Kitabı oxu: «Что ты возьмёшь с собой?»

Şrift:

Глава 1

Понятия не имею, с чего начать. Не знаю, что важно в этой истории, а что нет.

Пожалуй, так. Всё это нашла Лин и несколько дней подряд приставала:

— Давай сходим вместе, посмотрим. Там лестница, а внизу коробки.

Многие в школе считали Лин просто врушкой. Но я так про нее никогда не думала. Мы дружили с детства. У подруги нет родителей, только бабушка — очень старенькая и больная. Поэтому Лин у нас дома проводила больше времени, чем у себя.

Правда, когда мы стали старше, то немного отдалились друг от друга. Лин не любила больших компаний, шума, громкой музыки. Она предпочитала сидеть где-нибудь в уголке и рисовать в блокноте. Но всегда умела слушать.

У меня много разных подружек. С ними классно было проводить время, ходить куда-то, тусить — кафе, концерты, клубы и прочее. Но они — это так, для массовки. Мы встречались, гуляли, и каждая старалась произвести впечатление на окружающих. Как говорила мама, «перетягивали одеяло на себя». И никому по-настоящему не было дела до остальных.

Лин совсем не такая. Она слушала внимательно, не перебивала никогда. И всегда могла объяснить, почему и как то или другое получилось и чего ждать дальше. Это немного странно, потому что сама она нигде не бывала, но при этом разбиралась во всём.

Врушкой её назвали, потому что она рассказывала о вещах, о которых знать никак не могла. Позже она просто перестала с кем-либо общаться, кроме меня. Именно потому, что ей не верили. А я ей всегда верила. Просто считала, что у нее фантазия богатая. Но это же не про враньё?

Я запуталась, короче. Это нужно было всё писать или нет?

Нужно же было рассказать сначала? Если сразу с секонд-хенда, то придётся объяснить, что мне там понадобилось. Ну, ходили туда несколько раз с девчонками для прикола. На Хэллоуин искали всякие наряды пострашнее, и всё. Запах в этом заведении был странный. И продавщица под стать ему — тётя Валя. Вечно на стуле сидела за прилавком, вязала или вышивала. И на покупателей не смотрела совсем, даже головы не поднимала. Вещи в секонде на вес продавали почему-то. Люди приносили то, что выбрали, складывали на весы, и единственное, что говорила им тётя Валя, — это сколько по деньгам выходит, и всё.

Я про это от Лин и узнала, потому что она в этом самом магазине подрабатывать стала с прошлого года. Понятия не имею, как ей удалось устроиться к Вале, про которую в городе говорили, что у нее «не все дома».

Лин работала там три раза в неделю. И раньше ничего не рассказывала про свои смены. Я и не спрашивала особо — работает и работает. А тут как-то пришла она вечером, задумчивая. Забавно: она всегда задумчивая, так что я не сразу поняла, что у нее что-то стряслось. Я просто стала рассказывать ей про… Ну, неважно про кого. Он не имел отношения к этой истории. Хотела у Лин спросить, что она о нем думает. Рассказала и только тогда сообразила, что она не слушает, когда подруга ничего не ответила на мой вопрос. Я удивилась, конечно, и спросила, что случилось.

Лин рассказала про эту дурацкую лестницу в подвале и про коробки. Я ничегошеньки сначала не поняла. Магазин, подвал, упаковки какие-то— ну и что? Спросила: в чём проблема? А она попросила: «Сходим вместе, посмотрим». Я даже слушать её больше в тот день не стала. На другой день контрольная по математике, вообще не до того. Лин ушла.

Я думала, она отстанет. А она на другой день опять с этой лестницей. Я бы на фиг послала, но по-настоящему подруга редко о чём просила, потому я, хоть и злилась, согласилась пойти. В пятницу.

Решила: сходим по-быстрому, вечером с девчонками в клуб собирались. Хоть у нас и небольшой городок, этот секонд-хенд находился довольно далеко от центра, где мы учились, и от дома тоже прилично. Мы, наверное, минут сорок плюхали. Я ещё подумала: зачем только согласилась? Но глупо уже было разворачиваться и уходить. Поэтому, хоть и бесилась, мы всё-таки дошли.

В магазин зашли, Валя эта, как всегда, за прилавком высилась. Вышивала, что ли. Я в этом мало смыслю. Круглая штука такая у ней в руках была, на ней ткань натянута, и она в нее иголкой с цветными нитками тыкала.

Лин ей:

— Здрасьте, тетя Валя! Я пришла. Пойду привоз разбирать.

Я тоже кивнула.

Фиг знает, как они общались. По-моему, Валя нас просто не заметила. Может, конечно, она и подала какой-то тайный сигнал, но я никаких изменений не уловила. Как сидела она за прилавком, так и сидела, методично ковыряя иголкой ткань.

В глубине зала ещё какие-то две тётки в вещах рылись и тихонько разговаривали. А больше ни души.

Лин меня за руку потянула, и через несколько шагов мы перед дверью оказались. Зашли: помещение, зелёные стены, и всё сплошь заставлено огромными коробами. В них, видимо, одежда для продажи. Я ещё подумала: нафига? В зале и так столько товара, что не распродать вовеки, а тут ещё привезли. Запах стоял совсем одуряющий — если в самом секонде мутить начинало, то здесь и вовсе. Я только и думала: скорее бы посмотреть, что там Лин напугало, и на свежий воздух.

Поскольку тут только еще одна дверь была, я к ней ринулась, ничего не спрашивая. Распахнула. Обычный туалет. Узенькая такая комната — раковина, зеркало, унитаз.

К Лин обернулась:

— Что за прикол?

А та так спокойно говорит:

— Не сюда.

Я еще раз глазами всё обшарила. Никакой лестницы не было. Совсем никакой.

В тот же момент Лин подошла к стене, и вот тогда я заметила, что на ней висит занавеска, точь-в-точь под цвет стен. Подруга отодвинула её в сторону. За занавеской оказалась ниша, а в ней внизу — ведро со шваброй. И всё.

— Ну и что? — спросила я. — Где твоя лестница?

Лин не ответила, она на стену двумя руками давить стала. Что-то негромко щёлкнуло, появилась щель, и из неё подуло довольно холодным воздухом. Я не то чтобы обалдела, скорее не по себе стало. В этом месте и так не больно приятно находиться, а скрытая дверь просто пугала.

Когда она целиком открылась, за ней было абсолютно темно. Честно, в этот момент захотелось развернуться и уйти. Стрёмно.

Но Лин уверенно так сказала:

— Здесь ступеньки. Их десять, а внизу — выключатель, я сейчас спущусь и свет зажгу.

Она смартфон достала, фонарик включила, вот тогда-то я и увидела проход.

Подумала: «Ну и что тут, в конце концов, страшного? Обыкновенный подвал. И Лин там уже была, раз знает про свет и про ступени». Вздохнула с облегчением, хотя все равно желания идти вниз не было. Меня никогда и не тянуло лазать по подвалам и чердакам. В городе были заброшенные здания, и многие из школы любили в детстве туда забираться, а потом ещё придумывали всякие страшилки. Меня это не пугало, просто неинтересно: пыль собирать и ноги ломать.

Лин оказалась внизу и включила свет. Ну, какой свет: тусклая, одинокая, старая лампочка на длинном проводе висела под потолком и немного раскачивалась из стороны в сторону.

Лин позвала:

— Спускайся, Янка. Вот здесь эти коробки.

Ну, вы поняли: Янка — это я. Я не очень любила раньше своё имя. Яна. В детстве с мамой ругалась из-за него — мама меня в честь своей бабушки назвала, а в школе дразнили «Яна-обезьяна». Приятно? А Лин первая стала звать меня не Яной, а Янкой, и мне это понравилось. И я потом всегда так и представлялась. Меня все стали звать Янка.

Вот, опять я куда-то не туда. Меня останавливать нужно: начинаю по делу говорить, а потом кажется, что и про это нужно рассказать, и про то, а потом уже и не помню, про что начала.

Ну да, про подвал. Я запомнила, что ступенек десять, начала отсчитывать их про себя, держась за стену. Где-то на восьмой споткнулась. Ноготь чиркнул по каменной (или как она называется? Бетонная?) плите. Даже про подвал забыла на секунду: только бы не сломать! Вчера на маникюр ходила! В ближайшие недели мама денег не даст, и если сломала, придется, как дура, ходить с обрезанными ногтями. Я — не Лин, без маникюра как без рук.

Оказавшись внизу, первым делом на палец уставилась — ну, хорошо хоть не сломала! Кажется, немного шеллак сковырнулся. Правда, при таком освещении нормально не разглядеть.

А Лин вовсю в каких-то вещах копалась и меня звала, нетерпеливо:

— Вот, иди сюда. Откуда здесь это может быть?

Я подошла. Посмотрела. Одежда какая-то лежит. Чему тут удивляться? Весь магазин забит этим. Потом Лин вытянула одну вещь. Сначала показалось, что это просто красная тряпка. Подруга её потрясла, расправляя, и по воздуху разлился запах. Только он был вовсе не противный. Наоборот, приятный, вкусный — цветами какими-то, что ли? Пионы вроде так пахнут. Ароматно и нежно. А потом увидела, что у Лин в руках платье, настолько шикарное, что я поперхнулась. Ничего себе! Даже при скудном свете было видно, что это атлас. Он так мягко струился по рукам и сбегал вниз прямо на грязный пол. В подвале, кстати, и покрытия никакого не было, забыла сказать, просто песок хрустел под ногами. И вот туда красивая ткань упала и замерла в ногах Лин этаким шикарным цветком.

— Вот, — услышала голос подруги. — Видишь?

Подошла ближе. Интересно стало по-настоящему. Может, я чего-то не знала про секонд-хенды, но такому наряду здесь явно не место.

— Ну, это ладно, — снова Лин. — Платье — это объяснимо. Но вот это как сюда попало?

И она довольно безжалостно скомкала шикарную ткань и швырнула обратно. Я даже пикнуть не успела, а подруга уже вытащила шкатулку. Размером с обувную коробку. И опять, раньше даже, чем рассмотрела хорошенько, поняла, что и эта вещь — очень дорогая. Хотя в этом, в отличие от одежды, разбиралась меньше, но как объяснить: дорогую вещь сразу видно. Она может быть неяркой и казаться скучной, но когда ее видишь близко или в руки берёшь, легко понимаешь разницу.

Шкатулка тёмного зелёного цвета, с красивым геометрическим узором. Лин крышку подняла, и у меня горло совсем перехватило. Внутри разноцветные камни. Я руку протянула и самый верхний взяла. Он был кроваво-красного цвета, грани мерцали и переливались под тусклым светом лампочки. Испугавшись чего-то, я его назад бросила. А рука уже к следующему потянулась. Вот этот мне напомнил камешки, что у мамы в серёжках и кольце были. Изумруды называются. Только у мамы крошечные по сравнению с этим.

Я и его аккуратно вернула на место. Чувствую, что в горле пересохло, и с трудом сказала:

— Слушай, пошли отсюда. Ну нафиг. Может, это, конечно, театральный реквизит. Но стрёмно.

Лин обязательно нужно в детектива играть, она по-другому не умела. Мне бы скорее уйти, а она своё:

— Никакой это не реквизит, да и зачем ему здесь оказываться? Тут что-то неспроста.

Я ответила:

— А если не реквизит, то нам тем более нужно сматываться! Ты же понимаешь, что в подвалах обычные люди такое не хранят.

А Лин:

— Я это хорошо понимаю. Потому и хочу разобраться, как это здесь оказалось.

— Слушай, Лин, — проговорила я. — Ты, конечно, можешь разбираться сколько хочешь, только вряд ли долго у тебя это получится. Ты хоть понимаешь, сколько оно стоит, если это и правда всё настоящее? Нам отсюда нужно уходить быстро и забыть сюда дорогу. Я лично сваливаю. И тебе советую.

С этими словами к лестнице рванула. Рада была, когда услышала, что она пошла за мной. Лин, конечно, с приветом, но я бы себя не простила, если бы с ней что-то случилось.

