читать, говорю, не труд.

Писать – труд.

Да перенесет ее сердце тот груз, что она взяла и несет, – за себя и за всех тех, кто испугался и замолчал тогда, когда слово, наконец, вернуло вес.

Ее слово – уж точно.

Как никто иной, Ватутина имеет полное право носить свою генеральскую фамилию. Ибо она не сдалась и не отступилась. Она явила себя человеком долга, человеком упрямым, деятельным, собранным.

…Наконец, она, в отличие от многих мужчин и тем более женщин, знает, что курок взводят, а не жмут на него.

Тут я, впрочем, уже начал цитировать. А обещал, что не буду.

Вот и не буду.

А то не остановишься потом.

Сейчас сами в этом убедитесь, русские люди.

Захар Прилепин

Родина

Захару Прилепину

 
Гудящая в веках стальными лопастями,
Глубинная моя, горящая дотла,
Как выживаешь ты, забытая властями,
Как выживаешь ты, не помнящая зла?
 
 
Отдав своих солдат на дальние заставы,
Сусеки поскребешь и – в общий хоровод.
Как выживаешь ты, народ моей державы,
Далекий от столиц, столицам тем оплот?
 
 
Несуетная ширь, стоишь ты, подбоченясь,
Надмирная, как лик надвратного Христа,
Ты Китежем всплывешь,
                            взродишься птицей Феникс,
Воскреснешь, воссияв, – до нового креста.
 
 
А как хотела ты? – владелица пространства,
Мать лучших из людей, чистилище племен.
О, я люблю в тебе вот это постоянство,
Охранный твой удел, победный перезвон.
 
 
Я в мыслях всю тебя обозреваю разом
И вижу каждый двор,
                           и слышу каждый всплеск
Колодезной воды и ржанье за лабазом,
Ночного костерка дохристианский треск.
 
 
Я знаю, как тебе дается пропитанье,
И знаю, как тебе дается ореол
Сияющих границ, вдовиц твоих камланье,
Закланье городов и вымиранье сёл.
 
 
Ты знаешь и сама всё о себе, о том как
Растерзывать себя и взращивать себя,
И возвращаться вновь
                              в стоических потомках,
По ранним яровым пылищею клубя.
 

I. Призыв

«Не оплакивай воина…»

 
Не оплакивай воина,
Провожая на фронт.
Всё. Колонна построена
У чугунных ворот.
В гимнастерочку хрусткую
Погоди, не реви.
Пусть солдатушки русские
Помнят строгость любви.
 
 
Из объятий терзающих
Он идет не на смерть.
На священных ристалищах
Добывается честь,
Добывается родина,
Добывается дом.
Как ты там ни расстроена,
Отревешься потом,
 
 
Вспомнив юность, супружество
В приутихшем дому.
А сейчас нужно мужество
И тебе, и ему.
Не казачья же вольница,
Не мальчишки гурьбой,
Это – русское воинство
Отправляется в бой.
 

«Была ты сильной, кричали тебе: – Кровава!..»

 
Была ты сильной, кричали тебе: – Кровава!
Была ты слабой, кричали тебе: – Шалава!
Была плодородной, кричали: – Накрой поляну!
Была огромной – тебя распускали спьяну.
 
 
Считались с твоим величием – ты теплела.
Сносили героев памятники – терпела.
Кормили тебя пустышками – ты тупела.
Играли Чайковского – гимн свой пела.
 
 
Приписывали тебе все отравленья мира.
Страдали твои страдальцы нехваткой сыра.
Стыдили тебя, что ты пропита́ и ржава.
Облизывались, да… ядерная держава.
 
 
Кололись, плакали, но ставили «Дядю Ваню».
Считали варварством русскую баню.
Считали анахронизмом союз Адама и Евы,
Половым вопросом трепали нервы.
 
 
В бока тебе втыкали за базой базу.
Вожделели недра твои задарма и сразу.
Затыкали рот тебе жовто-блакитным кляпом,
А ты отвечала храпом.
 
 
Спала медведицей, словно с тяжкой дороги.
Нашли, чем выманить тебя из берлоги:
Явились снова руны, свастики да зиг хайли,
По русским людям орудия забрехали.
 
 
Страшна ты в гневе, царица тайги и сте́пи:
Нарвался – жди, когда получишь по репе,
Передавай приветы псевдонебесной сотне.
Реве та стогне Днiпр. Хай реве. Хай стогне.
 

