Kitabı oxu: «Садовая – Сенная – Спасская»
© Мария Ворошилова, текст, 2025
© Союз писателей России, 2025
© Анна Головина, верстка, 2025
Исаакиевский собор
Январь 2018
«Ты знаешь что‑нибудь про Сашу?»
Мои шаги эхом разносятся по кафельному полу первого этажа. На подоконнике лежит забытый мешок со спортивной формой. Здесь всегда пахнет мелом и чем‑то жженым. Из кабинета физики, постепенно стихая и оставаясь позади, доносится монотонный голос учителя: «Акустические волны распространяются в жидких, твердых и газообразных средах за счет действия упругих сил, источником упругой волны является удар, взрыв или…».
С лестницы в другом конце коридора слышен смех. Я оборачиваюсь – и никого уже нет. Его обладатели, сбежавшие со скучного урока, скрылись в дверях столовой.
Улица встречает январским морозом и неуместно ярким солнцем. Шаг – по ступенькам крыльца, шаг – по новой плитке, шаг – по асфальту через глубокую и глухую арку. Дверь на воротах со скрипом выпускает меня в город, и я стремительно бросаюсь в улицы. Куда идти? Маршрут в голове выстраивается совершенно сумасшедший, нелогичный. Долго думать нельзя. Можно и нужно – идти, хоть куда‑то, за первый поворот, за первым встречным, за первой каменной стеной.
Тревожные мысли накатывают волнами, как звук, расходясь от удара. Набережная канала Грибоедова кажется еще более кривой и своевольной, чем обычно, и по замерзшему мосту я скольжу сначала наверх, а потом – вниз. Налево. Прямо. Спасский переулок кроется за бесцветным фасадом.
«С ней что‑то случилось?»
Хочется пробежать через весь переулок, зайти в каждую арку и позвонить во все квартиры всех подъездов. Хочется крикнуть Сашу. Замедляюсь на мгновение, вглядываюсь в немые обледенелые тротуары и грязно-желтые здания. Из створа улицы бьют по глазам отражения солнечных лучей в стеклах торгового центра. Между огненными пятнами вырисовываются яркая надпись «Детский мир» и серый параллелепипед вестибюля метро «Сенная площадь». С оживленной Садовой доносится шум машин и звон трамвая, спешка, гул суетливого центра города. Но здесь – тихо, и тишина обволакивает все тело морозным ужасом.
«Она после бала так и не пришла домой. Вы с Лизой последние ее видели».
Я отворачиваюсь. Дышать тяжело, двигаться – тоже, будто я медленно погружаюсь в ледяную воду. Тупо смотрю в чугунную решетку набережной. Чувствую, как молчание переулка стекает мурашками по коже.
«Сонь, ну, о чем говорили? Про Сашу, что ли?»
«Она же убегала уже, ты ее знаешь, вернется…»
«Помните эти ужасы про ее родню, про деда-зэка? Мне от нее всегда жутковато было!»
«Да ну, мало ли, что там с дедом. Сама‑то она нормальная!»
«Нормальная?»
И смех, шепот, шелест записок на тетрадных листочках, слухи, сплетни, сочувственно-строгий голос завуча Зои Сергеевны.
«Куда она могла пойти? Может, у нее было какое‑то место, или… Мечта? Может, были какие‑то друзья странные? Соня, если ты что‑то знаешь…».
Я резко оборачиваюсь и иду обратно, в переулок Гривцова, нервно, быстро, отчаянно. Губы немеют, каждый шаг дается с трудом, но неведомая сила, будто течение или порыв ветра, несет меня прямо, через мост, мимо таблички с высотой воды во время наводнения, мимо школы, мимо курилки и – к Мойке.
О чем она мечтала? Куда могла пойти? Я пытаюсь ухватиться за призрачные воспоминания о ней, четкие в деталях и утраченные в целости.
Это было в прошлом мае. После уроков я сидела на скамейке в школьном дворе, смотрела, как мальчишки гоняют мяч, и ждала Сашу. К концу подходил один из первых теплых дней в году. Спортивная площадка была залита солнцем, ярким, прямо как сейчас, но приветливым, каким‑то даже по-весеннему наивным, без этой злой январской насмешки.
На экране телефона высветилось слово «Папа». Он давно мне не звонил, с самого своего отъезда. Я взяла трубку. Разговор не клеился: он задавал рядовые вопросы, я давала неинтересные и короткие ответы. Да, школа нравится. Да, с кем‑то подружилась. Да, наверное, надо целиться на поступление в СПбГУ. Нет, Рита не пишет, и Даша, и Даня. Да, буду звонить иногда, хорошо, пока. Вот и все. Телефон отправился в сумку. Одна из команд, судя по всему, забила гол своим соперникам, и теперь из разных уголков импровизированной трибуны послышались аплодисменты. Саша, приближаясь ко мне, их поддержала.
–Молодцы такие, видела?
Она уже стояла рядом со мной, широко улыбаясь. Я совсем потеряла ход «матча» из-за звонка, но кивнула и попыталась ответить той же улыбкой.
–Что, опять сибирская тоска? И на полчаса тебя одну не оставить.
Саша наигранно покачала головой. Голос у нее был твердый, говорила она четко и уверенно, и иногда, когда мы были вдвоем, мне даже казалось, что она так издевается над моей картавостью.
–Папа звонил. Скучает.
Саша удивленно нахмурилась. Она подошла совсем близко и своей тенью закрыла меня от слепящего солнца.
–А почти год до этого не скучал?
Я молчала. С ней на эту тему разговор короткий. Можно было только повторить то, что я уже тысячу раз говорила разными словами и действиями:
–Да без разницы. Я просто хочу домой.
Саша вздохнула и немного отвернулась. Ветер растрепал ее волосы, и на солнце особенно хорошо стало видно, что некоторые пряди отливают синим цветом.
Она знала, что слово «домой» означает совсем не мою квартиру, не мою комнату, и вообще не какое‑либо пространство в рамках этого города. После паузы Саша снова заговорила:
–Знаешь, куда я хожу, когда чего‑то хочу?
–В курилку?
Она усмехнулась и покачала головой.
–Нет. К Исаакию. – Она махнула рукой в сторону, показывая направление. – Пойдем, покажу?
–Я его уже видела. Большой, страшный, доверия не внушает.
–Это ты его без меня видела. Это не то.
Я пожала плечами. Спорить с ней всегда было бесполезно, и я не стала. Мы пошли к Исаакию.
И сейчас я тоже иду к нему – без нее.
Льдины на гладкой поверхности Мойки медленно и мерно движутся по течению – взгляд цепляется за них, и это тормозит меня в общем безмолвном потоке отчаянного побега. В кармане звенят старые ненужные ключи.
Навстречу бегут смеющиеся подростки, один из них случайно меня толкает – совсем немного, задев за плечо. Я хватаюсь за решетку набережной, чтобы не упасть, возвращаюсь в устойчивое положение и бегу дальше. Мариинский дворец, парковка, памятник, снова улыбающиеся лица, какие‑то не те автобусы – будто бы заблудившиеся, замерзшие лужи, и – солнце, солнце, солнце…
–Смотри, вот здесь, – Саша показывала на пандусы возле помпезного фасада Законодательного собрания. – Здесь я в детстве на роликах каталась. Мы с дедом ходили. А вот там, – она махнула рукой на памятник, – Николай Первый. Про восстание декабристов знаешь? Вот здесь недалеко было, на Сенатской площади. Он подавил. О, а еще про него такая история есть: у нас, на Сенной, были холерные бунты, ну, как сейчас митинги бывают, только пожестче. Он самолично подавлял. А у памятника только две точки опоры – это большая редкость…
Саша любила уходить в петербургские подробности. То есть, любит. Я бегу через Синий мост – самый широкий, весь заставленный автомобилями и облепленный туристами с фотоаппаратами. Николай Первый выглядит поникшим в своей побитой бронзе. Исаакиевский собор особняком стоит в отдалении, обжигая взгляд сиянием купола, и, кажется, может захлестнуть своим величием, если подойти ближе. Я подхожу.
–Так вот, Исаакий. Его сорок лет строили, и была такая легенда: как только леса снимут – царская власть падет. Знаешь, когда, говорят, леса окончательно сняли? За два месяца до революции! Но это какая‑то сомнительная история. Еще его немцы в войну специально не сносили, потому что купол был хорошим ориентиром. Только на ступенях и колоннах остались следы от снаряда. Там табличка есть, смотри.
Мраморный фасад вырастает передо мной, выстраиваясь в настоящее чудовище – или в божество: проклятие – или спасение. Я хватаюсь за ограду, которой он окружен, и не могу сдвинуться с места, будто меня наконец прибило к берегу. Мимо идут люди, люди, бесконечные люди, скользят взглядами по литым тяжелым дверям, по раненым колоннам, по местами стоптанным за почти два столетия ступеням.
–Когда я чего‑то очень сильно хочу, я прихожу сюда и обхожу его три раза, держа в голове желание. И я не знаю, почему, но это правда работает.
Саша, будто бы смущаясь от своей наивной привычки, неловко поправила волосы. Свободный рукав блузки скользнул к локтю, и краем глаза я заметила багровую полосу на бледной коже. Она тут же засмеялась, вернула рукав на место, протянула руку мне:
–Давай попробуем.