Глава 2

Я по лестнице наверх, через подсобку бегом, между коробок с одеждой в зале — вжих и на улицу! Только тут меня Лин догнала:

— Стой, Янка, подожди.

Остановилась, повернулась к ней. Думала, вместе домой пойдем. Ага, щас. Эта странная девчонка заявляет:

— Я должна в магазин вернуться, обещала разобрать поступление.

Вот кто бы стал думать о работе в такой ситуации? Хотя, если вспомнить, что она про этот подвал знает давно, всё становится ещё непонятнее. Я, если бы нашла что-то подобное, ходила бы оглядываясь и уж точно уволилась бы на фиг. А Лин так спокойно:

— Я обещала, не могу подвести.

Мне лично казалось, что тётя Валя даже бы не заметила её ухода. Да и барахла там столько, что разбирать его Лин будет до пенсии. В принципе, меня никто не держал, я могла спокойно уйти. Но, по правде говоря, что-то внутри останавливало.

Я предложила:

— Может, пойдем всё-таки домой?

Подруга стояла, закусив прядь волос — её привычка с детства. Волосы у неё тёмные, гладкие, подстрижены в каре. Это моя мама когда-то вызвалась брать её в салон, только бы Лин сама себя дома ножницами не кромсала. Надо сказать, ей шло.

Значит так, стояли мы в тот день на тротуаре рядом с секондом. Лин — маленькая, щуплая, мокрая прядка во рту. Честно, мне всегда казалось: если подуть на неё, даже не сильно, то её ветром сдует и унесет прямо в Австралию. А при этом решимости ей было не занимать. Вот и опять:

— Мне нужно вернуться. Иначе Валя не заплатит.

Неловко стало. Я и думать забыла, что Лин подрабатывает не ради нового айфона или джинсов. Ей деньги нужны на самые простые вещи. Бабушка у неё всю жизнь болела, вся пенсия на лекарства уходила, а тех копеек, что Лин платили как сироте, вообще ни на что не хватало. Наверное, мне следовало в этот момент предложить помощь, чтобы быстрее разгрести завалы с одеждой, но вернуться туда я не могла. Ноги не шли, и всё.

Я только сказала:

— Лин, не ходи туда больше. Вниз, я имею в виду. И вообще делай вид, что знать не знаешь ни о каком подвале! Поняла?

А эта чокнутая:

— Но ведь нужно разобраться, что это всё значит!

Хотела снова повторить, чтобы не вмешивалась, не лезла никуда. Только я слишком хорошо знала, с кем имею дело. Пришлось схитрить:

— Ты сейчас иди, работай. Только в подвал не ходи. А потом мы с тобой обсудим, что делать.

На самом деле единственное, чего я хотела — поскорее уйти. Ну и чтобы совесть не мучила, быть уверенной, что она туда одна не сунется.

Я повторила:

— Слышишь меня, Лин? Без меня ничего не делай!

Она, вроде бы, поверила. Во всяком случае, тихо сказала:

— Ладно. Если честно, мне и самой немного страшно в одиночку с этим разбираться.

Она явно решила, что я собираюсь ей помочь.

Мы ещё постояли на улице молча, потом Лин вернулась в магазин, а я пошла домой. Всю дорогу думала: что со всем этим делать? Понятно, я в подвал больше ни ногой, вообще хотела забыть о нём, как о страшном сне. Но Лин — другое дело. Если она начала копаться, то не успокоится, пока не доберется до сути. Такая уж она.

Первым делом я хотела маме всё рассказать. А потом подумала, что только подставлю её. Как будто маме проблем в жизни не хватает.

Это, может, к делу и не относится, но я всё равно скажу: нас в прошлом году отец бросил. Закрутил роман с девчонкой на три года старше меня, она забеременела, и он к ней ушёл. Мой старший брат его нашёл и… они подрались, короче. Брат отцу руку сломал и нос. Отец на него заявление написал, правда, забрал потом. А брат после этого уехал из города насовсем. Я к чему это рассказываю: чтобы понятно было, почему я не хотела маму в историю с подвалом втягивать. Ей и так тяжело.

Кто ещё мог помочь? Может, с бабушкой Лин поговорить, чтобы она убедила внучку бросить работу? Сказать, мол, Лин нужно школу закончить, всего несколько месяцев осталось, к экзаменам пора готовиться.

Но это были пустые мысли. Они даже сейчас звучат жалко, а в жизни и вовсе смешно. Во-первых, бабушка не имела на Лин никакого влияния. Лин любила её, но давно привыкла всё решать сама. Представить, что Василиса Степановна могла сказать что-то такое, что остановило бы внучку, просто нереально.

В общем, пока шла, ничего конкретного так и не придумала. Тут телефон в кармане зазвонил — Вика, главная тусовщица нашей компании. Она обожала вечеринки, всегда на позитиве, и у неё вечно водилась куча сплетен: кто с кем, когда и где. Обычно я была не против потрепаться, чисто потрындеть, не рассказывая ничего по-настоящему важного. Но в тот момент я вызов сбросила. Вика мне в этой ситуации точно ничем помочь не могла.

Я даже вечером в клуб не пошла, не смогла собраться. Все мысли крутились вокруг подвала, странных вещей и Лин.

Про Лин особенно. Я про неё мельком упомянула, а нужно рассказать больше.

Например, мы ещё в начальной школе учились. Шли домой, и Лин на дороге нашла чьи-то часы — маленькие, женские, на браслете. Ничего особенного, тем более такие сейчас мало кто носит. Подруга подняла их, покрутила в руках и говорит:

— Нужно найти владельца, наверняка огорчился, что потерял.

Я тогда тоже была мелкой, идея мне понравилась. Пару дней мы играли в детективов, было весело. Подружка всё вычисляла, как нам хозяйку найти. Мы ходили после уроков на то самое место и «искали следы». Понятия не имею, как это работало у неё в голове, но Лин заявила, что часы потеряла немолодая женщина, худенькая и небогатая. И что обронила она их днём, потому что утром, когда мы шли в школу, их там точно не было (это по словам Лин, я-то поклясться не могу).

Мне эта игра наскучила через день, а Лин — ни капельки. Она добавила, что женщина, скорее всего, приходила на почту (та как раз на углу находится).

Когда мне это надоело, я взяла и рассказала маме. Мама развесила объявления о находке рядом с почтовым отделением. И самое смешное: за часами пришла старушка, точь-в-точь как описывала Лин!

Понятно теперь, какой у неё характер? Если что-то в голову вобьёт — уже ничем не выбить. И как мне её теперь убедить держаться подальше от подвала?

Вечером она написала, что придет завтра, потому что сегодня слишком устала. Я обрадовалась: отлично, за ночь ещё придумаю что-нибудь дельное. Фигушки, ничего не придумала, только уснуть не смогла — ворочалась до утра.

Когда я поднялась, мама ещё даже на работу не ушла. У неё свой салон красоты, лучший в городе. Она очень удивилась, увидев меня на ногах: обычно, если в школу не надо, я дрыхну до часа дня. Мама спросила, не случилось ли чего. Но я твёрдо решила ничего не говорить, а когда разглядела, какой у неё с утра грустный вид, только утвердилась в этом решении.

Она ушла, а я долго стояла у окна. Смотрела на проезжающие машины, потом на кошку, которая кралась за голубем. Голубь клевал хлебную корку и делал вид, будто не замечает хищника, но в ту секунду, когда кошка прыгнула, он — раз и улетел. А кошка так смешно села и принялась лизать заднюю лапу, будто никакие голуби её вообще никогда не интересовали.

Я всё ждала звонка от Лин. Уже собиралась сама набрать, как вдруг увидела её во дворе.

Тут же включила чайник, нарезала бутербродов. Знаю, что она вечно голодная.

Мы уселись за стол. Я поставила перед ней чай с тарелкой, и Лин сразу принялась за еду. А у меня кусок в горло не лез. Сидела и лихорадочно соображала, что сказать. Знала, что должна начать сама: Лин редко заговаривала первой. Внутри я долго репетировала и так, и эдак, а в итоге просто ляпнула, забыв про все заготовки:

— Знаешь, Лин, я вот что подумала: не ходи ты больше в этот подвал.

Она, сосредоточенно жуя хлеб с сыром, ответила:

— Ты это вчера уже говорила. Но я так не могу, разобраться со всем этим нужно.

Я разозлилась:

— Кому нужно, Лин? Мне совсем не нужно. И тебе не нужно! Пойми ты, если это краденые вещи, за ними вернутся те, кто их спрятал. И раз они способны на кражу, то и по башке дать им ничего не стоит. Ты подумай: если это настоящие камни, сколько они стоят? Да весь наш город купить можно, и ещё останется! Слышишь меня?

Ну, если на кого моя речь и могла произвести впечатление, то только не на неё. Лин молча сидела и смотрела в стену у меня за спиной. А когда я выдохлась, опять завела свою шарманку:

— Я не смогу просто взять и забыть. Тем более я хожу туда на работу. Как ты себе это представляешь?

Я уцепилась за её слова:

— Так тебе туда ходить вообще больше не нужно. Совсем!

Тут Лин перевела на меня взгляд и медленно, чеканя слова, проговорила:

— Вообще-то мне там деньги платят. Жить я на что буду?

Мне стало дико неловко. Я ведь помнила о её безденежье, а ляпнула не подумав, со злости. И чтобы поскорее выпутаться, заявила ещё глупее:

— Давай я тебе свои накопления дам, а? У меня приличная сумма есть. И отдавать ничего не надо. Потом, когда школу закончим, устроишься на нормальную работу и вернёшь.

Блин, я ведь совсем не хотела её обидеть! Если бы я хоть на секунду включила мозги и подумала, кому это говорю… Любая другая моя подружка, предложи я ей в порядке бреда одолжить денег, вцепилась бы мертвой хваткой и взяла обязательно, да и отдавать бы не спешила. Но с Лин так нельзя.

Она аж побледнела. И процедила ещё медленнее, поднимаясь из-за стола:

— Я в твоих подачках не нуждаюсь. Мне вообще от тебя ничего не нужно. И я сама во всём разберусь. Без тебя. Миллионерша!

Так презрительно это бросила и направилась к двери. Я оцепенела, не зная, что сделать и что сказать. И пока собиралась с мыслями, входная дверь уже захлопнулась.

Глава 3

Время шло. Я сидела как дурочка, в голове — ни одной мысли. Айфон то и дело пикал: девчонки, наверное, перекидывали фотки и хотели рассказать, как вчера повеселились в клубе. Но мне было не до них. Объяснить не могу почему, но выбросить эту историю из головы не получалось. В душе проснулся интерес: как драгоценности оказались в подвале и что еще лежит в тех коробках?

Больше всего, конечно, думала про Лин. Ни на секунду не сомневалась, что она не бросит свое «расследование», и ужасно боялась, что подруга попадет в беду — в очень большую беду. Я ведь сразу поняла: камни в подвале настоящие, никакой это не реквизит. И платье стоило немало, точно не из масс-маркета. А там еще куча коробок… Если в них схожие вещи, то это… В общем, это не старые часы какой-то старушки. Тот, кто спрятал вещи внизу, если узнает про нас, точно не принесет пирогов и ласковых слов не скажет.

Пыталась до Лин дозвониться. Раз набрала — не отвечает, второй — глухо, а на третий раз она вообще отключила телефон.

Я и разозлиться на нее пыталась, и сделать вид, будто мне все равно, и делами какими-то заняться — всё самообман. Понятно же, что пойду к ней.

Лин с бабушкой жили в частном секторе. У нас в городе вообще таких домов больше, чем многоэтажек. Идти недалеко, минут десять. Двор встретил пустотой — только несколько чахлых кустов мокли под нудным осенним дождиком. Дом старый, припавший на один бок, а вот крылечко — в хорошем состоянии. Три года назад его починили мой отец с братом. Мама тогда убедила, что нужно помочь. До этого крыльцо стояло просто жуткое. Однажды, когда бабушку Лин, Василису Степановну, забирали в больницу, приехавшая на вызов врач зацепилась за что-то на входе и вывихнула ногу. Смешная история, но грустная. Вот после нее маме и удалось уговорить отца взяться за инструменты.

