Kitabı oxu: «Развод с правом на замок»

Глава 1. Мост

Муж вернулся ко мне в среду, в одиннадцатом часу, когда я стояла в каменоломне и уговаривала скалу отдать ещё одну плиту до снега.

Скала была не против. Против был Тимофей, наш старший резчик, который считал, что сизый камень в мороз ломается не там, где ему велят, а там, где ему обидно.

— Обидно ему, — сказала я. — Мне тоже обидно. Мне за эту плиту в Палате Реестра обещали сорок талеров, а Палата, Тимофей, платит до первого декабря. Сегодня третье.

— Так она и не заплатит, госпожа.

— Заплатит, если плита приедет к ним раньше их письма с отказом.

Тимофей посмотрел на меня, как смотрят на хозяйку, которая одиннадцать лет делает невозможное, и оттого перестаёт его уважать. Потом взял клин.

Я любила каменоломню за то, что здесь всё было честно. Камень либо шёл, либо нет. Он не уезжал ночью, оставив на столе записку из одной строки. Не присылал каждый квартал по пятнадцать талеров, будто я была не жена, а дальняя родственница с больной ногой. Не исчезал. Камень можно было обойти, обстучать и понять. С людьми у меня получалось хуже, поэтому в Сизой скале я разговаривала в основном с камнем и с за́мком, и оба отвечали мне чаще, чем кто-либо ещё.

За́мок стоял над нами, на самой макушке скалы, три башни и мост через расселину, которую все упрямо звали рвом. Сейчас из Северной башни не шёл дым: я не топила её с той самой зимы. Из Часовой шёл тонкий и ровный. Значит, Марфа поставила на кухне тесто и за́мок держит тягу, чтобы не опало. Он был старый, привередливый и добрый ко всем, кого любил. Список был короткий.

Митька, младший сын мельника, вылетел из-за отвала на таком ходу, что поскользнулся на щебне и проехал последние три шага на спине.

— Госпожа! — закричал он снизу. — Там лорд!

— Какой лорд? — спросила я и уже знала какой. Других лордов у Сизой скалы не было.

— Ваш! — Митька сел, отряхнул шапку о колено и сообщил новость, ради которой стоило так бежать: — Лорд Ард едет. Сам. На сером коне. Бородатый. Дядька Ермолай говорит, он, а тётка Ермолаиха говорит, что не он, потому что тот был красивый.

Тимофей уронил клин.

Плита, которую мы уговаривали с утра, треснула ровно по линии, хотя никто её не трогал. Я потом думала об этом много раз и решила, что так оно и было: скала тоже узнала новость первой.

* * *

Я не побежала. Это я помню точно и горжусь этим, как гордятся немногим. Рукавицы снялись не сразу, кожа на морозе задубела и держала пальцы. Я сунула их за пояс, сказала Тимофею, что плиту всё равно повезём, раз она так хорошо раскололась, и пошла наверх по тропе. Обычным шагом. Щебень под сапогами хрустел так же, как вчера. За мной шла вся каменоломня, и тоже обычным шагом, человек двенадцать, как будто им всем вдруг понадобилось в за́мок.

Тропа выходила к мосту с внутренней стороны, а дорога из долины — с внешней. Между ними лежала расселина в шесть саженей шириной и неизвестно сколько глубиной. Деревенские мальчишки когда-то пытались измерить её верёвкой, верёвка кончилась раньше расселины.

Он стоял на той стороне.

Тётка Ермолаиха была права в одном: красивым его теперь назвать было трудно. Одиннадцать лет назад он уехал гладко выбритым, с волосами до воротника и с привычкой улыбаться так, будто все вокруг давно перед ним извинились. Теперь у него была борода, короткая, с проседью у рта, и волосы, остриженные коротко, по-военному или по-нищему. Дорожный плащ чужого кроя сидел на нём так, как сидят чужие вещи. От немолодого серого коня шёл пар. Улыбки не было.

Дядька Ермолай был прав во всём остальном. Это был он. Тело узнало его раньше, чем я успела решить, узнаю я или нет: по тому, как он держит повод левой рукой, а правую кладёт на бедро, как будто ему всегда немного неудобно, что у него есть руки.

Мост был опущен. Я опустила его утром сама, когда уходила в каменоломню, и он лежал через расселину тяжёлым дубовым языком, обитым железом, в инее по краям.

Северин тронул коня.

Цепи зазвенели раньше, чем копыто коснулось первой доски. Вороты в надвратной башне, которые двое мужиков крутят полчаса, повернулись сами, легко, с длинным довольным скрипом, как кот потягивается. Мост встал на дыбы и пошёл вверх. Конь шарахнулся, Северин удержал его, и мост захлопнулся перед ними, как ворота, с таким грохотом, что с карниза Часовой башни слетели все голуби разом.

На моей стороне кто-то хрюкнул. Потом засмеялся Митька, звонко и от души, потом засмеялись все. Тимофей смеялся, держась за живот. Марфа выглянула из калитки в фартуке и засмеялась тоже, не зная ещё, над чем.

Я не смеялась. Я положила ладонь на камень надвратной башни. Камень был тёплый, как печь, и мелко гудел.

— Ну, — сказала я ему тихо. — Ну, ну. Тише.

Гул не стих. За́мок был очень доволен собой.

* * *

Разговаривать пришлось через расселину. Шесть саженей не так много, если не надо говорить ничего важного, и слишком много, если надо.

— Агнесса, — сказал он.

Голос у него остался прежний. Это было нечестно. Всё остальное он поменял, а голос привёз тот же, низкий, с хрипотцой на конце, и моё имя звучало в нём так, будто он произносил его всё это время каждый день, просто не вслух.

— Лорд Ард, — сказала я. — Вы, кажется, ошиблись дорогой. Постоялый двор в деревне, у мельницы. Там вам будут рады больше.

По моей стороне прошёл одобрительный шорох. Я не оглянулась, но знала, что Марфа кивает.

Он посмотрел на поднятый мост, на цепи, на голубей, которые всё ещё кружили над Часовой башней и не решались сесть.

— Давно он так? — спросил он.

— Одиннадцать лет, — сказала я. — С вами — одиннадцать лет. Со мной у него всё хорошо.

Я ждала, что он скажет что-нибудь. Что виноват. Что не мог написать. Что его держали в плену, или он болел, или потерял память, или женился на другой, — что угодно, за что можно было ухватиться и ненавидеть как следует, обеими руками. Я одиннадцать лет придумывала ему оправдания и за это же его ненавидела, потому что придумывала их я, а не он.

Он сказал:

— Тебе нужно уехать из за́мка до Поворота года.

Я не сразу поняла слова. Ветер с расселины всегда подхватывает звук, и мне показалось, что я ослышалась.

— Что?

— До Поворота года, — повторил он ровно. — Я куплю тебе дом в городе. Хороший, с садом. Или в столице, если хочешь. Дам денег, сколько скажешь. Тебе нужно уехать отсюда.

За моей спиной стало очень тихо. Даже Митька перестал шмыгать носом.

— Мне нужно, — сказала я.

— Да.

— Одиннадцать лет мне ничего не было нужно. Ни писем, ни объяснений. Пятнадцать талеров в квартал, и тех хватало. А теперь вам пришло в голову, что мне нужно уехать.

Он чуть дёрнул щекой, будто я попала куда-то больнее, чем целилась.

— Я не могу объяснить, — сказал он.

— Не можете или не хотите?

— Не могу.

— Тогда я не могу уехать, — сказала я. — Видите, как удобно. Мы оба ничего не можем.

— Неся.

Так меня никто не звал одиннадцать лет. Так меня вообще никто никогда не звал, кроме него, потому что это было дурацкое имя, придуманное в первую неделю, когда мы оба были молодые и глупые и казалось, что впереди у нас куда больше недель.

— Не смейте, — сказала я.

Над его головой с карниза надвратной башни сорвалась сосулька длиной в локоть и воткнулась в снег у самых конских копыт. Конь присел. Северин даже не посмотрел вниз.

— Агнесса, — поправился он. — Я прошу.

— Вы одиннадцать лет не просили.

— Я знаю.

— Нет, — сказала я. — Вы не знаете. Вы не знаете, сколько стоит плита сизого камня, и кто чинил крышу Голубятни после бури позапрошлой осенью, и как зовут мельникова младшего, и почему в Северной башне не топят. Вы не знаете ничего, лорд Ард. Поэтому я никуда не поеду. Хотите за́мок — попросите его сами. Вон он. Очень вам рад.

Мост, словно в доказательство, лязгнул цепями.

Северин долго смотрел на меня через расселину. Я думала, он развернёт коня. Он всегда так делал, когда спор заходил туда, где нужно было что-то сказать: не спорил. Он уходил, тихо и вежливо, и возвращался через час с цветами или с починенной полкой, как будто это одно и то же. Я была готова к тому, что он уйдёт.

Он не ушёл. Он спешился, неторопливо, как у себя во дворе, отвёл коня к придорожному камню, накинул повод, а сам сел на этот камень, лицом к мосту.

— Я подожду, — сказал он.

— Чего?

— Пока ты передумаешь. Или он.

— Здесь холодно.

— Я заметил.

Я развернулась и пошла к калитке. Народ расступился передо мной так быстро, будто его сдуло. Марфа придержала мне калитку и шепнула:

— Тесто, госпожа, опало. Всё равно опало.

Я сказала, что тесто — это ничего, тесто можно поставить заново, и пошла на кухню ставить его сама, потому что руки надо было чем-то занять.

Кухня в Сизой скале была самой тёплой комнатой за́мка и самой честной. Здесь не было портретов, гобеленов и дубовых кресел, в которых никто не сидел со времён старого лорда. Были печь, от которой горели щёки, длинный стол, выскобленный до белизны, медные кастрюли и два окна, одно во двор, другое на внешнюю сторону, на дорогу. Я встала спиной к этому окну и месила долго: мука пахла сухо и спокойно, тесто давно перестало липнуть к пальцам, и я давила его костяшками, пока Марфа не забрала у меня миску и не сказала, что тесто уже сдалось, а я всё воюю.

— Он сидит, — сообщила она, глядя мне за плечо.

— Пусть сидит.

— Мельничиха ему кружку горячего вынесла. Через мост-то не пройти, так она по тропке, по той стороне. Вынесла и стоит, разговаривает.

— Мельничиха всем кружки выносит. Она и сборщику податей выносила.

— Сборщику не выносила, — сказала Марфа справедливо. — Сборщику она плюнула в шапку.

Я поставила миску под полотенце и наконец посмотрела в окно.

Он сидел на том же камне. Снег, который с утра только собирался, теперь шёл всерьёз, мелкий и колючий, и на плечах его плаща уже лежало белое, как эполеты. Мельничиха, маленькая и круглая, стояла рядом, и он что-то ей говорил, а она кивала. Потом она засмеялась, махнула на него рукой и пошла обратно по тропке, оглядываясь.

Над его головой, на карнизе надвратной башни, медленно съехал пласт снега. Съехал, подумал, повисел на краю и рухнул ему на голову и плечи разом.

Марфа охнула. Северин поднялся, отряхнулся, снял шапку, выбил её о колено и сел обратно. Даже не посмотрел наверх.

— Ну и упрямый, — сказала Марфа с уважением. — Весь в покойного лорда.

— Покойный лорд был упрямый по делу, — сказала я. — А этот просто сидит.

Но я смотрела ещё долго. Дольше, чем хотела.

Почти двенадцать лет назад он так же сидел на этом камне. Ждал меня, когда я, двадцатипятилетняя дура в новых сапожках, бежала из деревни, а мост был опущен, и никто ни над кем не смеялся. Мы тогда были женаты четыре месяца. Он ждал меня с ярмарки, сидел на камне и строгал палку, и, когда я подбежала, сказал, что ни за что не скажет, какую, потому что это сюрприз. Это была ручка для моей сковороды, старая отвалилась. Сковорода до сих пор висела у Марфы над печью. Я почему-то не могла заставить себя на неё посмотреть.

К сумеркам деревня разошлась, и стало слышно ветер в расселине. Сначала ушли резчики, потом мальчишки, последним Тимофей, который долго стоял у калитки, мял шапку и, кажется, хотел мне что-то сказать. Не сказал. Митька прибежал уже затемно и доложил, что лорд пошёл в деревню, на постоялый двор у мельницы, и что дядька Ермолай ставит три медяка на то, что лорд придёт завтра, а тётка Ермолаиха ставит пять, что не придёт.

— А ты? — спросила я.

— А я на мост, — сказал Митька. — Что мост не пустит.

— Умный мальчик, — сказала я и дала ему пирожок.

Потом я обошла за́мок, как обходила каждый вечер одиннадцать лет. Железо засовов холодило пальцы, и я проверила каждый, хотя за́мок проверял их лучше меня и знал это. Печи в Часовой башне отдали ладони ровный сухой жар. От двери в Северную, которую я не открывала с той зимы, тянуло нежилым холодом; я постояла и пошла дальше. Камень под ладонью везде был тёплый и тихо гудел, довольный, как кот, поймавший мышь.

— Ты не понимаешь, — сказала я ему на лестнице. — Он теперь будет приходить каждый день.

За́мок не ответил. Под ногами чуть сильнее потеплело, будто он говорил: ну и пусть приходит, мост-то у меня.

На втором этаже было тепло, как всегда: за́мок держал тепло для меня, как держат для кого-то кресло у огня. Я прошла коридор и остановилась у нашей двери.

Я не открывала её с той самой зимы. Я говорила себе, что мне всё равно. Я говорила это Марфе, Тимофею, мельничихе, батюшке, когда он был ещё жив, и даже за́мку, хотя за́мок понимал всё лучше меня. Мне всё равно. Он уехал, я осталась, у меня каменоломня, мост, деревня, сорок талеров с Палаты. Мне всё равно.

За дверью, я знала, его книга так и лежит на подоконнике, раскрытая на той странице, где он остановился. Одиннадцать лет. Я ни разу её не закрыла.

Вот тогда я разозлилась по-настоящему. Не на него. На себя.

Глава 2. Лучшая по разводам

Он пришёл на следующий день, в тот же час, и сел на тот же камень.

Мост поднялся раньше, чем он подъехал к расселине. Видимо, за́мок решил, что вчера было слишком много суеты, и сегодня обошёлся без представления: просто поднял мост ещё на рассвете и держал так до темноты. Возчикам с плитой пришлось ехать в обход, через нижние ворота каменоломни, и Тимофей ругался всю дорогу до тракта.