Я впервые видела ее такой. Наверное, если бы она не была мне так дорога, я бы просто рассмеялась ей в лицо. Она говорила все так же твердо, только интонация стала немного другой, будто она, увидев мою растерянность, хотела перевести все в шутку. Но это точно не было шуткой. Когда дело касалось города, тем более – городской мистики, чувство юмора у Саши пропадало.
Я вздохнула. Глупо, конечно, все это выглядело. Но поверить ей все равно почему‑то хотелось. Я несмело взяла ее за руку и стала формулировать желание.
–Хочу вернуться домой?
Я пыталась направить все усилия воображения на это желание, представить томских друзей, родную квартиру, родителей, сидящих за одним столом. У меня не получалось. Саша наклонила голову набок и смотрела неодобрительно. В ее взгляде читалось сомнение: разве есть у тебя дом, в который ты можешь вернуться? Я отвела глаза.
–Хочу, чтобы Питер стал моим домом. – Я говорила тихо, почти шепотом. Саша кивнула. И мы пошли вокруг собора.
Какие у нее были странные друзья? Я, Соня, сибирская девочка, которая постоянно хочет уехать, и он, Санкт-Петербург, северный город, который постоянно хочет выгнать Соню куда подальше. Какая у нее была мечта? Помирить нас друг с другом, наверное. О других она никогда не рассказывала.
Я делаю шаг, потом еще один, и еще, сопротивляясь напору тяжелой мысли. «Хочу, чтобы Саша вернулась». Повторить много раз, на все три обхода вокруг.
А в ответ на каждый шаг будто слышится – «Не вернется, не вернется, не вернется».
Переулок Гривцова
Сентябрь 2016
«Этот город слишком давит», – так он сказал. Давит на сознание, застилает зрение своим пасмурным небом, заставляет снова и снова теряться на, казалось бы, уже знакомом маршруте. Давит на восприятие, затягивает в пучину тупого меланхоличного отчаяния, забирает остатки сил, которые ты так жалко пытаешься сохранить. Давит на связи, отделяет от друзей, оставшихся далеко-далеко, и разрушает семью. Этот город давит, давит, и вот-вот, кажется, раздавит, и это чувство давления длится долгие серые месяцы.
Сижу в коридоре на первом этаже школы. Мимо снуют задумчивые старшеклассники и суетливые учителя. В кабинет математики направляется молодая практикантка – студентка, которая должна провести у нас сколько‑то уроков. Детские голоса, смех, хлопанье дверей кабинетов, отдаленный звон тарелок из столовой, шарканье обуви по плиточному полу – все это смешивается в общий гул, и нельзя уже различить отдельные фразы или распознать расстояние до источника какого‑либо звука. Дверь кабинета математики закрывается и открывается передо мной. Слезы накатывают сами собой, и у меня опять не получается сдержать их.
– Соня! Все окей?
Из размытого вида стен и кабинетов выделяется фигура Саши, из белого шума – ее голос, обычно дерзкий, уверенный, но сейчас – будто бы виноватый, беззащитный.
В первые же дни учебы я стала свидетелем того, как она нарушала общественный порядок школьной рекреации странной песней под гитару:
Я родом из Советского Союза,
Родом я из Ленинграда
Я выучил всего один аккорд
Другого на фиг мне не надо!
Одноклассники одобрительно смеялись и подпевали, а Саше потом запретили приносить гитару в школу. Еще тогда стало понятно, что она – одна из главных дисциплинарных проблем нашей администрации.
Я пытаюсь посмотреть ей в глаза, растерянно киваю и механически вытираю слезы. Чувствую, что рука у меня очень холодная, и поднять ее тяжело. Саша протягивает мне мою сумку. Наши взгляды пересекаются, и она тут же прячет глаза.
Я ушла с урока минут двадцать назад, когда почувствовала, что сейчас заплачу. Причина – та еще глупость: забытая тетрадь, строгость учительницы, двойка за отсутствие выполненной домашки. Такое со мной впервые, и никогда еще в этой школе мне не было так стыдно. Хотя повод забыть тетрадь у меня и был: сегодня утром папа улетел домой. Я знаю, что он не вернется обратно.
Родители никогда не ссорились, только молчали. Особенно после переезда сюда. Молчали с утра, собираясь на работу, молчали вечером, за ужином, молчали, когда ложились спать. С каждым днем молчание, казалось, становилось все более напряженным, натянутым, и вот оно наконец лопнуло.
–Да чего ты расклеилась? Ну дура она, эта Наташа, – Наташей называли учительницу математики, Наталью Александровну. – У меня тоже знаешь сколько таких двоек было? Потом исправишь.
Слезы снова подступают. Сумка падает на пол, я пытаюсь спрятать лицо в ладонях. Зачем Саша вообще взялась меня поддерживать?
–Да ты чего, Сонь… – Она садится передо мной на корточки и дотрагивается до моей руки. – Пойдем покурим, а? Ты куришь? Надо расслабиться.
Я отнимаю руку от лица и пытаюсь посмотреть на Сашу. Она выглядит, как очень плохая компания: короткие крашеные волосы растрепаны, глаза подведены, колготки порваны.
–Я… Не курю…
За этим «я не курю», на самом деле, кроется гораздо больше слов. Там еще есть «курение – это плохо», «мне противно от курящих школьников», «не хочу стать одной из них», «мы же только в девятом классе», «мне даже запах сигарет не нравится» и «отстань от меня, пожалуйста». Но все это, конечно, остается внутри.
–Тогда просто рядом постоишь. Или, может, пару затяжек сделаешь. Правда, это расслабит, поверь.
Пытаюсь придумать отговорку – не получается. Простое «нет» тоже никак не складывается из мысли в слово. Саша смотрит пристально, тянет меня за руку, помогает подняться, и сопротивление из жесткого и категоричного становится вялым и беспомощным. Голова кружится, и все, от учителей с учениками до чередующихся белых и серых плиток на полу, кажется ненастоящим. Мы идем к гардеробу.
На выходе из школы Саша с улыбкой отдает честь охраннику. Тот в ответ лишь удивленно поднимает брови. Я накидываю пальто на ходу, запутываясь в рукавах. Саша – набрасывает на плечи драную кожаную куртку, забирается в карман и, кажется, проверяет его содержимое.
Мы выходим за ворота, в переулок Гривцова, поворачиваем и заходим в соседний двор. С одной стороны – стена нашей школы, с другой – кирпичный брандмауэр, кусок которого случайный солнечный луч едва заметно окрашивает невзрачным золотом. В голубом обрывке неба между двумя крышами кружат две чайки, кричат друг на друга, и одна, кажется, пытается отобрать что‑то у другой. Мы обходим сломанный шлагбаум, пересекаемся с небольшой компанией из нашей же школы. Саша молча пожимает руку на вид нахальному рыжему парню – он, наверное, самый старший – и мы идем дальше. Наконец останавливаемся, она достает из кармана смятую пачку, из нее – две сигареты. Одну ловко зажимает зубами, другую протягивает мне. Я медлю.
–Не будешь? Ну, ладно. – Она хочет сунуть сигарету обратно, но я в последний момент ее принимаю.
–Только не смейся, я курить совсем не умею.
–Я тебе помогу.
Она забирает у меня сигарету, прикуривает ее ярко-синей зажигалкой, затягивается один раз и отдает мне. Затем так же зажигает свою, показывает, как ее нужно держать. Курит.
Я с сомнением озираюсь. На потрескавшейся стене замечаю значок с перечеркнутой сигаретой.
–Не переживай, – Саша выдыхает табачный дым. – Сюда все сотрудники РГО ходят на перекуры, да и учителя наши тоже иногда.
–Не хотелось бы встретить здесь учителя.
Я отвечаю тихо. Знать бы еще, что такое РГО. Затягиваюсь и пытаюсь не закашлять. Получается. Только вот глаза опять слезятся.
–У них другая сторона двора, мы обычно не пересекаемся. Хотя… Я как‑то встретила здесь Шарову, так она меня распекала минут десять: мол, учишься в гимназии, – на слове «гимназия» Саша делает демонстративное движение рукой. – С такой историей, носишь имя ее основателя, да и с именем героя Гривцова совпадаешь, а в итоге – такая разгильдяйка! Ужас. А потом знаешь, что было? Поворачивается она, чтобы уйти, и я вижу – сама за спиной сигарету прячет.
Я улыбаюсь. Да, учительницу истории Шарову я тоже уже знаю. Очень даже в ее духе. Саша делает еще несколько затяжек и спрашивает:
–Расскажи, откуда ты приехала?
На мгновение замираю. Такого вопроса мне еще ни разу не задавали.
–Так заметно, что я не отсюда?
Саша опять усмехается.
–Ну, знаешь, питерские обычно зонтик с собой не таскают, а у тебя он каждый день под рукой. И глаза грустные, потерянные.
Я смотрю на нее, наверное, еще более потерянно, чем обычно, и пытаюсь понять, шутка ли это. Сердце делает два глухих удара от внезапно кольнувшей обиды.
–Они тут у вас у всех такие, – говорю я. – А то, что зонтики не берете, – это вообще странно. Даже глупо, по-моему.