«Посмотри в окно, душа моя…»

 
Посмотри в окно, душа моя,
                              не прервался ли ход времен?
Продолжают ли плыть облака
                             под раскатистый грай ворон?
Не обуглились ли деревья,
                               не заросла ли травой колея?
И вон там, на перекрестке, не окаменела ли я?
 
 
Если время все еще движется,
                                         почему же вдали тогда
Пылают русские церкви, убиты русские города,
И когда же кончится у Земли
                                             оружейная эта руда,
Из которой делают нашу смерть и везут сюда.
 
 
Не понять друг друга воюющим нашим родам:
Они думают, ангел мой,
                                     что нам нужен плацдарм,
Что мы прирасти хотим территорией и баблом.
А мы закрываем от них полмира своим крылом.
 
 
Не молчи, мой Бог, не гляди в меня, как в очаг.
Не огонь во мне, а магмы лиловый зев,
Не скрывайся в деталях и в мелочах,
Выходи на зов.
 
 
Я смотрю в окно, я высматриваю Твой свет.
Я присутствую лично при рождении дня,
Принимаю его на ладони свои. В ответ
Не убивай меня.
 

«Не верь ты мне фальшивой, слабой, ленной…»

 
Не верь ты мне фальшивой, слабой, ленной —
Я ничего не знаю о войне,
Как телескоп не знает о Вселенной
С погибшими мирами в вышине.
 
 
Я заползаю в возраст отстраненья,
Слежу за новостями с лежака,
С меня не спросишь ни за отступленье,
Ни за нехватку раций мужикам.
 
 
Но я с такою бешеною силой
Походные крещу их вещмешки,
Что мне, тяжеловесной и трусливой,
Бог посылает нужные стишки.
 
 
О том, что в поле белая пороша,
О девяностых, отданных за так,
О том, как подполковник дядя Леша
Рыдал тогда об армии в кулак.
 
 
О том, что льются западные транши,
Как бесконечный симоновский дождь,
О том, как предрекали ветеранши:
«Случись война – не встанет молодежь».
 
 
А вот она – страна – взяла и встала,
Когда пришла военная пора.
И мальчики, гонимые вчера,
Подняли трикотажные забрала.
А значит, никогда не умирала
Страна моя, ошиблись доктора.
 

Pieta

 
День и ночь вчера сирены выли.
А с утра в проулочке одном
Девочку хорошую убили
Минометным вражеским огнем.
 
 
Полыхали тачки вдоль проспекта,
Шел кровавый пар над мостовой.
Выпустили «грады» два комплекта
По хорошей девочке живой.
 
 
Видимо, боялись, что такую
Не убьешь, не намотав круги.
Сутки с лишним город атакуя,
Убивали девочку враги.
 
 
Распахали рынок и высотку,
Мазали по скверам и садам.
Стервенело сыпали, в охотку,
Шли разрывы по ее следам.
 
 
Положили девочке на выю
Две ракеты гибельным крестом.
Тот, кто умирает за Россию —
И воскреснет для нее потом.
 
 
После реактивного сеанса
Возле тела каменела мать.
Никаким титанам Ренессанса
Это не под силу изваять.
 

Артис

 
После боя безупречного
До утра без задних ног
Мой товарищ – птица певчая —
Спит в землянке, как сурок.
 
 
Перебита переносица
В прошлой жизни у него.
А во сне он переносится
В эту, что страшней всего.
 
 
Где дороги в тесто месятся,
Где суровая родня,
Где сидят двенадцать месяцев
Возле вечного огня.
 
 
Кто убитый, кто замученный,
Кто – попавший под завал.
Кто – сегодня за излучиной
Пядь земли отвоевал.
 
 
Мой товарищ отсыпается,
Ноль внимания на гром.
Тонкой струйкой осыпается
Сверху стылый чернозем.
 
 
Он во сне своем нахрапистом
Снова в праведном бою.
И гремит война анапестом
Колыбельную свою.
 

Из плена

 
Улыбаясь слабо – вроде и не рады —
Из каких-то новых завихрений ада,
Где хлебали горе из одной криницы,
Тихие солдаты едут по столице.
 
 
Не было могилы, славы, похоронки,
Сразу не вернешься из такой воронки,
Репортер попросит, чтобы улыбались,
А они не могут – горя нахлебались.
 
 
Как ночная церковь, светится автобус,
Пленные из ада подняты на глобус,
Светятся дома вокруг многоэтажно.
Как их обменяли, на кого – неважно.
 