На третий день Северин пришёл без коня. Конь, как доложил Митька, захромал, и лорд оставил его мельнику. А мельнику заодно починил колесо, которое не крутилось с осенних дождей, потому что ось лопнула, а новую ось мельник три месяца собирался заказать в городе. Лорд, сказал Митька, залез под колесо в чём был, по пояс в ледяную воду, и вылез оттуда синий, но с осью.

— Где он взял ось? — спросила я.

— Из оглобли выстругал, — сказал Митька. — Говорит, до весны простоит, а там пусть мельник заказывает.

Я ничего не ответила. Колесо было мне должно семь мешков помола за осень, и, если оно закрутилось, мельник отдаст их до Поворота года. Это было хорошо для за́мка. Плохо было то, что мельничиха теперь выносила лорду уже целый горшок, и в деревне начали говорить о нём не «явился», а «вернулся».

На четвёртый день Ермолай и Ермолаиха перестали делать ставки друг против друга и вместе поставили на то, что я сдамся первой. Мне это передала Марфа, с таким лицом, будто сообщала о падеже скота.

— Я не сдамся, — сказала я.

— Я знаю, госпожа. Я поставила на вас два медяка.

— Всего два?

— Так у меня больше нет, — сказала Марфа. — А то бы поставила пять.

За́мок все эти дни вёл себя образцово. Тянул печи так, что в Часовой можно было ходить босиком. Ровно в полдень, когда Северин садился на камень, ронял ему на голову снег. Каждый раз с другого карниза, будто пристреливался. Один раз уронил с флюгера Голубятни, которая стояла в стороне от ворот. Как он это сделал, я так и не поняла, и спрашивать не стала. Северин отряхивался и садился обратно.

Он ни разу больше не сказал «уезжай». Он вообще ничего не говорил. Сидел, смотрел на мост, строгал что-то ножом, и светлая стружка лежала на снегу до новой позёмки. К вечеру уходил.

Я не ходила на него смотреть. Окно кухни просто выходило на дорогу, а на кухне у меня было много дел.

* * *

На пятый день пришло письмо.

Его привёз почтовый возок из уездного города, и написано оно было не рукой Северина. Писал поверенный, некто Гладыш Аполлинарий Семёнович, и писал красиво, с завитками, на хорошей бумаге с водяным знаком в виде весов.

Господин Гладыш почтительно извещал меня, что его доверитель, лорд Северин Ард, урождённый в за́мке Сизая скала и наследник его по крови, просит супругу освободить родовое имущество до первого дня нового года. Доверитель готов предоставить супруге дом в уездном городе или в столице по её выбору и содержание в размере ста талеров в год пожизненно. Господин Гладыш выражал надежду, что дело разрешится полюбовно, без суда, «к обоюдному спокойствию сторон и во избежание огласки».

Я прочла письмо три раза. Потом положила его на стол, разгладила ладонью и прочла в четвёртый.

Сто талеров в год. Пожизненно. Я получала больше с одной каменоломни, если зима не съедала дорогу. Но дело было не в сумме. Дело было в том, что одиннадцать лет он не написал мне ни строчки, а когда наконец написал, то чужой рукой, чужими словами и на бумаге с весами.

— Плохое? — спросила Марфа от печи.

— Он хочет, чтобы я уехала, — сказала я. — Вежливо. С завитками.

Марфа вытерла руки о фартук и подошла посмотреть, хотя читать не умела.

— Красиво пишет, — сказала она с осуждением.

— Это не он пишет. Это его поверенный.

— А сам что, разучился?

Я не ответила. Я смотрела на слова «во избежание огласки» и думала, что одиннадцать лет вся долина шепталась о том, почему молодой лорд уехал от молодой жены через год после свадьбы. Одни говорили, что он проигрался, другие, что у него в столице другая, третьи, что я ведьма и извела бы его, если бы он не сбежал. Огласка у нас была такая, что дальше некуда. Но он решил, что я испугаюсь именно её.

В ту ночь я не спала. Я сидела на кухне со свечой и письмом, спину грела печь, и завитки господина Гладыша шевелились на бумаге вместе с пламенем, пока я думала о том, что будет, если я ничего не сделаю. Он подаст в суд, как наследник. Суд в уездном городе, где судья учился с его отцом и обедает у Гладыша по четвергам. Мне дадут дом с садом и сто талеров, и я буду смотреть на скалу из окна, как смотрят на чужое: видно хорошо, а тепла никакого. А он будет жить здесь. Или продаст. Я не знала, что хуже.

А если я сделаю первая?

Под утро печь вздохнула так, что из поддувала вылетела зола. Я подняла голову.

— Не сердись, — сказала я за́мку. — Я ненадолго. Мне надо в столицу.

Пол под ногами стал холодным. Не ледяным, просто холодным, как в любом другом доме. За одиннадцать лет такого не было ни разу.

— Я вернусь, — сказала я. — Я тебе обещаю. Через неделю.

Пол не потеплел. Когда я пошла собираться, дверь в мою комнату не открылась с первого раза, и со второго тоже. Открылась с третьего, когда я прислонилась к ней лбом и сказала, что, если он меня не выпустит, Северин подаст в суд первым, и тогда мы оба окажемся на улице: я в городе с садом, а он с новым хозяином.

Дверь щёлкнула. Сундук вышел до смешного лёгкий: всё, что у меня было, в него не лезло. За́мок дулся до самого отъезда и даже Марфину сковородку уронил с крюка, но, когда возок тронулся, мост лёг передо мной так мягко, как никогда ещё не ложился.

Камень у моста был пуст. Он ещё не пришёл.

* * *

В столице я не была девять лет, и столица за это время стала громче.

На Чернильной улице, куда меня направили в трёх местах, было тесно, как в мешке с орехами. Из лавок переплётчиков тянуло клеем, из контор писарей сургучом, вывески лезли одна на другую: «Составление прошений», «Нотариус», «Переводы с древнего». Мне нужна была одна: «И. Вейль, поверенная». Про неё мне рассказала мельничиха, которая узнала о ней от сестры, а сестра прочла в «Вестнике»: так до нас доходят все новости, и эта дошла почти целой. Лучшая поверенная по разводам в столице. Не проиграла ни одного дела. Берёт четыре талера в час и стоит их.

Вывеска оказалась маленькой и криво прибитой, а ступеньки к двери крутыми и обледенелыми. Я остановилась на них, примеряясь, и тут меня обогнала девушка, румяная с мороза, с какой-то бумажкой в зубах. Обогнала, обернулась и встала на ступеньку выше.

Она вынула бумажку изо рта, посмотрела на меня, на мой дорожный плащ, пыльный до колен, на перчатки. Перчатки были единственной дорогой вещью, которую я себе позволила за одиннадцать лет. Я купила их в первый год, назло, на его пятнадцать талеров, и с тех пор надевала, когда нужно было выглядеть так, будто у меня всё в порядке.

— Вы к нам? — спросила девушка.

— Я ищу лучшую поверенную по разводам.

— Это здесь, — сказала она и вдруг улыбнулась, широко и как-то нежно, не мне. — Но лучшая сегодня немножко занята. Идёмте, я провожу.

Она вошла первой и сказала кому-то внутри про лестницу и про меня. После обледенелых ступенек печка дохнула мне в лицо сухим жаром. Контора была крошечная: конторка, два стула, шкаф с папками до потолка, и в этой тесноте женщина за конторкой, лет тридцати пяти, в чернилах. Чернила были у неё на пальцах, на манжете и почему-то на шее, под ухом. Она подняла на меня глаза, быстрые и очень внимательные, и я сразу поняла, что этой женщине бесполезно что-то не договаривать.

— Мне сказали, вы не проиграли ни одного дела, — сказала я.

— Одно проиграла, — сказала она. — Потом его признали ничтожным. Садитесь.

Я села на стул для клиентов, и сквозь дорожный плащ стало тепло: с него будто только что кто-то встал. У двери к лестнице наверх стоял мужчина, очень большой, в мундире с кривым погоном и с какими-то синими пятнами на воротнике, и чашка в его руке казалась взятой у ребёнка. В разговор он не вмешивался. Просто стоял и ждал, как ждут, когда позовут.

— Я развожусь с мужем, — сказала я. — Мы делим за́мок.

— Дверной? — спросила румяная девушка с полным ртом. Она уже что-то жевала, сушку, кажется.

— Родовой. На Сизой скале, три башни и подъёмный мост. — Я сняла перчатку и положила на конторку, чтобы руки были чем-то заняты. — Муж говорит, за́мок его, потому что он в нём родился. Я говорю, мой, потому что за́мок со мной разговаривает. А с ним нет уже одиннадцать лет. Двери перед ним не открываются. Мост поднимается сам, когда он подъезжает.

Девушка перестала жевать. Поверенная придвинула к себе чистый лист.

— За́мок подписывал брачный договор? — спросила она.

Я посмотрела на неё, как смотрят на человека, который всерьёз спросил, умеет ли корова читать.

— За́мки не подписывают договоров.

— В Вельмаре подписывают всё, — сказала она. — Вопрос только, кто потом это читал.

И тут она вдруг почесала запястье. Отогнула манжету, посмотрела и замерла. У двери большой мужчина тоже отогнул свою, поверх старого шрама от ожога, и они посмотрели друг на друга через всю комнату. Я не видела, что у них там написано. Я видела только их лица.

Я приехала разводиться. Я не рассчитывала попасть на свадьбу.

— Мы пили кофе, — сказала поверенная своему запястью, строго, как говорят с ребёнком, который соврал.

Девушка с сушкой издала звук, похожий на тот, с каким наш гусь давится зерном. Большой мужчина поставил чашку на конторку, ручкой к поверенной, рядом с моей перчаткой.

— Кашу? — спросил он. Её, не меня.

— Спроси у клиентки.

Он повернулся ко мне и спросил очень серьёзно:

— Вы будете кашу?

— Это входит в четыре талера? — осторожно спросила я.

— Теперь входит, — сказала поверенная и взяла перо.

* * *

Каша была хорошая. Гречневая, с маслом и луком, такая, какую варят на большой котёл и не умеют варить на маленький. Мужчина, полковник Гарт, как мне потом объяснила девушка Феня, сварил её на всю лестницу и раздал соседям, а мне досталась миска. Я ела её на стуле для клиентов, с миской на коленях, и рассказывала поверенной Ирме Вейль всё с самого начала.

Как вышла за него в двадцать пять, по любви, против воли его отца. Как через год он уехал ночью, оставив записку в одну строку: «Прости, так надо». Как присылал пятнадцать талеров в квартал, не пропустив ни одного, и ни одного письма. Как за́мок в первую же зиму перестал его пускать. Ну то есть его не было, пускать было некого, но, когда весной приехал его управляющий, за́мок не открыл ему ворот, и управляющий уехал ни с чем. Как я сама вела каменоломню, деревню и счета. Как он вернулся неделю назад и потребовал, чтобы я уехала до Поворота года. Не объяснив почему. Вышло всего ничего: одиннадцать лет уместились в одну миску каши, и на дне ещё осталось.

Ирма слушала и писала. Иногда задавала вопросы, короткие и неудобные. Когда внесён в Реестр за́мок? Давно, лет триста назад, у старого лорда была бумага. Был ли брачный договор? Был, отец Северина настоял, я его не читала. Есть ли у мужа долги? Не знаю. Есть ли у меня? Нет. У отца были, но отец умер семь лет назад, и долги ушли с ним.

— Ушли, — повторила Ирма. — Это вам кто сказал?

— Никто. Их просто никто не требовал.

Она подчеркнула что-то в листе.

— Он упомянул срок, — сказала она. — Поворот года. Почему именно этот?

— Не знаю.

— Мужчина одиннадцать лет ничего не хотел, а потом вдруг захотел, и к сроку, — сказала Ирма. — Срок почти всегда чей-то договор. Не обязательно его.

Феня, сидевшая на подоконнике, вздохнула.

— Опять ты про ту вдову с мельницей.

— Про жену торговца. Вдова тут ни при чём. — Ирма повернулась ко мне. — Была у меня клиентка. Муж три года назад заложил её приданое, тайком, и три года молчал. Она думала, что он подлец. Он и был подлец, но не в том месте, где она думала. В его договоре стояла оговорка о молчании: залогодатель не раскрывает условий поручителю, иначе поручительство возвращается к поручителю. Ростовщики пишут такие нарочно, чтобы человек сам себе завязал рот. Он и молчал.

— И что?

— А то, что такая оговорка связывает только того, кто заложил. Если бы жена узнала сама, из бумаг, оговорка бы промолчала. Но жене никто не сказал, что бумаги вообще есть. — Ирма отложила перо. — Я не говорю, что у вас так. Я говорю, что, когда мужчина не может объяснить, стоит проверить, не подписал ли он чего-нибудь.

Я поставила пустую миску на конторку.

— Мне всё равно, что он подписал, — сказала я. — Я хочу развод.

Ирма посмотрела на меня. Долго, внимательно, так, будто я была документом с ошибкой, которую она уже нашла, но не стала подчёркивать.

— Хорошо, — сказала она. — Развод так развод. Что вы хотите получить?

— За́мок.

— Не деньги? Он предлагает дом и сто талеров.

— Мне не нужен дом. У меня есть дом.

— Он ваш по закону?

— Нет, — сказала я честно. — По закону он его. Он родился в нём. Но одиннадцать лет его держала я.

Ирма кивнула, как будто именно этого и ждала.

— Тогда мы будем требовать за́мок, — сказала она. — Родовой дом, внесённый в Реестр триста лет назад, по старому закону считается привязанным. Привязанное имущество при разводе делят описью в присутствии обоих супругов. Это долго, неудобно, и все пытаются этого избежать. А вам это на руку. Пока идёт опись, он не может вас выставить. Ни к Повороту года, ни к какому другому сроку.

— В присутствии обоих, — повторила я. — То есть он тоже будет там жить?

— Если за́мок его пустит, — сказала Ирма, и Феня на подоконнике фыркнула в рукав.

Полковник Гарт, который всё это время возился с котлом у двери на лестницу и, казалось, ничего не слушал, обернулся.

— Возьмёте кашу в дорогу? — спросил он у меня.

— Её не довезти.

— Довезёте. В горшке, укутав. Я на заставу возил три дня.

Он завернул мне горшок в старое полотенце, и жар пошёл сквозь ткань в ладони, а Ирма тем временем дописала прошение, быстро, без помарок, в три листа, под ровный скрип пера. Подула на чернила, перечитала и протянула мне перо.