Саша пожимает плечами. Какое‑то время мы молчим. Я затягиваюсь еще раз, как бы машинально, и сразу жалею об этом. Зря я так, без моральной подготовки. Опять борюсь с кашлем. Становится неловко за свою грубость. Хочется извиниться, но Саша выглядит невозмутимо.
–Ты права, я не отсюда. – То ли от сигареты, то ли от неловкости, мой голос звучит сдавленно. – Я из Томска. Там очень холодно, но не так грустно.
Саша с пониманием кивает. Больше она ни о чем не спрашивает, и мы молча продолжаем курить. Она затягивается умело, со знанием дела, и, что самое странное – с удовольствием. Неужели ей нравится? Я стараюсь не делать глубоких затяжек, сигарета медленно тлеет у меня в руках. По телу растекается слабость, руки трясутся еще больше, голова кружится. Зачем я вообще это делаю? Вся одежда куревом пропахнет, мама дома отругает. Да и не нравится мне это. Хотя, кажется, действительно стало спокойнее.
–Ну, ладно. – Саша опускается на корточки и тушит сигарету об асфальт. Я повторяю за ней. – Ты далеко живешь?
Я качаю головой.
–К Сенной или к Мойке?
На время теряюсь, пытаясь сообразить, что с какой стороны. От одного названия реки становится жутко.
–К Сенной.
–Пройдемся вместе?
Площадь Мира
Февраль 2018
«Сонечка, ну, как дела?»
«Меня прогнали, еду домой».
Захожу в метро, прижимая к себе стопку листовок с ориентировкой. Быстро нажимаю «отправить» и закидываю телефон в карман, чтобы не написать на эмоциях ничего лишнего. Мама и так уже от меня наслушалась. По экрану с тихим скрежетом проезжаются старые ключи – дают о себе знать.
Злость закипает внутри, и мне приходится сдерживаться, чтобы не начать материться вслух. Голова болит уже три недели, Саши нет – уже пять.
В школе – постоянное сочувствие, осторожные вопросы, наигранно жалостливые голоса и – разговоры за спиной, обсуждения, версии. То же и в теме о ее пропаже на форуме поискового отряда. В мыслях – не сильно лучше. Дома – мама со своими предложениями бросить все и вернуться в Томск, в телефоне – звонки от папы, в кармане – эти чертовы ключи. И везде – слова: «она сама вернется» или «ее, наверное, уже нет», «ты не должна» и «только не сдавайся», «как ты вообще?» и «больше ничего не помнишь?», «с чего ты взяла?» и «мы больше не будем проверять», «водолазы ничего не нашли» и «хватит, иди домой».
И я иду. Спускаюсь по эскалатору, иду к платформе, смотрю на синюю полосу с названием станции. Горьковская. Горький. Горько. Несколько минут всматриваюсь в темноту тоннеля, замечаю далекий свет, наблюдаю его приближение. Чем короче расстояние между мной и поездом, тем сильнее во мне желание сделать один – всего один – резкий шаг и полететь на рельсы. Какой простой способ убить себя. И тело искать по водоемам никому не придется.
Обычно я даю себе погоревать ночью, когда детективы из Интернета засыпают, мама выключает свет на кухне, а крутящиеся шестеренки мысли стираются до скрежета и выходят из строя. Но вот поезд останавливается передо мной, впускает меня внутрь, заталкивает в угол, уносит в сторону Купчино, и с каждым проносящимся мимо отрезком обвешанного проводами тоннеля путаные и беспорядочные горькие эмоции захлестывают меня все сильнее, бьют по лицу и рукам, словно колючие брызги, и вытесняют собой, кажется, все, чем я когда‑то была, оставляя лишь пену.
Вспоминаю слова Лизы, которая начиталась каких‑то психологических блогов: «Вербализируй эмоции». Значит, назови. Проговори. Признайся хотя бы себе в том, как ты себя чувствуешь.
Она ушла – это главное, что я чувствую. А дальше – все вперемешку: наши поездки на Петропавловку, ее глупые шутки с хождением по краю, ее шрам на руке, ее смех, поля ее тетради – «тебя ждет поезд на том вокзале, никто не ждет меня в зазеркалье», слухи про ее семью, ее мама – пьяный голос в трубке, ее город. «Невский проспект, переход на станцию Гостиный двор, линия три. Следующая станция…».
Течения входящих и выходящих пассажиров сталкиваются, как это обычно бывает на Невском, и я оказываюсь напротив девушки, сверлящей меня печальным, холодным и очень настойчивым взглядом. Я опускаю глаза на свои листовки. «Меня уносят, ведут ко дну две рельсы, две рельсы» – в мыслях продолжается песня, словами которой Саша когда‑то исписала всю страницу тетради по истории. Рассматриваю ее фото. Хитрый и уверенный взгляд устремлен прямо в камеру, уголки губ едва приподняты, все лицо – наигранно сдержанное, застывшее в этом почти нейтральном выражении, но явно ожидающее, когда можно будет расслабиться и вернуться к своей привычной насмешливой ухмылке. Это кадр с школьного фотографирования, и Саша мало похожа здесь на себя, но других четких фото за последний год я не нашла.
В сотый раз перечитываю текст, который сама же и составляла:
ПОМОГИТЕ НАЙТИ ПОДРОСТКА
Романова Александра Дмитриевна
16 лет (2001 г. р.)
г. Санкт-Петербург
С 23 декабря 2017 года ее местонахождение неизвестно.
Особые приметы: несколько прядей волос крашены в синий цвет.
Приметы: рост 170 см, худощавого телосложения, волосы темно-русые, глаза голубые.
Одежда: черное платье с блестками, черное пальто, синий шарф, черные ботинки.
С собой: черная сумка, термос, кроссовки.
Сигареты, проездной, наушники, грустный взгляд, тысяча городских историй, холод рук, растрепанные волосы.
«Сенная площадь. Переход на линию четыре и линию пять». Выхожу из вагона и едва не попадаю в поток людей, движущихся к переходу. Делаю усилие над собой и направляюсь против течения, к выходу. Гусеница эскалатора медленно тащит меня наверх.
На Горьковской начинался дождь, а на Сенной вестибюль залит слабым предзакатным светом. Прижав к груди стопку ориентировок, я с силой толкаю дверь. Порыв ветра сразу делает попытку унести мою шапку, и я на мгновение захлебываюсь резким приливом холодного воздуха. Мокрая после дождя плитка плавными волнами блестит на солнце. Осторожно спускаюсь по скользким ступеням. На Сенной – шум.
«Все разворовали! Все повзрывали, поломали, безбожники, отсюда и напасти все!»
Пожилая женщина, вся в лохмотьях, стоит возле часовни и выкрикивает оскорбления. От яркого света и беспорядочных быстрых движений в поле зрения голова кружится, и на время я теряюсь в пространстве.
«Еще в шестьдесят первом знала, когда Спас на Сенной сносили, сволочи… Площадь Мира!»
–Эй, покажи! – Грубые волосатые пальцы тянутся к моим листовкам. – Слушай, так я видел ее сегодня!
«Восстановим! Ничего вы не восстановите, а район без покровительства Господнего остался! Хоть площади название вернули – правильно, никакого Мира здесь нет!»
–Точно, вот здесь же где‑то, на Сенной!
–Как? Когда видели?
В часовне включается запись колокольного звона, по Садовой несется полицейская машина с мигалками, а свидетель пропадает в толпе.
–Когда…
«Вот и драки, и стрельба, и теракты… И дочка моя в этом проклятом метро погибла!»
Чья‑то рука скользким движением юркает в мой карман. Пытаюсь схватить воришку, но он быстро теряется в беспорядочном людском море. Проверяю содержимое куртки.
«Доченька…»
Ключи пропали. Вместо них – что‑то продолговатое, гладкое, с колесиком на конце. Достаю. Синий цвет зажигалки ослепляет, кажется, еще сильнее, чем болезненное сияние неба, мокрой плитки и оконных стекол.
–Саша!
Я всматриваюсь в пешеходов, ищу глазами приметы и особые приметы, замечаю синее пятно – шарф, блестящую ткань – подол платья, сумку…
–Саша! Стой, пожалуйста, Саша!
Я бегу за незнакомыми спинами, хватаю за плечи девушек, женщин, даже парней в синих куртках или с синими рюкзаками, смотрю в карие, зеленые, серые глаза.
–Саша, я не могу больше! Прошу тебя!
Голос срывается, и не слышно уже ни горюющей женщины, ни звона колоколов, ни полицейской машины. Меня накрывает удушливой волной паники, руки трясутся, Сенная площадь приглушается и превращается в размытую и грязную картину художника-авангардиста.
–Са…
Из горла вырывается лишь глухой хрип. В глазах темнеет. Я теряю связь с реальностью.
Садовая – Сенная – Спасская
Октябрь 2016
«Следующая станция – Сенная площадь». Поезд набирает скорость. Мы стоим напротив дверей, и я вглядываюсь в отражение в стекле. С моего толстого шарфа стекают капли дождя, волосы завились от влаги, глаза уставшие. Зимняя куртка, которую мама достала из чемодана сегодня утром, громоздким мешком висит на плечах и занимает, по ощущениям, половину вагона. Выгляжу побито и неуместно. Впервые холода застают меня в Петербурге.