Толкнула дверь — открыто. Вошла и крикнула с порога:

— Это я, Янка!

Никто не ответил, но я все равно прошла внутрь. Комната Лин — первая по коридору. Ткнулась в дверь, но та оказалась заперта. Лин давно врезала себе замок. Входную они не запирали: если вдруг с бабушкой что-то случится и медикам придется входить без стука. Из-за этого всё хоть сколько-то ценное хранилось у подруги. Хотя богатств у них отродясь не водилось — так, самое необходимое.

Прошла дальше. Следующая дверь всегда стояла нараспашку. За ней — большая комната и старый диван, на котором почти все время лежала Василиса Степановна. Она и сейчас была там. Слышала бабушка плохо, и нужно было подойти вплотную, чтобы она заметила.

Я наклонилась над ней. Василиса Степановна вздрогнула, но, узнав меня, заулыбалась. Лицо её сразу изменилось, будто помолодело.

— Янка! — сказала она громко, как все глухие. — А Линочки нет.

— Я знаю, — ответила так же громко и присела на край дивана. — Не отвечает она. Телефон выключила.

— Чего?

— Телефон! Выключила! — повторила я почти по слогам.

— Ах, дождик… — закивала бабушка. — С утра льет, я гляжу в окошко-то — темно совсем.

Я не знала, что говорить. Вообще-то шла сюда просто убедиться, что Лин дома, живая-здоровая, и уйти. Но мы сидели близко, бабушка смотрела так внимательно и ласково, что мне отчаянно захотелось выговориться хоть кому-нибудь. Василисе Степановне ведь можно сказать: половину она все равно не расслышит, никто не узнает, а мне легче станет. Держать это в себе больше не было сил. Завтра, наверное, сама себе внушу, что ничего не говорила.

— Я за неё боюсь, — сказала вслух. Сначала тихо, а потом, спохватившись, громче: — Василиса Степановна, боюсь, что с Лин что-нибудь случится! Я не знаю, как её остановить. Вообще не понимаю, что нам делать.

Бабушка слушала, приложив ладонь к уху и наклонив голову набок, как птица.

— Суп же есть, — проговорила она наконец. — Там, на плите. Лина варила вчера. Поешь, Янка, ты худая какая, одни кости.

Я чуть рассмеялась, хотя смех получился нервным.

— Спасибо, я не хочу.

— Лин, она такая… — неожиданно заговорила бабушка, и голос её изменился, стал тише и как будто яснее, хотя я была уверена, что она ничего из моего монолога не разобрала. — С малых лет такая. Скажет — и потом сбывается. Я ей наказывала: «Не говори людям, Линочка. Люди не любят, когда правда раньше времени приходит».

Ничего не поняла из её слов, но Василиса Степановна смотрела теперь мимо меня в окно, на дождь. Взгляд у неё стал такой, словно она унеслась мыслями куда-то далеко. Я списала это на старческое. Да и какой смысл переспрашивать? Она либо не услышит, либо не поймет, а время идет, и кто знает, где сейчас Лин.

А она где? — спросила снова, громко. — Лин! Где?

— К Валентине пошла, — ответила старушка охотно, расслышав вдруг с первого раза. — Вещи всё там разбирает. Сказала, дело есть. Утром ушла и не приходила ещё. Ты передай ей, пусть шарфик наденет. Дождь ведь.

Я кивнула. Посидела ещё секунду, глядя на её худые руки поверх пледа, потом встала и поправила его, сама не зная зачем.

На крыльце на мгновение замерла. Доски пружинили под ногами так же, как тогда, когда папа со Стасом их прибивали, а мама стояла внизу и командовала. Тогда всё было так просто, что даже не замечалось.

К тёте Вале, значит. В магазин.

Я поймала себя на том, что иду слишком быстро, и не только потому, что припустил дождь. До секонд-хенда путь неблизкий. Погода дурацкая, на улице ни души. Серо, хмуро, мокро — честное слово, как в ужастике. Я разогналась, летела на всех парусах, как вдруг на углу наперерез выскочили двое мужиков в кожаных куртках. Сердце в пятки ушло. Всё, думаю, конец. Глупо, конечно — откуда кому-то знать про меня? Но в ту секунду логика отказала.

Они же, увидев мое перекошенное от страха лицо, рассмеялись. Один, мордатый, небритый и пузатый, оскалился:

— Промокла, красавица? Иди, согрею.

В этот момент меня отпустило. Обычный старпёр, мнящий себя мачо.

Я резко бросила ему:

— Не перегори, когда греть будешь!

Конечно, я бы не рискнула так ответить, если бы не заметила дядю Сашу, старого отцовского друга — он катил на велике по этой же улице. Увидев меня, он притормозил, недобро поглядывая на мужиков. Те проследили за моим взглядом, притихли и молча двинулись дальше. С дядей Сашей никто не связывался: бывший спортсмен, вид у него внушительный.

Он принялся расспрашивать про дела, про маму. Кстати, после ухода отца дядя Саша порвал с ним всякую дружбу и очень нас поддерживал. Хотя, как мне кажется, не просто так — думаю, ему мама нравится. Ой, ладно, это к делу не относится. Зато дядя Саша отдал мне свой дождевик:

— Заболеть хочешь? Бери и не спорь.

После этого полегчало. А то в последние часы казалось, будто кроме подвала ничего на свете больше нет.

Правда, когда подошла к секонд-хенду, меня снова затрясло. Остановилась перевести дух. Внутри в доме горел свет, тетя Валя сидела у окна за прилавком. Сегодня для разнообразия вязала. Через стекло я заметила, как у нее шевелятся губы. Подумала, что она разговаривает с кем-то, и вошла. Но в зале никого не было. Смотрю на нее, а она — ноль внимания. Губы плотно сомкнуты, вокруг рта залегли морщины.

Я поздоровалась:

— А Лин у вас?

Она не удостоила меня ответом, но я и сама увидела подругу — та стояла у двери на склад. Мне показалось, она улыбнулась, обрадовавшись моему приходу.

Я открыла рот, даже не зная, что скажу, но Лин явно не планировала слушать: развернулась и шмыгнула в подсобку. Какой у меня оставался выбор? Пошла за ней. Подруга уже открывала скрытую дверь, не давая мне и секунды, чтобы ее переубедить. Подумалось: ладно, еще разок спустись, посмотри. Может, в прошлый раз всё просто показалось и ничего особенного там нет?

Но когда мы снова очутились у коробок, стало ясно — никакой ошибки. И шкатулка, и платье оставались на месте. А на самом дне лежал полушубок — белый, с искринкой мех, сразу видно, натуральный. Легкий, как облако. И пах он теми же духами, что и платье. Честно говоря, мне даже захотелось его примерить. Я стояла, буквально зачарованная этими чудесными нарядами, пока голос Лин не вернул меня к реальности:

— Посмотрим еще какую-нибудь?

Я пожала плечами и не знаю почему ткнула пальцем в коробку, стоявшую дальше, в глубине подвала. Картонки выглядели одинаково: обычные, без надписей, не заклеенные скотчем, а просто прикрытые.

Лин без споров подошла к той, на которую я указала, и извлекла на свет черные джинсы, затем мужской костюм. Вещи как вещи. Но когда она, покопавшись на дне, выудила широкий мужской браслет из золотистого металла, я вздрогнула. Свет в подвале тусклый, да и эта коробка стояла далеко от лампочки, но украшение показалось мне мучительно знакомым.

Сделала шаг ближе. Лин не заметила моей реакции, собралась бросить находку обратно, заинтересовавшись чем-то другим, но я остановила ее резким движением:

— Подожди. Дай посмотреть.

Наверное, мой голос её удивил, потому что она вскинула голову.

Я взяла браслет в руки, теперь уже точно зная, чей он.

— Ты чего? — спросила подруга.

Я прошептала каким-то чужим голосом:

— А ты не видишь? — кивнула на свою руку. — Не узнаёшь?

Лин всмотрелась внимательнее и тихо произнесла:

— Это же дяди Игоря, да?

Сил говорить не осталось. Я смогла лишь мотнуть головой. Браслет, который я сжимала в пальцах, принадлежал моему отцу.

Глава 4

Мы стояли замерев. Даже дышать было страшно.

Потом Лин неуверенно произнесла:

— Может, он потерял, а кто-то нашёл?

Я наклонилась к коробке, из которой подруга достала браслет, и перевернула её, вытряхивая содержимое прямо на песок: мужские джинсы, костюм. Хорошие, добротные вещи, но я их не узнавала. Еще попались меховая кепка и ботинки. Могли они принадлежать моему отцу? Может да, может нет. Ничего особенного в них не было, и пахли они незнакомым мужским парфюмом. Впрочем, отец никогда не отличался приверженностью к какому-то одному аромату. Перетряхнув каждую вещь и так ничего и не поняв, запихала их обратно.

В глубине сознания мелькнула слабая надежда: вдруг браслет вовсе не отцовский? Ринулась под лампочку, чтобы рассмотреть его получше. Пыталась себя успокоить — мало ли в мире похожих побрякушек? Просто совпадение. Но внутри, будто заноза, сидело понимание: я себе вру. Это его вещь. Когда я была совсем маленькой, то не раз, засыпая на отцовских руках, крутила этот браслет у него на запястье. Пальцы узнали его на сто процентов. Вот так бывает: мозг спорит, а руки помнят.

Жутко реветь захотелось. Если честно, я и заревела. Слезы лились сами по себе, макияж потек — выглядела я в те минуты, наверное, как чучело.

Лин стояла рядом и крутила головой по сторонам, будто впервые очутилась в подвале. Похоже, ей в голову пришла какая-то мысль, но делиться со мной она не спешила.

В этот момент во мне поднялась сильная злость на неё. Почему она вечно не как все? Лезет куда не надо! Если бы не она, я бы знать не знала об этом месте, да и никто другой сюда никогда бы не полез. Теперь всё только сильнее запутывалось. Появился не только страх за подругу, но и новая проблема — отцовское украшение.

Я не понимала, как справиться с этой бурей чувств, что делать. С Лин выяснять отношения бесполезно: начну орать — она замкнется в себе и сто лет разговаривать не будет, а мне потом придумывай, как мириться. Разведать что-то в этой чертовщине могла только она. Я бы точно не справилась.

Посмотрела на неё со слабой надеждой:

— Ты правда думаешь, что он просто его потерял?

Лин так глубоко ушла в свои мысли, что ответила не сразу, будто через силу сфокусировав на мне взгляд:

— Ну… почему бы и нет?

Этого хватило, чтобы понять: ни фига подобного Лин не думает. Да и с чего вдруг? А остальные находки? Тоже потеряшки? Сложно представить, что шкатулку с драгоценными камнями можно случайно посеять — с такими вещами на прогулки не ходят. Ладно, допустим, люди теряют шубы, платья, джинсы. Но как они все вместе оказались в этом жутком месте? Тот, кто их нашёл, вряд ли бросил бы добычу здесь, собирайся он вернуть её владельцам. Если важно сохранить барахло подольше, так его не бросают. Все пошвыряли в коробки, точно зная: обратно на свет они не вернутся никогда.

Я совсем запуталась. Навалилась жуткая усталость.

— Что нам делать, Лин? — растерянно спросила я.

Странная она всё-таки: подошла и просто обняла меня. И сказала твёрдо:

— Мы во всём разберемся, Янка. Успокойся. Мы вместе.

От её слов снова захотелось зарыдать. Маленькая она, эта Лин, на полголовы меня ниже, ручки как веточки — как брат Стас говорил, «соплёй перешибёшь», — а привычки сдаваться у неё, в отличие от меня, не водилось. Полегчало.

— Как бы точно выяснить, его это браслет или нет? — выдохнула я.