— Заседание попрошу на завтра, — сказала она. — Ускоренное, по привязанному имуществу: в суде их так мало, что секретари не знают, куда такие дела класть, и кладут сверху. Ваш муж в столице?

— Не знаю. Наверное. Если он подал раньше меня.

— Если подал раньше, мы узнаем завтра. Если нет, тем лучше.

Я подписала. Рука не дрогнула, и я этим гордилась ещё полдня.

— Госпожа Ард, — сказала Ирма, когда я уже стояла у двери с горшком. — Последнее. Требуйте за́мок. Не уступайте ни комнаты. Деньги он вам даст, это он уже показал. А за́мок — нет.

— Почему вы так думаете?

— Потому что вы его не просили, а он уже предлагает отступные. — Она чуть улыбнулась. — Посмотрим почему.

Глава 3. Опись привязанного имущества

Он подал раньше меня. На полдня.

Это выяснилось утром, в коридоре суда, где пахло мокрыми шубами и сургучом, а на скамьях вдоль стен сидели люди с одинаковыми лицами. Такие лица бывают у тех, кто пришёл с чем-то делиться. Ирма прошла мимо скамей, как проходят мимо собственной мебели, кивнула секретарю, взяла у него какую-то бумагу, прочла её на ходу и вернулась ко мне.

— Иск о выселении, — сказала она. — От наследника по крови. Подан вчера в четыре пополудни, через поверенного Гладыша. Наш в шесть.

— Значит, он первый?

— Значит, он торопится. — Ирма сложила бумагу вчетверо. — Первым в таких делах быть не обязательно. Обязательно быть правым. А правыми мы будем, если судья не поленится открыть Уложение на странице, которую никто не открывал восемьдесят лет.

— А если поленится?

— Тогда я открою её за неё.

Судью звали Крон. Это была седая женщина с очень прямой спиной и в очках на шнурке, и Ирма, увидев её фамилию на двери, чуть заметно повеселела. Я потом спросила, почему. Ирма сказала, что судья Крон однажды при всём зале попросила у неё автограф, и с тех пор она судье Крон верит.

Северин сидел на скамье у окна.

Я увидела его не сразу, потому что рядом с ним сидел Гладыш, и Гладыш занимал собой всю скамью, хотя был невелик ростом. Он был в зелёном сюртуке, с золотой цепочкой поперёк живота, и что-то быстро и ласково говорил Северину в ухо. Северин не слушал. Он смотрел на меня.

В столице он был ещё более чужой, чем у моста. Там на нём был дорожный плащ, и можно было думать, что под плащом всё тот же человек. Здесь он снял плащ, и под ним оказался тёмный сюртук, простой, хорошо сшитый, но не новый: на локтях сукно уже взяло тот лёгкий лоск, который дочь суконщика видит через весь коридор. Руки торчали из этих хороших рукавов красные, в трещинах, как у резчиков в мороз. Он похудел. Я не помнила, когда успела это заметить, но заметила, и мне это не понравилось.

Он поднялся, когда я подошла. Старая привычка: он всегда вставал, когда я входила, даже если входила за солью.

— Агнесса.

— Лорд Ард.

— Госпожа Вейль, — сказал Гладыш, тоже вставая и кланяясь Ирме с таким видом, будто хотел её съесть, но сначала полюбоваться. — Наслышан, наслышан. Читал в «Вестнике», поздравляю с законным браком.

— Благодарю, — сказала Ирма. — Мой муж передаёт вам привет и спрашивает, вы будете кашу.

Гладыш моргнул. Северин впервые за всё утро чуть дёрнул углом рта. Я отвернулась, потому что мне вдруг стало смешно, а смеяться при нём я не собиралась.

* * *

Заседание шло час.

Гладыш говорил долго и красиво. Он говорил о праве крови, о трёхсотлетнем роде Ардов, о том, что жена, оставшаяся без мужа, управляла имуществом из милости, а не по праву. Что муж благороден и не желает ей зла. Что дом в городе и сто талеров в год — щедрость, на которую не всякий решился бы. Что госпожа Ард, разумеется, женщина достойная, но всякому делу приходит конец.

Ирма слушала, подперев щёку кулаком, и ни разу его не перебила.

Потом она встала и сказала три фразы.

— Ваша честь, за́мок Сизая скала внесён в Реестр в году двести девятом от Уложения, триста два года назад, что подтверждает выписка, приложенная к прошению. По статье четыреста восьмой Уложения о родовом имуществе дом, внесённый в Реестр больше двухсот лет назад, считается привязанным и при разделе между супругами описывается в присутствии обоих, без исключений. Статья не отменена.

Гладыш вскочил.

— Ваша честь, эта статья не применялась с прошлого царствования! Это пережиток, это смешно, это...

— Не отменена, — повторила Ирма.

Судья Крон надела очки, сняла их и надела снова. Потом велела секретарю принести Уложение. Секретарь ушёл и пропал, и четверть часа зал дышал мокрой шерстью и сургучом. Вернулся он с книгой, которую нёс, как несут мёртвую птицу, на вытянутых руках, потому что с неё сыпалась пыль. Судья нашла страницу и читала долго, водя пальцем, и в тишине было слышно, как палец шуршит по бумаге. Зал ждал. Где-то в коридоре плакал ребёнок.

— Статья не отменена, — сказала судья Крон наконец, ни к кому особенно не обращаясь. — Удивительно.

— Удивительно, — согласилась Ирма.

Судья прочла вслух. Привязанное имущество описывается судебным оценщиком в присутствии обоих супругов. Комнаты и строения описываются, только когда оба супруга находятся внутри. Супруги проживают в описываемом имуществе до окончания описи. Супруг, покинувший имущество до окончания описи более чем на одну ночь подряд, признаётся отказавшимся от доли. Раздел производится по итогам описи, с учётом отзыва дома.

— Отзыва дома? — переспросила я шёпотом.

— Потом, — шепнула Ирма.

Судья подняла глаза.

— Лорд Ард, — сказала она. — Вам понятно постановление?

Гладыш открыл рот, но Северин встал раньше.

— Понятно, ваша честь. Один вопрос.

— Да?

— Сколько продлится опись?

Судья посмотрела в книгу.

— Здесь не сказано. Столько, сколько потребуется.

— Мне нужно, чтобы она закончилась до пятнадцатого января, — сказал Северин.

Он сказал это ровно. Так же ровно, как у моста сказал «тебе нужно уехать». Но я сидела в трёх шагах и видела, что у него побелели пальцы на спинке скамьи.

— Почему? — спросила судья Крон.

Северин помолчал.

— По личным обстоятельствам.

— Суд не может назначить срок, которого нет в законе, — сказала судья, и, по-моему, ей было его немного жаль. — Опись привязанного дома зависит от дома. Если ваш дом пожелает, она закончится к Повороту года. Если нет, к лету. Суд постановляет: опись начать не позднее трёх дней, оценщика назначить из реестра судебных. Заседание окончено.

Она стукнула молотком, и звук ушёл под потолок и там затих. Северин сел. Гладыш наклонился к нему и снова зашептал, быстро и уже не ласково, и золотая цепочка подрагивала у него на животе в такт словам. Северин не слушал. Он смотрел на стол перед собой, как смотрят на карту дороги, которая вдруг кончилась.

Ирма собирала бумаги и что-то тихо писала на полях.

— Пятнадцатое января, — сказала она, не поднимая головы. — Запомните эту дату, госпожа Ард. Я её уже записала.

— Что она значит?

— Пока не знаю. Но мужчина, который не может объяснить, назвал её вслух при судье. Значит, она для него важнее, чем молчание.

Я посмотрела на Северина. Он встал, надел свой чужой плащ, взял шляпу, всё медленно и по порядку, как собирают инструмент в конце смены. Проходя мимо, остановился на полшага, и я услышала, как он набрал воздуху. Выпустил его молча. Кивнул Ирме, мне и вышел.

* * *

Обратно мы ехали в одном дилижансе.

Я не нарочно. Дилижанс на Сизую скалу ходит раз в день, в семь утра, от Сенной заставы, и другого нет. Я пришла без четверти, с сундуком и горшком из-под каши, который полковник Гарт велел вернуть, когда буду в столице снова. Северин пришёл без пяти. Он сел напротив, потому что больше мест не было: всё остальное заняли две купчихи с корзинами, священник из нижнего прихода и студент, сразу уснувший на плече у купчихи.

Мы ехали семнадцать часов, со стоянкой в Ольховке, и не сказали друг другу ни слова.

Сначала это было просто. Я смотрела в окно. Он смотрел в другое. Потом купчиха, на которой спал студент, начала рассказывать соседке, как её муж ушёл к вдове мельника из соседнего уезда, а потом вернулся, потому что вдова варила хуже. Соседка ахала. Я смотрела в окно ещё внимательнее.

Потом дорога пошла в гору, дилижанс начало качать, и колено Северина оказалось на палец от моего. Не касалось. Каждый раз, когда возок подбрасывало на ухабе, оно почти касалось, и он каждый раз убирал его. Не резко, а так, что я замечала только потом. Я тоже убирала своё. Мы делали это часа три, и купчиха напротив, кажется, стала догадываться, потому что замолчала и начала на нас смотреть.

На постоялом дворе в Ольховке, где меняли лошадей и пахло конским потом и вчерашней капустой, он вышел первым и подал мне руку на ступеньке. Я руки не взяла и спрыгнула сама, на утоптанный снег, и подвернула ногу, не сильно, ровно настолько, чтобы гордость отдавала в щиколотку до самого вечера. Он ничего не сказал, но в следующий раз, когда мы выходили, он встал так, что прыгать было некуда, только опереться о его плечо. Я оперлась. Плечо под ладонью было твёрдое и худое, и я подумала, что раньше оно было шире.

Он кашлял. Сначала тихо, в кулак, потом сильнее, когда стемнело и в дилижансе стало холодно. Купчиха посоветовала ему горчичник. Священник посоветовал молитву. Северин поблагодарил обоих и продолжал кашлять.

Под конец, когда за окном уже было черно и только фонарь возницы раскачивался впереди, я не выдержала.

— Зачем тебе пятнадцатое?

Он не сразу ответил. Я видела в темноте только край его лица, когда фонарь качался в нашу сторону.

— Не могу, — сказал он.

— Ты одиннадцать лет говоришь «не могу».

— Я одиннадцать лет ничего не говорю, — сказал он тихо. — «Не могу» я говорю неделю.

Купчиха перестала дышать. Студент проснулся, огляделся и уснул снова.

Больше мы не разговаривали. В деревню приехали за полночь. Он ушёл на постоялый двор, я пошла в за́мок, и его кашель ещё долго шёл за мной по морозу. Мост лёг передо мной ещё до того, как я подошла к расселине, и, когда я ступила во двор, за́мок обдал меня таким теплом, что я чуть не заплакала. Пол в кухне был горячий, как печной под, и жар прошёл сквозь подмётки раньше, чем я успела снять платок. Марфа спала у печи на лавке и, проснувшись, сказала только: «Ну наконец-то, а то он тут без вас все кастрюли поскидывал».

* * *

Оценщица приехала на второй день после суда, к обеду, на почтовом возке.

Она вылезла из возка, держа обеими руками саквояж, и огляделась. Это была молодая женщина лет тридцати, худая, в сером казённом пальто, застёгнутом на все пуговицы, и в шляпке, которую ветер с расселины сразу попытался у неё отнять. Она поймала шляпку, прижала к голове ладонью, а саквояж зажала коленями.

— Госпожа Ард? — спросила она, перекрикивая ветер. — Вера Полынь, судебная оценщица второго разряда. По постановлению судьи Крон, дело о разделе привязанного имущества. Простите. Мне сказали, тут недалеко.

— Тут недалеко, — сказала я. — Через мост.

Она посмотрела на мост. Потом в расселину. Потом снова на мост.

— Через этот? — спросила она очень спокойно.

— Другого нет.

— А перила у него есть?

— Нет.

Вера Полынь кивнула, как кивают, когда врач говорит, что зуб придётся рвать.

— Я боюсь высоты, — сказала она. — Это не влияет на мою квалификацию. Я записала это в анкете при поступлении. Мне сказали, что в судебных оценщиках высота встречается редко.

— Встречается, — сказала я. — Давайте руку.

Северин стоял у своего камня, и снег на его плечах лежал уже не первым слоем. Я не знаю, когда он пришёл: может быть, с утра. Он подошёл и снял шляпу перед Верой, и ветер тут же взялся за его волосы, раз уж шляпка ему не далась.

— Северин Ард, — сказал он. — Вторая сторона.

— Очень приятно. — Вера посмотрела на него, на меня и, видимо, что-то поняла, потому что тихо добавила: — Простите.

— За что?

— Не знаю. На всякий случай.

Мост был поднят. Я положила ладонь на камень надвратной башни.

— Опусти, — сказала я. — Это гостья. Ей нужно описать тебя, чтобы нас развели, и тогда ты останешься моим.

Камень чуть потеплел. Цепи загремели, и мост лёг через расселину медленно, бережно, как кладут на пол спящего ребёнка.

Вера Полынь взяла меня под руку так, что я почувствовала каждую её косточку. Мы пошли. Она смотрела строго перед собой, на ворота, и считала шаги шёпотом. На восьмом шаге я оглянулась.

Северин ступил на мост.

Цепи лязгнули. Дальний край моста дрогнул и пошёл вверх, медленно, неумолимо. Под ногами качнулось, Вера вскрикнула и вцепилась в меня обеими руками, саквояж упал и поехал назад по доскам, к Северину. Северин схватил саквояж. Мост поднимался. Ещё мгновение, и мы бы все трое скатились обратно на дорогу.

Он шагнул назад, на твёрдую землю, с саквояжем в руке.

Мост замер. Подумал. И опустился обратно, ровно и спокойно, как будто ничего не было.

Мы с Верой стояли посередине, держась друг за друга. Северин стоял на дороге с её саквояжем. Над нами, на карнизе Часовой башни, разом сели все голуби.

Вера Полынь отдышалась, поправила шляпку и посмотрела сначала на мост, потом на меня, потом на Северина.

— Это нужно зафиксировать? — спросила она слабым голосом.

— Что именно? — спросил Северин с той стороны.

— Отзыв дома, — сказала Вера и почему-то покраснела. — Там есть такая графа.