 
Кто их помнил дома, кроме самых близких?
Кроме военкомов и чинов чекистских?
За стеклом все та же болтовня и гнилость.
Жизнь без них совсем, совсем не изменилась.
 

«На детской дачке тети Дины…»

 
На детской дачке тети Дины
Хранятся ворохи газет.
«Народ и партия – едины» —
Висит забытый трафарет.
 
 
Сто лет в обед. Седа. Бездетна.
Одна отрада – этот скит.
Ей жизнь продлили незаметно,
Когда превышен был лимит.
 
 
Она из [и][тэ][эр]-ов скромных,
Но, словно Тэтчер, держит стать,
А перед сном в очках огромных
Муж отражается опять.
 
 
Он старше был, давно схоронен,
Но – фото на стене висит.
На фото он – советский воин,
Двадцатилетний инвалид.
 
 
У Балабанова на трассе
В июльском первом же бою,
Когда весь фронт от взрывов трясся,
Он ногу потерял свою.
 
 
«Вот, где-то здесь», – вздыхал он
                                                   длинно,
Овражек выбрав наугад,
Когда меня та тетя Дина
Брала у мамы напрокат.
 
 
Такое, видимо, раненье,
Что о потомстве речи нет.
Но бьет до умопомраченья
В овраге том духмяный цвет.
 
 
И я, чужая им, большая,
За тети Динину слезу,
За эти свечки иван-чая
Любую сволочь загрызу.
 
 
Тепло. И дверь на шпингалете.
Резвятся блики над вдовой,
Как неродившиеся дети
Той – предыдущей – мировой.
 

Агитбригада

1

 
И я внести хотела лепточку
Живым курком, взведенным в слове.
Летели бортом мы за ленточку.
Но кто-то выходил в Ростове.
 
 
Гуляли, спешившись, по летному.
И шли кормою к фюзеляжу
КамАЗы с ящиками плотными
И прочей фронтовой поклажей.
 
 
Майор, с которым там мытарились,
Кивнул на ящик: «Дальше вместе.
А ты-то знаешь, чем затарились?»
Ответила ему: «Груз двести».
 
 
Стрельнул цигарку несерьезную.
Кивнул: мол, знаешь, уважаю.
И полетели мы по воздуху,
До неба мертвых провожая.
 
 
Из-за обстрелов нас за ленточку
Не повезли, в Крыму сгрузили.
Но наши дали им ответочку
И дальше жили, жили, жили.
 

2

 
После стихов и музыки он дрожит.
Видимо, разбудили, разбередили.
А в амбразуре рта у него лежит
Пена и ненависть.
– Видел я вас в могиле!
 
 
Он негодует, сильно его трясет.
– Всё, – говорит, – неправда и подтасовка.
И отбегает.
– Да погоди ты, черт.
Что там с тобой такое? Беда? Рисовка?
 
 
Двор госпитальный бродит, как чайный гриб.
В нем пузырится солнце, мутнеют тени.
Он возвращается, черным углем горит,
Плачет почти, но не говорит по теме.
 
 
Этот донецкий снайпер кровоточит.
Точит его обида с блажным упорством.
Разве ленивый только не уличит,
Не попрекнет судимостью и притворством.
 
 
Дело состряпав, в гору пошел следак,
Где-то в Воронеже суд тасовал колоду.
Вышел – и в добровольцы. И он вот так
Дальше пошел трубить за свою свободу.
 
 
В смысле уже глобальном – за ДНР.
Он и хотел свободы вот этой справной.
Только обида резью взвивает нерв.
Он и теперь гуляет еще со справкой.
 
 
– Нету на свете правды, – почти кричит,
Загнанным зверем смотрит на старый ясень.
Эта недосвобода ему горчит.
Что я им тут читала? Что мир прекрасен?
 
 
То́-то его накрыло взрывной волной.
Даже главврач обходит его задами.
Сколько же нужно терпкой любви земной,
Чтобы вкопаться с оптикой за садами
 
 
И защищать полгода клочок земли,
И ни гу-гу… ну, разве сегодня только.
Видимо, вирши чертовы подмогли,
В смысле спустить пары, а не в смысле торга.
 
 
– Саша, ну жить-то надо, ну как-то, Саш.
Вдруг улыбается пенной улыбкой глыбы.
– В целом-то мир прекрасен.
И он дренаж
Трогает сбоку.
– А за стихи спасибо.
 

3

 
– Где таких набрали их…
Он вздохнул недобро.
Замкомвзвода бил своих
Кулаком под ребра.
 