— Да, с этого и стоит начать, — спокойно согласилась Лин.

На словах-то легко, а в жизни как? Дело в том, что с тех пор как отец ушел к этой своей Полине, я с ним не общалась. Он звонил много раз, но я заблокировала номер. А когда он однажды приехал к школе и ждал меня после уроков, я просто прошла мимо его машины, делая вид, что не узнала.

Он крикнул:

— Стой, Янка, давай поговорим!

Я даже не повернулась. На нас оглядывались одноклассники, учителя, а я шла себе дальше. Отец догнал, перехватил за руку и ласково так:

— Не сердись, воробышек, послушай меня!

В то мгновение у меня сильно защипало в глазах. Он всегда звал меня воробышком в детстве. Но я справилась с собой, резко обернулась и зло бросила:

— Отпусти меня сейчас же и никогда больше не подходи!

Он не послушался, не поверил. Руку не выпустил.

Тогда я зашипела:

— Если не отстанешь — я начну орать на всю улицу.

Отец решил, что это блеф, и продолжал держать. Я набрала побольше воздуха в легкие и завизжала.

Вот тогда он наконец испугался по-настоящему и отпустил. Вид у него сделался жалкий. Он резко крикнул:

— Замолчи, Яна!

Обращение «Яна» подстегнуло меня еще сильнее. Визжать я перестала, но начала кричать:

— Уходи и никогда, никогда не появляйся в моей жизни!

Мимо шли люди, оборачивались. Отцу стало неприятно — он человек в городе не последний. Поднял ладони вверх и потерянно произнес:

— Ладно, ладно, ухожу. Не ори. Захочешь — сама наберёшь. Не спеши судить, в жизни всякое бывает.

С тех пор прошло много времени, и мы ни разу не встречались. Он присылал цветы и подарки на праздники, переводил деньги, но я всё равно не желаю иметь с ним ничего общего.

Только как в таком случае выяснить правду?

Лин первая предложила выход:

— Пошли отсюда, Янка. Давай где-нибудь посидим и подумаем, что делать дальше.

— Браслет с собой возьмем? — спросила я.

— Нет, ничего отсюда брать не будем, — решительно отрезала Лин. — Я не очень понимаю почему, но чувствую: эти предметы не стоит долго держать в руках.

От её слов у меня аж мурашки по коже побежали. Рука дрогнула, и я отшвырнула золото подальше. Лин неодобрительно покачала головой, подняла украшение, аккуратно уложила обратно в коробку и закрыла крышку. Вот бы мне хоть каплю такой выдержки!

Хотелось припустить бегом, но подруга и тут удержала. Мы спокойно, будто прогуливаясь, поднялись по лестнице, миновали подсобку и вышли в зал. Лин подошла к прилавку и ровным голосом сказала:

— Я на сегодня закончила. Во вторник вечером приду.

Тётя Валя молча достала из кассы несколько купюр и протянула помощнице. Та так же безмолвно приняла оплату, и мы наконец оказались на улице. Дождь прекратился, из-за туч даже показалось несмелое солнце.

Я предложила:

— Может, в кофейню сходим? Кофе выпьем?

Губы Лин тронула улыбка:

— Ага. С пирожными. Я сегодня угощаю.

На душе потеплело. И вовсе не из-за сладостей — я бы и сама с радостью заплатила, просто знала, что Лин обидится. Приятно было оттого, что простые и понятные вещи никуда не исчезли. А ведь минуту назад казалось, будто весь мир полетел в тартарары и никогда не станет прежним.

Я улыбнулась подруге в ответ и громко заявила:

— Только учти, я съем самое большое пирожное, а может, даже два! Придется тебе раскошелиться, миллионерша!

Глава 5

В кафешке нашелся свободный столик у окна. Мы взяли кофе и десерты, только это не особо помогло. Все мысли крутились вокруг находки. Как узнать, отцовский ли браслет лежит в подвале? В какую-то секунду я даже подумала просто позвонить ему и спросить, забыв о своей клятве не общаться. Но как задать такой вопрос и не выдать себя раньше времени?

Сказать: «Привет, па. Давно не виделись. А как твой браслет, кстати?» Глупо. Даже если бы мы не ссорились. Папа — не мама. Ему не бросишь на ходу: «Ты не против, я твой браслет надену сегодня? Он к моему луку подходит».

Лин молчала. Прядка волос, как всегда, во рту, взгляд устремлен куда-то вдаль. Чувствуя, что хожу по кругу, я опять спросила:

— Что будем делать, Лин?

— Пока точно не знаю, — отозвалась она.

Я фыркнула: так и я ответить могу.

Лин вдруг выудила из кармана смартфон и принялась листать ленту.

— Эй, подруга, ты что там нашла? — полюбопытствовала я и пересела на соседний стул.

Смотрю — у неё открыта страничка этой отцовской… Полины, короче. При виде её фоток сердце сразу застучало сильно-сильно, к груди подкатила дурнота.

— Зачем ты на это смотришь? — прошипела я. — У меня и так нервы ни к чёрту!

Но Лин до моих нервов дела не было.

— Смотри, — она ткнула пальцем в экран.

Я не хотела смотреть. Ненавижу их! Как же я их ненавижу! Но всё равно прилипла взглядом к дисплею, не в силах оторваться. Фоток там видимо-невидимо: пляжи, рестораны, теплые страны. И везде эта Полина скалится в тридцать два зуба, как акула. Одна, в компаниях, а потом всё чаще… с моим отцом. В горле встал комок, опять покатились дурацкие слезы. Целый день плачу.

Лин, не замечая моего состояния, деловито листала ленту. Снимки мелькали, как кошмарный сон. На них отец смотрел на Полину с таким обожанием, будто она — самое лучшее, что случилось с ним в жизни. Вот она уже беременная, вечно сует свой живот в кадр, так что он весь объектив собой закрывает. Кому это, кроме неё, интересно? А в конце мелькнула фотография, от которой у меня буквально затряслись руки: Полина стоит боком, а отец перед ней на коленях, положив ладони на её огромный живот. И вид у него такой, словно ему пообещали пропуск в рай без суда и очереди.

Я больше не могла на это смотреть. Дыхание перехватило.

— Выключи сейчас же, или я разобью твой чёртов смартфон!

Угрозами Лин пронять трудно. Но она наконец повернулась ко мне и, кажется, только сейчас поняла, что я чувствую. Чуть ободряюще улыбнувшись, она сказала:

— Ну ты чего, Янка? Это же давно случилось. Нет смысла переживать. Понимаю, что тебе больно, но я смотрела снимки не для того, чтобы тебя задеть. Ты на главное обратила внимание?

— Что тут обращать, — процедила я, — если это «главное» во весь экран. И слепой увидит.

— Да я не про живот, — уточнила Лин. — Я про браслет.

Я уставилась на неё. Про украшение забыла напрочь. Шмыгнула носом:

— Нет, не заметила. А что с ним?

— А то, — ответила Лин. — Браслет регулярно мелькает у дяди Игоря на руке на многих снимках до апреля. А после апреля — ни на одном.

Я, ещё не придя в себя, переспросила:

— Может, ты проглядела? Смотрела невнимательно?

— Хочешь пересмотреть? — насмешливо протянула она, но тут же добавила спокойно: — Нет его там. Ни на одной фотографии.

— Но это же не стопроцентное доказательство? — зацепилась я за сомнение.

— Конечно, нет. Может, надоел или сломался… — она не договорила, я её перебила:

— Надоесть он не мог, это семейная реликвия. А вот насчет того, что сломался… Знаешь, это мысль! У дяди Коли нужно узнать. В браслете иногда заедал замок, и отец регулярно носил его чистить. Нужно сходить в мастерскую, только повод нужен…

Тут я вспомнила, что у меня есть колечко с небольшим бриллиантом — родители дарили на тринадцать лет. Сейчас оно мне уже не нравилось, да и камешек стал плохо держаться в оправе: поначалу я его постоянно крутила на пальце, вот и расшатала. Кольцо лежало дома. Это был отличный предлог, чтобы заглянуть к мастеру и между делом расспросить про отцовскую вещь. С людьми у меня разговаривать получается гораздо лучше, чем играть в детективов.

Мастерская дяди Коли — это скромная комнатка при его же доме. Самое старое ювелирное место в городе, где он всю жизнь чинит часы, кольца и цепочки. Пахнет там металлом и какой-то едкой кислотой, которой чистят золото. Я давно туда не заходила, последний раз года два назад с мамой, когда у той сломалась серёжка.

Старый ювелир меня сразу узнал и искренне обрадовался:

— Ба, кто пришёл! Янка, ты ли это? Выросла-то как!

Брови у дяди Коли топорщились, как пушистые кусты под снегом. В детстве я думала, что именно так выглядит Дед Мороз.

— Здравствуйте, дядь Коль. Вот, — я выложила украшение на прилавок. — Камушек шатается, надо бы закрепить.

Он водрузил очки на нос, взял колечко и повернулся к свету.

— Досталось ему знатно, — улыбнулся старик. — Но дело поправимо.

Повозившись с оправой, он отложил инструмент, заполнил квитанцию и протянул мне талончик:

— Через три дня забирай.

Я взяла бумажку, но осталась стоять на месте. Дядя Коля поднял взгляд. Видимо, по моему лицу догадался, что дело не только в ремонте. Я помялась, а потом спросила:

— Дядь Коль, а папа заходит к вам?

Он грустно посмотрел на меня и ласково ответил:

— Давно я что-то Игоря не видел. Не появляется совсем.

— Кто же ему теперь браслет чинит? — как бы между делом поинтересовалась я. — Или он замок всё-таки поменял?

Понятия не имею, что такого особенного я сказала, но дядя Коля как-то странно на меня взглянул. Быстро отвел глаза и буркнул куда-то в сторону:

— А тебе зачем понадобился этот браслет?

По его тону чувствовалось, что ответ ему не нужен. Наоборот, он ждал, чтобы я поскорее ушла. В эту секунду в комнатку зашел какой-то дядька и протянул квитанцию:

— Здравствуйте. Я часы забрать.

Ювелир рванул к нему, словно перед ним появился любимый родственник:

— Конечно, конечно! Часики ваши готовы, сейчас принесу! — Обернулся ко мне: — Ты иди, Яночка. И не волнуйся, я кольцо старухе своей отдам. Она занесет, когда к матери твоей в салон прибираться пойдет, чтобы тебе зря не бегать.

По всему выходило, что дядя Коля очень не хочет моего возвращения. Хотя сначала был рад. Но стоило услышать про браслет — и в лице изменился, и радушие пропало. Ничего не понятно: сколько раз раньше отец приносил украшение при мне, мастер никогда так не реагировал. Обычно просто качал головой и говорил: «Давай, Игорь, заменю замок, что ты с ним мучаешься?» А отец всегда отвечал: «Нет, хочу сохранить его таким, каким от отца достался. И сыну своему передать в том же виде».

Кстати, сыну! Может, Стасу позвонить, спросить? Они после драки точно не общаются, да и брат теперь далеко, но на всякий случай попытаться стоит. Надо будет у Лин узнать, хорошая ли это идея.

Подруга ждала меня на улице, недалеко от дома ювелира. Внутрь она идти отказалась, объяснив это так: «Вдвоем хуже, тем более твой дядя Коля меня не знает. Если ему что-то известно про браслет, при постороннем человеке он точно промолчит».

Только дядя Коля и так ничего не сказал.

Я коротко пересказала Лин разговор. Подруга внимательно выслушала, спросила:

— И больше ничего?

Тогда я описала в подробностях, как странно он себя вел. Лин кивнула, будто именно этого и ожидала.

— Ты чего, Лин?

— Пока ничего, — ответила она и замолчала.

Как же я устала за этот день! Обычно так тянутся будни, когда в расписании стоят химия и биология. А сегодня суббота, хотя по ощущениям — тяжелый понедельник.

— Давай домой пойдём? — предложила я.