Глава 4. Под крышей

Вера Полынь стояла посреди двора с саквояжем в руках и разглядывала за́мок так, как, наверное, разглядывают незнакомую лошадь: с уважением и издали.

— Он всегда такой тёплый? — спросила она.

— Для меня всегда.

— А для других?

— Для других по-разному, — сказала я. — Марфу он любит. Тимофея терпит. Сборщика податей в позапрошлом году запер в погребе на полдня, но сборщик, правду сказать, был сам виноват: полез туда без спросу проверять, сколько у нас капусты.

Вера кивнула и что-то записала в книжечку, которую достала из кармана. Книжечка была маленькая, в клеёнчатой обложке, и, судя по тому, как бережно Вера её держала, очень важная.

— Это для описи? — спросила я.

— Это для меня, — сказала Вера. — Для описи у меня форма. — Она похлопала по саквояжу. — Форма номер сорок один, «Опись привязанного имущества при разделе». Мне её выдали в канцелярии. Секретарь сказал, что я первая, кто её получает за восемьдесят лет. Её пришлось перепечатать: старая была на гербовой бумаге прошлого царствования.

Северин стоял за воротами. Мост лежал опущенный, но он на него больше не ступал. Он просто ждал на той стороне. Саквояж он успел ей вернуть и теперь стоял с одним вещмешком и смотрел на нас через распахнутые ворота, как смотрят на праздник в чужом окне.

Вера оглянулась на него, потом на меня.

— Госпожа Ард, — сказала она очень вежливо. — Я обязана вам напомнить. Постановление суда: оба супруга проживают в описываемом имуществе до окончания описи. Если лорд Ард не сможет войти, опись не начнётся. А если не начнётся опись, то...

— То что?

— Я не знаю, — честно сказала Вера. — В Уложении об этом ничего нет. Я перечитала в возке два раза. Там предполагается, что супруги входят в дом сами. Про дом, который не пускает, там ничего.

Я посмотрела на Северина. Он смотрел на меня.

Одиннадцать лет я хотела, чтобы он вернулся и постучался в эти ворота. Потом хотела, чтобы он вернулся и ворота перед ним не открылись. Потом, лет через пять, перестала хотеть чего-либо и просто жила. А сейчас он стоял за воротами, и мне нужно было, чтобы он вошёл, иначе судья Крон в столице откроет ещё одну пыльную книгу и найдёт в ней что-нибудь против меня.

Я положила ладонь на камень у ворот.

— Слушай, — сказала я за́мку тихо, чтобы не слышала Вера. — Суд велел пустить его под крышу. Не обязательно ко мне в спальню. Под крышу. Ты понимаешь, что такое крыша?

Камень молчал. Потом под ладонью что-то едва заметно сдвинулось, как будто кто-то большой переступил с ноги на ногу.

Мост не поднялся, когда Северин на него ступил.

Он шёл медленно, ставя ногу плашмя, как ходят по весеннему льду, и мёрзлые доски гудели под сапогом и никуда не уходили. Под аркой он чуть наклонил голову, хотя арка была ему высока. Во дворе оглянулся на надвратную башню, на голубей, которые сидели на карнизе и смотрели на него, как деревенские бабы на чужого жениха, и сделал ещё шаг, к главному крыльцу.

Дверь главного крыльца захлопнулась. Она была открыта, я сама открыла её, когда выходила встречать Веру, и теперь она закрылась с таким стуком, что задребезжали стёкла в кухне. Засов изнутри лёг в скобы сам.

Северин остановился.

Слева, через двор, со скрипом отворились ворота конюшни. Широко, гостеприимно, обе створки разом. Из конюшни пахнуло сеном и навозом, и наша старая кобыла Ласка высунула голову из стойла посмотреть, кого это ей прислали.

Вера Полынь раскрыла книжечку.

— Конюшня под крышей? — спросила она.

— Под крышей, — сказал Северин.

— Конюшня входит в описываемое имущество?

— Входит, — сказала я. — Она стоит на скале. Всё, что на скале, входит.

Вера что-то записала, подумала и записала ещё.

— Тогда постановление исполнено, — сказала она. — Формально. Лорд Ард проживает под крышей описываемого имущества.

Она подняла глаза от книжечки, и я увидела, что ей очень неловко и одновременно очень хочется засмеяться. Она удержалась. Я тогда решила, что Вера Полынь мне, пожалуй, нравится.

Северин закинул вещмешок на плечо и пошёл к конюшне.

* * *

Вечером я поселила Веру в Зелёной комнате, рядом со своей. Это была лучшая гостевая: камин там за́мок топил без дров, и шло от него сухое ровное тепло, какого от дров не дождёшься, а в окне, за двором и стеной, синела расселина. Вера подошла к стеклу с вежливым лицом, посмотрела в пустоту до самой реки, отступила на шаг и тихо попросила задёрнуть шторы.

Ужинали мы на кухне, вдвоём. Марфа поставила на стол щи, хлеб и холодную телятину и долго гремела чем-то у печи, а потом взяла горшок, накрыла его полотенцем и, не глядя на меня, пошла к двери во двор.

— Ты куда? — спросила я.

— Ласку кормить.

— Ласку конюхи кормят.

— Конюхи кормят овсом, — сказала Марфа. — А я ей щей.

И ушла. Вера смотрела в тарелку и очень старательно ела.

— Госпожа Ард, — сказала она через какое-то время. — Можно спросить?

— Спрашивайте.

— Почему за́мок его не любит?

Хороший вопрос. Я одиннадцать лет его себе задавала.

— Он уехал, — сказала я. — Одиннадцать лет назад. Однажды утром, никому ничего не сказав. Наверное, за́мок обиделся.

— Дома обижаются?

— Этот обижается.

Вера подумала и записала в книжечку. Я не стала спрашивать, что.

— А вы? — спросила она, не поднимая головы.

— Что я?

— Вы обиделись?

Я отложила ложку.

— Вы всех так допрашиваете? Перед описью?

Вера покраснела до ушей.

— Простите. Нет. Я никого ещё не описывала. То есть я описывала, конечно: склады, лавки, однажды пароход. Но супругов при разводе впервые. В форме номер сорок один есть графа «отзыв дома», и я подумала, что, если я буду понимать дом, мне будет легче его заполнить. А чтобы понимать дом, нужно понимать хозяев. — Она замолчала и закончила совсем тихо: — Я неправильно подумала. Простите.

— Вы правильно подумали, — сказала я. — Просто я не люблю, когда меня понимают.

Вера кивнула, как будто это тоже можно записать.

— Что это такое, отзыв дома? — спросила я. — В суде говорили, я не поняла.

— По старому закону привязанный дом — сторона, — сказала Вера и сразу оживилась, как оживляются люди, когда их спрашивают о том, что они знают. — Не вещь, а сторона. Как супруги. Поэтому его спрашивают. Не словами, конечно. Оценщица записывает, как дом ведёт себя во время описи: открывает ли комнаты, кому, охотно или нет. Если дом явно тянется к одному из супругов, суд это учитывает при разделе. Последний раз такую графу заполняли восемьдесят лет назад, в Заречье. Там дом ушёл к жене.

— Ушёл?

— Так написано в деле. «Дом ушёл к жене». Я не знаю, что это значит. Может, это просто так говорили.

Я посмотрела на окно. За стеклом было черно, только из конюшни, через двор, пробивался слабый огонёк фонаря.

— Значит, если за́мок будет вести себя так, как сегодня...

— Тогда в графе будет много написано, — сказала Вера осторожно. — И, скорее всего, в вашу пользу.

Мне надо было обрадоваться. Я и обрадовалась. Немного.

* * *

Ночью я не спала.

Это стало дурной привычкой с тех пор, как он вернулся. Лежать и слушать за́мок. За́мок по ночам говорил больше, чем днём: потрескивал балками, вздыхал трубами, ворочался ставнями на ветру. Я одиннадцать лет засыпала под эти звуки, как засыпают под дыхание кого-то рядом, и теперь не могла, потому что мне казалось, будто в них что-то изменилось.

Около полуночи я встала, накинула платок и подошла к окну. Пол грел босые ступни, а от стекла тянуло так, что ноги и лицо жили у меня в разных временах года.

Конюшня стояла в темноте, фонарь там уже погас. Ветер с расселины гнал по двору снег, крупный и злой, бросал его в стены и сухо шуршал им по стеклу. Я подумала, что в конюшне нет печки. Что там тепло, конечно, от лошадей и от сена, но не так, чтобы спать человеку, который кашлял в дилижансе всю дорогу.

Я подумала, что мне всё равно.

Потом подумала, что одеял у нас в бельевой столько, что хватит на полк. Что, если он схватит воспаление и умрёт, опись остановится и мне придётся ехать в столицу снова, а это деньги и время. Что это чисто практическое соображение.

В бельевой пахло холодным полотном. Я взяла два одеяла, шерстяное и стёганое, прижала к груди, как краденое, и вышла во двор, где снег сразу набился в башмаки по щиколотку.

Ворота были прикрыты, но не заперты. Я толкнула створку плечом и вошла.

Внутри было темно и тихо, пахло сеном, лошадьми и, совсем немного, дымом от погасшего фонаря. Ласка повернула голову и фыркнула на меня. В дальнем стойле, пустом, на соломе лежал Северин. Он спал, укрывшись своим дорожным плащом и, поверх плаща, старой попоной Ласки. Голова на вещмешке. Сапоги рядом, носками к выходу.

Он не кашлял. Он спал тихо и неподвижно, как спят очень уставшие люди, и лицо у него во сне было совсем другое, чем днём. Не моложе. Проще.

Я положила одеяла на край стойла и постояла, слушая его дыхание. Потом развернула шерстяное, стылое с мороза и колючее даже сквозь рукав, и опустила на него поверх попоны медленно, как накрывают тесто, чтобы не опало.

Он не проснулся. Я надеюсь, что не проснулся.

Обратно я шла быстро и злилась на снег.

* * *

Утром Вера разбудила меня стуком в дверь и сообщила, что лорд Ард уже встал, позавтракал хлебом с салом, которые ему вынесла Марфа, и чинит ворота конюшни.

— Что с ними?

— Они не закрываются, — сказала Вера. — Совсем. Левая створка просела и цепляет землю, а правая висит на одной петле. Лорд Ард сказал, что в такой конюшне Ласка простудится, и что петли надо было менять ещё при его отце.

Я посмотрела в окно.

Он стоял у конюшни без плаща, в одной рубахе и жилете, и держал на весу правую створку, так что рубаха натянулась на спине, а Тимофей, которого он, видимо, позвал, подбивал под неё клин, и стук доходил до меня через стекло с опозданием. Пар у обоих рвало ветром прямо от губ. С забора давал советы Митька, из кухонного окна высовывалась Марфа.

Шерстяное одеяло было свёрнуто и аккуратно положено на крыльцо кухни. Сверху лежало стёганое, тоже свёрнутое, и на нём еловая ветка. Я не поняла, к чему ветка, а потом поняла: он так делал раньше. Когда что-то брал у меня и возвращал. Ставил сверху ветку, или камешек, или цветок, если было лето. Я забыла. А он, получается, нет.

Я оделась и спустилась во двор, и мороз сразу слепил мне ноздри.

Створку уже подняли и подперли. Северин снял старую петлю, ржавую, с отломанным ухом, и она ушла в снег без звука, оставив на краю ямки рыжий след. Новая, видимо из кузни, блестела у него в руке на весь двор, как новые сапоги на поминках.

— Это наша петля, — сказала я.

— Твоя, — сказал он, не оборачиваясь. — Тут всё твоё. Я знаю. — Он взвесил петлю на ладони, будто прикидывал, сколько она стоит. — Отнести обратно?

Тимофей перестал стучать. Митька перестал советовать. Даже Ласка в стойле перестала жевать, и мне показалось, что весь двор слушает.

Я хотела сказать «отнеси». Я была уверена, что скажу. Это было бы правильно, разумно, это было бы в мою пользу в графе «отзыв дома», и вообще, кто он такой, чтобы...

— Вешай, — сказала я.

Он кивнул. Не улыбнулся. Повернулся обратно и приставил петлю к столбу.

Он работал так, как работал раньше: молча, точно, без лишних движений, и этот стук я в первый год узнавала из любого конца дома. Тимофей подавал гвозди, звякая ими в рукавице. Мороз пробрался мне в башмаки, а я всё стояла. Через полчаса правая створка висела ровно, через час левая тоже. Северин закрыл их, открыл, снова закрыл, слушая петли, как слушают больного, и ворота пошли мягко, без скрипа, а защёлка встала на место с тихим щелчком.

— Вот, — сказал он Ласке, которая смотрела на него через перегородку. — Теперь не надует.

Он отступил на шаг и вытер руки о жилет, оставив на нём ржавые полосы. Посмотрел на меня, впервые за утро прямо, и я увидела у него на скуле свежую царапину, видимо от щепки, уже схваченную морозом.

И тут за́мок уронил ворота.

Не обе створки. Только правую, ту, которую он повесил первой. Новая петля лопнула пополам, как сухая ветка, створка рухнула в снег плашмя, с таким хлопком, что с крыши конюшни съехал весь снег разом и накрыл Тимофея с головой. Митька свалился с забора. Ласка заржала.

Северин стоял и смотрел на лопнувшую петлю.

Потом нагнулся за обломком, повертел в пальцах светлый чистый излом и посмотрел наверх, на крышу Часовой башни, где как ни в чём не бывало сидели голуби.

— Хорошо, — сказал он вслух. Не мне. — Я понял.

Обломок лёг в карман и оттянул его. Створку он поднял и прислонил к стене, с которой ещё сыпался снег, и пошёл в кузню за новой петлёй. Третьей из восьми.

Тимофей выбирался из сугроба и ругался, как не ругался даже на скалу.

А я стояла и думала, что за одиннадцать лет за́мок ни разу ничего не сломал. Ни разу. Он берёг каждую ложку. И вот сломал: новую петлю из своей же кузни.

Злость я знала, я сама ею жила одиннадцать лет. Злятся на чужих. Чужому он бы просто не открыл ворота. А так, ломая своё, обижаются только на своих, и мне стало страшно от того, как хорошо я это понимаю.

Глава 5. Северная башня

К полудню Вера Полынь нашла в Уложении то, чего не хотела находить.

Она сидела на кухне, у края стола, подальше от окна, с толстой казённой книгой, раскрытой на коленях, и с формой номер сорок один, разложенной по скатерти. Марфа обходила её, как обходят спящую кошку, и ставила на свободный угол то пирожок, то кружку с молоком. Вера благодарила, не поднимая головы, и ничего не ела.