Хорошо помню свои последние томские холода. Была середина апреля – время еще морозное, почти зимнее. Ледоход на Томи дошел до города, и после уроков мы с друзьями поехали гулять в Лагерный сад. Мы шли по дорожке вдоль реки, и огромные льдины с суровым спокойствием нас обгоняли. Рита с Максом болтали про контрольную по математике – они у нас были гении-технари и, очевидно, нравились друг другу. Даня поделился со мной шоколадкой и рассказывал про какого‑то рэпера. Даша долго шла в стороне, смотрела внимательно на лед, погруженная в свои мысли. Дойдя до поворота вглубь сада, она резко обернулась и закричала: «Кто последний до остановки, тот…»
Я не услышала, что грозит последнему, но мы все побежали, позабыв о разговорах. Ветер подгонял со спины, волосы путались, в ушах звенело от ледяного воздуха и усталости, но мы бежали, смеясь, толкаясь и обгоняя друг друга. Даня намеренно затормозил, уступая мне; Рита и Макс, будто бы случайно, на бегу взялись за руки; а Даша, пользуясь преимуществом инициатора, быстро и легко вырвалась вперед. Кто прибежал последним – я уже и не помню. Помню только смех, руки влюбленных и коллективные объятия на финише.
Уже дома выяснилось, что во время прогулки я потеряла ключи. Вместо них у меня появились насморк и больное горло, но обидно не было ни из-за досадной пропажи, ни из-за неприятных приобретений. Выздоровела я уже к началу настоящей весны.
Сегодня утром, надевая куртку, я услышала, как что‑то грустно звякнуло в подкладе. При тщательном исследовании в кармане была обнаружена дырка, а в ней – железная связка, уже год считавшаяся навсегда утраченной.
Мама рассмеялась, когда я показала ей находку: «Ну, теперь это можно сдать на металл, может, копеечку тебе заплатят». Дырку пришлось быстро зашивать перед выходом, а ключи я зачем‑то кинула обратно в карман.
В другом кармане – разряженный телефон, в нем – карта города, которую я теперь не могу посмотреть. Стараюсь не думать о том, что вся эта карта сейчас – где‑то высоко над нами, а мы – под землей, в замкнутом пространстве, без возможности выбраться отсюда в любой момент.
Это моя первая поездка на метро. После уроков Саша повезла меня смотреть на Петропавловку – хотела показать одно из своих, как она говорит, «мест силы». Место и правда красивое, даже, наверное, «сильное». Нева там – гораздо ближе, чем Томь в Лагерном саду. Мутные волны грозно накатывают друг на друга, подбираются к берегу, выбрасывают тину и мусор на песок и камни. Ветер там такой сильный, что уши теперь болят, и в сон клонит – так, будто завтра я опять заболею.
Сашу, кажется, все это только забавляет. Все время на пляже она улыбалась – широко и как‑то по-особенному, своей самой доброй и радостной, немного несуразной, даже детской улыбкой, совсем не вяжущейся с ее взглядом девушки то ли грустной, то ли задумчивой, то ли что‑то замышляющей. Перекрикивая шум волн и ветра, Саша рассказывала о каждом камне, о каждой гранитной плите – все, что знала, и еще больше – все, что чувствовала. Я боюсь воды, и от реки старалась держаться подальше. Саша же металась между мной и подругой-Невой, то и дело подходя к краю пытающейся выбраться из берегов реки так близко, что, я уверена, ноги у нее теперь насквозь мокрые.
В рюкзаке у меня за плечами лежит вывернутый наизнанку зонт со сломанными спицами. Уже по дороге к метро мы попали под дождь, и я поняла, почему петербуржцы зачастую на зонты не полагаются. Вместе с зонтом – шапка, которую я постеснялась надеть. Она мне совсем не идет, да и рядом с подругой, которая явление шапки, кажется, и вовсе игнорирует, становится как‑то неловко.
Саша задумчиво смотрит в пустоту несущегося мимо тоннеля. Волосы у нее спутаны, тушь немного потекла. Правой рукой она теребит что‑то в кармане пальто. От улыбки и энергии ничего не осталось.
–Я дальше поеду, – Саша находит мой взгляд в отражении и не поворачивается ко мне. – Нужно забрать кое-что. Ты выходи, иди домой. Хорошо погуляли.
Она произносит все это так отчетливо и спокойно, что я даже не успеваю осознать значение ее слов. Поезд начинает тормозить, и со скоростью торможения по всему моему телу разгоняется страх.
–Но я же не найдусь без тебя!
Мои слова теряются в окружающем шуме. Саша поворачивается ко мне, но смотрит куда‑то мимо. Я внезапно понимаю, насколько старше меня она сейчас выглядит. Кажется, что ей доступна неведомая истина, мудрость, сила – великое нечто, одновременно возвышающее ее над всеми и обременяющее перед самой собой.
«Сенная площадь. Переход на линию четыре и линию пять. Следующая станция – Технологический институт». Двери открываются, Саша приобнимает меня на прощание и легким движением выталкивает из вагона. Я попадаю в поток пассажиров, и с узкой платформы меня выносит в подземный вестибюль. А где‑то за спиной – хлопают двери, и поезд снова уносит Сашу в темный тоннель. Дышать становится тяжело, стены подземелья будто бы сдавливают со всех сторон, а люди с пустыми и бледными в этом освещении лицами кажутся потусторонними существами.
Отойдя от платформы, толпа разделяется на несколько частей, и я не успеваю сообразить, в какую из них мне самой нужно попасть. Смотрю по сторонам, пытаясь найти синий указатель «Выход в город», но все плывет перед глазами. Лишь намек на искомую табличку мелькает где‑то в другом конце коридора. Поблизости я вижу только фиолетовое и неуместно яркое оранжевое пятна. Глубокий вдох. Выдох.
Хочется расплакаться, но я делаю над собой усилие. Нужно сосредоточиться. Присматриваюсь к пятнам, и наконец узнаю в них указатели. Фиолетовый предлагает Садовую, оранжевый – Спасскую. Долго на них смотрю. Пытаюсь вспомнить, какой из выходов ближе всего к моей улице. Выгляжу, наверное, как полная дура.
Что‑то тянет меня на Спасскую: само это слово звучит как намек на спасение. Но почему Спасская? Откуда вообще такое название? Ладно – Садовая, ладно – Сенная, но Спас на Крови – сильно дальше, а других ассоциаций не возникает. Случайно замечаю кусок надписи, уместившийся между оранжевой полосой и сводчатым потолком:
1991
Санкт-Петербург
Момент промедления, тень любопытства, шаг в сторону надписи – и необъяснимое, всеохватное чувство тревоги. Сворачиваю в переход на Садовую. В кармане зажимаю старые ключи. Поднимаюсь по ступеням в молчаливой компании уставших пассажиров, перехожу на эскалатор, теперь – спускаюсь. Вверх-вниз. Вдох-выдох. Сознание становится болезненно ясным, таким сосредоточенным, каким бывает, наверное, только в стрессовых ситуациях. Я внимательно смотрю на движущуюся лестницу, на пассажиров, на длинные лампы, на потолок, от которого кажется, будто все мы заперты в большой и душной коробке.
Поезда расходятся в разные стороны: Комендантский проспект и Бухарестская. Никаких границ между платформой и коридором, никаких стен и арок. Голая, широкая, шумная станция «Садовая», с тусклым светом и неизбежным чувством замешательства. С опаской иду вперед, оглядываюсь. Черные и серые куртки направляются вниз – на Спасскую, на меня – на Сенную, прямо – кажется, на выход. Цепляюсь взглядом за высокого парня с синим рюкзаком: очень уж уверенно он идет.
Наконец – спасительная табличка. Опять лестница, извилистый коридор, опять эскалатор, опять лестница – сколько же нужно преодолеть ступеней, чтобы выбраться отсюда? Наконец прохожу через турникет и толкаю тяжелую дверь выхода.
А там – не выход. Там – опять ступени, и за ними – подземный переход. Развилка: четыре стороны. Сначала – направо или налево, потом – с обеих сторон – тот же выбор. Парень с рюкзаком скрывается в стороне Московского проспекта и улицы Ефимова. Эти названия мне ни о чем не говорят. Я иду наудачу – направо: канал Грибоедова и переулок Гривцова. Напряженно выбираю между ними. Наконец поднимаюсь за вторым указателем. Где‑то на той же улице – моя школа, значит, должна найтись. Вдох, выдох, выход. Ветер сразу же бьет в лицо, я торопливо натягиваю шапку и – вижу знакомый пейзаж.
По Сенной площади раскиданы строительная техника и обломки недавно снесенных ларьков. Теперь идет демонтаж торговых павильонов, а вместе с ними – и козырьков над спуском в подземку. Город меняется на глазах. Я несмело сворачиваю в переулок Гривцова, прохожу по заплеванному тротуару мимо вывесок, горящих нездоровым электрическим светом, и выхожу на мост. А за мостом – Гражданская улица.