Она не стала спорить. Мы дошли до перекрестка, где ей нужно было сворачивать к своему дому, а мне — идти прямо, и остановились. Я вспомнила про Стаса:

— Может, позвонить брату?

Лин подумала, рассуждая вслух:

— Вреда от этого не будет. Вряд ли он знает, но ты попробуй. Только не спрашивай прямо, а подгадай момент, если это будет к месту. Придумай сначала, что скажешь, можешь даже записать. Главное, не выдавай, что тебя это по-настоящему волнует. Спроси как бы между делом.

Вот странно: Лин прекрасно знает, как нужно разговаривать с людьми, но сама почему-то предпочитает отмалчиваться. И откуда в ней столько хладнокровия и рассудительности?

Глава 6

Вошла в квартиру — мама уже дома. Уютно забралась с ногами в кресло, накрылась пледом, в руках книжка. Увидев меня, она улыбнулась. Правда, не сказала ни слова: в последнее время она всё больше молчит. Мама снова опустила глаза, но мне показалось, что она не читает — просто смотрит на страницу, чтобы её не трогали.

Я лишь буркнула:

— Привет.

И быстро ушла к себе. За сегодняшний день слезы подступали уже в третий раз, и я панически боялась, что мама это заметит.

Ну вот чего отцу не хватало? Мама ведь такая красивая, умная, добрая. Они вместе этот бизнес поднимали: она во всём ему помогала, вела бухгалтерию, моталась по банкам, потом сама ещё и салон открыла. И нас со Стасом вырастила, пока отцу вечно было некогда. Подло он с ней поступил, просто подло. И прощения ему нет. Жаль, что я не Стас, я бы тоже с удовольствием сломала отцу нос. Ни капли не стыдно за такие мысли.

Тут же вспомнила, что нужно набрать брата. Как там Лин советовала? Продумать разговор, записать тезисы на бумаге… Но я так вообще не умею. Положила перед собой чистый лист, и все соображения сразу испарились. Ну нафиг, буду импровизировать, как обычно.

Отключённый с утра айфон взорвался сотней пропущенных звонков и сообщений от девчонок с фотками из клуба. Но мне сейчас до них дела не было.

Я набрала Стаса. Он ответил почти сразу:

— Привет, сестрёнка! Как дела?

У нас с ним отличные отношения. Хоть он и старше на пять лет, никогда от меня не отмахивался. Мне дико не хватает его дурацких шуточек, очень грустно, что он уехал. Со Стасом вообще проще, чем со всеми остальными, мы можем болтать обо всём на свете. Он рассказал, как устроился в Питере, как пишет свои программы, а я спросила, не появилась ли у него наконец девушка. Он посмеялся и сказал, что пока нет.

Мы немного повспоминали детство, и Стас охотно поддерживал беседу — ровно до тех пор, пока я не упомянула отца. Сказала, что была у Лин и что крыльцо, которое они когда-то чинили, в полном порядке. Хотела аккуратно подвести к главному, но Стас резко перебил и стал расспрашивать про Лин. Было ясно: эту тему развивать он не хочет. Но мне-то позарез нужно узнать про украшение!

И тогда я ляпнула без всяких переходов:

— Помнишь, у отца был такой красивый золотой браслет? Он тебе его не отдавал случайно?

В трубке повисла мертвая тишина. Я даже подумала, что связь оборвалась, но через пару секунд раздался насмешливый голос брата:

— И когда бы он успел мне его отдать? Когда я ломал ему челюсть? Или когда его Полина строчила на меня заявление в полицию? Или ты думаешь, он так меня отблагодарил? Говори прямо, Янка, что за история? Зачем тебе его браслет?

— Ну… вообще-то эта вещь должна достаться тебе по наследству, — помявшись, пробормотала я.

Стас издевательски присвистнул:

— Я что-то пропустил? Он же вроде только недавно нового младенца нянчил? Что, уже всё? Быстро Полина его пристроила! Молодец. Вы там что, наследство делите? — Спустя паузу он заговорил серьезнее: — Не знаю, зачем тебе эта штука, сестрёнка. Но если её украли и отец валит всё на меня, так ему и передай: мне от него ничего не нужно. Пусть свое барахло перепишет на нового сыночка или с собой в могилу заберет.

А потом торопливо добавил:

— Извини, Янка, у меня работы выше крыши. Созвонимся.

И отключился.

Я осталась сидеть за столом, растерянно выводя узоры на том самом листе бумаги, где должна была записывать план. Вывела имя брата, обвела его облачком и пустила во все стороны замысловатые завитушки.

Что в итоге? Стас ничего не знает. А если бы знал, стал бы скрывать от меня? По словам Лин, золото пропало с фотографий в апреле, а брат уехал еще зимой. Допустим, он тайно приезжал в город. Но представить, что Стас взял отцовскую вещь, притащил её в подвал какого-то захолустного секонд-хенда и спрятал там... Бред. Брат, небось, и дороги в этот магазин не знает. Да и украшение ладно, а остальные предметы? Чтобы Стас воровал женские платья и шубы? Нелепо до смеха.

Я решительно перечеркнула имя брата на бумаге. Ниже написала: «Дядя Коля» — и подчеркнула двумя жирными чертами.

Ювелир точно вел себя странно. И золото, и шкатулка с камнями вязались с его профессией гораздо лучше. Но логика всё равно буксовала. Зачем нести всё это в подвал? Ну, предположим, тётя Валя — его сообщница. И что? Не клеится история. Дядя Коля и его жена, тётя Клава, всю жизнь живут в нашем городе, и живут очень скромно. Несмотря на почтенный возраст, продолжают трудиться: тётя Клава вон полы ходит мыть к маме в салон и в крошечный продуктовый. Для отвода глаз? Хорошо, пусть. Но они ведь уже старенькие. Если они всю жизнь собирали драгоценности, чтобы обеспечить себе старость, то им давно пора было начать эту счастливую жизнь, ведь годы-то идут. Детей у них нет, а ради племянницы Натальи, с которой едва общаются, они бы так рисковать не стали. И опять же — одежда. Ну каким боком дядя Коля относится к женским платьям и шубам?

Я ведь не наивная девчушка, понимаю: ради мешка с бриллиантами пойти на преступление может кто угодно — хоть Стас, хоть дядя Коля, да хоть я сама, повернись всё как-то не так. В жизни всякое случается. Но воровать чужие поношенные вещи? В это я не поверю никогда.

Я так же уверенно зачеркнула имя ювелира.

В голове всё окончательно спуталось. Чем дальше, тем больше вопросов. Решив, что утро вечера мудренее, я легла в кровать. Завтра напишу Лин и обо всём расскажу. Пусть у неё голова болит. В конце концов, она всю эту чертовщину начала, да и в загадках смыслит куда больше моего.

Глава 7

Лин родилась не в нашем городке. Её привезли сюда, когда ей было шесть. Моя мама и её мама учились в детстве в одной школе и очень дружили. После выпуска подруга уехала в Москву, а потом как-то отдыхала в Таиланде и закрутила роман с местным мужчиной. От него Лин и родилась. Василиса Степановна очень на дочь злилась из-за этого, они поссорились и не общались до того самого момента, когда бабушке позвонили из столицы и сообщили, что её дочь пропала, найти её не получается. Сказали: если Василиса Степановна хочет, может приехать за внучкой, либо девочку отправят в детский дом.

Так Лин оказалась здесь. Мама во всём им помогала, а поскольку Василиса Степановна и до этих событий часто болела, Лин стала проводить у нас много времени. Так мы познакомились и подружились.

К Лин сразу у многих возникло предубеждение — она ведь совсем не походила на большинство местных жителей. Внешность у неё довольно экзотическая. Детям-то было всё равно, а вот их родители говорили всякие глупости. Помню, Лин с собой привезла двух куколок, сплетённых из верёвочек. Забавные такие, мне они очень нравились. Однажды мама привела нас в парк погулять, Лин таскала этих кукол с собой, и какая-то тётка на детской площадке вдруг заявила, что это куклы Вуду. Я тогда и знать не знала, что это такое. Спустя время прочитала, что есть такой ритуал, когда в фигурки тычут иголками, желая кому-то смерти. Вот нормальный человек будет в такую фигню верить? Но от нас в тот день на площадке все родители с детьми убежали как от зачумлённых.

Мама, просто чтобы защитить Лин, попросила её не брать игрушки на прогулки. Но нужно знать мою подругу: она только головой помотала, и эти куколки так и оставались с ней всё время. И в школу она с ними пошла, разве что из рюкзака не доставала…

Ночью я опять долго не могла заснуть, в голове крутилось произошедшее, и понятнее ничего не становилось. Вот тогда почему-то о Лин и стала думать. Вспомнила, как она появилась в моей жизни, все её странности, её независимость и непростой характер.

Ну как её угораздило найти этот подвал? Допустим, я бы случайно открыла дверь в подсобке, разве полезла бы в черную дыру? Да ни в жизнь! Убежала бы и делала вид, что ничего не находила. А она полезла. Но зачем меня в это втянула? Я теперь спать не могу и вообще ничем другим заниматься.

Едва утра дождалась, скорее стала писать ей, чтобы приходила, что разговор со Стасом ничего не дал. Она ответила минут через пятнадцать, а мне показалось, будто сто лет прошло. Написала, что у неё появились кое-какие мысли и она придет часа через два.

Думала, с ума сойду, пока ждала. Пошла на кухню, поставила чайник, налила себе чаю. Только не пила, а каждые две минуты то в айфон смотрела, не написала ли подруга чего нового, то к окну бегала. Потом просто с ногами на подоконник забралась, чтобы не пропустить ту секунду, когда она появится во дворе. На часах семь утра, воскресенье, на улице ни души, редко какая машина проедет, а на сердце — сильная тревога.

Мама, когда из спальни вышла, посмотрела на меня и на давно остывшую чашку крайне удивлённо. Спросила, почему я опять поднялась ни свет ни заря. Придумывать силы не было, честно ответила, что жду Лин, и всё. У мамы лицо сразу стало встревоженным, она начала расспрашивать, не случилось ли чего у подружки. Произнесла озабоченно:

— Что-то я совсем Василису Степановну забросила, нужно сходить навестить.

Я ответила, что видела её только вчера и всё у неё в порядке. Ну, насколько это возможно.

Потом мама, естественно, школьными делами начала интересоваться. А для меня сейчас школа — будто в другой галактике, вообще о ней думать не могла. Чтобы отвлечь маму от расспросов, сказала, что вчера разговаривала со Стасом. Мама сразу на него переключилась, она за сына сильно переживает. Я тут же принялась рассказывать, как у брата всё здорово и хорошо. Насочиняла весёлых моментов, о которых он и не говорил вовсе, только чтобы маму приободрить. И она даже улыбнулась пару раз в ответ на моё вдохновенное враньё.

Пока я её развлекала, и не заметила, как Лин появилась во дворе — услышала уже звонок в домофон. Я бы с порога кинулась выяснять, что она там надумала, но мама ведь стояла рядом и явно тоже хотела поговорить. Про здоровье Василисы Степановны, про дела Лин и прочее. Раньше бы я маму оборвала как-нибудь, честно, может, даже резко, а сейчас совсем не могу с ней так разговаривать. Так что пришлось терпеть и делать вид, что всё классно. Будто я подругу специально пригласила с утра пораньше, чтобы мама ей все эти вопросы задала. Я уж и Лин знаки глазами делала, и вздыхала, но та совершенно спокойно продолжала беседу, будто ничего не случилось. Спустя какое-то время я понадеялась, что пытка заканчивается, поскольку они обсудили всё, что возможно, но они подались на второй круг. Лин эта, главное, ни с кем лишнего слова не вымолвит, а с моей мамой может часами трендеть.

Тут мама заявила, что будет кормить нас завтраком. Кому это надо? Ну, Лин, конечно — она с удовольствием уселась за стол! У меня уже всё тело зудело, на месте сидеть не могла, а они знай своё: бла-бла-бла, бла-бла-бла.