— Вот, — сказала она наконец и повернула книгу ко мне. — Статья четыреста одиннадцатая. «Опись начинается с главного строения. Службы, конюшни, амбары и иные постройки описываются после главного строения». И примечание: «Супруг, проживающий в службах, считается проживающим в описываемом имуществе, но к описи главного строения допускается не иначе как изнутри оного».

— Что это значит?

— Это значит, что из конюшни лорд Ард в комнаты не попадёт, — сказала Вера. — Если комната открывается, только когда внутри оба, а лорд Ард снаружи, то комната не откроется никогда. — Она подумала. — Или откроется, но опись будет недействительна. Я не знаю, что хуже.

— Хуже, если недействительна, — сказала я. — Тогда всё сначала.

— Тогда всё сначала, — согласилась Вера и посмотрела на меня с надеждой, будто я знала выход.

Выхода я не знала. Я знала за́мок.

Я пошла к главному крыльцу, к той самой двери, что вчера захлопнулась перед Северином, и положила ладонь на дерево, отполированное чужими руками.

— Ты слышал, — сказала я. — Надо пустить его в дом.

Дверь была тёплая и неподвижная.

— Не ко мне. Не в спальню. Не на кухню, если не хочешь. Но в дом. Иначе мы будем жить так до лета, он в конюшне, я здесь, а Вера Полынь у нас на кухне, пока не поседеет.

Ничего.

— Он починит тебе ворота, — сказала я, сама не зная, зачем. — Он ещё вчера сказал, что петли надо было менять при его отце.

И тут, далеко, на другой стороне двора, раздался звук, который я не слышала одиннадцать лет: тяжёлый, ржавый, долгий скрип. Так скрипела только одна дверь в за́мке. Дверь Северной башни, которая выходила прямо во двор, отдельно от главного входа, потому что башню строили раньше остального за́мка, ещё как сторожевую.

Я обернулась.

Дверь Северной башни стояла открытой. Из неё тянуло холодом, видным даже отсюда: белый пар полз по ступенькам и стелился по снегу.

Северин стоял у конюшни с третьей петлёй в руке и смотрел на эту дверь.

* * *

Северная башня была его.

Я не знала этого, когда выходила за него. Узнала потом, в первую же неделю, когда он повёл меня наверх по узкой винтовой лестнице и показал комнату под самой крышей: круглую, с одним узким окном на дорогу, со старой подзорной трубой на треноге, с полками, на которых стояли камни. Сизые, серые, белые, с прожилками. Он собирал их мальчишкой, по одному с каждой стены скалы, и подписывал, откуда. Его отец считал это блажью. Его мать умерла, когда ему было семь, и после этого он почти всё время проводил здесь, в башне, где его никто не трогал.

Он сказал мне тогда, что здесь самое тёплое место в за́мке, потому что башня старше всего и за́мок любит её больше всех.

Когда он уехал, я поднялась сюда в первый вечер и посидела у подзорной трубы, пока дорога в окне не слилась с небом. Потом спустилась, заперла дверь холодным ключом и больше не открывала. Той же зимой я перестала топить Северную башню: сначала просто не топила, потом попросила за́мок не тянуть туда тепло. За́мок послушался. Он всегда меня слушался.

И вот теперь он открыл её сам.

Северин вошёл внутрь первым. Я пошла за ним, потому что Вера пошла за мной, а Вера смотрела на меня так, будто без меня в эту дверь не войдёт ни за что.

Внизу, в сторожевой, было холоднее, чем на улице: такой холод копится годами и сразу берёт за зубы. Иней лежал на стенах, толстый, как мех, и хрустел на полу под сапогами, а печь в углу стояла белая, как сугроб. Северин с визгом отворил заслонку, сунул руку внутрь и вынул обратно, в саже и в изморози.

— Не тянет, — сказал он.

Он попробовал воду: в углу, у стены, стоял бочонок, который когда-то наполняли из трубы от главной цистерны. Кран примёрз намертво, и Северин взял его обеими руками, так что побелели костяшки, и свернул силой. Мы ждали хоть ржавой капли. Внутри только сухо щёлкнуло, как щёлкает пустая трубка, и звук ушёл вверх по лестнице.

— Без огня и без воды, — сказал он. Без обиды, просто отметил.

— Можно подать прошение, — неуверенно сказала Вера. — О ненадлежащем содержании...

— Кому? — спросил Северин.

Вера подумала и не нашла, кому.

Он стоял посреди сторожевой, высокий, худой, в инее до колен, и смотрел вверх, на винтовую лестницу, уходящую в темноту.

— Ты сюда не ходила, — сказал он. Это был не вопрос.

— Нет.

— Почему?

Я могла сказать: потому что здесь всё твоё. Потому что здесь пахнет тобой. Потому что, если бы я поднялась наверх и увидела твою подзорную трубу, я бы села рядом с ней и не встала. Я могла сказать много чего.

— Потому что дров жалко, — сказала я.

Он посмотрел на меня. Не поверил. Кивнул.

— Это главное строение? — спросила Вера.

Северин и я одновременно повернулись к ней.

— Башня, — уточнила Вера и покраснела. — Северная башня входит в главное строение или в службы? Это важно для статьи четыреста одиннадцатой.

— Входит, — сказал Северин. — Она старше главного дома на сто лет. Главный дом к ней пристроили.

— А переход есть? Изнутри?

— Есть. Через галерею второго этажа. Если она не заперта.

Мы все трое посмотрели на маленькую дверь в стене, у подножия лестницы. Дверь была дубовая, низкая, с железной скобой. Она вела в галерею, а галерея — в главный дом, к лестнице, ко второму этажу, к нашей спальне.

Я заперла её одиннадцать лет назад, тем же ключом, что и наружную.

Северин подошёл к ней и толкнул.

Дверь не открылась.

Он толкнул ещё раз, сильнее, плечом. Дверь не открылась. Тогда подошла я, взялась за скобу и потянула.

Дверь открылась сразу, легко, как будто только меня и ждала.

* * *

Опись началась в тот же день, к вечеру, с прихожей.

Прихожую выбрала Вера: по форме номер сорок один, сказала она, опись начинается от входа, а главный вход у нас — прихожая за главным крыльцом. Главное крыльцо для Северина было закрыто, поэтому мы пошли в обход: через Северную башню, через галерею, вниз по парадной лестнице. Я впереди, Северин за мной, Вера последней, с формой, чернильницей в кармане и пером за ухом.

Двери в доме открывались передо мной и норовили закрыться перед ним. Не захлопнуться, как вчера, а именно закрыться: медленно, вежливо, ровно в тот миг, когда он подходил. Северин научился почти сразу. Он держался за мной на полшага, так близко, что я чувствовала тепло от его плеча, и проходил в двери вместе со мной, в одном проёме, бок о бок.

Мне это не нравилось. Я сказала ему об этом.

— Мне тоже, — сказал он.

— Тогда отойди.

— Тогда она закроется.

— Пусть закрывается.

— Тогда опись недействительна, — сказала Вера сзади тоненьким голосом. — Простите.

Мы прошли в прихожую вдвоём, в одной двери, и я старалась не дышать.

Прихожая была как прихожая, и два её подсвечника давали ровно столько света, чтобы в этом убедиться. Вешалка с оленьими рогами, которых я терпеть не могла, но так и не сняла. Сундук для обуви, от которого и пустого тянуло старой кожей. Скамья. Зеркало в раме, тусклое, в пятнах, вернуло нас троих серыми. Портрет старого лорда, отца Северина, в полный рост, с таким лицом, будто он только что увидел счёт от портного.

Вера ходила от вещи к вещи и записывала. Вслух, тихо, для себя:

— Вешалка дубовая, рога оленьи, шесть отростков... Сундук окованный, пустой... Зеркало, рама позолоченная, потёртость по левому краю...

— Это я, — сказал Северин.

Вера подняла глаза.

— Потёртость, — сказал он. — Мне было девять. Я съезжал по перилам и въехал в раму. Отец меня высек.

Вера посмотрела на зеркало, на него и записала что-то ещё, отдельно, в книжечку.

Я молчала. Я не знала про перила. Я прожила в этом доме двенадцать лет и не знала, откуда потёртость.

Потом мы стояли у портрета, и Вера описывала раму, а Северин смотрел на отца, и я смотрела на Северина. Они были похожи. Раньше не были. Раньше он был в мать, светлый и лёгкий, с привычкой улыбаться. А теперь у него было отцовское лицо: тяжёлое, замкнутое, с жёсткой складкой у рта.

— Прихожая описана, — сказала Вера. — Отзыв дома...

Она замолчала и посмотрела на дверь. Дверь, через которую мы вошли, была закрыта. А дверь на главное крыльцо, наружу, та самая, что вчера захлопнулась перед Северином, стояла приоткрытой. На палец. Как будто сквозняк.

— Отзыв дома: сдержанный, — сказала Вера и записала.

* * *

Вечером, после ужина, я понесла в Северную башню одеяла.

Не два, как в конюшню. Четыре. И тюфяк, и подушку, и две грелки с горячими камнями из печи, которые за́мок мне разрешил взять, не возражая. Я шла через двор, а не через галерею, потому что через двор было дальше и это давало время передумать.

У дверей кухни стояла Вера. Она вышла подышать, сказала она, хотя было ясно, что вышла посмотреть на звёзды, но так, чтобы не видеть обрыва.

— Это для описи? — спросила она, глядя на мою ношу.

— Это одеяла из бельевой, — сказала я. — Бельевую описываем завтра. Я их выношу, чтобы было удобнее считать.

Вера кивнула с совершенно серьёзным лицом.

— Мне записать, что одеяла перемещены?

— Запишите.

— «Четыре одеяла, тюфяк, подушка и две грелки перемещены супругой в Северную башню для удобства описи», — продиктовала себе Вера. — Так?

— Так.

— Хорошо, — сказала Вера, и я ушла, пока она не увидела моего лица.

В Северной башне было темно, наверху горела одна свеча, жёлтый круг на круглой стене. Я поднималась на этот свет вслепую, из-за тюфяка не видя ступеней, и грелки пекли мне бок. Сорок две ступеньки. Я их помнила.

Он сидел на полу, у подзорной трубы, укрытый плащом, и смотрел в окно. На полках вокруг стояли его камни, в инее, белые, как сахарные головы. Свеча стояла на подоконнике. Огарок, который он, наверное, принёс с собой.

Он обернулся.

Я сложила всё у двери, тюфяк, подушку, одеяла и грелки, и выпрямилась.

— Это для описи, — сказала я.

— Я понял, — сказал Северин.

— Вера записала.

— Хорошо.

Мы помолчали. Пар шёл у обоих изо рта.

— Здесь было тепло, — сказал он. — Раньше. Самое тёплое место в доме.

— Я знаю. Ты мне говорил.

— Я помню, что говорил.

Я развернулась уходить и уже на лестнице услышала:

— Неся.

Я остановилась.

— Спасибо, — сказал он.

Я спустилась по сорока двум ступенькам молча и только внизу, у примёрзшей печи, поняла, что не сказала ему «не смей так меня называть». Первый раз не сказала.

* * *

Бельевую мы описывали на следующий день.

Это была длинная комната на первом этаже, за кухней, с полками от пола до потолка, и печное тепло доходило сюда сквозь стену, сухое и ровное. Я её любила: здесь пахло мылом и лавандой, и всё лежало стопками, ровно, по моей системе, скатерти отдельно, простыни отдельно, полотенца по размеру. Вера ходила вдоль полок, считала и записывала, и на её лице впервые за всё время было что-то вроде счастья. Она любила порядок, Вера Полынь. Может быть, даже больше, чем я.

Северин стоял у двери. Мы вошли вместе, бок о бок, как теперь входили везде, и он остался у порога, заложив руки за спину. Не трогал ничего.

— Простыни льняные, двадцать четыре... Наволочки, сорок... — бормотала Вера. — Скатерти праздничные, шесть... Госпожа Ард, а это что?

Она стояла у самой дальней полки, в углу, под окном. Там у меня ничего не лежало: полка была пустая, кроме одной стопки, маленькой, с краю. Я её не трогала. Я не помнила, что там. Я давно перестала замечать эту полку, как перестаёшь замечать трещину на потолке.

Вера взяла верхнюю вещь и развернула.

Это была мужская рубашка, белая, льняная, с вышивкой по вороту. Синей нитью, мелким крестом. Сизая скала и три башни, а над ними птица.

Я вышивала её всю первую зиму, по вечерам, у печи, пока он читал вслух, и нитка к ночи пахла дымом. Это был подарок на годовщину. Я не успела отдать. Он уехал за три дня до годовщины.

Я постирала её потом, сама не знаю зачем: она ведь была новая, ни разу не надёванная. Постирала, высушила, выгладила и сложила. Рукава внутрь, ворот наверх, так, как он любил, чтобы вышивка была видна. Положила на дальнюю полку и забыла.

Одиннадцать лет она так и лежала, сложенная моими руками.

Вера держала её и смотрела на меня. Северин у двери стоял очень тихо.

— Рубашка мужская, — сказала Вера медленно, будто боялась ошибиться в словах, — льняная, вышивка синей нитью... Новая?

— Новая, — сказала я. — Ни разу не надёвана.

— Чья?

Я молчала. Вера посмотрела на Северина.

Северин смотрел на рубашку. На вышитую птицу над тремя башнями. Он смотрел так, будто его ударили, и он ещё не понял куда.

— Моя, — сказал он.

Вера сложила её обратно. Рукава внутрь, ворот наверх. Точно так, как было. Она умела складывать, Вера Полынь.

— Рубашка мужская, одна, — сказала она и записала. — Принадлежит супругу.

Северин сделал шаг от двери. Один. И остановился, потому что я на него посмотрела.

— Не надо, — сказала я.

Он остался на месте.

Глава 6. Кухня

Третья петля держала.

Я заметила это в тот же день, когда вышла из бельевой и пошла через двор в каменоломню. Правая створка конюшни висела ровно, на новой петле, и не падала, и левая тоже. Из ворот больше не дуло, тепло стояло внутри вместе с запахом сена, и Ласка жевала в нём с таким видом, будто о петлях никогда не слышала. За́мок, выходит, принял третью. Почему её, а не первую и не вторую, я не знала. Может быть, ему нужно было, чтобы Северин сходил в кузню три раза. Может быть, ему нужно было, чтобы он понял.

