Kitabı oxu: «Лондонский нарыв»
Книга Первая: Лихорадка
Часть 1: Карающая десница
Глава 1
Лондон умирал, и в своей агонии он перемалывал в жерновах чумы всё — законы, мораль, саму человеческую суть. Лето 1665 года выдалось на редкость знойным, и город, и без того тесный и грязный, превратился в гигантскую падальню под открытым небом. Воздух был не просто густым — он был субстанцией, бульоном, сваренным из испарений Темзы, едкого дыма от костров, где жгли серу и одежду умерших, и того сладковатого, приторного запаха разложения, что висел над улицами незримым, но ощутимым саваном. Этот запах въедался в одежду, в волосы, в стены домов, в самую душу. Он был повсюду, как сам Бог, только этот Бог был слеп, глух и беспощаден. Скрип колёс повозки мертвецов, раздававшийся по утрам, стал привычнее петушиного крика. Алые кресты на дверях домов слились в единое зловещее полотно, которым город был затянут, как труп саваном. Казалось, сама земля под ногами пропиталась гноем, и каждый шаг по нечистотам мостовых отзывался в сознании хлюпаньем разлагающейся плоти.
В этом аду, в одной из бесчисленных таверн, носившей вывеску «Захолустный петух», сидел Кристофер Рэдклифф. Он не просто пил — он растворялся в окружающем смраде, впитывая его всеми порами, как губка. Когда-то он был шерифом, человеком системы, верящим в закон и порядок. Пока не наткнулся на дело, которое вскрыло гнилую изнанку этой самой системы — подряды для армии, где на гнилых сухарях и стоптанных сапогах наживались те, кто был у власти. Его попытка докопаться до истины закончилась предсказуемо: его вышвырнули, объявив смутьяном и неуравновешенным. Теперь он наблюдал, как та самая система, которую он пытался починить, медленно и зловонно разлагалась на его глазах. В этом была горькая, почти что поэтическая справедливость. Он сидел в своём привычном углу, вдавившись в темноту, и смотрел на кружку с мутным элем, но пил не его, а воздух — тяжёлый, насыщенный страхом, отчаянием и пороком. Это был его хлеб, его вино. Он был профессиональным нюхачом человеческой низости, и сейчас город источал её целыми реками. Его собственный запах — дешёвый табак, пот и старые неудачи — казался ему честнее этой всеобщей лжи, приправленной ароматическими травами.
Дверь скрипнула, впустив полосу тусклого, пыльного света и высокую фигуру в дорожном плаще. Лицо незнакомца было скрыто промасленной тканью, но по осанке, по качеству ткани и по тому, как он окинул зал взглядом, полным холодного презрения, было ясно — он из другого мира. Мира, где двери ещё запирались от людей, а не от смерти. Его взгляд скользнул по пьяницам, слившимся со стойкой в едином стонущем организме, и безошибочно остановился на Рэдклиффе. Он подошёл и сел, не спрашивая разрешения. Запах дорогого мыла, конюшни и власти ворвался в утробную вонь таверны, как наглый чужеземец.
— Рэдклифф? — голос был глухим, лишённым всяких эмоций, кроме брезгливости. — Мне велено найти тебя. От имени его чести, лорда-мэра.
Кристофер медленно поднял на него глаза. Он не ответил. В этом не было нужды.
— Есть работа. Та, от которой у порядочных людей сводит желудок.
— У порядочных людей, — хрипло произнёс Кристофер, — уже месяц как сводит желудок. От голода. Или от чумы. Какая, в сущности, разница.
— Эта — другая, — незнакомец поморщился, словно от резкого запаха. — Торговец шерстью. Элдридж. Найден сегодня утром в своём доме на Олд Фиш-стрит. Не сдох, как подобает в наши дни. Его прирезали.
Кристофер взял кружку, сделал небольшой глоток. Жидкость обожгла горло, но не принесла ни тепла, ни утешения.