Я не вслушивалась, о чём говорят, но вздрогнула, когда Лин спросила так спокойненько, как бы между делом:

— Тётя Женя, а вы не знаете, кто у нас в городе носит шубу из белого песца?

Хорошо, что я ничего не ела в эту минуту, сто процентов бы подавилась!

Мама с удивлением взглянула на неё:

— Вот это вопросы у тебя, Лина!

Та так обстоятельно принялась объяснять:

— У нас вчера в магазине две женщины полушубок мерили, белый, но искусственный, конечно. И одна всё сомневалась, брать или не брать, а вторая ей говорит: «Бери, будешь как… помнишь, как она прошлой зимой в белом песце рассекала». Я имя не расслышала, просто интересно стало, про кого они говорят.

Эх и хитрая эта тихоня!

Мама задумчиво стала перебирать имена всех богачек нашего города:

— У Владлены Аркадьевны вроде бы не видела никогда… У Ксении Малышевой? Или у Тимофеевской… Нет, у Жанны Михайловой вроде был. Она меха очень любит.

— Понятно, — протянула Лин. — Ладно, это я так, к слову.

Мама поднялась из-за стола:

— Отъеду на пару часов в салон. Отдыхайте, девчонки. Может, уроками займитесь для разнообразия.

Она вышла из кухни, а я тут же потащила Лин в свою комнату за руку. Едва закрыла дверь, зашипела ей в лицо:

— Не втягивай маму во всё это! Ей и так сейчас плохо.

Лин, высвобождая руку, спокойно ответила:

— Я не втягиваю. Но она помогла прояснить вопрос, может ли шуба в подвале принадлежать кому-нибудь из нашего города. Я в мехах не разбираюсь. Тётя Женя назвала несколько имён, имеет смысл их проверить. А ещё предлагаю снова спуститься в подвал и посмотреть другие коробки. Может, найдём новые подсказки.

Я фыркнула:

— Это и есть твой гениальный план?

Она так же ровно отозвалась:

— Да, это мой план. А ты думала, я в магический шар смотреть буду?

Глава 8

Ладно, делать нечего. Всё равно у меня самой ни одной полезной мысли. Снова идём в подвал! Я только уточнила:

— А Валя-то пустит? Вы же вроде на вторник договаривались?

— Пустит, — ответила Лин. — Она сама мне звонила утром, попросила прийти, подменить на несколько часов — дела у неё какие-то в городе.

Надо же, у тёти Вали ещё бывают какие-то дела, кроме вязания! Это я только подумала, а вслух сказала:

— Сейчас переоденусь во что не жалко, а то в подвале этом все хорошие вещи перепачкала.

Натянула старые джинсы темно-синего цвета. Пятнышко у кармана не позволяло надеть их в приличное место, но для подвала они подходили идеально. К ним выбрала рубашку в клетку — большую, широкую. Мне её в свое время отдал Стас. Вещь мне так нравилась, что мама специально перешила пуговицы под меня. По городу в ней, конечно, не ходила, но дома таскать обожала.

Мама уже уехала, так что отпрашиваться не пришлось. А вот когда мы выходили из двора, налетели на Кэт. Она явно собиралась ко мне: два дня строчила сообщения и, не дождавшись ответа, прискакала выяснять, что случилось.

Кэт заметила нас первой. Скользнула полупрезрительным взглядом по Лин, а потом во все глаза уставилась на меня. На её лице появилась ехидная улыбочка:

— Привет, Янка! Ты что, в огород собралась?

Вот мартышка! Вообще, начать выяснять отношения с Кэт мне ничего не стоит, но сейчас хотелось только поскорее уйти. Поэтому я ответила покладисто, хотя на душе стало еще тяжелее:

— Допустим, в огород. Хочешь помочь?

При этом я гордо выдвинула подбородок вперед — пусть не думает, будто я её испугалась.

Лин стояла рядом и молча смотрела на Кэт — спокойно, как всегда, и равнодушно. Она у нас такая, по ней никогда не поймешь, что она чувствует. Наверное, я единственная на свете, перед кем она иногда открывается, а для остальных её мысли — полная загадка. Ей бы пришлось гораздо труднее, если бы окружающие знали, как её задеть. А так все в курсе, что Лин не проймешь, потому и не лезут.

Вот и сейчас она смотрела на Кэт как будто сквозь неё. И это, судя по всему, бесило ту сильнее всего. Она процедила сквозь зубы:

— Паня-я-я-тно. Огородному чучелу сменщица нужна!

Я сжала кулаки и через миг точно вцепилась бы в неё. Но Лин вдруг аккуратно коснулась моей руки, и этот злобный заряд будто ушел куда-то в землю. Мгновенно отпустило. Стало совершенно плевать на Кэт.

Я просто пожала плечами и прошла мимо, словно её и не было рядом. Хотя понимала: сплетен нашей компании сегодня хватит с избытком, и это нам еще Вика не попалась.

Через полчаса мы были у магазина. Подруга открыла дверь своим ключом — Вали внутри не оказалось. Лин перевернула табличку на «Открыто» и объяснила:

— Если кто зайдет, колокольчик зазвенит, я тогда в зал вернусь. Пошли!

И мы направились в подсобку. Привычным путем спустились в подвал. Лин зажгла лампочку, я огляделась по сторонам. То ли показалось, то ли коробок здесь действительно стало больше.

— Что мы искать будем? — спросила я.

Лин лишь плечами пожала:

— Всё, что поможет понять!

Вот уж ответ так ответ! Но я опять промолчала и стала внимательнее осматриваться. В прошлые разы мне было настолько стрёмно, что толком ничего не разглядела, а сейчас, видимо, немного привыкла.

Тут же обратила внимание на одну деталь: картонные коробки с виду казались одинаковыми, но некоторые из них выглядели почти новыми, а другие — не то чтобы ветхими, но чувствовалось, что они лежат здесь очень давно.

Не знаю почему, я предложила:

— А давай какую-нибудь из старых откроем? Самая первая-то совсем новенькая с виду.

Лин одобрила:

— Хорошая идея.

Мы прошлись между рядами и нашли коробку, у которой бок был сильно помят, верх надорван, а на крышке скопилось много пыли. Лин принялась её открывать, и эта грязь полетела во все стороны — я аж чихнула два раза подряд.

Подруга достала невзрачную фарфоровую птичку с отбитым клювом. Фигня какая-то. Следующая находка оказалась не менее ерундовой: дешёвые бусы из круглых красных стекляшек. Из тех предметов, что давно превратились в старьё, но никогда не станут антиквариатом. Украсть подобное могла бы разве что шестилетка, да и то вряд ли. Дальше Лин вытащила на свет блокнот — настолько старый, что бумага буквально рассыпалась в пальцах. Я понадеялась, что это вещь личная, по ней легче узнать владельца, но нас ждало разочарование. Никаких записей внутри не было. Только на обратной стороне картонной обложки в углу красовалась довольно глупая надпись: «Дорогой Анечке: всё любимое храни в сердце, а для нужного — этот блокнот». Чухня какая-то. Сейчас так никто не пишет.

Лин оставила это без комментариев, закрыла книжицу и бережно вернула на место.

А вот следующая вещь оказалась совсем другой. Черный кожаный футляр, внутри которого в бархатном углублении покоилась лупа с огромной круглой линзой в темной металлической оправе и с широкой ручкой, украшенной тиснением. Инструмент выглядел старым, но, в отличие от остальных предметов, явно стоил недешево.

Я протянула руку, и Лин передала футляр мне. На обратной стороне ручки были выгравированы три большие буквы через точку: Н. С. Л.

Странно, это что-то мне напомнило. Увеличительное стекло и эти знаки… Вообще, подобные инструменты для меня тесно связаны с одним именем, и инициалы совпадали с ним точь-в-точь. Только вот что это значило?

У дяди Коли имелась целая коллекция самых разных луп. Самая любимая — маленькая, наглазная на широкой потрёпанной резинке. Он её, по-моему, вообще никогда не снимал, спал в ней, наверное. Она у него вечно красовалась либо на лбу, либо на глазу во время работы. А на столике всегда лежали приборы всех мастей. Когда я в детстве приходила с отцом в мастерскую, часто играла с ними — интересно было смотреть на мир через стёкла. Дядя Коля разрешал и никогда не сердился. Наоборот, показывал через них, как устроены разные механизмы.

Правда, именно такой лупы у него я не помнила. Все его инструменты были попроще, а эта — выставочная, статусная.

Но эти буквы: Н. С. Л. — Николай Сергеевич Лебедев! Отец всегда звал его просто «Сергеич». Предлагал мне: «Сгоняем сегодня к Сергеичу?» или «Я сегодня к Сергеичу заезжал». Так что тут не перепутать. И фамилия у него Лебедев, точно. Это было легко запомнить: у нас фамилия Соколовы, а у него — Лебедев.

Лин смотрела на меня, ожидая объяснений. Я лишь плечами пожала. Разве это что-то доказывает? Мало ли сколько их на свете? И буквы: может, это и не инициалы вовсе, а если и они, то почему обязательно мастера?

Я стала сквозь линзу рассматривать коробки и лежащие в них вещи. Хотела пошутить, чтобы чуточку снять напряжение: «Продолжаем наше расследование, коллега», — и в этот момент взгляд упал на цифры, выведенные на внутреннем борту картона. Бледные, полупрозрачные: «14.03».

— Смотри, — я протянула инструмент подруге. — Что это?

Лин взяла его, всмотрелась и уверенно направилась к соседнему ряду. Поспешно достала оттуда какую-то одежду и принялась разглядывать коробку изнутри.

— Вот, — прочитала она, — здесь «07.08».

— И что это значит? — обалдело спросила я.

Лин о чем-то задумалась и спустя время произнесла:

— Мы сейчас все коробки проверим.

— Все? — ужаснулась я.

— Нет, конечно, — исправилась Лин. — Посмотрим несколько, чтобы понять, есть ли там цифры и какая-то система. Ты записывай, я буду искать.

Я открыла заметки в айфоне. Лин аккуратно вынимала вещи, искала надписи на внутреннем картоне и диктовала мне. Через несколько минут у нас образовался такой столбик:

14.03

07.08

12.11

23.04

18.09

03.10

11.06

29.10

06.04

21.12

Подруга подошла, забрала у меня телефон и снова погрузилась в мысли.

— Ну, — поторопила её я. — Что это такое?

— Думаю, даты, — уверенно ответила Лин. — Например, дни, когда эти вещи попали сюда.

— Даты? — переспросила я. — Но тут же нет года.

— Вероятно, год не важен, — протянула она.

— Кому не важен? — глупо уточнила я.

Лин слегка улыбнулась:

— Вот этого я не знаю.

Глава 9

— Тебе какая-нибудь из этих дат говорит о чем-нибудь? — спросила подруга.

Я еще раз пробежала столбик глазами и неуверенно пожала плечами.

— А так? — переспросила Лин и стала читать вслух: — Четырнадцатое марта, двенадцатое ноября, двадцать третье апреля, восемнадцатое…

— Подожди, — перебила её я, чувствуя, что губы перестают слушаться. — Двадцать третье апреля… — Потом, справившись с собой, добавила: — Это на каком коробе было?

Лин внимательно посмотрела на меня, затем методично стала оглядывать стоящие вокруг ящики. Вздохнула. Видимо, уже сама всё сообразила.

— Да, — отвечая на мои невысказанные мысли, кивнула она. — Это в том.

Я шагнула в угол, где находилось золото отца. Пальцы дрожали, хотя ничего особенного не происходило, просто стало трудно дышать. Наклонилась. Браслет лежал сверху на черных джинсах и благодаря этому фону смотрелся еще эффектнее, мягко поблескивая золотыми гранями. Не стала его доставать, руки сами потянулись к ботинкам на самом дне. Взяла их, покрутила. Добротная обувь из кожи крокодила, крутая знаменитая итальянская марка. Могли быть у отца такие? Почему бы и нет, на одежде он никогда не экономил. Мама раньше даже шутила, что я в него пошла — такая же любительница брендов. Смутило другое: размер, указанный на язычке, соответствовал нашему сорок четвертому. А у отца нога совсем небольшая — сорок первый.