 
Он признался, горько так,
Словно вскрыл болячку.
Он учил своих салаг,
Вдруг впадавших в спячку.
 
 
Чтобы больше не тупил,
Не входил бы в ступор.
– Представляешь, я их бил, —
Он признался скупо.
 
 
Он давно уже в раю,
Только в госпитальном.
Нес он исповедь свою
В гнойнике фатальном
 
 
Не по плацу под Москвой
В томном гарнизоне.
Он, от боли сам не свой,
Нес ее в патроне,
 
 
Что оставлен был на край,
Словно миру вестник.
– Что ты, братец, не вскрывай,
Я ж не исповедник.
 
 
В бой мальцов не ты бросал,
Как за тушей тушу.
Ты же их собой спасал,
Грех беря на душу.
 
 
Зазевавшемуся вдруг,
Заметавшемуся вдруг
Увидавшему, как друг
Взрывом прорешечен,
Надавав затрещин.
 
 
Эти ворохи трухи
Говорить не стала.
Я пошла читать стихи,
Я одно сказала:
 
 
– Кто не грешен?.. Я – грешна.
И затрясся густо
Замкомвзвода. Вот она,
Силища искусства!
 

4

 
Мы выступали в летной части
На фоне подуставших «сушек».
Собрали техников ворчащих
И двух старушек.
 
 
Все слушались команды зама
По политической работе.
А остальные были, знамо,
Уже в полете.
 
 
Но не успели депутата
Дослушать мужики, как строго,
Назойливо, продолговато
Взвилась тревога.
 
 
Должна покаяться – струхнула.
Не то чтоб кинулась метаться,
Но смертью, в общем-то, пахнуло.
Не отмахаться.
 
 
От нашего репертуара
Остался пшик. Неважно это,
Когда, по сведеньям радара,
Летит ракета.
 
 
Стоишь и ждешь, когда пустое
То небо, что надеждой правит,
Своей мозолистой пятою
Тебя раздавит.
 
 
Потом тревогу отменили
Тремя сигналами в прокрутке.
Точней, двумя. И все шутили,
Что обсчитался тот, кто в рубке.
 
 
Смеялась замполитша Вера,
Хорошенькая, как с картинки.
И золушкиного размера
На ней военные ботинки.
 

5

 
На костылях. В бинтах ступня.
Прошил осколок у Каховки.
Глядит смешливо на меня,
Стишки читавшую в столовке.
 
 
Загар, похожий на броню.
Досадует на попаданье.
«А хочешь, маме позвоню,
Когда вернусь в Москву с заданья?
 
 
У вас тут есть с роднею связь?
Скажу, жива ее пропажа».
А он ответствовал, смеясь:
«Не-не, она не знает даже.
 
 
Мы бережем. —
                   Он бросил взгляд
На раскуроченную ногу. —
Про это знает только брат».
И я отправилась в дорогу.
 
 
Я думала за часом час
Про дагестанского героя,
Который жизнь свою отдаст
Для материнского покоя.
 
 
Прощаясь, я ему: «Родной,
Ну, ты орел!» А он с подскока:
«Ведь это же мой позывной…»
Так он признал во мне пророка.
 

6

 
Через час, тишину накаляя,
Нарастив реактивную прыть,
Подполковник Андрей Николаич
Улетает нацистов бомбить.
 
 
Отработает по красотулям,
Обнаружив в засадах носы.
А пока что мы весело курим
Возле взлетной в тылу полосы.
 
 
Возле летного поля, в зеленке,
Где не слышно почти что его…
– Я в полете всегда при лимонке —
В плен не сдамся, в случа́е чего.
 
 
Я смотрю на его безусловность,
На святую готовность в бою
Пасть за родину. Эта готовность
Вот она – я с ней рядом стою.
 
 
Всходит свет над землей первозданный,
А из Крыма в степное жнивье
Подполковник Андрей Первозванный
На заданье уходит свое.
 

7

 
Бойцы в вагоне-ресторане
Обратно едут, на Ростов.
Потом такси до поля брани,
Верблюжье ухо блокпостов.
 
 
Они бывалые, бухие,
Блатняк заводят, матом жгут.
На них военный зов России
Затянут, как над раной жгут.
 
 
Сквозь гул колес одномоментно
Обрывки крика бьют вразлет:
О том, что Путин стопроцентно
Мужик и точно патриот.
 