— И что? — спросил он равнодушно. — У каждой собаки своя конура. Город полон мясников: одни режут скот, другие — людей. Ничего нового.
— Этот мясник оставил визитную карточку, — человек в плаще скривил губы, и его лицо исказила гримаса, в которой смешались отвращение и нечто похожее на страх. — Ему перерезали глотку. Акт сам по себе не уникальный. Но… в рот ему затолкали гири. От его же собственных торговых весов. И на стене, прямо над телом, намалевали красный крест. Углем. И подпись: «Мерзавец, скупающий хлеб у голодных».
В таверне, всегда наполненной гулом голосов и стуком кружек, на мгновение воцарилась абсолютная, гробовая тишина. Даже завсегдатаи, давно потерявшие связь с реальностью, замерли. Кристофер почувствовал, как по его спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с сыростью. Это был тот самый запах, который он искал, ради которого он здесь сидел. Запах не чумы, не слепой и безличной болезни. Запах человеческой ненависти, старой как мир, но теперь вышедшей на охоту под маской Божьей кары. Это была ненависть, облечённая в форму правосудия, и оттого она казалась Кристоферу куда более заразительной, чем любая лихорадка.
— Власти полагают, — продолжал незнакомец, понизив голос до напряжённого шёпота, — что подобные… эксцессы… могут посеять смуту. На фоне всего этого, — он мотнул головой в сторону двери, за которой лежал умирающий город. — На фоне всеобщего страха. Найди этого сумасшедшего. Быстро. И тихо. Без лишнего шума.
Он отодвинулся от стола, и на засаленной, липкой древесине остался лежать маленький, но туго набитый кошелёк. Звон монет прозвучал в тишине громче пушечного залпа.
Кристофер не потянулся за деньгами. Он смотрел в пустоту перед собой, но видел не тёмный, закопчённый потолок таверны, а другую картину: богатый кабинет, дорогое кресло, тело дородного мужчины и его лицо, искажённое предсмертной гримасой, с безмолвным криком железа во рту. Он был следователем, которого система вышвырнула за то, что он копал слишком глубоко. Теперь система, задыхающаяся в собственной гнили, звала его обратно, чтобы он закопал одну-единственную, слишком уж зловонную кость, угрожающую нарушить хрупкое, прогнившее равновесие. Он поднялся. Его тень, худая и угловатая, отпрянула от стены, словно испугавшись его решения. Первый шаг был сделан. Он выходил на охоту. Его добычей был не просто убийца. Его добычей был призрак, рождённый чумой, но одетый в плоть и кровь. Призрак на костях умирающего города.
***
Улица Олд Фиш-стрит, даже в это гиблое время, хранила подобие порядка и благополучия. Дома здесь были каменными, с крепкими дубовыми дверями и запертыми ставнями. Воздух был чуть чище, отдавая не только чумным смрадом, но и запахом воска, камфоры и дорогого дерева. У одного из таких домов, самого внушительного, теснились двое стражников. Их лица под касками были серыми не только от пыли, но и от неподдельного, животного страха. Они отступили в сторону, завидев в руке Кристофера бумагу с печатью лорда-мэра.
— Внутри никого, сэр, — проговорил один, более молодой, и его голос предательски дрожал. — Слуги разбежались, едва узнали. Дом оцепили, как положено.
— Как положено, — безразлично повторил Кристофер, переступая порог.
Запах ударил в нос сразу: сложный, многослойный, как парфюм дьявола. Дорогая пыль на резных сундуках, воск для полировки массивной мебели, сладковатый дух старого, выдержанного вина из погреба — и поверх всего этого, как грязная, окровавленная тряпка, наброшенная на парчу, — медный, терпкий, неоспоримый дух крови. Кристофер провёл пальцем по поверхности резного сундука, и пыль легла на кожу тонким серым саваном. Богатство, превращающееся в прах. Он медленно прошёл в кабинет.