Гражданская улица
Ноябрь 2017 – февраль 2018
«В штормы и штили ангел на шпиле сверху на нас глядит… Не упаду я, отстань! Через все войны Невские волны… Бьются башкой в гранит… А упаду – не страшно!»
В проходе между гимназией и РГО то и дело посвистывают порывы ветра. Я представляю, как Саша в своих ботинках на высокой подошве идет в такой ветер по самому краю гранитного ограждения. С одной стороны – Нева, от которой так и веет близящимся ледяным покровом, с другой – я, уже в третий раз пытаюсь стащить Сашу обратно на землю. Один порыв, один неосторожный шаг – и она упадет, черт знает, в какую из этих сторон. Но почему‑то ей на это плевать. Кажется, я в итоге назвала ее дурой, она ответила тем же, толкнула, чуть не свалилась в воду. Я молча ушла.
Это было вчера. Сегодня Саша не явилась в школу.
Смело затягиваюсь слишком крепкой для себя сигаретой, но даже она не пробивает засевший в горле ком обиды. Выдыхаю быстро и неумело. Почему‑то становится стыдно.
–Эй, ты! Да, ты! Тебе сколько лет? Куришь, как пятиклашка!
Мне шестнадцать. Глупые мальчишки, шумная компания – я ненавижу их. Слишком счастливые все вместе, в своей дружбе. Надо быстро докурить и уйти, а то будут дальше смеяться.
–Да ну, пацаны, отстаньте от нее!
Хороший парень. Ей бы понравился. Докурила. Окурок – в урну, легкие – к черту. А по Саше я все‑таки скучаю.
Нелепое, почти уже зимнее солнце целится прямо в меня. Дома мама опять отругает за запах сигарет. Прячу глаза, вспоминаю, есть ли в сумке жвачка.
За поворотом – переулок Гривцова. Из школьного двора выходят одноклассники и тоже идут в сторону курилки. Назойливые лучи отражаются в окнах, и каждого встречного хочется толкнуть, с каждым хочется повздорить.
Небо ясное, в трещины на асфальте забился лед. Дорогу лучше всего перейти на пересечении с Казанской улицей. Сумка тяжело давит на плечо, как раненая, которую приходится тащить на себе, и меня мутит. Странное чувство. Будто укачало.
Иду мимо «Буквоеда». Еще в прошлом году там прямо на кассе продавались «Love is», десять рублей за штуку – мы с Сашей обычно покупали по две, шли по Гражданской и смеялись над вкладышами. У поворота – табличка с надписью: «Des Hohen Wassers am 7. November 1824», и под надписью – черта. Мне доходит почти до подбородка. Паршиво. Что это за язык?
Саша когда‑то рассказывала, что если выучить названия всех улиц и немного разобраться с их историей, то станет проще. Названия я выучила, дороги запомнила, истории – послушала, какие‑то даже сама увидела. Гражданская улица стала Гражданской ожидаемо благодаря советской власти. На углу возле Столярного переулка, есть горельеф: «Дом Раскольникова. Трагические судьбы людей этой местности Петербурга послужили Достоевскому основой его страстной проповеди добра для всего человечества». Это мне надо знать, а то не возьмут на филфак. Ну, знаю. И что? Все это – только на автомате. А вот наводнение… Почему‑то раньше я эту табличку не замечала.
Злость быстро сменяется грустью, и банальность вертится на языке. Ветер ударяет по лицу, и оранжевое пятно в конце улицы складывается в величественное здание. Тишина. За проводами в небе виднеется самолет. Пытаюсь присмотреться к нему, но голова кружится слишком сильно. В кармане зажимаю ключи от томской квартиры, которые так и ношу с собой. Я там уже больше года не была, и с друзьями оттуда – почти столько же не общалась. Отец тоже после майского звонка не появлялся – живет ли он в той квартире? Продал ли ее? Может, у него новая семья? Может, мои ключи теперь не подходят ни к одному замку?
А может – позвонить Саше?
Никто теперь руку не даст, когда поскользнешься на первом ноябрьском льду. Тишина прерывается непечатным словом, коленки разбиты, и вставать совсем не хочется. На Гражданской улице – пусто и холодно.
В выбитых льдинках оказывается еще и битое стекло. По ладони за рукав куртки стекает кровь. Поднимаюсь, цепляясь за водосточную трубу, проверяю, нет ли других ран, но ноги совсем не хотят меня держать, и я снова поскальзываюсь.
Из арки выходит пара взрослых ребят – студенты, наверное. Я их помню: мы часто встречаемся по утрам, когда я иду в школу мимо этой же арки. Обычно они о чем‑то спорят, живо обсуждают новости, держатся за руки. Сейчас – молчат. И лица у них – неестественно бледные и неподвижные.
Вслед за ними по плитке течет вода: сначала – мелькает едва заметной струей, затем – растекается в настоящий ручей, становится все шире и шире, и вот – поток уже добирается до меня. Я делаю еще одну попытку подняться, но ноги ватные, будто их плотно завернули в одеяло, и я только беспомощно барахтаюсь в грязной воде, которая быстро разливается по всей улице. Ищу телефон в кармане, пытаюсь разблокировать его, но пальцы не слушаются. На экране – звонок. Вызывает Саша. Я никак не могу ответить.
Вода прибывает. Автомобили, припаркованные вдоль тротуаров, уже наполовину затоплены, и если я прямо сейчас не поднимусь, то точно захлебнусь. Я в панике мечусь по жалкой окружности в радиусе длины своих рук и чувствую, как что‑то колется в районе локтевого сгиба. Руки медленно тяжелеют и опускаются. Голова тоже. Меня захлестывает мутной волной.
«Город восстанет вместе с мостами, реки войдут в залив… А если я не упала, а прыгнула? Меня уносят, ведут ко дну… Это тоже совсем не страшно».
Резко, с хрипом вдыхаю спиртовой воздух. Вижу – белый потолок, чувствую – тугую повязку и тонкую иглу. Голова раскалывается, мысли – как город после наводнения. Мимо снуют наполовину закрытые медицинскими масками лица, какие‑то пакеты, огни, яркие пятна.
–Все хорошо, – голос мамы. Я пытаюсь посмотреть на нее, но не могу ни приподнять голову, ни сфокусировать взгляд. – Пришла в себя, – ее же голос, куда‑то в сторону. Она наклоняется надо мной, и ее глаза кажутся мне чужими.
«Мама, она утонула», – хочу сказать я, но издаю лишь безмолвие. Как рыба, оставшаяся без воды, я хватаю ртом воздух, и страх осознания, как лед, пронзает меня тысячей маленьких лезвий.
–Ничего, ничего. – Нежная рука, совсем не мамина, тянется ко мне и проверяет катетер. На мгновение мне кажется, что прядь волос, выбившаяся из-под медицинской шапочки, крашена в синий цвет. Но это видение, как и мамин голос, быстро рассеивается в лихорадочном бреду.
Озерки
Март 2018
«Мне снятся странные сны. Наводнение. Город затапливает, снова и снова, и это каждый раз почему‑то связано с Сашей. Не знаю, как это объяснить, и разбираться с этим не хочу. Если совсем честно, то мне и писать об этом не хочется. Чувствую себя так, будто пишу записки сумасшедшего. Тридцатого мартобря две тысячи восемнадцатого года… А я ведь и правда не помню, какое сегодня число.
Полицейские, учителя, координатор поискового отряда – все спрашивали у меня, кто такая Саша, и я, пока не оказалась здесь, каждый раз что‑то им отвечала. Наверное, я рассказала все, что знала. Знала ли я хоть что‑то?
Я все время думаю о тех днях, когда мы были вместе. День, когда я разревелась на алгебре, и она впервые потащила меня в курилку. День, когда она учила меня ходить вокруг Исаакия три раза и загадывать желание. День, когда она пела на Сенной площади. День, когда мы впервые поссорились, и она впервые пропала… Думаю и понимаю, что за все эти дни не узнала о ней практически ничего.
Постоянно прокручиваю в голове ее слова, ее истории про этот проклятый город и пытаюсь по крупицам собрать из них упоминания ее собственной истории, чтобы сложить их наконец в единое полотно. Полотно получается дырявым, и на него приходится накладывать заплаты-сплетни. Знаю, что у нее был дедушка, коренной петербуржец, который многое помнил и очень ее любил. Слышала, что он закончил свои дни в тюрьме за то, что в драке утопил своего друга. Знаю, что она с самой началки училась в нашей школе, с шестого класса – играла на гитаре, с восьмого – убегала из дома. Слышала, что ее родители развелись, и обоим до нее почти не было дела. Знаю, что она жила в Спасском переулке. Слышала… Слышала – всепоглощающую тишину за поворотом к нему. Глубокую, подводную, леденящую тишину.
Мы два года дружили, и она два года не рассказывала о себе почти ничего. Все время меняла тему, когда речь заходила о слишком личном, никогда не звала в гости, всегда расставалась со мной на нейтральной территории. Может, стоило на этой территории и оставаться.
Я пишу о ней в прошедшем времени – это, наверное, неправильно. Сначала у меня рука не поднималась так написать. Теперь не поднимается написать по-другому. Наверное, нужно написать так: мне снится мертвое тело утопленницы, которое барахтается в Неве и ждет, когда его выловят. У него – посиневшие губы, застывшие в безумной улыбке, с которой она беспечно ходила по гранитному ограждению, скользкая кожа, разбухшие руки и ноги, и закрытые, я надеюсь, глаза. Мне хочется увидеть лицо живой Саши. Но я вижу только такое.
К счастью, таблетки подавили во мне все, и даже мысли, которые я записываю, перетекают друг в друга спокойно, без спешки и паники. Хочется сказать, что мне лучше, но это не так. Мне просто, кажется, все равно. Я смирилась. Смирилась с тем, что она умерла. Врач пытается убедить меня в обратном, дать мне надежду, объяснить, что люди иногда возвращаются и спустя годы… Мне это не нужно. Я в это не верю».
–Соня, вещи собрала?
Откладываю ручку, закрываю тетрадь. Пришел лечащий врач. Он говорит, что я – сложный случай. Нервный срыв, пневмония, потеря голоса, шепот при исправности речевого аппарата. Пришлось со мной помучиться. Но сегодня меня выписывают.
–Держи справку, не потеряй. В школе покажешь.
Я киваю и послушно сжимаю желтоватый листок плохой бумаги. Врач поправляет тонкие очки и поднимает на меня сочувственный взгляд. Он хочет сказать что‑то еще, я жду. Он вздыхает.
–Там лед идет с Ладоги. Холодно. Тебя не заберут?
Я качаю головой.
–Ну, что ж. Береги себя. – Он протягивает мне еще один листок, на этот раз обычный, белый, А4. – Вот еще рекомендации. Через месяц – контрольный прием. Это психосоматика, со временем все пройдет.
Мельком смотрю на листок: больше отдыхать, пить такие‑то лекарства, меньше разговаривать. Рекомендована работа с психологом. Киваю, тихо благодарю.
Тяжелую дверь детской больницы открыть получается не сразу. Холодный воздух быстро проникает в легкие, приходится кашлять – хрипло, слабо, как обычный человек без голоса. Еще вчера было совсем тепло, даже окно почти весь день не закрывали. А теперь вот – снова минус. Всегда так в этом городе.
Осторожно шагаю по заледеневшим ступеням. Было бы забавно упасть здесь и свернуть себе шею. А что? Зато скорой помощи никуда ехать не придется. Девушка в регистратуре видит меня через стекло, она быстро среагирует. Меня снова сгребут в охапку, кинут на каталку и отвезут в палату. Может, на этот раз я дождусь нормальной весны?
Преодолев первое испытание, задумываюсь о втором. Потерянно шарю в глубоких карманах, натыкаюсь на справку – «держи, не потеряй, в школе покажешь» – нахожу телефон. Короткое сообщение маме: «Меня выписали». Короткий ответ: «Ура!» Резкий поворот налево. Кажется, меня знобит. Осторожно перебираю остальное содержимое карманов: открытая упаковка жвачки, жетон метро, еще какая‑то мелочь на проезд. Зажигалки нет. Ключей от томской квартиры – тоже.
Учебный переулок, улица Есенина, Поэтический бульвар, и – раз – упираешься в проспект – то ли Луначарского, то ли Энгельса. Все эти улицы с контрастными названиями кажутся одинаковыми, безликими, они плывут мимо сонно и болезненно. Напоминают томский Каштак. Впрочем, все, что не центр, напоминает здесь именно его.
Через весь Каштак проходит проспект Мира, хотя история у района там совсем не мирная. Нам про это в школе рассказывали. В девятнадцатом веке – преступность, антисанитария, трупы в оврагах. В двадцатом – репрессии, расстрелы, и снова трупы там же. А вокруг люди живут. И проспект Мира.
В редких отражениях замечаю свою фигуру – такую же серую и безликую. Утром я смотрела карту, но теперь все равно не помню, куда идти. Да и не хочу вспоминать. Кажется, что все города на свете, все страны, вся жизнь – превратились в Озерки, или в Каштак, или в Академическую, или в улицу Елизаровых, или в Бухарестскую, или в Черемошники. Но у меня есть третье испытание: найти в этом всем Сенную, какой бы ни была ее история, глобальная и лично моя. Добраться до нее и жить дальше.
На другой стороне улицы – внезапная солнечная сторона. Это, наверное, ненадолго. Тучи разорвались на пару минут и дали нескольким лучам пробить дорогу в этот бесцветный город. Весна. Перерождение, время жизни, время пустых банальностей про листочки-цветочки и скорый конец учебного года. Кажется, хорошее время, чтобы выйти из больницы. Начать все с чистого листа.
Останавливаюсь на светофоре. По проспекту гуляет самый холодный, самый «ледоходный» ветер. Здесь – лихорадочное движение тех же нездоровых зданий, автомобилей, автобусов, маршруток, трамваев. На другой стороне стоит компания школьников на пару лет младше меня. Они смеются, один протягивает другому бутылку с газировкой, третий открывает большую пачку чипсов. Время – около двух, уроки закончились.
С зеленым светом я перехожу дорогу и понимаю, что совсем потерялась. В кармане вибрирует телефон.
– Милая, ты где? Я отпросилась с работы, еду к тебе. Наконец‑то отвезу тебя домой.
Нева
Май 2018
–Как думаешь, что тогда все‑таки случилось?
Волны прибывают к берегу, и до нас то и дело долетают брызги. Майское вечернее небо окрашивается в розовый предзакатный цвет. Я сижу на песке, подстелив свою джинсовую куртку, Лиза босиком бродит неподалеку, то подходя ближе к воде, то возвращаясь ко мне. Легкий теплый ветер осторожно гладит складки на моей юбке.
–Видишь Исаакий? – Я отвечаю вопросом на вопрос. Лиза оборачивается, присматривается к тому берегу.
–Вижу.
–Мы с Сашей были тут прошлым летом. Сидели вот так же, разговаривали. Она спросила: «Как думаешь, можно отсюда доплыть до Исаакия?» Я сказала, что, наверное, можно, а она тут же скинула кроссовки, сняла платье и сиганула в Неву.
Лиза хмурится и смотрит в недоумении сначала на меня, потом – на купол, потом – опять на меня.
–Но это же через мост… Не доплыла?
–Не доплыла, конечно. Испугалась «Метеора», который почти прям перед ней пронесся. Поплыла обратно.
–Странно, – Лиза садится рядом и зарывается мокрыми ступнями в еще теплый песок. – Я думала, она ничего не боится.
Неподалеку от нас идет громкое обсуждение туристического маршрута, который гости города, судя по всему, преодолели за день. Мимо идет молодая пара – студенты, наверное – спорят о чем‑то, но держатся за руки. Радостные дети бегут вдоль берега, вспенивая ногами воду и пытаясь догнать друг друга.
–Я не знаю, что думать, Лиз. – Я стараюсь не смотреть на нее. – Мне кажется, что она тогда просто исчезла. Растворилась, пропала, растаяла. Все эти месяцы я пытаюсь найти объяснение. Оно не находится.
Лиза легко гладит меня по плечу.
–Почему тогда ты таскала водолазов по всей акватории и заставляла искать ее… Там?
Я удивленно оборачиваюсь на нее и, неожиданно даже для себя, улыбаюсь.
–Ты вообще меня слушала? Она в эту воду так и тянулась.
Лиза закатывает глаза.
–Я не об этом. Почему ты была так уверена, что ее больше нет?
Я вздыхаю. Становится прохладно.
–Не знаю, – признаюсь честно. – Я просто больше не чувствую ее присутствие. Ни в каком виде. Если бы ее похитили, или она бы сбежала, или еще что – я бы знала, что она жива. Помнишь, как в ноябре, когда мы поссорились и она пропала на пару дней? Я и тогда знала, хотя напугалась сильно. Теперь – нет.
Какое‑то время мы сидим молча. Я запускаю в песок руки, и он приятно обволакивает пальцы, сыплется сквозь них. Последние солнечные лучи мелькают в сиянии купола Исаакия, шпиля Адмиралтейства, окон Эрмитажа. Над водой кружат две чайки, синхронно делая плавные повороты и, видимо, выискивая рыбу.
Лиза будто бы пытается подобрать слова, а я ловлю себя на том, что мне совсем не страшно об этом говорить. Поэтому я решаю продолжить.
–В ту ночь, когда она пропала, я это сразу почувствовала. Мне все каникулы казалось, что что‑то не так, а куда с этим пойти – не знала. Пыталась убедить себя в том, что она просто не хочет общаться, поэтому в Сеть не заходит и на звонки не отвечает.
–Да! – Лиза меня перебивает. – Я думала, может, мы слишком далеко зашли. Вторглись в ее личное пространство. Она же такая, ну, неприступная, что ли. А мы выпили, еще и эта глупая игра с «наперегонки», еще и на ее улицу…
Я пожимаю плечами. Нахожу в песке монетку – десять рублей. Она наполовину залита синей краской. Видимо, попала под стройку.
–Может, она и правда обиделась.
Сама не понимая, зачем, я сую монету в карман джинсовки.
–А все остальное… Знаешь, я ведь очень боюсь воды. Может, поэтому именно в воде и пыталась ее искать. С таким же успехом можно было искать и в переулках, проспектах, дворах-колодцах. Она и в них порой ныряла, как в реку. Я за ней никогда не успевала. Наверное, потому что ни одного метра этого города не понимала. А ее – уж тем более.
Я замолкаю. Становится неловко за свою разговорчивость. Поняла ли я хоть что‑то, в конце концов? Не знаю. Разве что то, что искать ее нет смысла.
Лиза задумчиво смотрит на Неву. Кажется, она меня даже не слушает.
–Ты правда боишься воды?
Я не отвечаю. Она быстро поднимается, отряхивает песок с подвернутых брюк и протягивает мне руки.
–Пойдем, просто воду потрогаем. Она даже не холодная.
Пожимаю плечами и встаю. Тень сопротивления мелькает внутри, и привычный страх мурашками пробегает по спине. Но Лиза улыбается, Нева выглядит спокойной, бывалые пловцы довольно вытираются после купания.
Мы подходим к краю, и ноги увязают в мокром песке. Лиза крепко держит меня за руку. Ласковая волна доходит до нас и приятно накрывает ступни. Я вздрагиваю и делаю движение назад, но быстро справляюсь с собой. Лиза проходит еще на пару шагов в глубину, и я иду за ней.
–Страшно?
Качаю головой.
–Только грустно немного.
Через середину реки медленно идут теплоходы, их обгоняют суетливые катера. На Троицком мосту сигналят друг другу недовольные автомобили и усталые автобусы. Чайки наконец приземлились, мелькают белыми пятнышками, качаясь на легкой ряби.
–Знаешь, – Лиза прерывает паузу. – Мне иногда кажется, будто ее и вовсе никогда не было.
Солнце село, и на голые плечи хочется накинуть джинсовку. Делаю глубокий вдох, закрываю глаза. Пахнет водорослями и сыростью, отдаленно – соляркой, еще отдаленнее – чем‑то жареным. Через несколько дней начнется лето.
– Знаю. Мне тоже все чаще так кажется.
Спасский переулок
Декабрь 2017
Сверху, из актового зала, доносится музыка. Эхом отражаясь от стен, колонн и лепнины у потолка, надоедливый вальсовый ритм заполняет всю высоту главной лестницы. Мы сидим на подоконнике «балкона» – небольшой пристройки между этажами, отгороженной от ступеней стеной с полукруглыми арками. В арках время от времени мелькают пластиковые карнавальные маски, мишура, громкие смешки и шуршание нелепых праздничных нарядов.
–Как вообще ходить на этих каблуках? Я уже часа два, как ног не чувствую, – жалуется Лиза. Я удивленно улыбаюсь. Не думала, что для нее каблуки могут стать проблемой. Хотя не согласиться с ней я тоже не могу: от моих ног уже, кажется, вообще ничего не осталось.
–Я теперь до самого выпускного даже в сторону такой обуви не посмотрю, – поддерживаю ее я.
–Я и про выпускной теперь сомневаюсь! – Лиза спрыгивает с подоконника и, явно не без усилий, делает несколько шагов модельной походкой. Пайетки на ее платье мерцают в приглушенном освещении лестничной лампы. – Но так красиво смотрятся, черти.
Саша молча сидит в углу и болтает ногами в удобных кроссовках. Ее фигура лишь общими очертаниями выделяется из мягкого полумрака, но на лицо падает отдаленный теплый свет уличного фонаря, и я вижу, что она улыбается. В руках у нее – термос с открученной крышкой.
Лиза возвращается на свое место рядом со мной и, проходя мимо Саши, легко толкает ее.
–А я‑то что! – Саша смеется. – Это принцип, никаких каблуков. Еще до дома потом пилить с больными ногами… Меня на этой вечеринке интересуют другие высоты.
Она приподнимает термос, показывая, что пьет за нас, но выпить не успевает: Лиза протягивает руки, и Саша без сопротивления передает его ей.
–Да, а я и забыла, что тебе нужны только градусы. – Лиза принюхивается к содержимому и демонстративно морщит носик. – Можно?
–Можно. Но ты уж определись, что тебе дороже, каблуки или градусы.
Саша скрещивает руки на груди и отворачивается. По ее щеке стекает тень от налипшего на окно мокрого снега.
Лиза, будто бы в задумчивости, наклоняет голову. Размышления занимают всего пару мгновений, и вот туфли уже оказываются на полу, а градус – под потолком. Термос передается мне.
Теплое шипучее шампанское, совсем не вкусное, все же окутывает приятным чувством праздника. Глоток за глотком, взгляд за взглядом, и вот вся школа уже танцует и искрится в непостижимой загадке новогоднего бала-маскарада.
–Саш, а ты где живешь? Разве тебе так долго «пилить» с больными ногами?
Голос Лизы доносится будто издалека. Саша смотрит на нее в недоумении, и я вдруг понимаю, что тоже не знаю, где она живет.
–В Спасском переулке.
–Это где «Красное и белое», а в створе – торговый центр?
Саша кивает. На меня, вместе с чувством опьянения, медленно опускается осознание.
–Так это в честь твоего переулка метро называется?
–Ага. Там еще раньше собор был, Спас на Сенной или что‑то такое. В его честь переулок, а может и метро – в память о нем. Мне дед рассказывал, как его взорвали.
Элегантные пары неторопливо проходят по ступеням, и кавалеры галантно придерживают своих дам за тонкие талии. Мы молчим. Сверху доносится интригующая мелодия, и знакомые красавицы из параллели с радостной тревогой бегут в актовый зал, торопясь на свою любимую песню. Термос опять оказывается у Саши, и она ногтями стучит по его поверхности, в такт музыке. «И ты забудешь мой последний взгляд…»
–Ты знаешь эту песню? – Лиза восторженно хватает ее за руки и пытается стянуть с подоконника, но Саша не поддается, лишь качает головой. Тогда Лиза принимается за меня.
Я спрыгиваю на землю, и мучительно неудобные туфли кажутся внезапно привычными. Лиза остается босиком, и мы вместе подходим к арке. Глаза у нее сверкают, улыбка – тоже, и я с радостью заражаюсь ее весельем. Вместе мы выглядываем за перила и смотрим вверх.
Голова кружится от вида величественных колонн, мраморных ступеней и высоты четырех этажей. Все украшения, платья и маски сливаются в общий праздничный танец, сияют и переливаются в отблесках ламп, и гимназия кажется настоящим сказочным дворцом.
–А что это вы тут делаете? – скрипучий голос Шаровой пронзает волшебство нашего наблюдательного пункта. – Почему не со всеми?
Лиза тихо вскрикивает и отступает на пару шагов назад. Я замираю на месте. Кажется, нужно испугаться, но мне почему‑то становится забавно.
–Да ничего, Юлия Вадимовна! – В голосе Саши слышится сдержанный смех. – Сплетничаем.
–Знаю я тебя, Романова. Что в термосе?
Каблуки Лизы глухо ударяются друг о друга, и туфли оказываются у нее в руках. Саша поспешно закручивает термос и закидывает его в сумку.
–Ничего незаконного, честное слово! Чай.
Шарова смотрит недоверчиво и хочет будто бы пригрозить пальцем. Охваченные общей мыслью, мы уже направляемся к повороту на лестницу и, спотыкаясь и хватаясь друг за друга, бежим вниз.
–Хорошего праздника, Юлия Вадимовна! – бросаю я, выцепляя из размытого карнавального фона грубое лицо учительницы. Она неодобрительно смотрит нам вслед.
Натянув ботинки и на ходу накидывая куртки, мы выбегаем из школы и резко останавливаемся. Во дворе – тихо. Одинокий фонарь над спортивной площадкой легко покачивается на ветру. Снег валит стеной и блестит в его неустойчивом, будто бы пьяном луче.
Я оборачиваюсь на подруг. Лиза, кажется, хочет бежать дальше. Саша – завороженно смотрит по сторонам. Наши взгляды встречаются, за смеющимися глазами я замечаю затаенную тоску и – восхищение этим снегом.
–А ну стойте! – громогласный охранник высовывается в окошко. – Вернулись быстро! Юлия Вадимовна просит.
Мы переглядываемся и, недолго думая, снова набираем скорость. Выбегаем за школьные ворота, поворачиваем – «в сторону Сенной». Снег – оранжевый, красный, зеленый от огней фар и вывесок – застилает обзор, ложится мокрым облаком на волосы и плечи, морозит руки, тает на губах, осыпает прозрачными кристаллами Сашин синий шарф. Мимо мчатся прохожие в капюшонах и с зонтами, нас с двух сторон окружает суета Казанской улицы, потом – окна домов переулка Гривцова, новый продуктовый на углу, белые буквы ИТМО, разноцветные гирлянды, маячащий за мостом Кофе Хауз, треугольный дом-корабль на углу, светофор.
–Саша! – Я не могу промолчать. – Саша, я тебя понимаю! Тут так красиво. Это лучший город, это очень хороший город!
Через мост несутся машины, яростно работая дворниками и размешивая на глазах тающий снег в слякотные лужи. Саша улыбается еще шире, но глаза становятся грустнее. Она ничего не отвечает.
–Наперегонки до Спасского! – Загорается зеленый свет, и Лиза первой делает рывок вперед.
Я чувствую, как на макушке, усталостью растекаясь по всему черепу, появляется тупая боль. Мы бежим через мост, и лишь периферийным зрением я успеваю заметить поломанный лед на канале и золотые снежные ореолы вокруг фонарей вдоль набережной. Дышать тяжело, ноги не слушаются, и странное чувство потери глухо отдает внутри.
–Лиза, стой!
Я хочу остановиться, но Лиза даже не замедляется, и зачем‑то мы сворачиваем налево, а потом – перебегаем через дорогу и оказываемся в переулке. Впереди виднеются стекла торгового комплекса «Пик». Вокруг – темно. Лиза победно подпрыгивает и хлопает в ладоши: она добежала первой.
Я пытаюсь отдышаться. Все тело болит и ноет, голова раскалывается, волосы мокрыми прядями липнут к лицу. Мне кажется, что я сейчас упаду. В поисках опоры протягиваю руку назад, к Саше, но нащупываю только холодный воздух. Оборачиваюсь. За мной – пустой обрывок переулка и набережная.
Мы с Лизой выглядываем за угол и, ничего не говоря, растерянно смотрим друг на друга. Снег прекратился. С крыш ручейками стекает вода, и кажется, что начинается дождь.
Следующая станция – Невский проспект
Июнь 2019
Двигатель автобуса монотонно шумит. По стеклам стекают капли дождя, и мир по ту сторону расплывается на неяркие пятна. Саша сидит рядом и что‑то рассказывает, пытаясь перекричать окружающий шум, но я почти ее не слушаю. Смотрю на бежево-серую палитру, пытаясь разобрать знакомые очертания. У нас – одни наушники на двоих, мне левый, ей – правый, провод путается в наших руках и сумках. Музыку выбирает Саша. Я эту песню не знаю.
Мы медленно плывем по широкой улице, а навстречу плавно движутся красные и оранжевые огни. На остановке автобус тормозит – так же плавно, будто подходя к берегу, – и принимает на борт новых пассажиров. Утренняя прохлада быстро добирается до нас, кто‑то задевает Сашу, и она хватает меня за запястье. Рука у нее почему‑то теплая, совсем теплая, и я удивляюсь этому: у меня руки ужасно замерзли. Она поднимает дерзкий взгляд на неуклюжего пассажира, а потом смотрит на меня исподлобья. На лице – привычная ухмылка. Мы, наверное, уже опоздали на первый урок.
Автобус выезжает на знакомую площадь, но слева я замечаю очертания куполов непривычного здесь собора. Дождь усиливается, и город еще сильнее растекается акварелью по пространству окна. Я пытаюсь присмотреться, вглядеться в эти потекшие краски и снова собрать странное видение, но больше ничего не получается рассмотреть. Цвета за окном продолжают сменяться, фонари постепенно гаснут, и все больше огней плывет мимо и навстречу. А следующая остановка – наша – все так же, где‑то впереди.
Мне хочется повернуться к Саше, спросить у нее, где мы, но слова растворяются на губах, а мир по ту сторону стекла становится совсем неузнаваемым. Голова кружится, становится душно, и я понимаю, что рядом – пусто. Так бывает, когда вагон метро проезжает мимо, оставляя за собой пустое пространство и лишая мнимого чувства опоры каждого идущего по платформе. Вздрагиваю, протягиваю руку к соседнему сиденью, открываю глаза. Просыпаюсь.
Рукава джинсовой куртки обнимают мои замерзшие запястья. На свободное место рядом со мной садится ничем не примечательный мужчина. Автобус едет по Садовой улице. На остановке «Сенная площадь» я встаю, проталкиваюсь к выходу и выбираюсь под мелкий летний дождь.
Капли стекают по щекам, и было бы логично достать зонтик, если бы он у меня был. Я с трудом выныриваю из толпы вокруг остановки – кто‑то ждет автобуса, кто‑то только вышел из него, кто‑то толкается, чтобы подойти поближе к расписанию, а кто‑то – просто стоит в задумчивости, пытаясь мысленно построить дальнейший маршрут.
У меня маршрут привычный: прямо по Сенной площади, налево – в переулок Гривцова, перейти дорогу, идти прямо, мимо пекарни Вольчека, любимой кофейни, нескольких шаурмичных, потом – через канал Грибоедова, по мосту, и еще немного – до величественного здания школы.
Когда я переношу по каблуку через нижнюю границу навесных ворот, дождь уже заканчивается, и школьный двор встречает множеством солнечных отблесков.
–Сонька! Как дела?
Суровый охранник смотрит на меня с улыбкой, и я не могу не улыбнуться в ответ.
–Здравия желаю, Михаил Васильич! – Шутливо отдаю честь, он смеется. – Да все хорошо. Аттестаты на днях получаем, я пришла документы подписать. Еще много наших должно подойти.
–Ну, хорошо, молодцы. ЕГЭ-то свое сдали?
–Сдали!
Прохожу мимо гардеробщицы, плотно укутанной в шерстяной шарф и дремлющей на своем вечном посту. Сворачиваю на главную лестницу и останавливаюсь ненадолго у зеркала.
Через стекла арочных окон на мрамор царственно падают солнечные лучи. Орден на бюсте Александра Первого так и золотится – дети обычно натирают его на удачу, подсаживая друг друга или подпрыгивая. Хочется даже подойти и тоже потереть – в последний раз. За бюстом лестница расходится в две стороны – выбираю правую, по привычке, и поднимаюсь к главному коридору. Снова направо, мимо учительской. Оттуда неспешно выплывает Шарова, как всегда, чем‑то недовольная. Здороваюсь с ней, получаю ответное «Здравствуй» и неодобрительный взгляд.
В коридорах пахнет свежей краской и привычной книжно-меловой пылью. Из кабинета завуча выходит Лиза, победно размахивая ручкой. Увидев меня, тут же бросается обниматься. Поздравляем друг друга с высокими баллами, договариваемся вместе пойти на «Алые паруса», и она уходит. А я делаю шаг в кабинет с тяжелой дверью, где раньше оказывалась только на воспитательных беседах.
На книжные шкафы, забитые папками и кипами бумаг, падают мягкие полосы света. Зоя Сергеевна, очень энергичная женщина в пестром брючном костюме, сидит за дубовым столом и перебирает документы. Мимо меня к выходу протискиваются Артем, рыжий парень из параллели, которого я когда‑то принимала за старшего, и его друг, Сережа. С обоими приветственно киваем друг другу.
–Зоя Сергеевна, здравствуйте! Что надо подписать?
Зоя Сергеевна провожает ребят взглядом и одними губами произносит что‑то вроде «вот раздолбаи». Потом смотрит на меня и сразу же меняется в лице.
–Соня! Привет. Слышала про твои баллы. Какие планы дальше? – Она протягивает мне документы. – Вот тут распишись, и вот тут.
–Надеюсь на СПбГУ. Филфак. – Я рисую свои инициалы в нужных местах и откладываю ручку.
–Здорово! Потом приходи к нам преподавать. Или хотя бы на практику. Тебе тут всегда рады.
Дверь кабинета снова открывается, и заходит новая разношерстная группа выпускников.
–Спасибо, Зоя Сергеевна.
–Все по очереди!
Выбираюсь обратно в коридор. Прохожу через весь этаж, спускаюсь возле столовой и направляюсь к выходу. Пустые рекреации выглядят притаившимися, как бывает в доме перед праздником. Кажется, что где‑то на балконе мелькают высокие фигуры девушек на каблуках и в блестящих платьях, кажется, что шампанское уже разливают, кажется…
На Сенной площади – привычная летняя суета. Яркие компании с громким смехом и бутылками пива, спрятанными за бумажными пакетиками, странный молодой человек в шлепанцах и домашних штанах в клетку, девушки с длинными стрелками и короткими платьями, уличные музыканты. Мелодию я узнаю еще издалека, но слова вспоминаю не сразу.
И ты забудешь мой последний взгляд…
Одной рукой солистка обнимает стойку с микрофоном, другой – откидывает волосы назад. На солнце в них мелькают синие пряди. Наши взгляды пересекаются, и я проговариваю следующую строчку вместе с ней.
Но через сотни лет должна узнать мой голос.
Ко мне подбегает девушка с потрепанной кепкой. Я шарю по карманам, собираю мелочь, закидываю несколько монет. В медной горсти мелькают потемневшие десять рублей в синей краске.
Поднимаюсь по обшарпанным ступеням вестибюля метро, и гитарные ноты растворяются за входной дверью. Турникет пропускает внутрь, и эскалатор затягивает меня в подземный мир.
Поезда расходятся в разные стороны: Купчино или Парнас. Переходы: прямо – на Спасскую, направо – на Садовую. Оранжевая табличка привлекает к себе, и я понимаю, что так ни разу и не посмотрела на надпись в том переходе.
1703
Санкт-Петербург
1914
Петроград
1924
Ленинград
1991
Санкт-Петербург
«Круг замкнется» – Саша любила это повторять. Ничего, кажется, не изменилось. Круг замкнулся, и я снова одна в переходе, где сам черт ногу сломит, в Санкт-Петербурге, где мне предстоит остаться. Только это уже совсем другой переход, и совсем другой Санкт-Петербург. А мне стоит доехать до Петропавловки.
«Следующая станция – Невский проспект».