 
О том, что надо помнить павших…
И снова пьют, как ни взгляну.
Официанток недоспавших
Пугает крик: «Еще одну!»
 
 
Они сойдут толпой хмельною,
И дернет дальше, как в бега,
Состав, везущий стороною
Тверезых граждан на юга.
 

8

 
Мы в поезде ехали долго,
Смотрели в пустое окно,
И чертова верхняя полка
Меня поджидала давно.
 
 
Мелькали пустые избенки,
Как будто зима в этот год
Изъяла для нужд оборонки
Последний крестьянский народ.
 
 
И глядя всё горше и горше,
Вздыхала, наушники сняв,
Не де́вичьих лет волонтерша,
Попавшая в этот состав.
 
 
Вздыхала, но – за́ словом слово,
Да чая вагонного жар —
Она-то сама до Ростова,
А мы-то на день в Краснодар.
 
 
Она-то в санчасти ишачит,
А мы-то по части стиха.
Четвертая села в придачу
В Придаче, стара и тиха.
 
 
Она-то до Новороссийска.
Гостила у сына в полку.
А хитрое наше витийство
Цепляет строку за строку.
 
 
Знай слушай, высматривай зорко:
Вот молится мать за юнца,
Вот плачет в ночи волонтерка,
Что раненым нету конца,
 
 
Что осоловела от крови,
Что сил не хватает в бою.
И утром выходит в Ростове,
Работать работу свою.
 

9

 
Боец проспал весь день на верхней полке.
Не застелив постель, не съев лапши
какой-нибудь, не сдернув гимнастерки,
Ну, или что у них поверх души.
 
 
Спал до утра от самого Ростова.
Мы даже взглядом не пересеклись.
Устал боец смертельно. Что такого?
Пусть спит. Вчерашний бой, ему не снись.
 
 
– Пусть спит, – я повторила проводнице,
Вздыхающей: – Оплачено ж белье.
– Пусть спит, – она шепнула. До столицы
Мы сторожили это забытье,
 
 
Небытие, период переходный
С того на этот свет – на свет дневной.
Вот так, потусторонний и голодный,
Проспал солдат обратный путь домой.
 
 
И что с того, что, заходя несмело
В плацкарт, я не спросила ничего.
– Брат, на побывку? Как там было дело?..
Кто я такая – спрашивать его.
 

10

 
Он говорит: – Служил комроты я,
Была история такая.
На поле боя пятисотые
Трехсотых бросили, тикая.
 
 
Они гражданские, нетертые,
Пришли сюда по доброй воле.
И в первом же бою попертые,
Оставили своих на поле.
 
 
Контракт, однако, красны девицы
Не разорвали, как салфетку.
Но как теперь на них надеяться
Тем, кто – на штурм или в разведку?
 
 
И даже как-то опечаленно,
По праву, а не в назиданье,
Звучало от однополчанина:
– Я не возьму их на заданье.
 
 
И ротный молвил: – В общем, выруси.
Бывает, видишь, и такое.
Поди теперь еще повыспроси,
Чтоб умереть на поле боя.
 

11

 
В ресторане тыловом
Вышедший в запас
Байки сыплет за столом
Мой ровесник – Барс.
 
 
Он недавно с передка.
Своего хлебнул.
Не послали мужика
К складу в караул.
 
 
А послали аккурат
В штурмовой отряд.
Брали Ку́пянск и Изюм.
Кракен крякал в зум.
 
 
Зачищали Парфенон,
Штурмовали Стикс.
И ходил к соседям он
Перед часом икс.
 
 
Что за полк, какая часть,
Собран ли ковчег?
И полковник отвечал:
– Сорок человек.
 
 
Как ты будешь фланг держать,
Не соображу!
А полковник через мать:
– Так и удержу.
 
 
Удержали, стерли в дым
Лютый окоём.
Мы же русские. Сидим
За победу пьем.
 

Антихарон

«Аня со всех фронтов, со всех разрушенных городов везет домой потерявшихся кошек и котят и неустанно пристраивает их в добрые руки. Счет этих кошек идет минимум на десятки.

Такой вот военкор. Такая Аня».

Захар Прилепин

 
Из потустороннего ландшафта
Через реку, на своих двоих,
Девочка, красивая, как завтра,
Возвращает живность в мир живых.
 
 
Там, где на невиданных дорожках
Истребляют титульный народ,
Аня тренируется на кошках,
Аня скоро всех перевезет.
 
 
Спи спина к спине, сидельцы рая,
Вечность снов подвальных огребя.
Аня, этих кошек покрадая,
Погоди, захватит и тебя.
 
 
Там, за Стиксом, где среди развалин
Аня ищет к смерти антидот,
Человек проходит, как хозяин
Кошки.
Аня каждого найдет.
 
 
Надо, чтобы что-нибудь случилось,
Чтобы жизнь убитая – вдогон
От дурацкой смерти излечилась, —
Например, такой Антихарон.
 
 
Этот ад, откуда кошки взяты,
Он не настоящий, так и знай.
Счистят сажу, сдуют пепел с хаты,
Откопают под завалом рай.
 
 
А когда и там отстроят зданья,
Первыми втолкнет через порог
Кошек для повторной жизни Аня
И введет тебя под локоток.
 

«А ты, война, добычи не добилась…»

Ане Долгаревой

 
А ты, война, добычи не добилась.
Еще одну победу над тобой
Я воспеваю!
Женщина – влюбилась.
Среди беды. Среди тоски тупой.
 
 
В бетонном пепле, в пекле артобстрела,
Саму себя почти спалив дотла,
Она сама в себе вчера узрела,
Чего никак представить не могла.
 
 
В кого? Она, пожалуй, вам не скажет,
Ведь над любовью, словно над птенцом,
Она дрожит. Он ею честно нажит
Там, где все небо кашляет свинцом.
 
 
Я говорю вам: в темени телесной,
В прогорклой ли от горести крови
Любовь из мертвой восстает воскресной,
Хоть на каком кресте ни умертви.
 
 
И вот тебе, война, знаменье это:
Любовь пришла – она свое вернет,
И долго от его бронежилета
Она своей щеки не отомкнет.
 

«Кто убит у тебя, дорогая…»

А. Д.

 
Кто убит у тебя, дорогая,
Друг ли, брат ли? Боялась спросить.
Вижу, скорбные строфы слагая,
Ты готова вовсю голосить,
Но, наклеив улыбку тугую,
Ты лишь локон свиваешь в кудель.
Я боюсь посмотреть на такую —
Никакую, ничью, ниоткель.
 
 
Что глядишь на меня виновато,
Словно сына убитого мать?
Это мне за чужого солдата
Нужно руки тебе целовать,
За твоих недолюбленных мертвых,
За беседы со смертью в сети.
Ты прости нас, гражданских, нетертых,
Я не знаю, за что. Но прости.
 
 
О погибших своих завывая,
Ну не все же скитаться в степи.
Возвращайся с войны, дорогая,
И живучего здесь подцепи,
Замути с ним любовь по кафешкам,
По отелям, по койкам – айда!
Чтобы ночью по спинам вспотевшим
Не работала, воя, арта…
 
 
…Но она утопает все глубже
В той кровавой трясине войны.
Ты прости меня – мне это нужно.
Я измучена чувством вины.
Словно знаю, куда ты втянулась,
Только вытащить – руки слабы.
…И безумно она улыбнулась
Из своей обреченной судьбы.
 
 
Летний ливень над линией фронта
Заполняет воронку и ров,
Где любовью всемирного сорта
Был наполнен боец до краев
Перед смертью, в руинах сгорая,
Или в рощице в ближнем бою.
Разреши, я у этого края
Пред тобою еще постою.
 

Угра

1

 
Сорок лет – как в песок;
                         и пора выходить из пустыни.
Восемь лет на своей простояли Угре —
                                                        на Донце.
И теперь мы – народ. Слышь, земеля,
                                             отсель и отныне
Никаких ярлыков! Никаких едоков на крестце!
 
 
Постояли и хватит. Хрустят позвонки
                                                       и суставы.
И остыла, Илья, под тобою голодная печь.
Посмотри – на Донец удлиненные
                                                 едут составы,
И гудит над Угрою победная русская речь.
 
 
– Мы еще постоим пару дней, —
                                  говорит просвещенный
Политолог по телику.
Ладно.
Сзывайте полки,
Подгребайте к Угре, кто огнем
                              будет завтра крещенный
И омоет в Днепре послезавтра свои сапоги.
 
 
Привезут образа, на которых младенец,
                                                        чем ближе
К Богородице, тем чудотворней
                                             солдаты в строю.
И расступится Днепр, пропуская Россию:
                                                          войди же
В колыбельную обетованную землю свою!
 

10 ноября 2022 года,

на сорокалетие со дня смерти Л.И. Брежнева

2

«С учетом того что дорога из Вязьмы пересекает реку Угру в районе села Знаменка… можно предположить, что на левом берегу находилось русское войско или один из отрядов русского войска».