Тело лежало у массивного дубового стола, заваленного фолиантами счётных книг и деловыми бумагами. Элдридж был мужчиной дородным, с солидным брюшком, оправленным в камзол из тонкой добротной ткани. Но сейчас его дородность казалась жалкой и неестественной, как у раздувшейся падали. Он полусидел, полулежал в кресле, голова была запрокинута, открывая шею. Широкая, почти хирургически точная алая полоса пересекала его горло. А рот был насильно распахнут, и в него, словно в страшной, кощунственной пародии на весы правосудия, были втиснуты две латунные гири. Они блестели тусклым, зловещим блеском в свете, что пробивался сквозь щели закрытых ставней.
Кристофер медленно обошёл тело, его взгляд скользил по деталям, как скальпель по коже, выискивая малейшие несоответствия. Разрез был один, чистый, глубокий. Сделан уверенной, сильной рукой, знающей, где проходит яремная вена. Это была не ярость, не слепая агрессия. Это была точность. Холодная, выверенная точность. Он перевёл взгляд на стену. Красный крест был нарисован углём, линия местами дрожала, но в целом была чёткой. А под ним — та самая надпись: «Мерзавец, скупающий хлеб у голодных». Буквы были выведены старательно, почти каллиграфически, с каким-то странным, вымученным старанием. Неграмотный, но умеющий писать. Сильный. Знает анатомию. Или привык резать. Исполнен праведного гнева, но контролирует себя. Хочет, чтобы его послание поняли.
Он опустился на корточки, разглядывая пол возле кресла. Между узорчатыми плитками застыла бурая капля, отличающаяся по цвету и текстуре от запёкшейся крови вокруг. Кончиком своего ножа он ковырнул застывшую субстанцию и поднёс лезвие к носу. Обоняние, уже притупленное городской вонью, уловило сладковатый, знакомый запах. Не кровь. Воск. Дорогой свечной воск. Его взгляд, словно у хищной птицы, скользнул по комнате и остановился на камине, где в массивном серебряном канделябре несколько свечей догорали, оплывшими саванами свисая с подсвечников. Убийца работал ночью. При свете. Но внимание Кристофера приковала другая свеча, одиноко стоявшая на маленьком столике у самого кресла — она сгорела лишь наполовину, и фитиль её был аккуратно, почти заботливо укорочен. Потушил её, уходя. Не спеша. Спокойно. Это была не торопливая, нервная работа палача, застигнутого врасплох. Это был ритуал, исполненный с леденящим душу уважением к акту возмездия.
Когда он поднялся, его колени хрустнули с таким громким звуком, что даже стражники за дверью на мгновение замолчали, и их приглушённый, испуганный шёпот вновь показался Кристоферу не просто болтовнёй, а частью общего заговора молчания, что окутал весь город.
— Ничего не трогать, — бросил он, проходя к выходу и чувствуя, как тяжесть этого места, этого убийства, этого послания, ложится ему на плечи неподъёмным грузом. — И никого не пускать. Даже ангелов с трубами, если таковые явятся.
— Сэр, — окликнул его старший стражник, — а что мы скажем, если спросят?
— Скажете, что чума, — не оборачиваясь, ответил Кристофер. Его голос прозвучал устало и безнадёжно. — В наши дни этому верят охотнее, чем правде.
Он вышел на улицу. Плоский, мертвенный свет падал со свинцового неба, не принося ни тепла, ни утешения. Он сделал глубокий вдох, и его лёгкие наполнились не свободой, а всё тем же густым, чумным бульоном. Но теперь, поверх этой знакомой, давящей горечи, он уловил новый, отчётливый аромат — запах следования, тонкую, почти невидимую нить, которую ему предстояло распутать. Он не пошёл к лорд-мэру с пустыми руками и не направился в ближайшую таверну, чтобы утопить в пиве первые, тревожные догадки. Вместо этого он свернул в узкий, как щель, переулок, где тень от высоких домов поглотила его с головой, словно город впускал его в своё самое грязное, самое больное нутро. Ему нужно было понять, в чьих сердцах родилась и окрепла эта «карающая десница». Он шёл по пустынным улицам, и ему казалось, что за каждым запертым ставнем на него смотрит чей-то голодный, полный затаённой ненависти взгляд. Он был на пути к тому, чтобы найти убийцу. Но с каждым шагом он всё сильнее чувствовал: то, что он ищет, — не человек. Симптом. Болезнь души, против которой нет ни лекарства, ни карантина. И он, Кристофер Рэдклифф, бывший шериф, а ныне — наёмник системы, должен будет вскрыть этот гнойник. С чего и начинал когда-то.
Глава 2
Кристофер Рэдклифф шагнул с порога дома Элдриджа, и мир, который ещё хранил какие-то следы порядка, остался за его спиной. Дверь захлопнулась, отсекая не просто комнату с трупом, а последний оплот условной законности. На Олд Фиш-стрит ещё витал призрак богатства — толстые дубовые двери, редкие прохожие с озабоченными лицами, запах воска и камфоры, вытесняющий чумной смрад. Но стоило ему свернуть в сторону Темзы, как город обрушился на него всей своей гниющей, неприкрытой правдой, вязкой и липкой, как смола.
Воздух стал не просто густым — он стал жидким, его приходилось буквально продирать, как паутину в заброшенном подвале. И этот воздух был наполнен не просто миазмами, а оглушительной, сюрреалистичной симфонией умирающего мегаполиса. Где-то впереди, на перекрёстке, стояла толпа. Не та, что спешит по делам, а та, что замерла в странном, почти религиозном ожидании. Кристофер приблизился, и картина открылась во всей своей чудовищной простоте. К позорному столбу была прикована худая, как тень, женщина. Её лицо было залито кровью из рассечённой брови, а глаза, широко раскрытые, смотрели в пустоту с безучастностью существа, уже покинувшего этот мир. Она не стонала, не просила пощады. Она просто ждала. Рядом с ней, размахивая точильным камнем, стоял мужчина в кожаном фартуке кузнеца. Лезвие его ножа с противным визгом скользило по камню, и этот звук резал воздух острее, чем сама сталь.
— Ведьма! — хрипел он, обращаясь к толпе, и слюна брызгала из его перекошенного рта. — Она наслала порчу на дом моего брата! Вся семья вымерла за неделю! Она приходила и просила хлеба, а он, добрый человек, не дал! Вот она и отомстила!
Толпа, состоящая из таких же измождённых, испуганных людей, чьи лица были серыми от голода и страха, подхватила этот крик. Он прокатился волной, животной и глухой. В воздух полетели комья засохшей грязи, гнилые овощи, камни, подобранные с мостовой. Один из камней, острый и увесистый, угодил женщине в висок. Она бессильно замотала головой, не в силах даже издать звук, и новая струйка крови потекла по её щеке. Её молчание, её полная отрешённость лишь раззадоривали толпу. В их глазах Кристофер видел не ярость, а животный, панический ужас. Они убивали не ведьму — они пытались убить саму чуму, воплотив её в образе самой беззащитной и доступной жертвы. Это был запах страха, и он был гуще, острее и отвратительнее любого запаха смерти. Кристофер прошёл мимо, не замедляя шага, чувствуя, как камень ложится в желудок. Его собственная ярость, холодная, целеустремлённая и одинокая, была ему нужнее, чем это тёплое, бестолковое соучастие в коллективном безумии. Он был охотником, а не стаей.
Он свернул на Ломбард-стрит, и здесь город преподнёс ему другой урок. Улица, ещё недавно кипевшая финансовой жизнью, теперь была пустынна и молчалива. Лавки менял и ювелиров были заперты, ставни наглухо закрыты, золото спрятано в подвалах. Лишь из одной конторы, отмеченной вывеской с изображением весов, доносились приглушённые, но оживлённые голоса. Кристофер замедлил шаг. Двое мужчин в дорогих, но покрытых дорожной пылью камзолах о чём-то горячо спорили, тыкая пальцами в разложенные на бочке бумаги. Их лица были сосредоточенны, в глазах горел не страх, а азарт.
— ...пока цены не рухнули окончательно, нужно скупать всё, что под залог! — говорил один, более молодой, с влажными, пухлыми губами. — Все эти лавки, дома... Пока эти дураки мрут, мы сможем скупить пол-Сити! Второй приход будет богаче первого!
Кристофер остановился, прислонившись к стене, и слушал, чувствуя, как холодная волна ненависти поднимается у него внутри. Это был тот же запах, что витал в кабинете Элдриджа, только здесь он был концентрированнее, наглее. Запах спекуляции. Запах тех, кто видел в агонии города не трагедию, а возможность. Запах системы, холодной и беспристрастной, как столбцы цифр в счётных книгах. И кто-то, чей образ начинал проступать в сознании Кристофера, решил с этой системой покончить столь же беспристрастным, железным методом. «Мерзавец, скупающий хлеб у голодных». Фраза обретала плоть, обрастала конкретными лицами, становилась осязаемой и оттого ещё более чудовищной.
По мере приближения к Темзе воздух густел до состояния бульона, становился практически осязаемым, им можно было подавиться. Здесь уже не жгли серу — не на что было. Здесь не запирались в домах — нечего было охранять. Здесь просто умирали, тихо и беспросветно.
Двери многих лачуг были помечены роковым красным крестом. У одной из них, совсем свежим, только что нанесённым, стояла высокая, чуть сгорбленная фигура в длинном вощёном плаще и маске с клювом. Чумной доктор. Он что-то старательно выводил в толстой книге, его движения были медленными, отточенными, почти ритуальными. Увидев Кристофера, он на мгновение замер, и сквозь два круглых стекла очков на него уставились безжизненные, увеличенные кружки. Ни вражды, ни сочувствия, ни даже простого человеческого любопытства — лишь пустота, за которой скрывался человек, давно переставший быть человеком и превратившийся в функциональный придаток эпидемии. Доктор молча, не спеша, отвернулся и скрылся в переулке, его плащ шуршал по булыжникам, оставляя после себя сладковатый, приторный шлейф ароматических трав, бессильный перебить тяжёлую, густую вонь разложения, стоявшую здесь вечным памятником.
Именно здесь, в этом эпицентре человеческого страдания, на самой границе между сушей и мутными, отравленными водами Темзы, в полуразвалившемся сарае, некогда использовавшемся рыбаками, и обитала Мэг. Она была не просто «осведомительницей», одной из тех старух, что за плату осматривали трупы и выносили вердикт. Нет, она была чем-то большим — стражем этого порога, последней инстанцией, жрицей в своём собственном, мортальном культе. И Кристоферу, если он хотел докопаться до сути, предстояло пройти её испытание.
Сарай стоял криво, его доски почернели и прогнили от постоянной влаги, впитывая в себя запахи реки, гниющей рыбы и смерти. Дверь висела на единственной петле. Кристофер отодвинул её со скрипом, который прозвучал как предсмертный стон. Внутри царил полумрак, густой и неподвижный, прорезаемый единственным лучом света, падающим с дырявой крыши и выхватывающим из тьмы пылинки, кружащиеся в воздухе. В центре этого убогого пространства, на перевёрнутом ящике из-под сельди, сидела она. Мэг.
Она была закутана в несколько слоёв грязной, когда-то, видимо, тёмной ткани, отчего её фигура казалась бесформенной, похожей на огромный, сбившийся комок тряпья. На голове был намотан платок, из-под которого выбивались пряди спутанных, жирных, седых волос. Лицо — сморщенное, как печёное яблоко, испещрённое глубокими морщинами и тёмными пятнами, носило на себе отпечаток не лет, а бесконечного количества увиденных смертей. Но глаза... Глаза были живыми, острыми, пронзительными, как шило. Они были цвета мутного стекла, но в них горел неугомонный, цепкий огонёк. Эти глаза уставились на Кристофера без малейшего удивления, будто она не только ждала его, но и уже знала, с чем он пришёл.
— Новой работы для тебя нет, — проскрипела она, прежде чем он успел открыть рот. Голос у неё был хриплым, скрипучим, словно горло было пропитано той же гарью и копотью, что висела в воздухе над всем Лондоном. — Все места у меня заняты. Мёртвые не в счёт, очередь расписана на неделю вперёд.
— Я не за работой, Мэг, — Кристофер шагнул внутрь, стараясь дышать ртом, но это почти не помогало. Запах здесь был сложным, многослойным, как у хорошего вина, только вино это было отравленным. Здесь смешивались запахи дешёвого, палёного джина, едкого пота немытого тела, старой рыбы и чего-то ещё, сладковато-тяжёлого, въедливого, что проникало в одежду и в волосы и не выветривалось потом часами. Это был запах смерти, впитавшейся в самую кожу, ставшей сутью этого места и его хозяйки. — Я за информацией.
Старуха фыркнула, и её плечи, под толщей тряпья, затряслись от беззвучного, внутреннего смеха, больше похожего на приступ кашля.
— Информация? — переспросила она, растягивая слово. — Здесь, милок, есть только один вид информации. Кто сдох, кто дохнет, и кто будет дохнуть завтра. Тебе какую? С указанием причины или без?
Кристофер молча достал из кармана монету — не ту, что дал посланец лорда-мэра, а свою, последнюю, ту, что он приберегал на самый чёрный день. Он положил её на ящик рядом с наполовину сгоревшей сальной свечой. Воск стекал густыми наплывами, как застывшие слёзы. Мэг на монету даже не взглянула, ее взгляд был прикован к лицу Кристофера.
— Торговец шерстью. Элдридж. Его нашли сегодня утром на Олд Фиш-стрит.
— Слышала, — она кивнула коротко, почти по-военному, и её взгляд стал пристальнее, острее. — Говорят, не чума. Говорят, ему горло перерезали. Интересно. Чума косит, как косарь на поле, а кому-то неймётся свою, индивидуальную работу делать. Ревность, что ли?
— Ты его видела? До того, как его нашли? Осматривала?
— Зачем мне богатый торговец? — она скривила беззубый рот в гримасе, напоминавшей ухмылку. — Его в мою ведомость не запишешь, в протокол не внесёшь. Со своими, простыми покойниками не управиться. Вон, — она мотнула головой в сторону города, и её подбородок дрожал, — каждый день по десятку, а то и больше, новых. Руки отваливаются писать, ноги — ходить. А ты про какого-то толстосума.
— Но ты знаешь всех, Мэг, — Кристофер не повышал голоса, он говорил ровно и спокойно, вкладывая в слова всю свою усталость и решимость. — Знаешь, кто на что живёт. И кто с кем водится. Скажи, он и впрямь хлеб скупал? Зерно?
Старуха помолчала, её пальцы — длинные, узловатые, с почерневшими от грязи и, возможно, чего-то ещё, суставами — принялись методично постукивать по краю ящика, отбивая какой-то свой, тайный ритм.
— А тебе-то какое дело? — наконец выдавила она, и в её голосе послышались нотки не только презрения, но и живого любопытства. — Ты что, с лорда-мэра? Придворный сыщик? — Она окинула его с головы до ног насмешливым взглядом. — Нет, не похож. Слишком голодный вид. Оборванный. И запах от тебя... не казённый. Отчаянный.
Кристофер не стал спорить, оправдываться или угрожать. Он просто ждал, глядя на неё своим тяжёлым, уставшим взглядом. Он знал, что её молчание, как и её болтовню, можно купить, но не только и не столько монетой. Ей, запертой в этом сарае с мертвецами, нужна была причина, интерес, новая игрушка, чтобы развеять скуку вечного свидания со смертью. Или, что более вероятно, ей нужно было убедиться, что он не принесёт ей новой беды.
— Хлеб... — наконец протянула Мэг, растягивая слово, и её взгляд ушёл куда-то в сторону, в прошлое, которого, казалось, в этом аду уже не существовало. — Да, скупал. Он и его компашка. — Она выдохнула, и слова посыпались, как спелые гнилые ягоды с куста. — Сэр Талбот, один из олдерменов, нотариус Элдридж... — она выпалила несколько фамилий и имён, которые Кристофер тут же, с почти физическим усилием, засёк в памяти, ощущая, как в голове начинает складываться первый, смутный контур заговора. — Скупают зерно, пока цены низкие, прячут по своим амбарам, нанимают охрану. Сидят, ждут. Ждут, когда цена до небес взлетит, когда паника достигнет пика. Умно. Грешно, чёрт возьми, но умно. Вон, — она снова, уже в который раз, мотнула головой в сторону невидимого города, — народ с голоду пухнет, матери детей на помойках оставляют, а у них, у сукиных сыновей, амбары ломятся. Чума им в помощь, правильно я говорю?
Она уставилась на Кристофера, и в глубине её мутных, старческих глаз вспыхнул и тут же погас какой-то странный, уставший огонёк. Не праведный гнев, не ненависть, а скорее мрачное, циничное удовлетворение от того, что картина мира, и без того уродливая, подтверждает свою уродливость.
— Так что твой торговец, получается, получил по заслугам. По справедливости, значит. Кто бы его ни прирезал, тот, выходит, за народ заступился. Почти что святой человек. Народный мститель.
— Святые не режут глотки, Мэг, — тихо, но очень отчётливо сказал Кристофер. — И не суют гири от весов в рот. Это не справедливость. Это убийство.
— А чем ещё с такими бороться? — она с силой плюнула в тёмный угол сарая, и слюна, тёмная и густая, бесшумно шлёпнулась о гнилые доски. — Молитвой? Так молились — чума только сильнее стала. Властям на всех наплевать. Может, пора и за нож взяться, коли другой управы нет. Своими руками правду делать.
Кристофер смотрел на неё, и в его сознании с тихим щелчком вставал на место ещё один кусок пазла. Общественное мнение. Та самая почва, на которой произрастает ненависть. Убийца в глазах таких, как Мэг, и, вероятно, в глазах тысяч других, был не чудовищем, не маньяком. Он был героем. Мстителем. Палачом, пришедшим туда, где бессилен был закон. И это осознание делало его в тысячу раз опаснее любого обычного преступника. Он был не просто человеком с ножом; он был идеей. А идеи, как и чума, заразны.
— Ты слышала что-нибудь о других смертях? — спросил он, меняя тактику, переводя разговор в более практическую плоскость. — О таких же? Не от чумы. Со странностями. С крестами на стенах.
Мэг наклонилась вперёд, и луч света с потолка упал прямо на её лицо, выхватывая из тьмы каждую морщину, каждую трещинку на её высохшей, как пергамент, коже. Морщины были глубокими, как промоины на высохшей от засухи земле.
— А почему ты спрашиваешь, милок? — прошептала она, и в её шёпоте послышался неподдельный интерес. — Чумы тебе мало? Новых развлечений захотел? Или чуешь, что тут дело нечисто?
— Я думаю, этот... мститель... мог ошибиться. Или ему понравилось. Такое бывает. Вкус крови кружит голову.
Старуха долго смотрела на него, не мигая, словно взвешивая его на невидимых весах, решая, стоит ли доверять, стоит ли впутываться. Наконец она откинулась назад, и тень снова поглотила её лицо.
— Была одна смерть, — сказала она так тихо, что Кристоферу пришлось податься вперёд. — Три дня назад. На Гриндлерс-лейн. Вон там, — она мотнула головой в сторону, противоположную от Темзы. — Бедный квартал, трущобы. Старика нашли. Тоже с перерезанным горлом. И тоже с крестом на стене.
Кристофер замер, перестав дышать. Сердце у него ушло куда-то в пятки, а потом с силой ударило в грудь. Не один. Их было уже как минимум двое.
— И что же на кресте было написано? Какая надпись?
— Ничего, — покачала головой Мэг. — Просто крест. Красный. Кривой такой, торопливый. Я сама видела, когда тело увозили, успела глянуть. Все, естественно, подумали, что чума, раз крест. Но бубонов не было. Ни одного. Шея... — она сделала резкое движение рукой у своего собственного горла, — чистейший разрез. Аккуратный. Как у твоего торговца.
Ледяная, цепкая рука сжала сердце Кристофера. Не один. Убийца начинал не с громкого заявления. Он начинал с тренировки. Если первая, пробная жертва — старик из бедного квартала, никому не нужный, чья смерть не вызовет шума, — осталась без послания, значит, убийца только учился, наращивал мускулы, оттачивал технику. А Элдридж, громкий, ненавистный спекулянт, стал его первым настоящим заявлением, выходом на сцену. И это означало, что спектакль только начинается.
— Запомни, милок, — голос Мэг, внезапно снова ставший громким и ясным, вернул его к реальности. — В этом городе сейчас два мора. Две повальные болезни. Одна — от Бога или от дьявола, уж не знаю. А другая... — она усмехнулась, оскалив свой беззубый, тёмный рот, в котором было что-то от пасти древнего хищника, — другая — от людей. И вторая, я тебе скажу, пострашнее будет. Она целенаправленная.
***
Кристофер не стал медлить. Слова Мэг повисли в воздухе сарая не предупреждением, а приговором — приговором всему городу, который он и так чувствовал кожей. Он кивнул старухе, коротко, без слов благодарности — в их отношениях не было места для подобного. Монета так и осталась лежать на ящике, тускло поблёскивая в свете огарка. Он развернулся и вышел, и скрип двери позади прозвучал как щелчок затвора, запирающий очередную тайну.
Гриндлерс-лейн оказалась ещё уже и грязнее, чем он представлял. Это была не улица, а щель, прорубленная между двумя кривыми, вот-вот готовыми рухнуть домами. Солнце сюда, казалось, не заглядывало никогда. Воздух был спёртым, влажным и тяжёлым, пахнущим плесенью, мочой и тем особенным запахом нищеты, который не выветривается веками. Дверь в указанный Мэг дом была заколочена крест-накрест двумя грубыми досками, но одна из них у основания отходила, образуя щель, в которую мог протиснуться худой человек. Кристофер, не раздумывая, присел, отодвинул её с глухим стуком и вполз внутрь, как червь в гниющее яблоко.
Внутри было темно и тесно. Комната, если это можно было так назвать, была крошечной, с земляным полом, липким от сырости, и одним крошечным, наглухо заколоченным окном, сквозь щели которого пробивались тонкие лучики света, выхватывающие из мрака кружащиеся пылинки. Мебели почти не было — лишь остов развалившейся кровати с пучком сена вместо матраса и табурет с отломленной ножкой. И на стене, прямо напротив входа, как и говорила Мэг, был нарисован красный крест. Он был меньше, чем у Элдриджа, нарисован небрежнее, линии дрожали и плыли, уголь крошился по краям. Но это был тот же символ. Та же рука. Тот же приговор.
Кристофер замер у входа, давая глазам привыкнуть к полумраку, а носу — к новым запахам. Пахло пылью, затхлостью и… почти ничем. Не было того густого, сладковатого запаха недавней смерти, что витал в доме Элдриджа. Тело отсюда вывезли, и комната уже начала возвращаться к своему вечному состоянию забвения. Он медленно двинулся вперёд, его сапоги бесшумно вязли в мягком земляном полу.