Лин молча наблюдала за моими манипуляциями.

— Это не его, — покачала я головой. — Размер слишком большой.

— Возможно, — ответила подруга после паузы, — в коробках собраны предметы разных людей, а не одного человека.

— А дата тогда как же? — уточнила я. — День рождения?

Лин подошла ближе, аккуратно взяла у меня дорогую пару и вернула на место.

— Ну, — сказала она мягко. — Не только же у дяди Игоря день рождения двадцать третьего апреля. А может, мы вообще ошиблись. — Потом она спросила: — А у ювелира, у дяди Коли вашего, не знаешь, когда день рождения?

Я мучительно пыталась вспомнить. Единственное, что удалось восстановить в памяти: дядя Коля празднует в марте, как и Стас. Не помню почему, но это отложилось четко.

— У Стаса девятнадцатого марта, — проговорила я, — а у дяди Коли незадолго до этого…

— Четырнадцатого? — спросила вдруг Лин.

Я в недоумении взглянула на неё:

— Может, и четырнадцатого. Ты-то откуда знаешь?

Лин тихо рассмеялась. Она всегда так смеялась — легонько, почти неслышно.

— На коробке с лупой стоит дата четырнадцатое марта, — ответила она.

Я зачем-то рванула проверять. Ошибки не было: 14.03. В ней еще лежали фарфоровая птичка, жуткие красные бусы и блокнот с посвящением какой-то неведомой Анечке. Поискала в памяти это имя, пытаясь связать его хоть как-то с дядей Колей. Нет, ничего не вышло. У нас соседка по площадке — тетя Аня, в школе химию преподает Анна Николаевна… Среди моих подруг Ань нет, да и дарить подобные блокноты им бы никто не стал. Эта Анечка, если имеет отношение к ювелиру, то и лет ей сейчас, наверное, не меньше, чем ему. И потом, Лин ведь сама только что сказала, что находки могут принадлежать разным людям.

Пока я обо всем этом размышляла, подруга переместилась к той упаковке, которую мы открыли в подвале самой первой.

— Смотри, — сказала она, — вот на ней цифры: двадцать первое декабря.

— Не знаю, — ответила я, нехотя приближаясь.

Начала сильно болеть голова, ощутимо давило на виски. Никого из знакомых не помню с этой датой. У Вики Лапиной — двадцать третьего, у моей мамы — двадцать седьмого. Еще у Андрея Богачева — одиннадцатого, зачем-то вспомнилось мне. Только в любом случае вряд ли это его платье и шуба. Да и с рубинами и изумрудами он как-то не вяжется совсем, максимум на серебряную цепочку потянет.

— А вот эти… — проговорила Лин. — Твоя мама называла утром, когда я про шубу спрашивала: Малышева, Тимофеевская, Михайлова?

— Вот не знаю, — фыркнула я. — У Малышевой, правда, была с родителями на дне рождения, только давно, в детстве. На дачу к ним ездили, но это совершенно точно случилось летом, не в декабре.

— Хорошо, — кивнула Лин. — Значит, скорее всего, это не её. А про остальных в соцсетях проверим.

Подруга достала смартфон, экран загорелся.

— Нет, тут сети нет совсем, — заметила она.

Я не удивилась. Было бы странно, если бы она здесь ловила. Это место, по-моему, только задает загадки, а не отвечает на них. Навалилась такая дикая усталость, что я просто опустилась на коленки прямо на холодный пол и уставилась на раскачивающуюся лампочку. А Лин хоть бы что. Она продолжила обход, методично доставая вещи, искала с помощью лупы отметки и диктовала мне. Я записывала, тупо переводя в уме знаки в даты. Находки множились перед глазами. Некоторые могли бы поразить воображение своей роскошью, будь у меня на это силы, другие вызвали бы недоумение, но мне стало уже всё равно. Единственное, что подсознательно страшило — что Лин в какой-то момент назовет мой день рождения. Не знаю точно, чего именно я боялась, но боялась — и всё.

Лин ушла уже довольно далеко в глубь подвала. Её голос звучал глуше, но по-прежнему через равные промежутки времени она произносила новые числа:

— Десятое десятого… семнадцатое ноль пятого… двадцать восьмое ноль шестого…

А потом возникла долгая пауза. Мне даже показалось, что сначала прозвучал судорожный вздох, а уже затем наступила тишина. Некоторое время я сидела в оцепенении, пытаясь собраться с мыслями, пока в сознание снова не закралась тревога.

— Лин, — позвала я, поднимаясь на ноги. — Лин, с тобой всё в порядке? Что случилось?

Ноги немного затекли и не слушались, встать быстро не получилось. Тишину наконец прорезал голос подруги. Она явно пыталась справиться с волнением и придать речи привычную ровность, но вышло не очень:

— Да… всё в порядке! Просто никак не могла цифры рассмотреть.

Я была больше чем уверена: что-то здесь не то.

Когда я подошла, Лин поспешно бросила в ближайший короб какую-то пеструю, легкую ткань.

— Узор просто красивый, засмотрелась немного, — поспешно оправдалась она. Но это было настолько не в её характере, что мне в очередной раз стало не по себе.

— Дай посмотреть, — требовательно сказала я, подступая ближе.

И в эту же самую секунду откуда-то издалека послышался легкий серебряный звон.

— Кто-то пришел, нужно идти в зал, — быстро закрывая крышку, выдохнула Лин.

Я помедлила. Подруга, совершенно справившись с чувствами и вернув голосу лёгкую насмешливость, спросила:

— Ты со мной? Или тут побудешь?

Мне безумно хотелось посмотреть на её находку, но остаться в этом подвале одной? Ну уж нет! Не знаю, что конкретно пугало в такой перспективе, да на самом деле — всё! Я поспешила следом за ней к лестнице. Дверь в подвал мы, спускаясь, всегда подпирали шваброй — по-другому она не держалась, и ручек на ней не было. От мысли, что этот проход может захлопнуться в любой момент, внутри всё сжималось. Только присутствие Лин давало силы собираться с духом.

Мы вышли из подсобки. В зале магазина, рядом с входной дверью, тетя Валя снимала старый плащ пыльно-серого цвета.

— Добрый день, — обратилась к ней Лин. — Пока никого не было.

Показалось или нет, но Валя едва заметно кивнула. И совершенно неожиданно, глядя прямо мне в глаза, спросила:

— Тебе что, тоже работа нужна? Который раз уже приходите вместе.

Я растерялась. По жизни я не такая уж мямля, как может показаться из этих записок, просто всё происходящее настолько переворачивало привычный мир с ног на голову, что никак не получалось сориентироваться. Но сейчас мне это, вроде, удалось, и я ответила:

— Ну, я так… немного хочу Лин помочь. Хотя и от работы бы не отказалась.

Валя слегка подняла одну бровь:

— Насколько мне известно, ты не из нуждающихся. Хотя… — она помедлила. — Понимаю. Теперь кое-что изменилось… Что ж, приходите вместе. Только много я платить не могу, сама видишь, с покупателями туго.

Я, как сумела, улыбнулась ей в ответ.

— Мы тогда во вторник вместе и придём, — сказала молчавшая до сих пор Лин и потянула меня к выходу.

А потом произошло очередное странное событие. Когда Лин уже открывала входную дверь, у нас за спинами отчетливо прозвучало:

— Меньше знаешь — меньше переживаешь!

Я не поняла, был ли этот голос мужским или женским, но на голос Вали он похож не был точно. Хотя в магазине больше не находилось ни души. Мы с Лин обернулись синхронно и во все глаза уставились на продавщицу. Она, в свою очередь, смотрела прямо на нас, и её губы были плотно сжаты. Тётя Валя лишь слегка наклонила голову, как бы показывая, что не задерживает. Совершенно сбитые с толку, мы оказались на тротуаре перед витриной секонд-хенда.

Глава 10

Ни о чём не разговаривая, мы добрели до перекрестка. Остановившись, Лин подняла глаза:

— Ладно, давай по домам. Уроки нужно сделать ещё.

Я закусила губу. С неё-то станется — она и за учебники может усесться спокойно после всего этого, а я так не могу!

— А с этим всем что делать будем? — спросила я нервно.

— Не знаю, — тихо ответила она.

Мне теперь упорно казалось, что Лин от меня что-то скрывает. Что она нашла в том коробе? Но если эта партизанка молчит, то всё — бесполезно. Можно орать, выпрашивать, уговаривать, угрожать или подлизываться, но ничего не добиться, пока она сама не решит заговорить. Единственное, до чего я додумалась, это прошептать как можно жалостливее:

— Лин, что там было? Ты про меня что-то нашла?

Глаза подруги были очень грустными, но сказала она твердо, так, что я сразу поверила:

— Можешь быть спокойной, Янка, ничего, что бы тебя касалось, я не находила. И давай уже до завтра. Я замёрзла, и бабушка меня заждалась. Она опять себя утром плохо чувствовала, боюсь, как бы приступа не было.

С этими словами Лин развернулась и быстрым шагом устремилась по переулку. Я ещё постояла, посмотрела ей вслед и поплелась к себе.

Дома включила ноут. Конечно, нужно сделать домашку. Я лениво листала задания, но в голове они не задерживались. Помучившись с полчаса, вспомнила о том, что говорила Лин: нужно проверить даты рождения возможных владелиц мехового полушубка.

Так, посмотрим: Михайлова, Тимофеевская, эта ещё Владлена… Не помню её фамилию. Мама, правда, говорила, что у неё нет похожей вещи, а она эту Владлену знает довольно близко, но мало ли. И на всякий случай Малышеву проверить, вдруг путаю и у неё всё-таки не летом день рождения.

Открыв страничку Тимофеевской, я поняла, что явно переоценила свои силы. Не знаю, какой сервер мог выдержать такое количество фоток! Мне кажется, она снимала буквально каждый момент своей жизни и не ленилась это постить. В общем, я приуныла: не могла представить, у кого хватит терпения пересмотреть всё это. Потом, правда, сообразила, что нужно сосредоточиться на главном: искать белую шубу, а не разглядывать лица и наряды. Дело пошло веселее. Удивительная вещь — мне повезло неожиданно быстро! Это был снимок от декабря прошлого года: Тимофеевская стояла на каменных ступенях какого-то белого здания в черном в пол платье на узких бретельках, а поверх него на её плечи была накинута шубка — один в один как та, что мы нашли в подвале! Вспомнив, что не уточнила один важный момент, я вернулась на главную страницу. Сверила дату рождения: так и есть, двадцать первое декабря, а год кокетливо скрыт. Значит, всё-таки она!

Окрылённая успехом, я чуть не набрала номер Лин. Но потом остановилась. Во-первых, она, вполне возможно, уже тоже нашла это фото. А во-вторых, как бы это объяснить… Мне ужасно захотелось продолжить расследование самой. Не очень-то приятно, когда ты всё время на вторых ролях! Я решила попробовать поискать и атласное платье. Но в этот раз быстро стало понятно, что, в отличие от мехов, сделать это гораздо труднее. Наряды Тимофеевской мелькали как в калейдоскопе, от них рябило в глазах, и красных платьев среди них оказалось очень много. Но ни одно не походило на то, что я искала. К тому же спустя какое-то время я почувствовала, что и сам наряд помню теперь как-то не очень ясно — скорее всего, из-за того, что пересмотрела их сейчас слишком много.