(Википедия. Стояние на реке Угре)

Отдельные части 7-й Бауманской дивизии народного ополчения, в которой воевал и без вести пропал мой прадед, пали в сражениях под с. Знаменка Угорского района или в других сражениях за Вязьму и Смоленск.

 
На Угре-Угре,
Где стоял Ахмат,
На земном одре
Умирал солдат.
 
 
Над рекой-рекой
Да под Знаменкой,
Свет закрыв рукой,
Словно ставенкой,
 
 
На позиции
Ранен истыми
Не ордынцами,
А фашистами,
 
 
Погибал боец
Ополчения.
Надо лбом – венец
И свечение.
 
 
Не погас тот свет
Канонический.
Это был мой дед
Героический.
 
 
Это прадед мой,
Это пращуры,
Над Угрой-Угрой
Всё парящие —
 
 
Вроде панциря,
Вроде броника.
Прадед – в пастырях.
Тут вот – родинка.
 
 
То Орда, то Рейх:
Дно изъязвлено.
Но взгляни наверх
Безбоязненно.
 
 
Там течет Угра —
Русских сплачивать:
Нам Орду пора
Разворачивать.
 

Рождественские стихи

1

 
Звезду, что осветила Вифлеем,
Назвали мы по имени местечка.
Пурпурный Ирод, в страхе глух и нем,
Ждал переписи – сыщется овечка,
Та – из нелепых чаяний
                                                болтливых
волхвов, заночевавших тут, в оливах.
 
 
А в Вифлееме толпы детворы,
Нет места всё въезжающим подводам,
Забиты постоялые дворы,
Как будто весь народ – отсюда родом.
И горожане злятся что есть сил:
– Какую глупость Ирод сотворил.
 
 
Сейчас-сейчас пойдет другой отсчет,
Разверзнется частицей эталонной
Звезда, и нас на вечность обречет
Молозивом Марии утоленный
Царь Иудейский, Бог, по существу,
В высоком непротопленном хлеву.
 
 
Пока он мал и спит его Отец,
Солдаты жгут дома новорожденных,
Вскипая, окровавленный Донец
Проходит через жабры щук придонных.
И свет внося в подвалы и во рвы,
Младенца ищут робкие волхвы.
 

2

«Господь любит и слушает более молитвы, когда мы не в одиночку и не от себя лишь, и не о себе одних молимся, а вместе, от всех и за всех».

Иоанн Кронштадтский

 
Не взойдет звезда – не прозреет ночь,
Многогласна и холодна.
У меня не сын на войне, не дочь,
У меня на войне – страна.
 
 
Я ее вчера еще родила,
Я намучилась с ней одна.
Непутевой она у меня росла.
А потом началась война.
 
 
И моя страна, голова дурна,
Безотцовщина, цирк на льду —
Говорит «война», говорит «должна»,
Говорит «все равно пойду».
 
 
– Вся в меня пошла, – ей вослед шепну, —
В деда, в прадеда своего.
Помолись и ты за мою страну
в это женское Рождество,
 
 
Чтобы смертью смерть победить смогла,
Чтоб воскресла она, цела.
Я ее для вечности родила,
И звезда для нее взошла.
 

На выставке Гогена

 
В Золотом периоде было проще:
И всего-то ласковой таитянки
Взгляд сиреневый, пляски в роще,
Да нагие мальчики на тарзанке.
 
 
А теперь сошла позолота с диска,
Пообтерлись края о людские ряхи.
И, царапая панцири, в стиле «диско»
Отползают в стороны черепахи.
 
 
А одна смеется блажно и люто,
А другая плачет нечистой кровью,
А еще одна пожирает блюдо —
Баклажанную мягкую плоть китовью.
 
 
Скуден красок слой, да поблекло злато.
Сжалась твердь в комок, а не имет веса.
Поменялось всё. У родного брата
И вода речная солоновата,
И снарядом срезаны кроны леса.
 
 
Не таи, Таити, своих секретов:
Как на плоском выстроить перспективу,
Как дремать под охраною амулетов,
Не честя человечество в хвост и в гриву.
 
 
Восседать под пальмовым опахалом,
Обливаясь мякотью сочной манго.
Разговор вести с молодым нахалом,
С золотого пляжа глядящим манко.
 
 
Таитянки местные некрасивы,
Широколапы и плоскогруды.
Никакой не может быть перспективы,
Если взгляд задумчив, а мысли грубы.
 
 
Через месяц жизни в раю, наверно,
Он покажется адом однообразья.
Убежишь к подсолнухам и таверне,
К городской модистке своей в объятья.
 
 
А куда бежать от декабрьской стужи,
Односпальной койки, когда поклялся
Не искать отечеств себе снаружи
И не входишь в секту «святого Ларса»?
 
 
Оттолкну, что плавает, от причала
И останусь здесь, где первее Слово.
Для спасенья – надо начать сначала
С Золотого века, с холста пустого.
 

«Сжигать Коран – это акт свободы…»

 
Сжигать Коран – это акт свободы.
Резать жирафа – это акт гуманизма.
Отнимать соборы – это акт очищенья.
Бомбить детей – это акт возмездья.
 
 
Не слушай их, детка, не смотри
На разделочную, что у них внутри.
Это и есть «тот свет», не ходи туда,
Не впускай его в свои города,
Обороняйся и зачищай предместья,
Пали по нему из поднебесья,
Накрывай его саваном и бросай в окоп,
Не разносило ветрами чтоб.
 

Дикое поле

1

 
Поле гудит, как убитый город,
Как заводской живот, что распорот,
Монстров на свет пустив.
Поле гудит, как тысячелетний
Рой печенегов, табун несметный,
Как первородный скиф.
 
 
Поле гудит, словно порт неистов.
Присланный сверху Господень пристав
Павел опять ослеп.
Поле гудит до кишечных колик.
Там мастера нацистских наколок
Создали свой госдеп.
 
 
Поле гудит, норовя исторгнуть
То, что не хочет оно запомнить,
А – соскрести с лица.
Поле гудит под проводами,
Поле продавлено городами,
Глядь, и провалится.
 
 
«Ну же», – над полем вытяну руку,
Словно коню в паровые ноздри.
«Ну же, привыкни к родному звуку.
Дикое ты мое, я – возле.
 
 
Не задыхайся в безумье страхов,
Будет свобода тишайшим раем,
Маковым цветом. А этих ляхов
Мы приручим еще, обуздаем».
 

2

 
Лошади скачут бездомные.
Скифские степи кругом.
Дикое поле бездонное,
Призрачен твой окоём.
 
 
А распахнутся небесные
Створы и – могут втянуть
Космоса дали отвесные,
Звезд серебрящийся путь.
 
 
Здесь ли столбом огнедышащим
Первоапостол Андрей,
Зябь плодородную ищущий,
Двигался в наш эмпирей
 
 
В выцветшем красном хитончике;
Видели люди вчера,
Как он идет по Херсонщине
К дробному устью Днепра.
 
 
Свечки трещат тополиные
Тысячным хором цикад.
Души взрастают целинные
Там, где прошел его взгляд.
 
 
Не прерывая слежение,
Он ускоряет ходьбу —
Ведающий про Спасение,
Знающий мира судьбу.
 

3

 
В час, когда спустился
Божий Дух на нас,
Белый свет разлился
Сколько видит глаз.
 
 
Белый свет былого,
Будущего свет.
Нет такого слова —
Описать тот цвет.
 
 
Над степной равниной,
Над горой Фавор
Плачет окариной
Херувимский хор.
 
 
Где уничтоженье
Праведных идет,
Свет Преображенья
Смыслы придает
 
 
Человечьей боли —
Паче ложных скреп.
Дикое ты поле,
Стонущая степь.
 

4

 
Полонецкое или ордынское,
Злая вольница или неволя,
Подмолдавское, подукраинское,
Ты по кровушке – русское поле.
 
 
«Полониша скоты и вельблуды», и
Что еще мы тогда полонили,
До спокоя и пажити лютые,
Мы тобой и себя сохранили.
 
 
Ограждали тебя мы засеками,
Чтоб ни-ни по Муравскому тракту.
А потом соглашались с генсеками,
Ублажавшими Киев и шляхту.
 
 
Одичалое, сохлое, стылое,
Прокопченное угольной пылью,
Ты прадедовой древней могилою
Прорастаешь сквозь гриву ковылью,
 
 
И прабабкиной серою мазанкой,
Вросшей в землю по самую кровлю.
Ты своей херсонесскою ладанкой
Возвещаешь о том, что мы кровны.
 
 
Что же нехристи здесь наворочали!
В наши крепости эту ли вялость?
Ты кровинка моя, Новороссия,
Как же я по тебе стосковалась!