Деревня тем временем пересчитала ставки.

Митька выиграл. Он ставил на то, что мост не пустит, и мост действительно не пустил, а то, что потом пустил, по мнению Митьки, было уже другой ставкой. Ермолай с ним спорил. Ермолаиха спорила с Ермолаем. Мельничиха, которая теперь носила горшки не к камню у дороги, а прямо к Северной башне, через двор, говорила всем, что за́мок одумается к Повороту года, и предлагала ставить на это. Желающих не нашлось.

— Почему? — спросила я Марфу.

— Так вы, госпожа, ещё не одумались, — сказала Марфа. — А он без вас не станет.

Спорить с Марфой я не стала и пошла в каменоломню и полдня обстукивала новую плиту, которая, по словам Тимофея, ещё обижалась после прошлой.

Северин в каменоломню не пришёл. Я не ждала его, конечно. Но раньше, двенадцать лет назад, он ходил со мной туда каждый день, первые месяцы, когда я только училась: стоял рядом в штольне, держал фонарь так, чтобы свет не бил мне в глаза, и подавал клинья раньше, чем я протягивала руку. Он знал камень с детства, а я не знала, и учил меня он. Это я потом научилась слушать скалу лучше него.

Теперь фонарь стоял на уступе, и тень от моей руки всё время падала на плиту. Тимофей сказал, что видел лорда утром у Северной башни: тот колол лёд в бочонке, чтобы натаять воды, и кашлял.

* * *

Он кашлял весь вечер.

Я слышала это из своей комнаты. Не потому, что прислушивалась. Просто дверь из галереи в главный дом выходила в коридор второго этажа, в двух шагах от моей двери, а галерея вела прямо в Северную башню. Звук шёл по ней, как по трубе. Сначала глухо, отрывисто, будто кто-то бьёт кулаком в доску. Потом дольше, с хрипом. Потом тишина, долгая, такая, что я начинала считать. И снова.

В полночь я встала.

Я сказала себе, что иду за водой, и для убедительности взяла кувшин, пустой и холодный. В коридоре по полу тянуло от галереи, и кашель за её дверью был слышен теперь совсем ясно. Я остановилась у двери, с кувшином, как дура.

Дверь была заперта. Я сама её заперла, когда мы возвращались с описи бельевой: на ключ, со своей стороны. Ключ так и торчал в скважине.

Кашель стих. Я стояла.

— Неся, — сказал он за дверью. Тихо, хрипло. — Это ты?

Я чуть не уронила кувшин.

— Откуда ты знаешь?

— Пол скрипит. Третья доска от двери. Она всегда скрипела, только под тобой. — Он помолчал. — Под отцом не скрипела. Под мной тоже. Отец говорил, это потому, что ты ходишь, как будто извиняешься.

— Я не хожу, как будто извиняюсь.

— Теперь нет. Теперь не так скрипит.

Я поставила кувшин на пол. Села рядом, спиной к стене, у самой двери. Не знаю, зачем. Ноги, видимо, решили за меня.

— Тебе надо к лекарю, — сказала я. — В уездный город.

— Пройдёт.

— Не пройдёт. В той башне без огня даже камни мёрзнут.

— Камни не мёрзнут. — Я услышала, как он усмехнулся, и усмешка перешла в кашель. Он откашлялся. — Мне было хуже. Пройдёт.

— Когда?

— Что когда?

— Когда тебе было хуже?

Он молчал так долго, что я решила: не ответит. Это было бы как раньше. Как одиннадцать лет назад, когда я спрашивала, почему он такой тихий, а он целовал меня в макушку и уходил чинить полку.

— На юге, — сказал он наконец. — На реке. Третья зима. Мы шли с баржами вниз, к устью, и встали во льдах на две недели. Возили сукно и зерно для одного торгового дома. На барже нет печки, есть только бочка с углями на корме, и спали все вокруг неё, по кругу, по очереди лицом к огню. Я спал спиной. Лицом к огню спали те, кто постарше.

— А ты?

— А я тогда был не старше.

Я сидела у двери, прислонившись к ней затылком, и слушала. Он говорил медленно, с паузами, будто вспоминал не события, а слова для них. Про лёд, который трещал по ночам, как кости. Про то, как они рубили его вокруг баржи, чтобы не раздавило. Про кашевара, старого и глухого, который варил одну и ту же кашу две недели подряд и ни разу не пересолил. Про то, как однажды утром он проснулся и не почувствовал ног и подумал: ну вот и всё. А потом почувствовал.

Он не сказал ни слова о том, зачем он был на этой барже. Почему не дома. Почему не написал. Я не спрашивала. Это было странно: я одиннадцать лет мечтала задать ему именно эти вопросы, и вот он сидел за дверью, и говорил, и я могла спросить, но не спрашивала. Я слушала про лёд.

— Ты так и не научился говорить о главном, — сказала я, когда он замолчал.

— Это и есть главное, — сказал он. — Что было холодно. И я думал о Северной башне.

Я закрыла глаза.

— Ложись спать, Северин.

— Ты тоже.

Я не двигалась. Он, кажется, тоже. Мы сидели так ещё долго, по разные стороны двери, и молчали, и кашлял он теперь реже. Потом я услышала, как он поднялся, и шаги по галерее, удаляющиеся, неровные. И внизу, далеко, хлопнула дверь башни.

Ключ всё ещё торчал в скважине с моей стороны. Я его не повернула.

* * *

Утром его кашель стало слышно и со двора.

Вера Полынь пришла к завтраку бледная, от её рукавов тянуло печным дымом, и сообщила, что лорд Ард сегодня к описи, видимо, не явится. Она заходила в Северную башню: он сидел у холодной печи и пытался её растопить, но печь не тянула, и дым шёл в комнату. Вера сказала, что он вежливо попросил её прийти позже, когда он будет выглядеть приличнее.

— Он не выглядит прилично? — спросила я.

— Он выглядит, как человек, у которого жар, — сказала Вера. — Простите. Я не лекарь. Но у моего брата был жар, и он выглядел так же. И так же говорил, что это ничего.

Марфа у печи с грохотом поставила сковороду.

— Госпожа, — сказала она, не оборачиваясь.

— Что, Марфа?

— Ничего. Тесто подошло. — И ещё громче поставила кастрюлю.

Я допила молоко, встала и пошла через двор к Северной башне. Вера пошла за мной, потом передумала и осталась у кухонных дверей.

Внизу, в сторожевой, было полно дыма. Северин сидел на корточках у печи, без плаща, в одной рубахе, и раздувал огонь, которого не было. Только дым, едкий и серый, полз из щелей заслонки, а дрова в топке лежали чёрные, тлели и не горели.

Он обернулся. Глаза красные, то ли от дыма, то ли от жара. Лицо осунулось за ночь.

— Ещё рано для описи, — сказал он хрипло и попытался встать.

Я подошла к печи, положила ладонь на её белый, ледяной бок.

— Затяни, — сказала я за́мку. — Ну. Ради меня.

Печь не затянула. Камень под рукой был холодный, равнодушный. За́мок слышал меня, я знала, что слышал. Но здесь, в этой башне, он уже решил. Он мог открыть мне любую дверь в доме, мог держать мне тепло на кухне и в спальне, мог опустить для меня мост. Но здесь он делал то, что считал правильным, и ради меня не собирался делать иначе.

Северин закашлялся. Долго, согнувшись, держась рукой за стену.

Я смотрела на него и вспомнила: вот так кашлял мой отец. Последнюю зиму. Тоже говорил, что пройдёт. Тоже сидел у печи, которая не грела.

Это было нечестно. Это было совсем нечестно со стороны памяти.

— Вставай, — сказала я.

Он поднял голову.

— Вставай, — повторила я. — Пойдём.

— Куда?

— На кухню.

Он посмотрел на меня так, будто я сказала что-то на древнем.

— Он не пустит.

— Это не он решает, — сказала я. — Это моя кухня.

Я взяла его за руку. Рука была горячая и сухая, в трещинах, и после ледяного бока печи обжигала мне пальцы. Он не сопротивлялся. Я вывела его из дыма во двор, на снег, такой белый, что резало глаза, мимо Веры, которая отступила от кухонных дверей и прижалась к стене, мимо Марфы, которая вышла на порог с полотенцем в руках и смотрела на нас, раскрыв рот.

Я подвела его к двери кухни. Дверь была открыта, Марфа её не закрыла, и на мороз из неё валил пар.

Северин остановился на пороге.

Двенадцать лет назад он входил в эту кухню каждый вечер, с холодом на плечах и каменной пылью в волосах, и садился на табурет у печи, тот, что сам сколотил в первую неделю, потому что старые были ему низки. Пил молоко, которое я ему грела, и рассказывал, что было за день. Потом уехал. Табурет остался. Марфа на нём не сидела, хотя был удобный, и я не сидела. Никто не сидел.

Дверь дрогнула. Я почувствовала это, хотя не касалась её: что-то в воздухе, в самом доме, сжалось и замерло. Как будто кто-то большой задержал дыхание.

— Я его веду, — сказала я громко, на весь двор. — Я. В мою кухню. Это я так решила. Ты можешь закрыть передо мной дверь, если хочешь. Но тогда закрывай передо мной.

Дверь не закрылась.

Кастрюли на полках над печью дружно звякнули. Все разом, коротко и сердито, как звякают зубы, когда их стиснешь. С крюка над столом сорвалась поварёшка и упала на пол.

Больше ничего не случилось.

Я перевела Северина через порог.

* * *

На кухне было тепло. Так тепло, как бывает только в кухне, где с утра топят печь и ставят тесто, и пахло хлебом и дымом, правильным дымом, из трубы, а не из щелей. Северин стоял посреди неё и не двигался. Я видела, как он вдохнул. Медленно, глубоко, как пьют воду.

— Садись, — сказала я.

Он посмотрел на табурет у печи.

Я тоже посмотрела. Табурет стоял там, где стоял все одиннадцать лет. Марфа протирала с него пыль каждую субботу, я это знала, хотя мы никогда об этом не говорили.

Северин подошёл к нему и сел. Осторожно, будто табурет мог сломаться. Табурет не сломался. Он вытянул руки к печи, и печь, кухонная печь, которая была моей, а не его, дохнула на него теплом так, что у него на лбу сразу выступил пот.

Марфа вошла следом, подобрала поварёшку и повесила её обратно на крюк, где та ещё немного покачалась. Постояла. Потом молча пошла к буфету и не глядя достала большую кружку, ту, из которой он пил всегда, с щербинкой у ручки. Молоко из горшка, стоявшего на краю плиты, полилось в неё густо, с пенкой, и в запах хлеба вошёл сладкий запах горячего молока. Марфа поставила кружку перед ним, вытерла руки о фартук и ушла в кладовую, громко топая.

Он держал кружку обеими руками и не пил.

— Пей, — сказала я.

Он отпил. Закашлялся. Отпил снова.

— Тебе нужно лечь, — сказала я. — Здесь, у печи. Марфа постелет на лавке.

— А опись?

— Опись подождёт до завтра. Вера опишет пока кладовую. Кладовая... — Я осеклась, потому что вспомнила: в кладовую ему тоже нужно войти вместе со мной. — Вера посидит со своей формой. Ей полезно.

— Агнесса.

Он сказал это тихо и как-то иначе. Без «Неся», без вопроса. Просто моё имя, полное, как я его когда-то сама писала в Реестре.

— Что?

— Почему?

Я не знала, что ответить. Я могла сказать: потому что ты кашляешь, как отец кашлял перед смертью. Потому что мне надо, чтобы ты дожил до конца описи. Потому что Марфа гремела кастрюлями. Потому что ты помнишь, как скрипит третья доска.

— Ты замёрз, — сказала я. — Холодно было.

Он посмотрел на меня долго, поверх кружки. И не сказал больше ничего. Только кивнул, будто это был ответ. Будто ночью у двери он говорил о том же самом.

Я повернулась к буфету, чтобы не смотреть на него, и руки занялись делом без меня: простая глиняная, молоко, на стол. Потом, сама не заметив, достала вторую. Мою, с зелёной каймой, из которой он в первый год пил у меня по утрам чай, потому что свою кружку держал для молока. Налила в неё кипятка из чайника, растёрла над ней в пальцах щепоть сушёного зверобоя, и запахло сеном и чердаком. Как он любил, с каплей мёда.

И поставила на стол рядом со своей.

Только когда я села и протянула руку к своей чашке, я увидела, что их две. Его кружка с щербинкой у ручки была у него в руках, полная молока. А на столе передо мной стояли две чашки, глиняная и моя, с зелёной каймой, и от неё поднимался пар со зверобоем.

Я двенадцать лет назад делала так каждое утро. Две чашки. Не думая.

Северин смотрел на стол. На чашку с зелёной каймой.

Я встала, взяла её и отнесла ему.

— Вот, — сказала я. — Со зверобоем. От кашля.

Он взял. Пальцы у него дрожали, и не от жара.

— Ты помнишь, — сказал он.

— Ничего я не помню, — сказала я и вышла из кухни во двор, на мороз, где можно было постоять и подышать, пока не перестанет щипать в глазах.

Над Часовой башней кружили голуби. Не садились.

Глава 7. Спальня

Сутки он проспал на кухне.

Марфа постелила ему на широкой лавке у печи, той, на которой сама дремала после обеда, и за́мок это стерпел. Не обрадовался: ночью из печной трубы что-то долго и недовольно гудело, а под утро у Северина из-под головы выскользнула подушка и улеглась на пол. Но печь грела. Кухонная печь, моя, грела его так же, как грела всех, кто сидел у неё, и к вечеру жар у него спал.

Я узнала об этом от Марфы. Сама я заходила на кухню в тот день только по делу и ненадолго: за хлебом, ещё тёплым снизу, с распоряжениями, со счетами за помол, которые почему-то было удобнее всего проверять именно там. Северин лежал, отвернувшись к стене, спал или делал вид, и печной свет двигался у него по спине. Один раз, когда я уходила, он сказал мне в спину «спасибо» тем же хриплым голосом, что и в башне. Я сделала вид, что не услышала. Это получалось у меня всё хуже.

Вера Полынь тем временем описала кладовую. Одна, без нас, на свой страх: решила, что кладовая, раз в ней нет окон и дверь из кухни, может считаться частью кухни, а кухню она уже видела, когда мы оба там были. Кладовая открылась ей без возражений. Вера была так горда, что за ужином дважды показала мне запись: «Мука ржаная, четыре мешка. Мука пшеничная, шесть мешков. Сало, одна бочка. Отзыв дома: деловой».

— Деловой? — спросила я.

— Он открыл мне ларь с мукой, когда я не могла поднять крышку, — сказала Вера. — Сам. Как будто хотел, чтобы я поскорее всё записала и ушла.

— Он так со всеми, кто считает его запасы.

— Значит, деловой, — сказала Вера с удовольствием.

На следующее утро Северин пришёл к завтраку одетый, выбритый, с мокрыми после умывания волосами, от которых на воротнике темнела полоса, и сел за стол, мимо табурета у печи. Марфа поставила перед ним кашу с таким стуком, с каким ставят только тем, за кого испугались. Вера сказала «доброе утро» так радостно, будто он вернулся с того света. Он ответил ей тем же, и мне показалось, что он почти улыбнулся.

— Можем продолжать, — сказал он мне.

— Что продолжать?

— Опись.

Вера раскрыла форму номер сорок один, провела пальцем по списку и подняла голову.

— Следующая по порядку — спальня хозяев, — сказала она. — Второй этаж, восточное крыло. Если вы не против.

* * *

Я была против.

Я не сказала этого вслух. Я сказала, что сначала надо описать столовую, она ближе к лестнице. Вера сверилась с планом за́мка, который составил для неё ещё в канцелярии чей-то писарь по старым бумагам, и сказала, что столовую по плану положено описывать вместе с гостиной, а гостиную описывать вместе с кабинетом, и что, если идти по порядку от входа вглубь, то сначала спальня, потому что спальня ближе к галерее, а галерея — это вход для лорда Арда.

— Можно не по порядку, — сказала я.

— Можно, — согласилась Вера. — Но тогда в графе «порядок описи» надо будет указать причину отступления.

— Укажите, что супруга не хочет.

Вера посмотрела на меня с сочувствием и сказала очень тихо:

— Тогда это будет в деле. Судья Крон прочтёт.

Северин молчал. Он смотрел в свою кашу, как будто там было написано что-то важное.

Я встала из-за стола.

— Идёмте, — сказала я. — В спальню так в спальню.

* * *

Дверь была та самая, у которой я стояла в первый вечер. Дубовая, с медной ручкой в виде птичьей головы. Птицу я помнила, а как пахнет за дверью, уже нет. Напротив, через коридор, была ещё одна дверь, от неё ключ одиннадцать лет лежал у Марфы. На неё я не посмотрела. Я давно на неё не смотрела.

Я положила руку на ручку. Северин стоял рядом, как теперь стоял всегда: вплотную, плечом к моему плечу, чтобы пройти в одну дверь. Вера держалась позади, с формой, прижатой к груди.

Ручка не повернулась.

Я подёргала. Не повернулась снова. Дверь была не заперта, ключ я давно потеряла и не искала, но за́мок держал её, я чувствовала это ладонью: медь тёплая, а внутри, в самом дереве, что-то упрямое и тугое.

— Он не хочет, — сказала я.

— Кого? — спросил Северин.

— Не знаю. Может, меня.

Северин посмотрел на ручку. Потом накрыл мою ладонь своей.

Я дёрнулась. Он не отпустил. Его рука была тёплая, уже не горячая, как в башне, и тяжёлая, и я помнила её вес лучше, чем помнила его лицо в первые годы, когда пыталась вспомнить. Вот так он брал меня за руку, когда мы входили в церковь на венчание. Вот так держал, когда я училась резать камень и боялась, что клин сорвётся.

— Вместе, — сказал он. — По постановлению.

Ручка повернулась под нашими руками. Дверь открылась.

* * *

В спальне было холодно и чисто.

Я не входила сюда одиннадцать лет, но кто-то входил. Пахло холодным деревом, а пыли не было: ни на полу, ни на подоконнике, ни на столбике кровати, по которому я провела пальцем. Я посмотрела на Веру, Вера посмотрела на меня. Потом мы обе поняли.

— Марфа, — сказала я.

— Она убирала здесь каждую субботу? — спросила Вера.

— Видимо.

— А вы не знали?

— Я не спрашивала.

Северин стоял посреди комнаты и смотрел на кровать. Широкая, с резными столбиками, с пологом из синей ткани, которую мы вместе выбирали на ярмарке, мяли в пальцах и спорили, полиняет ли она. Она полиняла. Покрывало лежало ровно, подушки были взбиты. Я застелила её в то утро сама, когда проснулась одна и нашла на столе записку: подтянула углы, разгладила складку ладонью, аккуратно, как стелют, когда ждут гостей. Потом вышла и больше не спала здесь ни разу.

— Кровать дубовая, — сказала Вера тихо и записала. — Полог шерстяной, синий. Покрывало...

Она перечисляла, мы молчали, и перо скрипело за нас обоих. Комод. Два кресла у окна. Умывальник с кувшином. Сундук с моим приданым. Шкаф. Ковёр. Северин отошёл к окну.

На подоконнике лежала его книга.

Она лежала там, где он её оставил в последний вечер, раскрытая, корешком вверх. Синий кожаный переплёт, выцветший на солнце с одной стороны: солнце одиннадцать лет вставало в это окно и одиннадцать лет выжигало обложку. «Записки о плавании к южным берегам», какого-то капитана, которого я не помнила. Он читал её мне вслух той зимой, пока я вышивала рубашку. Про острова, где не бывает снега. Про рыб, которые летают.

Он протянул руку, чтобы закрыть её.

— Не трогай, — сказала я.

Он замер. Обернулся.

— Это опись, — сказала я. — Вера ещё не записала.

Вера подошла, наклонилась над подоконником, прочла заглавие и номер страницы.

— Книга в кожаном переплёте, — сказала она. — «Записки о плавании к южным берегам». Раскрыта на странице сто двенадцатой. Переплёт выгорел.

Она подняла глаза.

— Записать, на чём раскрыта?

— Запишите, — сказала я.

— Это не обязательно, — сказала Вера. — По форме.

— Запишите.

Вера записала. Северин стоял у окна, держа руку над книгой, не касаясь её, и смотрел на страницу. Я не знала, что там на сто двенадцатой. Я никогда не смотрела. Одиннадцать лет книга лежала здесь, и я не подошла к ней ни разу, ни разу не прочла, на каком месте он остановился.

— Что там? — спросила я, хотя не хотела спрашивать.

Он помолчал.

— Капитан пишет, что встали во льдах у южного мыса, — сказал он. — Что лёд там бывает даже летом. Что он этого не ожидал.

Вера перестала писать.

Я тоже не ожидала. Я ждала чего угодно, только не этого. Он читал про лёд на юге в последний вечер дома. А потом уехал и вмёрз в лёд на юге, на барже, третьей зимой, спиной к огню.

— Совпадение, — сказала я.

— Да, — сказал он. — Наверное.

* * *

Шкаф описывали дольше всего.

Он был старый, двустворчатый, такой высокий, что верхние полки приходилось доставать с табурета. Справа висели мои платья, которые я одиннадцать лет назад носила и потом не забрала. Слева его вещи: сюртуки, жилеты, плащ, рубашки на полке, сапоги внизу. Всё как было. Марфа их, видимо, проветривала: от одежды пахло не затхлостью, а лавандой и немного холодом, как пахнет бельё, которое сушили на морозе.

Вера полезла на табурет описывать верхние полки, с формой в одной руке и пером в другой. Табурет качнулся, ножка стукнула о половицу, Вера вскрикнула так, что я подумала, она сейчас упадёт, и Северин успел поймать её за локоть.

— Это не высота, — выдохнула Вера. — Это табурет. Табуреты я тоже не люблю.

Он помог ей слезть. Мы поменялись: теперь на табурет полезла я, а Вера, подальше от него, записывала то, что я ей называла из лавандовой темноты верхней полки.

— Шляпа фетровая, одна, — сказала я. — Коробка со шляпными булавками... Коробка с пуговицами...

Табурет качнулся и подо мной. Не сильно. Я ухватилась за створку шкафа, и створка пошла на петлях, медленно поворачиваясь в сторону. Я начала падать, совсем немного, ровно настолько, чтобы сердце успело ухнуть вниз.

Его руки легли мне на талию.

Он не снимал меня с табурета. Просто держал, чтобы я не упала, обеими руками, крепко и спокойно, как держат что-то, что держали много раз. И моё тело узнало это раньше, чем я успела что-то подумать. Оно узнало его ладони, широкие, и большие пальцы, которые ложились чуть выше пояса, всегда чуть выше. Оно узнало, как он стоит: чуть позади и сбоку, так, что я могу опереться о его плечо, если захочу. Оно узнало запах, когда я, сама того не желая, повернула голову: дым, мыло и что-то своё, его, что не смылось за одиннадцать лет и чего я не помнила, пока не почувствовала снова.

Я стояла на табурете. Он держал меня. Вера внизу перестала писать.

Сколько это длилось, я не знаю. Несколько мгновений. Может быть, меньше. Я помню, что у него было неровное дыхание и что моё тоже. Что я видела сверху его макушку и седину в волосах, которой не было, когда он уезжал. Что мне хотелось положить ладонь ему на голову, вот так, сверху, как я делала, когда он садился у моих ног у печи. Что я не положила.

— Отпусти, — сказала я.

Он отпустил. Не сразу. Сначала убрал одну руку, проверив, что я стою, потом другую.

Я слезла с табурета сама, не опираясь на него. Отряхнула юбку, которую не нужно было отряхивать. Посмотрела на Веру.

— Коробка с пуговицами, — сказала я. — Записали?

— Записала, — сказала Вера, хотя смотрела не в форму, а на меня.

* * *

Я потом весь вечер думала об этом.

Не о нём. О себе. О том, что тело — дура. Что оно помнит то, что голова давно решила забыть, и не спрашивает разрешения. Что двенадцать лет назад оно привыкло к его рукам, к тому, как он стоит сзади, к запаху у него за ухом. А привычка, говорила мне мельничиха, когда я в первый год жаловалась ей, что не могу спать одна, это не любовь. Это просто привычка. Привычку можно перебороть. Года два, говорила она, и перестанешь.

Я переборола за пять.

А потом он взял меня за талию на табурете, и пять лет ушли за одну минуту.

Это привычка, сказала я себе. Просто привычка. К новому человеку пришлось бы привыкать заново, а к нему я уже привыкла, и тело это помнит. Ничего больше.

Я лежала в своей узкой кровати в маленькой комнате рядом с Вериной и повторяла это себе, пока не поверила. Почти поверила.

* * *

Вера закончила опись спальни на следующий день к обеду. Ей оставалось описать ковёр, умывальник и вещи в сундуке. Сундук был мой, приданое, и ничего интересного в нём не нашлось. Простыни, которые мать вышивала для меня, когда мне было двенадцать, и которые я так и не постелила: на сгибах они пожелтели и стали жёсткими. Серебряная ложка в футляре, подарок на крестины, потемневшая у черенка. Свадебная лента, которая оказалась короче, чем я помнила.

Северин всё это время стоял у окна, рядом с книгой, и смотрел на двор.

— Спальня описана, — сказала наконец Вера и закрыла чернильницу. — Отзыв дома...

Она замолчала. Посмотрела на дверь, потом на окно, потом на кровать. Ничего не происходило. Дверь стояла открытой, как мы её оставили. Окно было закрыто. На подоконнике лежала книга, раскрытая на сто двенадцатой странице.

Когда мы уходили, Северин задержался у двери. Он был последним, и я обернулась, чтобы проверить, успел ли он выйти вместе со мной, иначе дверь могла закрыться и запереть его.

Дверь не закрылась. Она стояла открытой, пока он не вышел. А потом закрылась сама, тихо, на защёлку, не хлопнув.

Вера медленно раскрыла форму.

— Отзыв дома, — сказала она и посмотрела на меня. — Я напишу так: «Дом не возражает».

— Он и правда не возражает?

— Он выпустил лорда Арда последним, — сказала Вера. — И не запер. Раньше он так не делал. — Она обмакнула перо в чернильницу, которую только что закрыла, и написала, медленно, по буквам. — «Дом не возражает». Это не в пользу ни одной из сторон. Это просто... отзыв.

Я посмотрела на Северина. Он стоял в коридоре и смотрел на закрытую дверь нашей спальни, как смотрят на письмо, которое пришло наконец, но ещё не распечатано.

Глава 8. Барон

Барон Ольховский приехал в субботу, к полудню, на санях, запряжённых парой гнедых, с колокольчиком под дугой. Колокольчик было слышно ещё с тракта, от Ольховки, и, пока сани поднимались по серпантину к скале, вся деревня успела выйти посмотреть.

Митька прибежал в каменоломню первым.

— Госпожа! Там барон! С колокольчиком!

— Я слышу, что с колокольчиком, — сказала я.

— А лорд дрова колет!

Я не поняла, при чём тут дрова, но Митька смотрел на меня с таким значением, будто сообщил новость важнее барона. Тимофей хмыкнул в бороду. Я сняла рукавицы и пошла наверх, как две недели назад, когда приехал Северин. Тем же шагом. Только в этот раз мне не надо было делать вид, что я не тороплюсь. Я и правда не торопилась.

Барона я знала шесть лет.

Его имение стояло в Ольховке, на тракте, в двух часах езды от нас. Он овдовел за год до того, как мы познакомились: жена умерла в родах вместе с ребёнком, и он, говорили, полгода не выходил из дома. Потом вышел. Весной шестого года без Северина у нас разлилась река и смыла дорогу к каменоломне, и я неделю не могла вывезти ни одной плиты и только ходила на них смотреть, как ходят к больному, которому ничем не поможешь. Заказ был из Палаты, и Палата грозила неустойкой. Барон прислал двадцать человек и три телеги щебня. Ни денег, ни благодарности не спросил. Просто прислал, а потом приехал сам посмотреть, как идёт работа, и мы проговорили до вечера о том, какой камень лучше держит насыпь, пока щебёнки у него на ладони не стало плохо видно.

С тех пор он приезжал раз в месяц. Пил чай на кухне, слушал о каменоломне и рассказывал о своих яблонях и соседях так подробно, что я узнала бы в лицо и тех и других. Три года назад, весной, он сказал мне на прощание у моста: если вы когда-нибудь будете свободны, Агнесса Петровна, я хотел бы, чтобы вы об этом знали. Я сказала, что я замужем. Он сказал, что знает и что он не торопится.

Он был хороший человек. Я это знала твёрдо, как знала, что сизый камень колется по слою.

* * *

Сани стояли за мостом. Мост был опущен, и, пока я подходила, барон уже прошёл по нему, сам, без всякого колебания, ведя под уздцы одну из гнедых, чтобы она не испугалась расселины. Мост под ним даже не скрипнул.

Он был невысокий, плотный, румяный с мороза, в бобровой шапке и в распахнутой шубе. Светлая аккуратная борода побелела у рта от дыхания, глаза смотрели добро и немного устало. Он увидел меня, снял шапку и поклонился.

— Агнесса Петровна.

— Эльдар Карлович. — Я подала ему руку, он поцеловал перчатку. — Что вы, в такой мороз?

— Услышал, что у вас перемены, — сказал барон просто. — Решил, что надо приехать. Привёз мёд. И кое-что для каменоломни.

Он махнул рукой назад, на сани, и его кучер начал снимать с них ящик.

И тут я увидела Северина.

Он стоял у дровяного сарая, в одной рубахе, с топором в руке, и на морозе от его плеч шёл пар. Около него лежала гора наколотых поленьев, такая, что хватило бы до весны всем печам, включая ту, в Северной башне, которая всё равно не топилась. Колол он, видимо, с утра. Теперь он смотрел на барона, и топор у него в руке был опущен, но не отложен.

Барон тоже его увидел. Посмотрел на меня, на Северина, снова на меня, и, кажется, всё понял. Он был не глупый, барон Ольховский.

Он пошёл к Северину первым.

— Лорд Ард, — сказал он и протянул руку. — Эльдар Ольховский. Ваш сосед. Мы не встречались: я купил Ольховку уже после вашего отъезда.

Северин воткнул топор в колоду. Вытер руку о штаны. Пожал протянутую.

— Северин Ард, — сказал он. — Вторая сторона.

— Простите?

— По делу о разделе. — Северин чуть улыбнулся, и мне эта улыбка не понравилась: вежливая, ровная, совершенно чужая. — Агнесса — первая сторона. Я — вторая. За́мок — третья. Вы, барон, видимо, четвёртая?

Барон моргнул. Я почувствовала, как у меня загорелись уши.

— Северин, — сказала я.

— Я неудачно пошутил, — сказал Северин барону. — Простите. Я болел и разучился разговаривать с людьми. Проходите в дом. Агнесса будет рада.

Барон, надо отдать ему должное, улыбнулся в ответ.

— Благодарю, — сказал он. — Я и в самом деле, кажется, четвёртый. Но я не претендую на долю.

Он повернулся и пошёл к главному крыльцу.

Дверь главного крыльца открылась перед ним сама. Широко, гостеприимно, как открывалась перед гостями при старом лорде, когда в за́мок съезжались на охоту. Барон вошёл. Я пошла следом. На пороге я обернулась.

Северин стоял у сарая и смотрел на открытую дверь. Ту, которая всё это время не пускала его. Которая неделю назад захлопнулась перед ним с таким грохотом, что задребезжали стёкла.

Потом он отвернулся, выдернул топор из колоды и поставил на неё новое полено.

* * *

Барон пил чай на кухне. Он всегда пил чай на кухне, и сегодня тоже не согласился идти в гостиную, хотя гостиную мы ещё не описывали и туда можно было зайти. Кухня, сказал он, это сердце дома, а в гостиной сидят, когда в сердце нет места.

Марфа его любила. Она поставила перед ним самовар, пироги с капустой и с вишней, и банку того самого мёда, который он привёз, и стояла рядом, сложив руки на фартуке, пока он не попробовал всё по очереди и не похвалил.

Вера Полынь, которую я ему представила, сначала смутилась, но через четверть часа уже рассказывала ему про форму номер сорок один, про статью четыреста одиннадцатую и про то, как в Заречье дом ушёл к жене. Барон слушал её очень внимательно, кивал, задавал вопросы, и Вера расцветала с каждым вопросом.

Я смотрела на них и думала, что вот так было бы всегда. Тихо. Тепло. Без сюрпризов. Он бы приезжал, пил чай, хвалил Марфины пироги, спрашивал о делах. Он никогда не уехал бы на рассвете с запиской. Не исчез бы на одиннадцать лет.

Ящик, который он привёз, открыли на лавке, и из стружки вышел новый фонарь для штольни, хороший, с закалённым стеклом и медным колпаком, какие делают в столице для рудников. Медь ещё держала холод саней. Старый фонарь у нас треснул прошлой зимой, и я всё собиралась заказать новый. Я сказала об этом в октябре, одной фразой, между пирогом и яблонями. Он запомнил.

— Эльдар Карлович, — сказала я, — это слишком.

— Это фонарь, — сказал барон. — В вашей штольне темно. Я не хочу, чтобы вы там упали.

Северин вошёл, когда мы допивали второй самовар.

Он вошёл через дверь со двора, тихо, с охапкой дров, и по полу протянуло холодом и свежей щепой. За́мок пропустил его на кухню, как пропускал теперь каждый день, хотя каждый раз звякал при этом какой-нибудь кастрюлей. Дрова он сложил у печи поленом к полену, без стука, и только потом выпрямился и посмотрел на стол, на чужой мёд и второй самовар.

— Не помешаю? — спросил он.

— Садитесь, лорд Ард, — сказал барон. — Мы как раз говорили о вашей каменоломне.

— Это не моя каменоломня, — сказал Северин. — Она Агнессы.

Он сел на свой табурет у печи, а не за стол. Марфа налила ему чаю и поставила кружку рядом, на приступок, не спросив. Он кивнул ей.

Разговор стал другим. Барон говорил так же тепло и спокойно, Вера так же старательно ему отвечала, но воздух на кухне изменился. Как будто в комнату внесли ещё одну печь, и она грела слишком сильно с одной стороны.

Северин был вежлив. Он был так вежлив, что мне хотелось его ударить. Он спросил барона об Ольховке, о яблонях, о дороге. Сказал, что слышал, как барон помог Агнессе весной после разлива, и поблагодарил. Поблагодарил! Так, будто это он, Северин, был хозяином и барон оказал услугу ему. Барон ответил, что был рад помочь, и что Агнесса Петровна терпеть не может быть кому-то должной, поэтому помогать ей приходится тайком.

— Да, — сказал Северин. — Она всегда так.

Я положила ложку.

— Мне кажется, — сказала я, — вы оба обсуждаете меня так, будто меня здесь нет.

Они оба замолчали. Барон покраснел. Северин опустил глаза в кружку.

— Простите, Агнесса Петровна, — сказал барон.

Северин ничего не сказал. Но через мгновение встал, взял с приступка свою кружку, отнёс её Марфе к лохани и вышел обратно во двор. Я слышала, как он снова взялся за топор.

* * *

Барон собрался ехать в четвёртом часу, пока не стемнело. Перед отъездом он попросил меня проводить его до моста.

Мы шли через двор медленно, снег скрипел вразнобой, свет уже синел. У дровяного сарая громоздилась вторая гора поленьев, от свежих сколов тянуло смолой, а Северина не было видно. Наверное, ушёл в Северную башню.

— Агнесса Петровна, — сказал барон, когда мы дошли до ворот. — Я хотел вам сказать. То, что говорил три года назад. Это остаётся в силе.

Я молчала.

— Я понимаю, что сейчас не время, — продолжил он. — Вы в процессе. У вас опись, суд, вот лорд Ард. — Он чуть улыбнулся. — Я не буду мешать. Я просто хотел, чтобы вы знали: когда развод будет подписан, я приеду и спрошу вас по всей форме. Если вы скажете «нет», я пойму. Если «да»...

Он не договорил. Не нужно было.

— Вы хороший человек, Эльдар Карлович, — сказала я.

— Я знаю, — сказал он без всякого кокетства. — Это обычно и мешает.

Мы вышли за ворота. Сани стояли на дороге у моста, и кучер уже разбирал вожжи, только стояли они как-то криво, с тем креном, с каким садится на лавку пьяный. Левый полоз ушёл в сугроб у обочины, глубокий и рыхлый, тот, что намело за день, и гнедые не могли их стронуть: фыркали, скользили, подковы скрежетали по наледи. Кучер ругался ровно, негромко и без надежды.

— Это за день намело, — сказал кучер, увидев барона. — Утром тут чисто было. Я не знаю, откуда.

Я знала откуда. Я посмотрела на надвратную башню. С её карниза медленно сыпался снег, тонкой струйкой, прямо на обочину.

— Подождите, — сказала я кучеру. — Сейчас позову людей.

Звать не пришлось.

Северин вышел из ворот с лопатой в руке. Он прошёл мимо меня, мимо барона, ни на кого не глядя, и начал копать. Быстро, ровно, без лишних движений, как копают люди, которым много раз приходилось вытаскивать телеги из снега. Кучер, помедлив, взялся тянуть лошадей под уздцы. Барон снял шубу, бросил её в сани и упёрся плечом в задок.

Они работали молча, втроём: лопата входила в снег, люди и лошади дышали, и с карниза всё ещё шуршало. Я стояла у ворот и смотрела.

Через четверть часа полоз вышел из сугроба с долгим хрустом. Гнедые дёрнули, сани встали ровно. Северин отступил, воткнул лопату в снег и вытер лоб рукавом.

Барон подошёл к нему, тяжело дыша.

— Благодарю, лорд Ард.

— Не за что, — сказал Северин. — Дорогу здесь всегда заносит. Держитесь правее, ближе к скале.

Это была неправда. Дорогу здесь не заносило никогда. Но барон кивнул, надел шубу, сел в сани. И уже оттуда, когда кучер тронул, обернулся ко мне.

— Я подожду, Агнесса Петровна, — сказал он. — Я умею ждать.

Колокольчик зазвенел, сани покатились вниз по серпантину. Я смотрела им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

Северин стоял рядом, опершись на лопату.

— Он хороший, — сказал Северин.

— Я знаю.

— Он будет тебя беречь.

— Я знаю, — сказала я.

Северин кивнул, взял лопату и пошёл через мост обратно во двор. Я шла рядом, и мост под ним только дрогнул.

А я осталась у ворот и думала о бароне. О том, как он говорит «так-с», когда пробует пирог. Как держит чашку двумя пальцами за ручку, отставив мизинец, хотя руки у него крестьянские, широкие. Как смеётся: коротко, в бороду, будто извиняясь. О том, что я знаю его шесть лет, и всё это знаю, и ничего из этого не помню телом. Ни одной привычки. Ни одного жеста. Я бы узнала его на улице, но не узнала бы в темноте.

Если я скажу «да», мне придётся привыкать. К его смеху, к его мизинцу, к его «так-с». К тому, как он спит, как кашляет, как ходит по дому. К тому, как он будет класть мне руку на талию, если будет. Всё заново, с самого начала, в тридцать семь лет.

А к Северину я уже привыкла. Двенадцать лет назад, за один год, раз и навсегда.

Это не значило ничего. Это было нечестно, глупо и стыдно. Это была просто привычка.

Но я стояла у ворот, пока не замёрзли ноги, и думала о том, как мне не хочется привыкать.

Глава 9. Гостиная отца

Ужинать в описываемых комнатах придумала Вера.

Она пришла к этому путём долгих вычислений, которые изложила нам за завтраком, разложив по столу план за́мка. В за́мке двадцать семь комнат и три башни. Описано четыре. До Поворота года осталось одиннадцать дней, до пятнадцатого января, которое она тоже записала себе на полях, потому что слышала в суде, двадцать шесть. Если описывать по комнате в день, не хватит. По две в день хватит впритык, но тогда лорду Арду и госпоже Ард придётся проводить вместе по шесть часов ежедневно, и Вера не уверена, что это...

Она замолчала, подбирая слово.

— Допустимо, — подсказал Северин.

— Полезно, — сказала Вера. — Для отзыва дома.

— А ужинать вместе полезно? — спросила я.

— Ужинать вместе быстрее, — сказала Вера. — Вы ведь всё равно ужинаете. Только раздельно: госпожа Ард в шесть на кухне, лорд Ард в восемь, тоже на кухне, когда госпожа Ард уходит. Я ужинаю дважды, потому что Марфа меня кормит оба раза и я не умею отказываться. Если бы вы ужинали в той комнате, которую я описываю, я бы успевала описать её за ужином. И в тот же день ещё одну днём. Это две комнаты в день, и никто не проводит вместе больше времени, чем... чем проводят люди за ужином.

Мы с Северином посмотрели друг на друга через стол. Впервые за утро.

— Она права, — сказал он.

— Я знаю, что она права, — сказала я. — Мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказал Северин. — Но я голодный в восемь.

Это была шутка. Я не сразу поняла, что это шутка, потому что одиннадцать лет не слышала, как он шутит, и забыла, как это звучит. Он говорил шутки тем же голосом, что и всё остальное. Только в самом конце, на последнем слове, у него чуть поднимался угол рта.

Вера засмеялась первая. Марфа у печи фыркнула в полотенце.

Я не засмеялась. Я сказала, что в шесть.

* * *

Первой была столовая. Длинная комната с длинным столом на двадцать человек, за которым при старом лорде собирались охотники, а при мне не собирался никто. Марфа принесла ужин на трёх подносах, поставила их на дальний край, где можно было дотянуться, и ушла, ворча, что в эту комнату с кухни идти полдня и всё остынет.

Мы сели: я во главе, Северин напротив, на другом конце, за двадцать стульев от меня, и стулья стояли между нами пустые и прямые, как свидетели, которых забыли отпустить. Вера устроилась посередине, с формой номер сорок один и с тарелкой щей, которую сразу отодвинула, чтобы не капнуть.

Разговаривать было невозможно: чтобы что-то сказать Северину, мне пришлось бы кричать. Он понял это одновременно со мной, посмотрел через двадцать стульев и, по-моему, чуть-чуть улыбнулся. Мы ели молча, и ложки звякали в пустой комнате на весь дом. Вера ходила вдоль стен со своей формой, и слышно было, как скребёт перо: стулья, канделябры, буфет, гобелен с охотой на кабана.

— Гобелен, — сказала она, — шерсть, местами побит молью. Кабан, три собаки, четыре всадника. Один всадник без головы.

— Голову съела моль, — сказал Северин со своего конца. Он сказал это не громко, но в пустой длинной комнате звук прошёл до меня отчётливо. — Мне было восемь. Отец думал, что это я её срезал. Я неделю не мог доказать, что это моль.

— Как доказали? — спросила Вера.

— Моль съела второго всадника. При отце.