За окном было уже совсем темно, а мамы дома всё не было. Мне стало так тоскливо. Завтра нужно тащиться в школу. Кэт эта, наверное, насочиняла невесть что про меня. И главное — подвал, отцовский браслет и всё, что произошло за последние дни. Как хорошо мы все когда-то жили: мама, папа, Стас и я. Вместе ездили отдыхать, к нам постоянно приходили гости, мама улыбалась, отец был весёлый, а над шуточками Стаса я смеялась до колик. Мир был простым, теплым и понятным. И вдруг отец решил всё сломать! Сначала он скрывал свои отношения с… этой, но у нас слишком маленький город. Да и сам он сильно изменился: почти не бывал дома, стал нервно реагировать на звонки, отвечал невпопад. Если спросишь — говорил, что устал, и уходил спать даже днём, в те редкие дни, когда оставался с нами. На прошлые новогодние праздники у нас была запланирована общая семейная поездка в Доминикану — у родителей намечался юбилей, двадцать пять лет совместной жизни. Я думала, что это будут самые крутые каникулы. А накануне маминого дня рождения, двадцать шестого декабря, отец вернулся домой и заявил, что уходит…

Мне показалось в тот день, что мир рухнул. Зачем я это сейчас вспомнила? Ведь знаю, что начну реветь: в носу защипало, на глазах выступили слезы. Стукнула входная дверь — вернулась мама. Я поспешно ретировалась из гостиной в свою комнату.

Понедельник в школе прошел буднично. Девчонки, конечно, о чём-то шушукались у меня за спиной, не знаю уж, что им Кэт наплела, но на разборки с ними у меня сейчас сил не было. Лин оставалась тихой и сосредоточенной. Впрочем, она всегда такая, а в школе — еще более молчаливая, чем обычно. Я всё время пыталась начать с ней разговор о том, что мучило, но она незаметно и ловко уклонялась. Надеялась, что поговорим после уроков, но Лин исчезла, я даже не заметила как. Пыталась набрать ей — телефон был отключен. Что происходит?

Во вторник на первый урок она не пришла, появилась только перед самым звонком на второй и уселась за парту с обычным непроницаемым лицом. На перемене я, не выдержав, заговорила:

— Сегодня вечером идём в магазин?

— Конечно, — спокойно откликнулась Лин. — Ты же дорогу знаешь, подходи к пяти часам.

Ничего себе! Я хотела потребовать объяснений. Сама ведь втянула меня во всё это, а теперь что — сливается? Но прозвенел звонок, нужно было писать проверочную работу по алгебре, и больше поговорить не удалось. А после уроков Лин исчезла, как и вчера, незаметно.

Ну что же, я не отступлю. Ровно к пяти часам была уже у секонда. Лин у входа видно не было, и, потоптавшись у витрины, я зашла внутрь. Тётя Валя сидела у кассы. На моё приветствие она не ответила, даже головы, склонённой над вышивкой, не подняла. Я прошла в подсобку, огляделась и увидела подругу — она доставала вещи из раскрытых коробок и развешала их на длинные кронштейны.

— Помогай, — сказала она, не обернувшись. — Бери отпариватель, нужно разгладить.

И она сунула мне в руку шланг. Совершенно механически я принялась за работу. В голове крутилась какая-то каша: «Может, мне всё приснилось? Почему Лин делает вид, что ничего не произошло?» Не знаю почему, но я боялась её спрашивать. Может, я сумасшедшая? Лин, конечно, никому не скажет, но дело не в ней. Я была совсем сбита с толку.

Так прошло почти два часа. В восемь секонд-хенд закрывается. Понимая, что голова лопнет, если сейчас всё не выясню, я решительно выключила прибор и, глядя прямо в лицо подруге, спросила:

— Что происходит? Мы вниз не пойдем?

Лин тоже остановилась, смотрела какое-то время в сторону, а потом её вечно сжатые плечи опустились, и она ответила негромко:

— Пойдём. Я тебе кое-что покажу.

Глава 11

Мы спустились в подвал. Лин, не останавливаясь, сразу прошла в дальний угол и, присев, открыла коробку. Покопавшись, вынула шёлковую тканую шаль с цветочным узором. Очень красивую и необычную — настоящее произведение искусства, к которому руки сами так и тянулись прикоснуться. Правда, когда я попыталась это сделать, подруга заметно вздрогнула и отодвинулась в сторону.

— Ты чего? — спросила я, недоумевая. — Я просто посмотреть хотела.

По всему её виду казалось, что внутри неё борются какие-то чувства. Но наконец она решилась, немного расслабилась и сама протянула мне ткань. Шёлк буквально обволакивал пальцы — необыкновенно приятное ощущение, будто скользишь рукой по воде.

Голос Лин звучал глухо:

— Я не очень много помню, но уверена: эта вещь связана с моей мамой...

Она замолчала, а у меня дыхание перехватило! Не зная, что сказать, ждала продолжения, но Лин всё не говорила, погрузившись в воспоминания. Боясь, что пауза затянется до бесконечности, я решилась на вопрос:

— Ну... как ты это поняла, Лин?

— Я... — она чуть помялась, — ещё совсем маленькая была. Но помню этот узор. Помню мамины плечи под этой шалью, эти лотосы. И главное — запах. Ты понюхай, он совсем не выветрился за прошедшее время, — проговорила она медленно.

Я поднесла накидку к лицу — от неё действительно шел лёгкий, нежный жасминовый аромат.

— И дата здесь на коробке, — как будто через силу добавила Лин, — тридцатое июля...

Опять воцарилась тишина. Теперь я понимала подругу гораздо лучше, чем когда-то раньше. Хоть мой отец и не умер, но я уже ясно осознавала: то, что было, не вернётся никогда и ни при каких обстоятельствах. Наивная детская вера в надёжность мира потеряна навсегда.

Я осторожно приблизилась к Лин и мягко коснулась её руки. Она подняла на меня взгляд. В её глазах не было слёз, в них застыло давнее, глубокое горе. Мне сейчас было почему-то стыдно перед ней. Вроде бы не в чем себя упрекнуть: всегда заступалась за неё и никому не позволяла говорить о ней плохо в моем присутствии. Но по-настоящему я её никогда не понимала, да и, честно говоря, не очень-то старалась. Моё детство оставалось счастливым, предсказуемым и благополучным, и Лин являлась его частью. Но я не особо задумывалась, что она сама чувствует — она имела право на мою защиту просто потому, что входила в мой ближний круг.

Подруга заговорила снова:

— Я пыталась выспросить бабушку о том, что ей известно. Но она, как всегда, когда ей это нужно, делает вид, будто не слышит. Единственное, что она сказала сегодня утром: «Не буди лихо, пока оно тихо. Не так уж обязательно всегда знать правду, Лина. Часто ложь — большее спасение».

Может, Василиса Степановна и права, не знаю. Но ведь если мы уже начали узнавать, остановиться теперь не получится.

— Хочешь, я тоже попробую поговорить с ней? — предложила я.

— Не думаю, что она скажет тебе больше, чем мне, — невесело улыбнулась Лин. — Я хотела предложить другое, но... — она помедлила.

— Да скажи уже! — не выдержала я затянувшегося вступления.

— Просто ты говорила, что не хочешь свою маму втягивать в это... А я всё думала эти два дня. Твоя мама дружила с моей... Я больше не знаю никого, кто бы хоть что-то знал. Про отца своего и вовсе не в курсе, — сбивчиво проговорила она. — Про него у бабушки выяснить вообще без шансов, она глохнет напрочь, едва спросишь.

Когда подруга завела разговор о родных, я внутренне напряглась и даже немного разозлилась. А потом сообразила, что Лин права: спросить маму нужно. Я должна попытаться сделать хотя бы самую малость для подруги. Тем более эти вопросы не касались моего отца и вряд ли могли как-то маму огорчить, ведь прошло уже столько лет. Да и объяснить такой интерес не составляло труда — обычное любопытство. Скорее странно, что я никогда раньше не пыталась этого сделать.

Лин, уже немного справившись со своими переживаниями, спросила:

— Будем ещё какие-нибудь коробки открывать?

Я покачала головой. Достаточно на сегодня загадок.

Мы молча вернулись в зал магазина. Там тётя Валя обслуживала какую-то женщину, между ними на весах высилась разноцветная гора одежды. Попрощавшись лёгкими кивками, мы поспешили прочь. На улице моросил мелкий дождь, я зябко поёжилась. Погода совсем не способствовала улучшению настроения. Потом до меня дошло, что я так и не ответила Лин на её не до конца высказанную просьбу.

Шагая под неуютным осенним небом, сказала негромко:

— Слушай, Лин, я обязательно поговорю с мамой. Только не обещаю, что прямо сегодня, но повод для разговора я придумаю.

Лин резко повернулась в мою сторону:

— Ты правда это сделаешь? Для меня?

В её голосе звучала и растерянность, и радость, и неверие — всё вперемешку, а мне опять стало неловко. Столько лет мы вместе, а я никогда не задумывалась о той боли, что живет в ней ежесекундно! Замечательно, что на улице шел дождь — можно свалить на него и мокрые дорожки на щеках, и размазанную тушь.

— Только, — продолжила Лин в сомнениях, — я ведь уже пыталась разговаривать с твоей мамой. Она меня всегда обнимает в такие моменты, не дает взглянуть ей в лицо и твердит одно и то же: «Прости, Лина, но я была так далеко от вас, что никак не могла знать ничего о том, что случилось. С Кариной, мамой твоей, мы крепко дружили в школе, а потом наши дороги разошлись. Она уехала в Москву учиться, а я поспешила замуж. Мы, конечно, продолжали общаться, но того доверия, что было между нами в детстве, уже вернуть не получилось».

Оставшийся путь я размышляла над этими словами. То, что Лин рассказала о маминых ответах, звучало вполне логично. Но всё же, когда мы остановились на перекрестке, я подытожила:

— Я всё равно поговорю с ней. Иногда какой-нибудь пустяк может оказаться важным. К тому же мама, возможно, просто боится сказать тебе лишнее, решив, что это тебя ранит.

Я слегка запуталась в своих объяснениях, поскольку не очень-то умела говорить о таких сложных вещах.

— Спасибо, — Лин опять пристально посмотрела на меня своими глубокими тёмными глазами.

— Ну, пока ещё не за что, — ответила я слегка сердито.

Ужасно завидовала Лин — тому, как она умела справляться со своими чувствами. Какие бы бури ни царили в её душе, лицо всегда оставалось спокойным, почти безмятежным. А моё — просто навигатор по всем эмоциям.

— А шуба Тимофеевской нам может помочь хоть чем-то? — заговорила я в надежде сменить тяжёлую тему.

— А ты узнала, что она принадлежит Тимофеевской? — откликнулась Лин с живым интересом.

— Ну да, — в некотором недоумении ответила я. — А ты не находила её снимок в этой шубке?

В ответ прозвучало спокойное:

— Я не искала. — А потом: — Молодец, Янка, что нашла. Я посмотрю сегодня. И день рождения совпадает?

— Ну да. Двадцать первое декабря.

— А фотография с шубой до или после этой даты сделана? — уточнила Лин.

Вот блин, я и не подумала проверить! Наверное, Лин легко прочитала это на моем лице, потому что сказала одобряюще:

— Ничего страшного! Это мы быстро уточним. И как-то бы нам узнать, есть у неё эта шуба сейчас или нет? В том смысле, точно ли мех в подвале её, или просто похожий?

— Там снимок в ней единственный, — вспомнила я. — Кстати, вот что странно: обычно у неё кадров в новом прикиде по несколько штук, целыми сериями идут. А тут только один. Ну, может, не понравились другие просто, — пожала я плечами, отвечая на собственный же вопрос.

— Странно и то, что она вообще только один раз в кадре появилась в этом наряде, — заметила проницательная Лин. — Хоть у неё и полно денег, всё-таки она не звезда мировых масштабов. И такая вещь — не платье, даже если у неё зимней одежды полно, где-то бы она ещё должна была в ней показаться.

— Может, например, не понравилась чем-то, и она её продала, — принялась я размышлять.

— А пост был какой-то под фотографией? — спросила Лин.

— Да, — кивнула я. — Что-то вроде: «Спасибо, любимый. Моя нежность к тебе помножена теперь ещё и на эту белую роскошь». Какая-то такая пошлость, повторять противно.

Лин чуть хихикнула. Потом мы распрощались и разошлись.

Pulsuz fraqment bitdi.

5,17 ₼
Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
14 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
230 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: