Kitabı oxu: «Классический либерализм и будущее социально-экономической политики»

Name: Классический либерализм и будущее социально-экономической политики
Author: Марк Пеннингтон
ISBN: 978-5-91603-599-5

Марк Пеннингтон

Şrift:

Mark PENNINGTON

ROBUST POLITICAL ECONOMY Classical Liberalism and the Future of Public Policy

* * *

Марк Пеннингтон – профессор политической экономии Кингс-колледжа в Лондоне. Его научные интересы лежат на пересечении политики, философии и экономической теории с упором на роль ограниченной рациональности и несовершенного знания в эволюции институтов.

В книге «Классический либерализм и будущее социально-экономической политики» автор предлагает всеобъемлющую защиту принципов классического либерализма. При этом он связывает экономические аргументы, которые обычно выдвигаются в пользу социально-экономической политики классического либерализма, ограниченного правительства и открытых рынков, с моральными и этическими аргументами, которые также имеют отношение к институциональным аргументам. Эту связь обеспечивает понятие «робастная политическая экономия» – нам нужны робастные (устойчивые) политические институты, способные выдерживать давление и напряжения, создаваемые слабыми сторонами человеческой природы. В книге рассматривается две из них:

• проблема ограниченной рациональности (люди не всеведущи и им приходится действовать в условиях неопределенности)

• проблема стимулов (в некоторых ситуациях люди склонны действовать оппортунистически, так что требуются институты, дисциплинирующие потенциально оппортунистического агента).

Первая часть книги представляет собой прямую полемику с представителями конкурирующих социальных философий:

• сторонниками государственного вмешательства, черпающими свои аргументы в мнимых «провалах рынка»,

• сторонниками двух разновидностей коммунитарима

• эгалитаристами, отстаивающими специфически понимаемое равенство и социальную справедливость.

Во второй части автор систематически применяет принципы, сформулированные п первой части, к проблемам

• социального обеспечения,

• формированию наднациональных бюрократических надстроек,

• защите окружающей среды и др. вопросам.

Глава 1
Введение: классический либерализм и робастная политическая экономия

Введение

Современные споры в сфере политической экономии были сформированы реакцией на «неолиберализм». Начиная с реформы социального государства и заканчивая дискуссиями о международной торговле и окружающей среде, многочисленные комментаторы обсуждают явно растущее влияние веры в «свободные рынки» и минимальное государство. Такого рода комментарии создают впечатление, что после краха социалистического проекта в Восточной Европе и в других местах существовавшее в политическом ландшафте противодействие неолиберализму, или классическому либерализму, как его в действительности следовало бы называть, было маргинализировано.

Однако беглый взгляд на траекторию публичной политики обнаруживает совсем другую картину. В то время как наблюдаемое в последние годы движение «приватизации», возможно, замедлило наступление послевоенной социал-демократии, многие сферы политики продемонстрировали заметное сопротивление либерализации или стали свидетелями дальнейшего расширения роли государства. Например, финансирование и предоставление услуг здравоохранения и образования в большинстве либеральных демократий остаются заповедником, в котором преобладает государство, причем даже незначительные попытки допуска в эти сферы рыночных сил приводят лишь к небольшому продвижению вперед. В сфере международной торговли давно существующая приверженность к сельскохозяйственному протекционизму и широко распространенная поддержка международной финансовой помощи в качестве ключа к обеспечению процветания развивающихся экономик подтверждает неизменную привязанность к интервенционистским принципам. Политика в области экологии и окружающей среды с ее массированным наращиванием регулято́рных инициатив продемонстрировала еще большее сопротивление классическим либеральным идеям. И, как будто всего этого было недостаточно, беспрецедентные масштабы правительственной активности, которая последовала за «финансовым кризисом» 2008 г., вряд ли говорят о том, что хватка «рыночного фундаментализма» была особенно крепкой и надежной.

Быстрота, с которой правительства в ответ на недавний финансовый кризис поспешили расширить свои властные полномочия, отражает долговременную тенденцию в сфере идей и мнений, результаты которой вовсе не укрепляли классические либеральные идеи, но, наоборот, активно стремились их подорвать. Например, доминирующая в экономической теории неоклассическая традиция выдвигает все более и более изощренные обоснования для широкого государственного вмешательства, от регулирования производства товаров до экологических налогов. Тем временем политические теоретики подвергают сомнению философские и моральные предпосылки классического либерализма, утверждая, что многие из них базируются на грубой форме индивидуализма, которая подрывает нормы солидарности и дистрибутивной (распределительной) справедливости. Таким образом, если в современных общественных науках и есть некая доминирующая позиция, то она характеризуется явной или скрытой враждебностью к классическому либерализму и поддержкой «социальной демократии» в национальном и международном масштабе.

Ввиду такого развития событий эта книга стремится опровергнуть многие из аргументов, выдвигаемых в современной политической экономии против классического либерализма, и вновь заявить о приверженности к продвижению «в направлении минимального государства». Цель книги состоит не в том, чтобы внести «новый» вклад в политическую экономию per se, а в том, чтобы синтезировать существующие аргументы в рамках особой аналитической концепции – «робастной¹ политической экономии», – которая демонстрирует неизменную релевантность классических либеральных принципов и их применимость к ряду самых насущных и неотложных проблем сегодняшнего дня. Для решения этой задачи данная книга привлекает обширную литературу по экономической и политической теории, фокусируясь в первую очередь на рассуждениях в рамках «сравнительного анализа институтов». Эта вводная глава начинается с изложения принципов институциональной «робастности», на которых базируется компаративный институциональный анализ. Затем в ней представлены аргументы в пользу классического либерализма как учения, удовлетворяющего требованиям «робастной политической экономии». В заключительном разделе дается эскизный набросок тех основных вызовов, стоящих перед робастностью классического либерализма, которые подробно рассматриваются в последующих главах.

Сравнительный институциональный анализ и робастная политическая экономия

Политическая экономия занимается в первую очередь сравнением результатов функционирования социальных и экономических институтов. Человеческая деятельность всегда происходит в конкретной институциональной обстановке, и условия, с которыми люди сталкиваются в рамках тех или иных институтов, воздействуют на характер их поведения и на получающиеся социальные результаты. В этом контексте «робастная» совокупность институтов может быть определена как такая, которая порождает благотворные результаты даже при наименее благоприятных условиях (Leeson и Subrick, 2006). Такие условия могут возникнуть как следствие человеческого несовершенства. Если люди «совершенны» или, по меньшей мере, «совершенствуемы», то вопросы сравнительного институционального анализа могут и не возникнуть – мы могли бы ожидать благотворного результата независимо от институциональных рамок. Но если люди в тех или иных аспектах «несовершенны», то вопросы институциональной робастности становятся центральными. Определенные институты могут быть лучше, чем другие, приспособлены к тому, чтобы противостоять нагрузкам и напряженностям, порождаемым соответствующими человеческими слабостями.

В контексте институционального анализа существует два вида человеческих несовершенств, которые следует принимать во внимание, рассматривая робастность альтернативных режимов. Первый из них – это «проблема знания». Человеческие особи ограничены в своих когнитивных возможностях, и, как следствие, даже наиболее умные и дальновидные люди характеризуются относительной неосведомленностью по поводу того общества, в котором они пребывают (Hayek, 1948a; Simon, 1957). Учитывая несовершенство человеческого знания, последствия всякого конкретного действия либо для связанных с ним действующих лиц (а́кторов), либо для более широкого общества будут в любой данный момент времени оставаться неопределенными. Следовательно, робастные институты должны позволять людям адаптироваться к обстоятельствам и условиям, о которых они непосредственно не осведомлены, и давать им возможность в условиях «ограниченной рациональности» с течением времени учиться на ошибках и улучшать качество своих решений.

Второй вид человеческого несовершенства, который необходимо принимать в расчет, – это возможность того, что люди могут действовать, будучи мотивированы личным интересом (Ostrom, 2006). Акторы могут действовать, преследуя свои собственные, вполне конкретные цели – материальные или нематериальные, – а вовсе не на основе каких-то представлений об «общем благе» или «публичных интересах». Люди могут не испытывать желания вносить вклад в обеспечение интересов их собратьев, если они не в состоянии извлечь некоторую личную выгоду от подобных действий. Стимулы могут иметь значение и, как следствие, институты надлежит оценивать по их способности канализировать потенциально эгоистические побуждения таким способом и в таком направлении, чтобы это порождало благотворные результаты на уровне общества. Действия в рамках эгоистического поведения и личной заинтересованности могут при определенных институциональных условиях привести к полному социальному и экономическому распаду, но если институты структурированы надлежащим образом, то даже те, кто руководствуется самыми своекорыстными и узкоэгоистическими мотивами, могут действовать способами, приносящими пользу тому обществу, частью которого они являются.

Имея в виду отмеченные выше человеческие несовершенства, робастная политическая экономия институтов и решений ищет ответы на следующие три вопроса:

• Какие институты показывают наилучшие результаты, когда люди не являются всеведущими?

• Какие институты показывают наилучшие результаты, когда люди мотивированы собственными эгоистическими интересами?

• Какие институты показывают наилучшие результаты, когда люди располагают ограниченными знаниями и одновременно склонны к своекорыстному, эгоистичному поведению?

Классический либерализм и робастная политическая экономия

Ответ классического либерализма на поставленные выше вопросы состоит в том, что институты частной или совместной (групповой) собственности, рыночная экономика и ограниченное государство, роль которого сводится к разрешению споров между частными сторонами, лучше всего способны удовлетворить требованиям робастного режима.

Истоки классического либерализма, как он понимается в этой книге, лежат в шотландском Просвещении, представленном Адамом Смитом и Давидом Юмом, а в более поздние времена нашедшем отражение в трудах Фридриха Хайека (Friedrich Hayek), Майкла Оукшотта (Michael Oakeshott) и Джеймса Бьюкенена (James Buchanan). Фундаментальный организационный принцип классического либерализма – свобода объединения и отделения, свобода создавать объединения и распускать их [freedom of association and dissociation]. Люди, согласно этой точке зрения, должны располагать свободой входить в самые разнообразные человеческие системы отношений и выходить из них. Нет необходимости исключать из числа этих объединений авторитарные или коммунитарные организации, которые внутри себя придерживаются «нелиберальных» норм, но социальные акторы должны иметь возможность покинуть любую группу, к которой они присоединились добровольно или в которую были «включены от рождения» на недобровольной основе. Следовательно, классическое либеральное общество – это такое общество, где есть разнообразные юрисдикции и властные институты, ни один из которых не обладает тотальной, иерархической формой власти над другими (Kukathas, 2003; Кукатас, 2011). Важное предварительное условие такого порядка состоит в том, что владение собственностью широко, хотя и не обязательно равномерно, рассредоточено внутри совокупности индивидов и добровольных ассоциаций.

Частное или групповое владение собственностью признается сторонниками классического либерализма в качестве modus vivendi², необходимого для того, чтобы справиться с реальностью разнообразия человеческих ценностей. В условиях ограниченной рациональности способность вступать в различные системы человеческих взаимоотношений и покидать их облегчает обучение методом проб и ошибок, поскольку люди могут наблюдать результаты, которые проистекают из разных способов организации жизни. Кроме того, пространство, которое частная собственность предоставляет людям для экспериментирования с их собственными предпочитаемыми целями и намерениями, минимизирует конфликты в тех условиях, где люди демонстрируют различные представления о хорошей жизни. Когда владение собственностью рассредоточено, то существует больший диапазон возможностей для того, чтобы вступать в добровольные соглашения и контракты ради достижения собственных целей, не мешая другим акторам искать себе других партнеров для достижения своих целей. Напротив, когда владение собственностью сконцентрировано в единственном центре, те, кто контролирует соответствующее учреждение, обладают способностью навязывать свои частные цели другим лицам. Учитывая ограниченную природу человеческой рациональности и возможности эгоистического поведения, преследующего собственные интересы, такие системы с классической либеральной точки зрения скорее всего будут способствовать конфликтам, поскольку отдельные индивиды и группы могут стремиться к получению контроля над аппаратом управления, чтобы реализовать свои собственные конкретные замыслы.

Классический либерализм делает акцент на свободе объединения и соблюдении прав частной или групповой собственности еще и потому, что последние позволяют формироваться тому, что Хайек именует «стихийными порядками» (Hayek, 1982, часть 1). «Порядки» такого рода демонстрируют паттерны координации, но регулярности, о которых идет речь, не являются продуктом сознательного замысла неких агентов, преследующих единую цель. Наоборот, они представляют собой «эмерджентные» феномены, которые возникают в результате действий целой совокупности разнообразных рассредоточенных агентов, каждый из которых преследует свои собственные, обособленные цели. Для классического либерализма такие порядки обладают трояким преимуществом и воплощаются в рыночной экономике, основанной на рассредоточенном, хотя и неравном владении собственностью.

Во-первых, стихийные порядки лучше подходят для того, чтобы справляться с условиями несовершенного знания и ограниченной рациональности, поскольку они опираются на знание, находящееся в составляющих эти порядки разнородных узлах, и адаптируются к этому знанию. Например, на рынках рассредоточенные индивиды и организации делают свои ценовые предложения в отношении тех или иных прав собственности и тем самым вносят частичный вклад в формирование цен, которые транслируют их частную «порцию» информации тем владельцам ресурса, с которыми они торгуют. Последние могут затем адаптировать свое поведение в свете своих собственных предпочтений и знания, и эта адаптация может влиять на последующие транзакции с какими-то другими агентами в рамках все более сложной сети. Ценовые сигналы, которые появляются в результате такого процесса, подталкивают к «экономному (экономизирующему) поведению» [ «economising behaviour»] и позволяют добиться такой степени координации, которая может оказаться недостижимой для центрального координирующего органа. В условиях ограниченной рациональности и ограниченного знания такой орган не мог бы осознавать всех релевантных возможностей для пошагового улучшения, рассеянных среди разнородной совокупности социальных акторов (Hayek, 1948a, 1982; Хайек, 2011, 2006).

Второе преимущество стихийных порядков состоит в том, что они допускают эволюцию путем экспериментирования. Например, децентрализованный обмен правами собственности на рынке позволяет одновременно тестировать конкурирующие идеи в области производства и потребления. Если бы существовал только один орган принятия решений или «планирования», то любые ошибки с большей вероятностью становились бы системными. Кроме того, в стихийном порядке адаптация происходит быстрее, чем в его централизованном или «плановом» аналоге, – акторы могут учиться на самых прибыльных моделях и имитировать их без одобрения со стороны вышестоящих органов власти или большинства. Для того чтобы участники рынка могли достигать системных усовершенствований, им нет необходимости осознавать, как и почему их действия приносят пользу им самим или их собратьям. Предпринимательские открытия могут быть результатом чистой случайности, а вовсе не сознательного обдумывания. Важно лишь то, что производственные модели, которые удовлетворяют потребительским запросам, приносят прибыль, которая сигнализирует о необходимости имитировать их, в то время как убыточные модели отвлекают внимание людей от менее перспективных методов производства (Alchian, 1959; Алчиан, 2007). В то же время потребителям нет нужды знать, почему они находят некоторые продукты более удовлетворительными, чем другие. Всё, что они должны сделать, – это «уйти» от поставщиков, которых они сочли наименее удовлетворительными, к тем, кого они находят более приемлемыми. Следовательно, чтобы функционировать эффективно, рыночная «система» требует от любого из ее участников лишь небольших когнитивных способностей (Friedman, 2005).

Приведенные соображения относятся к робастности стихийных порядков применительно к преодолению «проблемы знания» и не делают никаких предположений о человеческих побуждениях и мотивации – они, например, не исходят из посылки, что акторы являются или же должны быть эгоистичными. Однако третье преимущество таких порядков состоит в том, что они предоставляют механизмы защиты от злоупотребления властью там, где люди на самом деле действуют из соображений личного интереса. Как доказывали Давид Юм и, сравнительно недавно, Джеймс Бьюкенен, людей следует моделировать таким образом, «словно они мошенники», причем не потому, что большинство эгоистично, а по той причине, что необходимы институциональные гарантии для ограничения своекорыстного меньшинства (Buchanan, 1986). В конкретном случае рынков возможность «ухода» дает возможность людям избегать акторов, которые предлагают худшие условия сотрудничества. Хотя распределение богатства в рыночной экономике неравномерно, это неравенство носит динамический характер, поскольку ресурсы постоянно перемещаются, уходя от тех, кто не в состоянии использовать свою собственность способом, имеющим наибольшую ценность. Система прав частной собственности обеспечивает стимулы, которые могут побудить даже наименее склонных к сотрудничеству или эгоцентричных агентов действовать приемлемым для общества образом. Там, где права собственности хорошо определены, издержки, порождаемые тем или иным решением, эффективно интернализируются – акторы получают прибыль от решений, которые выгодны их собратьям, но вынуждены нести издержки, вызванные теми решениями, которые тем невыгодны (Alchian and Demsetz, 1973; Алчиан, Демсец, 2009).

Эти принципы институциональной робастности применимы не только в контексте принятия «экономических» решений, но также и применительно к вопросам распределительной справедливости. С классической либеральной точки зрения те институты, которые дают акторам возможность навязать обществу единую концепцию распределения, несовместимы с процессом эволюционного обучения и с принципом свободы объединения. В условиях ограниченной рациональности могут иметь место существенные разногласия по поводу того, что собой представляет «честное» распределение дохода и богатства. Результаты классического либерального порядка не могут рассматриваться как «справедливые» или «несправедливые», так как они не базируются на подчинении единой системе распоряжений, а следуют из действий людей, объединившихся на основе множества различных дистрибутивных норм (Hayek, 1982; Хайек, 2006). Поэтому определяющей характеристикой «либеральной» системы справедливости должна быть «независимость от целей» – система не должна пытаться определить справедливость результатов, которые получились вследствие свободы объединения, но должна стремиться к разрешению споров, когда нет ясности в том, кому именно принадлежат права собственности, а также в том, были они нарушены или нет. С этой точки зрения все акторы – даже если между ними нет согласия по поводу распределительной справедливости – заинтересованы в сохранении тех рамок, которые гарантирует стабильность прав владения, потому что именно эта стабильность позволяет людям жить своей жизнью, не вступая в постоянный конфликт со своими собратьями (Otteson, 2006). С классической либеральной точки зрения никакая центральная власть не может получить доступ к знанию, необходимому для оценки всех факторов, которые вносят свой вклад в конкретное распределение, и с учетом возможности эгоистического поведения в собственных интересах никакой такой власти нельзя доверять определение «справедливости по заслугам» для других.

Если робастные институты – это такие институты, которые лучше всего справляются с человеческими несовершенствами, то таким же должен быть и процесс институционального конструирования. В мире несовершенных знаний и ограниченной доброжелательности люди, изобретая институциональные структуры, могут совершать ошибки. Поэтому робастная политическая экономия должна допускать эволюционное обучение и обеспечивать сдержки и противовесы на метаинституциональном уровне. Таким образом, в то время как классический либерализм – это теория, претендующая на универсальную применимость при объяснении институциональных типов, наиболее пригодных для облегчения социальной координации, он не предлагает проекта достижения какой-либо конкретной институциональной формы. Процессы эволюционного обучения, которые имеют место внутри рынков, должны действовать на многих уровнях таким образом, чтобы люди могли покидать конкурирующие и зачастую взаимно пересекающиеся институциональные проекты или присоединяться к ним (Buchanan and Vanberg, 2002). Следовательно, хотя государство представляет собой особенно мощную организацию, оно должно быть лишь одной из многих других подобных организаций, сила которых ограничена самим существованием конкурентов.

Важно установить в этом контексте, что на самом деле вытекает из приверженности к «минимальному государству». Самый существенный момент, который нужно подчеркнуть, состоит в следующем: классический либерализм признаёт, что государства могут играть важную роль внутри либерального общества. И подобно тому, как на рынках иерархические организации вроде фирм могут обладать преимуществами в эффективности перед менее крупными и более индивидуализированными единицами производства и потребления, точно так же государства или «государствоподобные» институты могут располагать сравнительными преимуществами, когда дело доходит до обеспечения действенности правил, необходимых для поддержания либерального порядка, например, таких, как защита личности и собственности. Однако границы между теми случаями, где требуется действие со стороны государствоподобных образований, не должны устанавливаться незыблемыми как камень, но, как и в случае границ фирм, должны иметь возможность сдвигаться в ответ на такие технологические и институциональные новшества, которые увеличивают относительную эффективность альтернативных подходов. Поэтому идеал минимального государства в определенной мере текуч и не представляет собой некой точки равновесия, к которой должны быть устремлены все усилия по реформированию институтов.

Для классических либералов сомнению должно быть подвергнуто вовсе не существование государствоподобных образований, а те процессы, посредством которых возможно возникновение таких институтов. Правила, которые управляют функционированием рынков, сами могут появляться с помощью «восходящего», идущего «снизу вверх» процесса в рамках стихийного порядка. Например, в состязательных видах спорта участвующие в них команды добровольно подчиняются правилам и регламентам тех или иных конкретных «лиг». Хотя команды конкурируют за зрителей и за признание в рамках таких лиг, они вместе с тем сотрудничают в таких направлениях, которые увеличивают привлекательность их конкретной лиги по отношению к соперникам внутри того же самого вида спорта и вдобавок по сравнению с конкурирующими видами спорта. Конкуренция функционирует в рамках «вложенной» структуры – индивиды и организации соперничают друг с другом, но на более высоком институциональном уровне точно так же соперничают стандарты и правила, которых решают придерживаться различные группы акторов. Аналогично индивиды и организации могут придерживаться институциональных правил, устанавливаемых государствами или государствоподобными образованиями, чтобы поддерживать и защищать разнообразные преимущества вроде большей защищенности собственности, которые в противном случае могли бы оказаться менее доступными. В то же время сами государства могут придерживаться общих норм и стандартов, обеспечение исполнения которых может осуществляться наднациональными образованиями. Учитывая пределы человеческой рациональности и возможность эгоистических действий в собственных интересах, имеет значение то, возникли ли институты, о которых идет речь, через процесс выработки согласия, а не посредством навязанной координации, а также то, существует ли на некотором уровне возможность «ухода» для инакомыслящих, желающих придерживаться альтернативных практик.

С учетом «проблемы знания» и признания того, что «стимулы имеют значение», требования робастной политической экономии задают регулятивный стандарт, в сопоставлении с которым следует оценивать существующие на практике институциональные методы и предложения по поводу реформ. Основные тесты, применяемые к предложениям по поводу институциональных реформ, должны выяснять, расширяют ли они возможности для открытий посредством процесса эволюции, и устанавливать, в какой степени они предлагают стимулы, которые ограничивают потенциально деспотические полномочия власти, осуществляющей принуждение. Многие из исторически сложившихся институтов, включая государства и наднациональные организации, стали результатом скорее монополистического навязывания, чем консенсусной эволюции, и поэтому могут быть предметом тщательного критического рассмотрения.

Вызовы классическому либерализму и структура книги

Намеченные выше принципы имеют своей целью соответствие институтов и решений критериям робастной политической экономии. Однако выдвинутые заявления о робастности классического либерализма как политического проекта не могут не столкнуться с существенными возражениями, и цель этой книги – дать ответ на некоторые из наиболее важных возражений по этому поводу. Книга состоит из двух частей. В части I проверяется обоснованность возникших в последнее время теоретических вызовов концепции минимального государства, пришедших из области экономической и политической теории. Затем в части II эти вопросы рассматриваются применительно к трем сферам государственной политики, которые оказались в наименьшей степени поддающимися либерализации.

Часть I. Вызовы, с которыми сталкивается классический либерализм

Ядром аргументации в пользу системы открытых рынков и минимального государства является эффективность рынков в передаче информации и создании стимулов к производительности. Однако робастность этой аргументации оспаривается «новой концепцией провалов рынка» [ «new market failure» perspective] Джозефа Стиглица и его последователей (Stiglitz, 1994). Хотя, согласно Стиглицу, рынки являются необходимой составной частью отлаженной экономики, сравнительный институциональный анализ приводит его к выводам в поддержку не классического либерализма, а модели «смешанной экономики». С точки зрения «новой концепции провалов рынка» рынки насквозь пронизаны проблемами, связанными с коллективными благами и асимметрией информации, подавляющими процесс открытия и передачи информации, препятствующими достижению эффективного равновесия. Следовательно, для того чтобы улучшить размещение ресурсов, представляется необходимым широкое вмешательство государства посредством «оптимизирующих налогов» [optimality taxes] и регулирования производства отдельных видов продукции [product regulation]. В последнее время этот анализ был подкреплен подходом, основанным на зависимости от прошлой траектории [path-dependency] или сетевых экстерналиях и разработанным Полом Дэвидом, который доказывает необходимость дальнейшего вмешательства для корректировки «провалов рынка» в большом числе сфер, для которых характерны «технологические монополии».

В главе 2 разрабатываются центральные темы экономической теории Хайека и вирджинской школы общественного выбора, которые применяются для доказательства того, что новая теория провалов рынка не удовлетворяет требованиям робастной политической экономии. С одной стороны, данный подход сводит сравнительный институциональный анализ к вопросам стимулов. Модели, сосредоточенные на стимулах к поиску информации, про которую известно, что она в принципе доступна, игнорируют «проблему знания», сформулированную Хайеком. С точки зрения теории Хайека функция рынка состоит в том, чтобы привлекать внимание людей к непредвиденным обстоятельствам и возможностям – функция, которая не может анализироваться в терминах моделей равновесия, играющих центральную роль в неоклассической экономической теории. Кроме того, в то время как сторонники теории провалов рынка правы в своей сосредоточенности на «совместимости стимулов», они оказываются не в состоянии применить этот анализ к их излюбленным институциональным альтернативам. Последовательный анализ проблем асимметрии информации показывает, что эти проблемы зачастую оказываются еще более ярко выраженными в условиях государственного сектора, нежели в режиме «несовершенных рынков».

Глава 3 обращается к критике классического либерализма вне экономической теории. С точки зрения политических теоретиков коммунитаризма, таких как Чарльз Тейлор, и последователей Юргена Хабермаса, доводы в пользу рыночной экономики базируются на посылке об эгоистических интересах индивидов и на представлении, что «стимулы имеют значение» (например, Taylor, 1985; Habermas, 1992). Эти авторы утверждают, что классический либерализм игнорирует социальный и моральный контекст, в котором формируются индивидуальные предпочтения, и озабочен в первую очередь поиском эффективных «средств», а не открытием новых и более возвышенных «целей». Близкий к этому набор аргументов, рассмотренный в главе 4, утверждает, что рыночные процессы и принцип «ухода» подрывают тот моральный и социальный капитал, на который они полагаются. Говорится, что либеральная экономическая политика подрывает культурные ресурсы, которые подчеркивают солидарность и сотрудничество. Следовательно, в соответствии с обеими этими точками зрения, рынки следует «держать в узде» с помощью альтернативного набора институтов, организованных на основе процессов «высказывания мнений» [ «voice-based» processes], характерных для совещательной демократии [deliberative democracy].

Коммунитаристская политическая теория приводит ряд основательных доводов против «гипериндивидуалистических» и рационалистических форм исследования общества, вроде тех, что можно обнаружить в моделях неоклассической экономической теории. Однако цель глав 3 и 4 в том, чтобы продемонстрировать, что даже если согласиться со всей коммунитаристской критикой неоклассической экономической теории, ни один из этих доводов не работает против аргументации в пользу классической либеральной системы. Напротив, аргументы, на которые делал упор Хайек, означают, что рынки и другие институты, основанные на «уходе», могут быть лучше приспособлены для того, чтобы облегчать открытие новых вкусов и ценностей, чем демократические альтернативы, поскольку они предоставляют больше места для децентрализованной эволюции. Аналогично попытки подкреплять нормы, основанные на «солидарности», посредством применения государственной власти не только не способствуют общественному единству, но приводят на деле к нарастанию конфликтов. Следовательно, в обоих этих аспектах коммунитаристские аргументы оказываются несостоятельными по своим собственным критериям. Но вдобавок такие теории никак не учитывают того, каким образом демократические структуры могут решать проблемы неадекватных стимулов. Хотя ошибочно предполагать, что люди всегда действуют исходя из эгоистических интересов, столь же ошибочно исходить из того, что демократические институты способны выходить за пределы действия стимулов. Если судить по стандартам робастной политической экономии, совещательная демократия на самом деле способна уменьшать для людей возможность оспаривать и ставить под сомнение цели друг друга и может не только не создавать новый социальный капитал, но, наоборот, подрывать приверженность социальным нормам, облегчающим сотрудничество.

Последнее из возражений против классического либерализма, рассмотренное в части I, возникает на основе эгалитаристской политической теории. Переход к более неравному распределению богатства в обществах, переживающих процесс экономической либерализации, породил возврат к старым претензиям, что ничем не ограниченные рынки не способны удовлетворить критериям инклюзивности и социальной справедливости. Следуя Ролзу (Rawls, 1971; Ролз, 2010) и Дворкину (Dworkin, 1981), философы, принадлежащие к либеральной эгалитаристской традиции, доказывают, что неравенство в доходах не в состоянии предоставить достаточные компенсаторные преимущества тем, кто находится в наиболее затруднительном положении, и несовместимы с принципом «равного уважения» [equality of respect]. В то же время для философов, связанных с новейшими теориями мультикультурализма, эти факты экономического неравенства – всего лишь один из компонентов намного более широкого набора исключающих социальных практик (в терминах гендерной, расовой и сексуальной идентичности), которые усиливаются частнорыночными процессами (Young, 2000).

В главе 5 исследуется робастность эгалитаристских возражений в терминах «проблемы знания» и «проблемы стимулов». Здесь доказывается, что в условиях ограниченного знания и сложных компромиссов, присущих распределительной справедливости, принцип равного уважения не должен пытаться установить тот или иной единственный набор норм применительно к распределению дохода и социального статуса. Напротив, он должен поддерживать рамочную структуру, которая позволяет индивидам и добровольным объединениям обучаться на опыте применения множества разнообразных принципов распределения. Следовательно, равенство уважения должно быть ограничено проведением в жизнь норм «невмешательства», совместимых со свободой объединения и отделения. В дополнение к этим ограничениям, основанным на знаниях, в данной главе показано, что теории справедливости не должны навязывать чрезмерного «напряжения, вызванного обязательствами» [strains of commitment], которое не может распознать связь между собственностью и стимулами. В этом контексте эгалитарные теории, которые трактуют как личные таланты, так и естественные активы [natural assets] в качестве «ресурсов общего пользования» [common pool resources], оказываются несовместимыми с принципом «стимулы имеют значение».

Часть II: Классический либерализм и будущее публичной политики

После того, как в части I предложена теоретическая защита классического либерализма, часть II посвящена более углубленному исследованию некоторых из возникающих при этом проблем, причем в основном она фокусируется на трех областях, которые показали себя наиболее невосприимчивыми к либерализации. В каждой из глав излагается программа классического либерализма применительно к соответствующим проблемам политики, а затем рассматриваются возражения, берущие начало в экономической теории «провалов рынка», а также в обоих вариантах политической теории – коммунитаристском и эгалитаристском.

Первая из глав части II имеет дело с вопросом вспомоществования бедным и социального государства. Перераспределительное налогообложение и предоставление государством услуг образования и здравоохранения опирается на доводы, характеризующие рыночные процессы как одновременно и неэффективные, и несправедливые. Экономисты сосредоточивают свое внимание на информационных проблемах, с которыми сталкиваются пользователи услуг, в то время как политические теоретики обеспокоены тем, что рынки подрывают этос «общественного служения» и не в состоянии обеспечить лицам с более низкими доходами адекватный доступ к полномочиям по принятию решений. Однако в главе 6 показывается, что хотя услуги, предоставляемые социальным государством, действительно порождают для потребителей информационные проблемы, последние имеют тенденцию усиливаться при предоставлении и регулировании этих услуг государством. Что же касается этических и политических проблем, то демонстрируется, что коммунитарные и эгалитарные теории, даже исходя из их собственных посылок, не могут робастно объяснить, почему следует считать институты социального государства лучшими, чем та мозаика конкурирующих ассоциаций, которой отдает предпочтение классический либеральный подход.

Глава 7 сосредоточивается на международном измерении, где в значительной части споров о «неолиберализме» доминирует обсуждение глобализации и торговли. По мнению критиков, политика открытого рынка приводит к возрастанию глобального неравенства вследствие интенсификации конкуренции между развитыми и развивающимися странами. Привлекая теории «зависимости от пройденного пути» [path-dependency], такие критики поддерживают для развивающихся стран интервенционистские стратегии, сочетающиеся с крупномасштабным наращиванием экономической помощи со стороны более богатых стран, чтобы изменить траекторию развития в беднейших частях света. Этот анализ подкрепляется «космополитическими» теориями справедливости, которые утверждают, что в мире экономической взаимозависимости вопросы социальной или распределительной справедливости должны быть расширены за пределы национального государства таким образом, чтобы охватить глобальные демократические институты. Глава 7 подвергает сомнению робастность этих современных моделей развития, выдвигая на первый план проблемы знания и дефекты, связанные со стимулами, применительно к глобальным структурам управления. В ней показано, что у международных агентств по оказанию помощи недостаточно ни знаний, ни стимулов, чтобы выбрать подходящий путь развития для стран с низким доходом, и делается вывод, что стремление к распределительной справедливости будет, скорее всего, наделять глобальные элиты властными полномочиями за счет граждан как развитых, так и развивающихся стран.

Глава 8 обращается к политике в области окружающей среды, где большинство правительств остаются приверженными подходу, сочетающему командно-административное регулирование с централизованно устанавливаемыми схемами ценообразования. Этот подход базируется на теориях провалов рынка, которые подвергают сомнению практическую применимость решений, опирающихся на права собственности, и на взглядах тех, кто утверждает, будто моральный статус экологических благ препятствует их распределению на основе обмена. Глава 8 опровергает эти возражения. В ней показывается, что хотя транзакционные издержки, связанные с определением прав собственности и их защитой путем принуждения, создают препятствия для экологических рынков, эти издержки затрудняют процессы социальной демократии в гораздо большей степени. В данной главе также продемонстрировано, что в сфере этики аргументация в пользу установления прав собственности в области окружающей среды не ограничивается доводами, апеллирующими к эффективности, но основывается на той точке зрения, что институты рынка предоставляют отдельным лицам и гражданским ассоциациям наибольшее пространство возможностей для выражения их приверженности целям охраны окружающей среды по сравнению с другими ценностями, включая цели материального благополучия. В заключительном разделе этой главы отмечается, что, хотя существует класс таких «глобальных» экологических проблем, которые с трудом поддаются робастным классическим либеральным «решениям», нет никаких оснований полагать, будь то на основании экономической теории или этики, что альтернативные решения на базе централизованного управления хоть сколько-нибудь лучше годятся для преодоления проблем, о которых идет речь.

Книга завершается главой 9, где приводятся некоторые альтернативные стратегии институциональных реформ. В ней не дается никакой единственной модели того, каким образом двигаться в направлении классической либеральной системы открытых рынков и ограниченного государства. Такая модель будет варьироваться от страны к стране в зависимости от характера эволюционного пути, на который влияют различия в их культуре и традициях. Но важно, что должностные лица, формирующие политику, вооружаются ясным набором принципов, которые должны задавать общее направление реформирования. Цель этой книги состоит в том, чтобы четко артикулировать эти принципы.

Часть I
Вызовы классическому либерализму

Глава 2
Провалы рынка, «старые» и «новые»: вызов со стороны неоклассической экономической теории

Введение

Экономическая теория находится в сложных отношениях с классической либеральной традицией. С одной стороны, для иллюстрации того, каким образом сложные процессы социальной координации могут осуществляться, не будучи направляемыми централизованной административно-командной системой, часто приводятся произведения Адама Смита. Но, с другой стороны, инструментарий современной неоклассической экономической теории придает большое значение широкому набору «провалов рынка», которые, как считается, оправдывают корректирующее государственное вмешательство. Даже критики рыночной экономики, по-видимому, стали жертвой путаницы по поводу того, в каких отношениях находятся экономическая теория и классические либеральные умозаключения. По мнению многих, полностью рациональные агенты, населяющие модели современной экономической теории, являют собой искаженное представление о человеческой природе, изобретенное для того, чтобы выводить из него либерально-рыночную политику (см., например, Barber, 1984; Ramsay, 2004). Однако эти критики зачастую не в состоянии увидеть, что те же самые модели рациональности используются современными экономистами для привлечения внимания к предполагаемым недостаткам системы нерегулируемого рынка и для обоснования масштабной государственной активности. Как однажды заметил Фрэнк Найт (Knight, 1982: 57): «Критики предпринимательской экономической системы, не обладающие ясным пониманием того, как работает ее механизм, не могут определиться, критиковать ли ее за то, что ее функционирование соответствует теории, или же за то, что не соответствует».

Неразбериха по поводу статуса классического либерализма во многом возникает из-за различий в интерпретации «равновесия» в экономической теории. Для тех, кто работает в рамках мейнстрима неоклассической экономической теории, состояние равновесия является критерием, на основе которого следует оценивать результаты рыночных институтов, действующих в «реальном мире». А с точки зрения классического либерализма робастная политическая экономия применяет понятие равновесия как форму анализа, основанного на «идеальных типах», для исследования того, как институты справляются с имеющими место в «реальном мире» ситуациями, которые отклоняются от равновесного идеала (Boettke, 1997).

В этой главе, фокусирующей внимание на «проблеме знания» и «проблеме стимулов», доказывается, что современный неоклассический анализ экономической политики не способен удовлетворить требованиям робастной политической экономии. Глава начинается с краткого обзора смысла и интерпретации равновесия в современной экономической теории, а затем в ней рассматриваются слабости, присущие таким теоретическим рассуждениям, в контексте «старых» и «новых» аргументов по поводу «провалов рынка». Сюда входит анализ некорректного применения понятия равновесия в «споре об экономическом расчете при социализме» и при разработке теорий внешних эффектов (экстерналий) и общественных благ. Представлены также объяснение и критика более современных теорий провалов рынка, связанных с именем Джозефа Стиглица. В довершение ко всему глава включает некоторые дальнейшие рассуждения по поводу статуса теоретических построений на основе понятия равновесия и предлагает альтернативный эволюционный критерий для робастного применения сравнительного анализа институтов.

Равновесие, эффективность и робастная политическая экономия

Анализ равновесия играет центральную роль в экономической теории главным образом потому, что последняя стремится выделить условия, при которых торжествует «эффективность». Разумеется, эффективность является оспариваемым понятием – если люди различаются по своим целям и ценностями, то действия, которые эффективны с точки зрения одного актора, могут быть неэффективными в глазах других. Экономическая теория пытается избежать этой проблемы несоизмеримости ценностей, определяя эффективность на основе способности различных институтов предоставлять возможности для удовлетворения индивидуальных предпочтений. Люди придерживаются разных субъективных ценностей, но именно эти различия в ценностях создают возможности для осуществления взаимовыгодных актов обмена. В этом контексте определенные институты могут препятствовать эффективной реализации людьми их предпочтений, в то время как другие могут облегчать их осуществление эффективным образом.

Общепринятым критерием, на основе которого экономисты мейнстрима оценивают характеристики институтов с точки зрения эффективности, является «оптимальность по Парето». Критерий Парето удовлетворяется, если не существует никакой другой договоренности, в рамках которой положение некоторых улучшится, в то время как положение всех остальных не ухудшится. Выполнение этого критерия подразумевает, что исчерпаны все возможности увеличения общественного продукта и взаимовыгодного обмена и что единственным способом, которым некоторые люди могут улучшить свое положение по сравнению с этим состоянием, является процесс перераспределения богатства. Условия, которые должны удовлетворяться, чтобы децентрализованная рыночная экономика достигала состояния равновесия, оптимального по Парето, первоначально были изложены Леоном Вальрасом, но в формальном виде были сформулированы в 50-х годах XX в. Эрроу и Дебрё (Arrow and Debreu, 1954) в виде фундаментальных теорем экономической теории благосостояния. Эти условия включают наличие полной информации у производителей и потребителей; совершенную конкуренцию, при которой имеется большое количество покупателей и продавцов, ни один из которых не может оказывать существенного влияния на цены; нулевые издержки мобильности ресурсов; отсутствие внешних эффектов и внешних издержек (положительных и отрицательных экстерналий).

Хотя теоремы экономической теории благосостояния составляют ядро неоклассической теории, экономисты, работающие в парадигме мейнстрима, придерживаются разных суждений по поводу того, поддерживает ли такой анализ аргументацию в пользу нерегулируемой рыночной экономики или же требуемые условия являются настолько ограничительными, что ни одна рыночная система не может даже надеяться на то, чтобы им удовлетворить. С точки зрения представителей чикагской школы, являющихся последователями Джорджа Стиглера и Гэри Беккера, общее равновесие представляет собой достоверное описание того, как на самом деле работает рыночная экономика. Производители и потребители действуют так, как будто они полностью информированы о возможностях для обмена, и даже самые крупные фирмы, учитывая масштабы рынков, на которых они действуют, считаются эквивалентными экономическим агентам, которые, находясь в условиях совершенной конкуренции, не оказывают влияния на цены [price-takers]. Но для критиков «свободных рынков», таких как Кеннет Эрроу и Джозеф Стиглиц, критерий равновесия дает серьезные основания поставить под сомнение свойства эффективности системы нерегулируемого капитализма. «Реальные» рынки отклоняются от стандарта совершенной конкуренции в столь многих отношениях, что в отсутствие государственного вмешательства они приводят к масштабной неэффективности.

Общепринятый способ применения теории равновесия хотя и по-прежнему доминирует в современной экономической науке, тем не менее не удовлетворяет критериям робастной политической экономии, сформулированным во введении к этой книге. Речь идет о неспособности неоклассической экономической теории уделить достаточное внимание тому, каким образом институциональный контекст принятия решений обусловливает получающиеся результаты. Хотя на первый взгляд равновесный анализ имеет дело с оценкой различных институциональных режимов, объяснительная сила этих моделей основывается не на свойствах той или иной институциональной среды, а на допущениях, лежащих в основе соответствующих моделей. Хайек распознал эту тенденцию еще в 40-х годах XX в., когда отмечал: «В стандартных изложениях равновесного анализа, как правило, создается видимость, что вопросы о том, как достигается равновесие, решены. Однако если присмотреться внимательнее, сразу же становится очевидно, что эти мнимые доказательства сводятся просто-напросто к ясной формулировке тех предпосылок, что были изначально приняты» (Hayek, 1948a: 45; Хайек, 2011: 55). По-видимому, и чикагская школа, и ее интервенционистские критики повинны в такой предвзятости. В первом случае посылка о полной информации и идеально согласованных стимулах приводит к представлению о том, что рынки приводят к оптимальным исходам. Во втором случае посылка об обладающих полной информацией и идеальной мотивацией государственных акторах ведет к представлению, что государственное вмешательство производит оптимальный результат. Экономистами чикагской школы не предпринято никаких попыток объяснить, каким образом рыночные акторы оказываются в состоянии приобрести способность надлежащим образом координировать свои действия – предпосылки модели общего равновесия просто-напросто отождествляются с ситуацией, с которой сталкиваются участники рынков в реальном мире. Однако в той же самой тенденциозности виновны и критики выводов, соответствующих классической либеральной политике. Признавая, что реальные рынки не могут удовлетворять критериям равновесия, они не дают никакого объяснения, почему государственные или правительственные акторы могут реализовать необходимое равновесие вместо рынков – это просто постулируется.

Однако поставить под сомнение релевантность общего равновесия так, как это сделано выше, не значит сделать вывод, что это понятие бесполезно. Требуется отказ не от равновесия как идеи, а от тех подходов, которые рассматривают равновесные состояния либо как описание реального мира, либо как описание того, какого способа функционирования мира можно и должно добиться. Более плодотворным применением понятия равновесия является использование его в качестве идеального типа. Как отмечает Бёттке (Boettke, 1997), задача идеального типа состоит в том, чтобы достичь понимания последствий, возникающих при отклонении от идеала. Отклонения от условий идеального типа фокусируют внимание на том, как различные институты справляются с действительными условиями, характеризующими «реальный мир» человеческих взаимодействий. Будучи рассмотренной в этом свете, задача робастной политической экономии состоит не в том, чтобы подчеркивать неспособность социальных или экономических институтов достигать состояния «совершенной» координации, а в том, чтобы давать институционально обоснованные объяснения той степени координации, которую мы видим на деле.

Использование равновесия в качестве идеального типа формирует базис робастного применения сравнительного институционального анализа при выработке государственной политики. Прежде чем констатировать, что тот или иной набор институтов «провалился», аналитики должны предложить объяснение того, как и почему альтернативный набор институтов покажет лучшие результаты в разрешении «проблемы знания» и «проблемы стимулов». Именно таким образом классический либерализм для демонстрации относительной робастности свободных рынков пользуется открытиями Хайека и его школы, а также достижениями школ прав собственности и общественного выбора. В рамках этой аргументации разрабатывается институциональное объяснение того, почему рыночные процессы могут быть лучше приспособлены для решения проблем несовершенного знания и несовершенной мотивации, чем системы государственного планирования и вмешательства.

Хотя рассуждения в рамках сопоставления различных институтов составляют ядро классического либерализма, этот подход к государственной политике многими не понимается. Нигде это не является столь очевидным, как в случае продолжающегося использования теории «провалов рынка». Хотя сомнительно, что на рост государственного вмешательства напрямую повлияла экономическая теория провалов рынка, существует мало видов вмешательства, для защиты которых в тех или иных случаях не приводились бы доводы на основе «провалов рынка». На представления экономистов по этому вопросу оказали влияние две отчетливо выделяющиеся теоретические волны. Первая последовала за спором 30–40-х годов XX в. об экономическом расчете при социализме; она включает теории несовершенной конкуренции и положения, развитые в теории экстерналий и коллективных благ. Вторая волна стала разрабатываться в 70–80-х годах с появлением «экономической теории информации» и теориями сетевых экстерналий. С точки зрения классического либерализма ни один из этих подходов не удовлетворяет критериям робастной политической экономии. В последующих разделах приводится защита аргументации в пользу классического либерализма от возражений со стороны как «старой», так и «новой» теории провалов рынка и таким образом высвечиваются по-прежнему не устраненные дефекты теоретических рассуждений в экономическом анализе, использующих понятие равновесия.

Классический либерализм против «старой» теории провалов рынка: наследие спора об экономическом расчете при социализме

«Старая» теория провалов рынка и спор об экономическом расчете при социализме

Современная аргументация в пользу рыночной экономики, основанная на сравнительном анализе институтов, возникла из спора об экономическом расчете при социализме, происходившего в 30–40-х годах прошлого века. В ходе этого спора Оскар Ланге и сторонники «рыночного социализма» доказывали, что аналитическая техника неоклассической экономической теории дает прочную основу для строительства «плановой» экономики. Ланге и его последователи утверждали, что нет никаких теоретических различий между теми способами, которыми решают экономическую проблему капиталистическая и социалистическая системы. Они согласились с доводом Людвига фон Мизеса (Von Mises, 1920), что эффективная экономическая система, вопреки Марксу, не может обойтись без процесса денежного расчета при оценке производственных планов. Без ценовых сигналов, указывающих на относительную редкость производственных благ, лица, принимающие решения, будут не в состоянии определить, какие именно комбинации исходных благ будут производить продукцию, обладающую наибольшей ценностью. Но рыночные социалисты придерживались мнения, что социалистическая система способна порождать соответствующие ценовые сигналы по меньшей мере столь же эффективно, как и экономика, основанная на частной собственности на производственные активы.

Согласно Ланге, если удовлетворены условия, на которых основана неоклассическая модель равновесия, то социалистические плановики смогут эффективно размещать ресурсы путем вычисления соответствующего набора «учетных цен» (Lange, 1236a, 1936b). В условиях полной информации те же самые данные, которые в неоклассической модели предполагаются доступными для участников рынка, будут доступны и плановикам в правительстве. Поэтому они смогут выполнять функцию «вальрасовского аукционера», корректируя цены вверх или вниз до тех пор, пока не будет достигнуто равновесие между спросом и предложением на всех рынках. С точки зрения Ланге, такие процедуры будут более эффективными, чем система, основанная на частной собственности, поскольку существующие «в реальном мире» рынки не удовлетворяют критерию наличия полной информации и совершенной конкуренции и требуют сложной, включающей множество деталей системы контрактов, в которых, как он полагал, не будет необходимости в государственно-административной системе.

Ланге и его последователи внесли свой вклад в нараставший поток теоретических работ о «провалах рынка», появившихся как в довоенный, так и в послевоенный период, которые ставили под сомнение способность системы частного предпринимательства удовлетворить критериям оптимальности, установленным в неоклассической модели. Продолжающийся рост больших акционерных компаний и исчезновение многих предприятий, находившихся в семейном владении, на первый взгляд служили подтверждением если и не марксистских представлений о тенденции к «самоуничтожению» конкуренции и «усиливающейся концентрации промышленности», то, по крайней мере, позиции тех, кто подвергал сомнению релевантность рынков с совершенной конкуренцией для «реального мира» (Chamberlin, 1933; Robinson, 1933; Чемберлин, 1996; Робинсон, 1986). Аналогично начало депрессии 30-х годов XX в. и ее продолжительность явным образом вступали в противоречие с информационными допущениями модели, которая утверждала, что рынки представляют собой самокорректирующиеся механизмы. В этой связи предполагалось, что социалистический строй может осуществлять расчеты, необходимые для достижения вальрасовского равновесия, но без тех проявлений неэффективности, спадов и концентрации власти, которые свойственны капитализму.

Еще больше подорвала авторитет классической либеральной позиции разработка теории экстерналий и коллективных благ в годы, последовавшие за Второй мировой войной. Эти теории, первоначально сформулированные А. С. Пигу и развитые в 50-х годах Джеймсом Мидом, Френсисом Бейтором и Полом Самуэльсоном, пришли к выводу, что из-за широко распространенного поведения по принципу «безбилетника» нерегулируемые рынки не могут предоставлять некоторые взаимовыгодные блага и услуги в надлежащих количествах. Если акторы могут перекладывать издержки на других или получать выгоду, ничего не платя, то ценовые сигналы, генерируемые децентрализованным рынком, не способны полностью отражать ценность, придаваемую соответствующим услугам обществом в целом. С точки зрения теории провалов рынка ряд услуг, от предоставления услуг общественных парков и маяков до контроля над загрязнением окружающей среды промышленностью, дает твердые основания считать, что паттерн размещения ресурсов может быть улучшен с помощью адресного воздействия государства.

«Проблема знания»: Хайек и доводы в пользу рынков, основанных на частной собственности

Экономические работы Хайека могут быть проинтерпретированы как ответ на эту теорию провалов рынка первой волны (Caldwell, 2004). В 40-х годах XX в. Хайек выступил автором серии статей, доказывающих, что претензии, выдвинутые социалистами в ходе «спора об экономическом расчете», скорее демонстрируют слабость неоклассической парадигмы, нежели позволяют сравнить робастность «реальных» рынков и социалистической экономической системы. Согласно Хайеку, признание Ланге формальных правил, которым необходимо следовать, чтобы достичь вальрасовского равновесия, ничего не говорит об относительной способности различных систем приблизиться к чему-то, хоть как-то напоминающему этот стандарт.

Согласно позиции Хайека, невозможно исходить из допущения, что информация, необходимая для экономической координации, может быть получена независимо от институционального контекста (Boettke, 1997). Допущение о существовании объективно «данного» знания означает игнорирование того, как достигается релевантное знание об относительной редкости ресурсов. Тезис Хайека заключался в том, что знание, необходимое для определения содержания ценовых сигналов, используемых для экономического расчета, не может генерироваться социалистической системой централизованного учета – по крайней мере, столь же эффективно, как это делает система, основанная на обмене объектами частной собственности. В основе своей этот аргумент представлял собой утверждение сравнительного институционального анализа, сводящееся к тому, что рыночные процессы лучше приспособлены к тому, чтобы действовать в мире, в котором отсутствуют условия, сформулированные в неоклассической модели (Boettke, 1997). Есть несколько аспектов критики Хайеком неоклассической теории, каждый из которых указывает на институциональное превосходство либерального рыночного порядка.

Во-первых, согласно Хайеку, «исходные данные», которые влияют на формирование цен в рыночной экономике, в их полноте не «даны» никакому агентству, а разделены между множеством акторов, составляющих соответствующий рынок. Система частного предпринимательства с помощью рыночной цены непрямым образом транслирует составные части этого «разделенного знания». Индивиды и организации торгуются за ресурсы на основе своего знания о личных предпочтениях, доступности заменителей и предпринимательских инноваций, известных только им самим, но в ходе этого они вносят свой частичный вклад в формирование цен, транслирующих их «порцию» информации тем, с кем они обмениваются. Последние могут изменять свои собственные решения о покупке и продаже с учетом этих данных и таким образом передавать информацию последующим агентам, подобно тому, как рябь распространяется по поверхности пруда. Так, действия находящегося на большом удалении предпринимателя, предложившего более высокую цену за олово в качестве реакции на новый источник спроса, транслируются по всему рынку, поскольку все те, кто использует олово и его заменители, начинают экономить в ответ на повышение цены. Важно, что для того, чтобы изменить характер своего производства и потребления в соответствии с новой ситуацией (например, отказываясь от более дорогих вариантов в пользу более дешевых), рыночным акторам не нужно иметь полной информации о сложной цепи событий, которая привела к росту или снижению цены, – им достаточно знать, что цены, с которыми они имеют дело, изменились. Итак: «Целое действует как единый рынок не потому, что любой из его членов видит все поле, но потому, что их ограниченные индивидуальные поля зрения в достаточной мере пересекаются друг с другом, так что через многих посредников нужная информация передается всем» (Hayek, 1948c: 86; Хайек, 2011: 103–104).

Согласно Хайеку, социалистическая система была бы неспособна достичь аналогичной координации, поскольку никакое отдельное агентство не имеет возможности охватить все меняющиеся условия спроса и предложения, с которыми сталкивается множество рассредоточенных социальных акторов. Следовательно, в сравнении с рынком, основанным на частной собственности, система устанавливаемых правительством цен приведет к нерациональному использованию ресурсов.

Второй аспект возражений, выдвинутых Хайеком против неоклассической теории, касается допущения, что «порции» информации, которыми обладают рыночные агенты в отношении планов их партнеров по обмену, с необходимостью являются достоверными. Это допущение очевидным образом содержится в понятии полной информации, которым пронизаны неоклассические модели и которое часто приводит к требованиям устранения «провалов рынка» в случаях, когда информация является «неполной». С позиций, разрабатывавшихся Хайеком, такие модели изначально исключают из рассмотрения процессы, посредством которых индивиды и организации со временем повышают точность своих ожиданий. Задача достижения координации возникает в условиях, когда информация зачастую является противоречивой (Hayek, 1948b, 1948c, 1944d; Хайек, 2011). В рыночной экономике индивиды и фирмы предлагают за ресурсы цены, отражающие их собственные субъективные интерпретации, и именно через образование прибылей и убытков эти ожидания проходят проверку объективными фактами поведения других людей, проявляющегося в решениях о покупке или продаже по тем или иным ценам. Именно сигналы в виде прибылей и убытков, порождаемых столкновением конкурирующих идей, обеспечивают условия для обучения посредством проб и ошибок, поскольку участники подражают успешным предпринимателям и учатся не делать тех ошибок, которые совершили неуспешные предприниматели. Рынки никогда не находятся в равновесии, но сигналы в виде прибылей и убытков, генерируемые в состоянии неравновесия, стимулируют перемещение ресурсов в направлении более высокого уровня координации, чем было бы в противном случае (Kirzner, 1992, 1997). Согласно Хайеку, государственные плановики (будь то демократически избранные или какие-то другие) никогда не смогут установить цены, отражающие восприятие экономических возможностей, распределенное между мириадами акторов, обладающих свободой обменивать титулы собственности на рынке.

Знание рыночных возможностей и несоответствий распределено нерегулярным и неравномерным образом, и именно благодаря неравенству, возникающему в результате процесса конкуренции, предприниматели выясняют, каким производственным моделям нужно следовать, а каких нужно избегать. Таким образом, в соответствии с описанием Хайека, конкуренция никогда не бывает «совершенной». Как раз благодаря тому, что некоторые фирмы обладают бо́льшим влиянием на рынок, чем другие, приводится в движение процесс обучения через имитацию. Предпринимательская прибыль, которой не существовало бы в условиях совершенной конкуренции, является символом, сообщающим о наилучшем способе обслуживания рынка. Конкуренция есть динамический процесс, который не может быть отражен в модели, по условиям которой все акторы имеют в своем распоряжении одни и те же данные и пассивно реагируют на объективные стимулы, с которыми сталкиваются. Таким образом, в условиях, когда существуют многочисленные продавцы и покупатели однородных видов продукции, отсутствие совершенной конкуренции представляет собой не «провал рынка», а существенную характеристику процесса, в ходе которого люди осуществляют творческую деятельность по обнаружению новых сочетаний исходных факторов производства и произведенной продукции, и эти эксперименты подвергаются «проверке» на решениях потребителей. Напротив, в условиях «совершенства» «реклама, сбивание цен и улучшение (“дифференциация”) производимых товаров и услуг – все это исключено по определению; “совершенная” конкуренция и в самом деле означает отсутствие всякой конкурентной деятельности» (Hayek, 1948e: 96; Хайек, 2011: 116).

Рынки имеют шанс приблизиться к «совершенству» в неоклассическом смысле, когда нет почти никаких разногласий и нет никакого нового знания, которое нужно было бы распространять. Например, в случае рынка такого товара, как зерно, где трудно различать разные партии товара и где методы производства хорошо известны, маловероятно, чтобы на цены мог существенно повлиять один-единственный актор (Hayek, 1948e: 103; Хайек, 2011: 123–124)³. Но когда продукция может производиться разными способами, когда существует целый ряд потенциальных заменителей и когда требуется гораздо больше времени, чтобы найти подходящую комбинацию ресурсов, методы управления и организационные формы, те, кто создаст наиболее подходящие методы, могут получить существенную прибыль прежде, чем остальные окажутся в состоянии воспроизвести их практику. Эта прибыль отражает лучшее предпринимательское предвидение в условиях неопределенности. Там, где фирмы соперничают друг с другом, организуя кампании по снижению цен, разрабатывают новые продукты, чтобы открыть для себя рынки, и разрабатывают новые формы организации, предпринимательская деятельность зачастую приобретает характер «установления цен» или «влияния на цены» [price-making]. Что в действительности требуется для действенности конкуренции – это чтобы существующие участники рынка не были защищены от вызовов со стороны новых участников, предлагающих лучшие возможности, чем всё, что прежде было доступно. Альтернативой такому «несовершенству» является не «совершенная конкуренция», а попытки административно устанавливать цены и регулировать вход на рынок с помощью органов лицензирования и их аналогов. С точки зрения позиции, сформулированной Хайеком, такое регулирование подавляет эволюционный процесс, который дает людям возможность находить методы производства, требующие наименьших издержек, и акторов, в наибольшей степени способных их применять (Hayek, 1948e: 100; 1978b; Хайек, 2011: 120–121; 378–393). Система регулирования из одного центра не может ни воспроизвести, ни заменить этот процесс открытия, поскольку результаты его не могут быть известны в отсутствие действительной конкуренции, сколь бы «несовершенной» она ни была.

Третья и заключительная составляющая хайековской критики сосредоточивается на предпочтениях участников рынка. Для Хайека представление о знании как о чем-то «данном» неадекватно не только из-за наличия ошибок в интерпретации спроса на различные блага и в оценке методов производства, но и потому, что содержание предпочтений людей также подвержено динамическим изменениям. Рыночные агенты обращают внимание на заранее не предвиденные вкусовые предпочтения и организационные практики и усваивают их в ходе самого процесса рыночной конкуренции. Рыночный процесс способствует научению в условиях «радикального незнания», когда акторы как со стороны спроса, так и со стороны предложения узнают такую информацию, о существовании которой они прежде даже не подозревали. Этот тезис содержится в утверждении, что участие в рынках подобно «разведке, путешествию в неведомое» (Hayek, 1948e: 101; Хайек, 2011: 121). В этом смысле Хайек предвосхитил идею Шумпетера о капитализме как о «созидательном разрушении», когда конкуренция в форме новых технологий и методов производства «наносит удар по основаниям и самому существованию» имеющихся на рынке фирм. Статические понятия равновесия не годятся для понимания этого процесса обновления и эволюционного изменения (Lavoie, 1985).

Эта критика допущения о знании как «данности» одновременно ставит под вопрос восходящее в Пигу представление о том, что действия государства могут легко «скорректировать» несовершенства рынка, проистекающие из проблемы экстерналий и коллективных благ. Попросту говоря, издержки и выгоды, связанные с экстерналиями, имеют субъективный характер и лучше всего выявляются через действия людей в ситуации, когда они сталкиваются с рядом конкурирующих альтернатив и когда существуют сигналы в виде прибылей и убытков, транслирующие содержание соответствующих вариантов выбора. Подобно тому, как правительственные плановики в общем случае не в состоянии получить доступ к информации, достаточной, чтобы установить цены на уровне общественного оптимума, они могут оказаться неспособны установить экологические налоги, субсидии и регулятивные нормы на надлежащем уровне. Это не означает, что невозможны подлинные «провалы рынка», ограничивающие возможность даже «несовершенных» решений. Могут быть некоторые блага, предоставление которых просто-напросто невозможно осуществлять в рамках процесса конкурентного открытия. Однако идеи Хайека приводят к выводу, что по крайней мере бремя доказательства должно сместиться в сторону тех, кто поддерживает бо́льшую степень государственного вмешательства.

«Проблема стимулов»: теория общественного выбора и провалы государства

В то время как работы Хайека поставили под сомнение теорию провалов рынка, возникновение и развитие школы общественного выбора привлекло внимание к целому ряду других вопросов. Аргументация Хайека против социализма не предполагала никаких допущений насчет мотивации лиц, принимающих государственные решения, – например, ею не ставилась под сомнение идея, что политики и государственные служащие «движимы заботой об интересах общества», и она сосредоточивалась на «проблеме знания» при планировании в условиях сложной реальности. Напротив, анализ общественного выбора отказался от жесткого допущения о мотивированности общественными интересами. Бьюкенен и Таллок (Buchanan and Tullock, 1962; Бьюкенен и Таллок, 1997) возражали против «раздвоенного» представления о человеческой деятельности, неявно присутствующего в моделях провалов рынка, которое описывает людей как действующих исходя из эгоистических интересов в контексте коммерческого обмена, но в то же время приписывает им мотивы, «учитывающие интересы других», как только речь заходит о людях на политической арене. Тем временем Демсец (Demsetz, 1969) доказывал, что теории провалов рынка впадают в «ошибку нирваны» [nirvana fallacy]. Они сравнивают «неэффективность», возникающую в результате экстерналий и информационных проблем на рынке, с точно не определенной альтернативой, в рамках которой, как предполагается изначально, таких проблем не существует. Согласно Демсецу, подход на основе сравнения институтов требует анализа сильных и слабых сторон «реальных», хотя и «несовершенных» институциональных альтернатив. Например, работа Коуза показывает, что рынки «терпят провал», когда транзакционные издержки интернализации экстерналий посредством спецификации прав собственности оказываются слишком велики (Coase, 1960; Коуз, 2007: 92–149). Однако работа Коуза демонстрирует и то, что такие издержки существуют в условиях любых институтов (Dahlman, 1979; Medema, 1994). Таким образом, вопрос сводится к сравнению относительных размеров транзакционных издержек в рамках «несовершенных» рынков с теми транзакционными издержками, которые возникают при «несовершенном» государственном вмешательстве. Именно в этом контексте вирджинская школа общественного выбора доказывает, что проблемы экстерналий и высоких транзакционных издержек, порождающие провалы рынка, могут быть еще более ярко выраженными в условиях демократического политического процесса.

Теория общественного выбора признает, что передача ответственности за коллективные блага из частного в общественный сектор не устраняет поведения по принципу «безбилетника» и, более того, может создавать еще более серьезные проблемы, чем те, которые препятствуют функционированию частных рынков (Buchanan and Tullock, 1962; Mitchell and Simmons, 1994; Бьюкенен и Таллок, 1997). В частности, поскольку результаты демократического процесса часто обладают свойством неисключаемости, люди могут в качестве «безбилетников» использовать политические усилия других. Получение выгоды от политического процесса требует коллективных действий, но чем больше число людей, которые могут выиграть от такого действия или нести связанные с ним издержки, тем больше стимулов для поведения по принципу «безбилетника». Политические меры, которые приносят выигрыш относительно небольшому числу акторов, могут оказываться привлекательными для хорошо организованных лобби, у которых сравнительно невысоки издержки выявления и наказания «безбилетников». Напротив, меры, выгоды от которых рассредоточены среди больших групп, из-за высоких издержек ограничения поведения по принципу «безбилетника» в ситуациях с большим числом участников не могут породить организованной поддержки, пропорциональной количеству заинтересованных людей (Olson, 1965; 1982; Tullock, 1994; Олсон, 1995; 2013). Соответственно политический процесс может быть захвачен организациями, представляющими особые интересы, и в частности отдельными группами производителей, которые могут сосредоточить в руках своих членов монопольные привилегии и льготы, одновременно перекладывая издержки вовне, на сегменты населения, не имеющие подобных организаций.

С позиций общественного выбора политический процесс приводит к экстернализации издержек, поскольку люди голосуют за то, что будет оплачено другими (Mitchell and Simmons, 1994; Olson, 2000; Олсон, 2013). Доступ к выгодам, предоставляемым государством, является ресурсом «с открытым доступом». В интересах каждого отдельного индивида поддерживать организации, лоббирующие политические меры, которые избирательно приносят выгоды именно ему и при этом финансируются за счет ресурсов, извлекаемых у электората в целом. Хотя с коллективной точки зрения может быть выгодным воспрепятствовать такому рентоориентированному поведению, вряд ли кто-либо из индивидов или групп прекратит его, поскольку добровольное самоограничение предоставит возможности для эксплуатации такого индивида или группы менее щепетильными акторами. Когда большинство акторов осознают эту логику, общественное взаимодействие может трансформироваться из игры с положительной суммой в игру с нулевой и даже отрицательной суммой, в рамках которой люди будут стремиться к получению эксплуататорского перераспределения благ за счет друг друга (Buchanan and Tullock, 1982; Tullock, 1994).

Связанные с коллективным характером благ проблемы, возникающие в рамках политического процесса «на стороне спроса», дополняются порочными стимулами, воздействующими на политиков и государственных служащих, которые обеспечивают «предложение» политических мер. Поскольку политические акторы не являются «претендентами на остаточный доход», могущими получить личную прибыль от осуществления рационального управления, у них имеется сравнительно мало стимулов к тому, чтобы принимать долгосрочные решения, выгоды от которых реализуются тогда, когда у власти будет находиться кто-то другой. Политики не могут принять решение держать, а потом продать акционерные доли в управлении государственными службами, и вследствие этого у них могут быть стимулы вести себя оппортунистически в собственных интересах либо в интересах групп, пользующихся их покровительством, а не в интересах политического сообщества в целом. Стимулы к производственной эффективности еще больше подрываются монополистическим характером политического процесса. В период между выборами избиратели оказываются в рамках сценария, не оставляющего им никакого выбора, поскольку имеющиеся у них возможности избежать последствий предоставления низкокачественных услуг чрезвычайно ограничены (Wholgemuth, 1999). Возможность получать доходы посредством принудительного налогообложения создает «мягкие бюджетные ограничения», которые уменьшают стимулы к тому, чтобы реагировать на запросы людей. Мягкость этого ограничения может проявляться и в долгосрочной перспективе, поскольку у граждан обычно имеется весьма ограниченный набор политических конкурентов, из которых можно выбирать. По сравнению с влиянием фирм на частных рынках возможности политиков по навязыванию ограничительных картелей оказываются гораздо большими, поскольку монополия на применение силы, которой обладает государство, дает возможность тем, кто находится у власти, задавать условия политической конкуренции.

«Новая теория провалов рынка: вызов экономической теории информации

Вышеприведенная критика теории провалов рынка с позиций классического либерализма имела своим результатом переоценку интервенционистских выводов, доминировавших в послевоенный период. С крахом централизованного планирования в Восточной Европе и более умеренных программ национализации отдельных отраслей в капиталистических демократиях экономисты-теоретики пришли к выводу, что неоклассические понятия, связанные с «рыночным социализмом», имеют мало отношения (если вообще имеют какое-то отношение) к суждениям о сравнительных достоинствах альтернативных экономических систем. Однако это признание не привело к принятию выводов классического либерализма. Напротив, хотя было признано, что в моделях всеохватывающей государственной собственности и планирования мало что заслуживает одобрения, теоретическое развитие в рамках неоклассической парадигмы к настоящему времени высветило совершенно новый класс «провалов рынка», в связи с чем можно прийти к заключению, что на основании сравнительного анализа институтов может быть обоснована целесообразность «смешанной» системы, соединяющей частную собственность с широким государственным вмешательством.

Экономическая теория Стиглица и «новая» теория провалов рынка

На переднем крае новых идей, которые хотя и подчеркивают слабые стороны социалистических систем, но указывают также и на неэффективность рынков, свободных от вмешательства государства, находится нобелевский лауреат Джозеф Стиглиц. Он оспаривает выводы, которые ранее делались на основе моделей Вальраса и Эрроу—Дебрё (Stiglitz, 1994). С одной стороны, Стиглиц отвергает претензию рыночного социализма на то, что центральный планирующий орган может применять модель общего равновесия в качестве правила, на котором должны основываться его решения. Согласно Стиглицу, «реальные» социалистические институты не обладают ни информацией, ни стимулами, необходимыми для достижения этого результата. Однако он точно так же оспаривает релевантность модели общего равновесия для описания работы реальных рынков. Те рынки, которые существуют в реальном мире, редко удовлетворяют, если вообще когда-нибудь удовлетворяют, условиям оптимальности, сформулированным в теореме Эрроу—Дебрё, так что эта модель не может служить оправданием классических либеральных рецептов. То, что на самом деле нужно вместо нее – это сопоставительный подход, который признает, что, хотя информация и стимулы, порождаемые рынками «в реальном мире» имеют некоторые сильные стороны, эти рынки одновременно страдают многими несовершенствами, требующим корректирующих действий со стороны правительства. Таким образом, Стиглиц ставит своей целью сформулировать принципы, которые могут быть применены для определения надлежащей «комбинации» между частными рынками и государственным регулированием (Stiglitz, 1994: 25).

На протяжении всей своей работы Стиглиц подчеркивает, что конкуренция играет важную роль в обеспечении стимулов, побуждающих экономических акторов улучшать свои результаты, и он объясняет провал социалистических экспериментов в Восточной Европе слабостью стимулов, действовавших в отсутствие конкурирующих сил. Он отвергает представление, согласно которому для эффективности конкуренции необходимо, чтобы она проявлялась в форме поведения, пассивно реагирующего на цены в условиях рынков, на которых имеется большое количество продавцов и покупателей. Вторя Баумолю и тезису о «состязательных рынках» [contestable markets], Стиглиц признает, что даже тогда, когда на рынке имеется гораздо меньше игроков, чем в условиях совершенной конкуренции, конкуренция в таких аспектах, как качество и организационная структура, равно как и ценовая конкуренция, может обеспечить дисциплинирующие сдержки для производителей (Stiglitz, 1994; 112, 132).

Однако эта кажущаяся уступка классической либеральной интерпретации обставлена двумя серьезнейшими оговорками. Во-первых, Стиглиц доказывает, что выгоды от конкуренции не обязательно обусловлены частной собственностью на производственные активы (1994:239). Например, правительство может создать две соперничающие бюрократические структуры, которые будут конкурировать за финансирование и клиентуру, имитируя частные рынки. Во-вторых, Стиглиц утверждает, что хотя конкуренция благотворна в некоторых обстоятельствах, существуют ситуации иного рода, в которых она неэффективна. В частности, существует большое количество сфер, где конкуренция ограничивается эффектами естественной монополии. Хотя в прошлом считалось, что такие монополии ограничиваются отраслями коммунальной инфраструктуры [public utilities], в которых издержки на физическую инфраструктуру, возникающие при снабжении электроэнергией и предоставлении телекоммуникационных услуг, приводят к тому, что в данной конкретной местности предоставлять эти услуги может только один или несколько производителей, Стиглиц утверждает, что эти эффекты распространены гораздо шире. Они особенно ярко выражены, доказывает он, в секторах, требующих больших затрат на исследования и разработки, и там, где имеет место возрастающая отдача при росте масштабов производства (Stiglitz, 1994: 140–145).

Приведенные выше аргументы были поддержаны Брайаном Артуром и Полом Дэвидом, которые сосредоточились на тенденции к созданию монополий, якобы присущей рынкам в отраслях, «основанных на знании», страдающих от сетевых экстерналий и эффектов «привязки» [lock-in] (см, например, David, 1985). Согласно этой точке зрения, когда выгоды, получаемые индивидом от потребления некоего блага или услуги, увеличиваются с ростом количества других индивидов, которые потребляют тот же самый продукт (как это, например, имеет место в случае компьютерного программного обеспечения или телефонных сетей), то может возникать концентрация экономической власти, никак не связанная с характеристиками предоставляемых благ. Решающую роль играет только то, что при превышении определенного порога люди начинают делать выбор в пользу данного продукта на основании одного лишь количества других потребителей, уже включенных в соответствующую «сеть», а не на основе превосходства продукта как такового. В такой ситуации конкуренция не будет отбирать наилучшие продукты, а будет находиться под влиянием случайных обстоятельств, например того, какой продукт первым закрепился на соответствующем рынке.

Для того чтобы дать теоретическое обоснование для макроэкономических предположений в кейнсианском духе, касающихся склонности рынков к проявлению «негибкости» в ходе чередующихся всплесков оптимизма и пессимизма, аргументы, связанные с эффектами «привязки» и зависимостью от прошлых траекторий, были также проинтерпретированы по-новому (см., например, Hill, 2006; Akerlof and Shiller, 2009; Акерлоф и Шиллер, 2010). Согласно этой точке зрения, рынки в условиях неопределенности проявляют ярко выраженную тенденцию к доминированию в них «иррациональных» форм поведения, демонстрирующих слабую связь с лежащими в основании экономическими «фундаментальными показателями», в качестве реакции на неожиданные события или «шоки». Вместо того чтобы производить рациональные расчеты по поводу вероятного успеха инвестиций, люди подпадают под доминирование «стадного инстинкта», когда во время восходящей фазы конъюнктуры люди инвестируют в акции или недвижимость просто потому, что все другие делают это, а в нисходящей фазе они ликвидируют инвестиции вследствие коллективного пессимизма по поводу перспектив будущих доходов. Если государство не вмешается с целью регулирования этих ожиданий посредством различных макроэкономических стимулов (например, регулируя финансовые рынки, повышая налоги во время бума, а во время спада вводя фискальное стимулирование, такое как снижение налогов и увеличение государственных расходов), то нерегулируемые рынки если и проявят некую тенденцию к эффективной координации ресурсов, то лишь по чистой случайности.

С точки зрения новой теории провалов рынка, раз классические либералы преувеличивают роль конкуренции, то они преувеличивают и роль системы цен. Этот вывод получается из подчеркивания смещенного характера стимулов в условиях ненулевых издержек получения информации. Согласно Гроссману и Стиглицу (Grossman and Stiglitz, 1976), информация никогда не бывает полной, поскольку ее получение связано с издержками – но в ситуации, когда решение о приобретении дополнительных сведений обладает признаками коллективного блага, может быть недостаточно стимулов к тому, чтобы добывать «оптимальное» количество информации. При социализме у плановиков в центре может быть недостаточно стимулов к тому, чтобы добывать необходимую информацию, поскольку они не могут получить от этого достаточно большого выигрыша лично для себя – выигрыш получает общество в целом. Но информационные аргументы, выдвинутые Хайеком в пользу децентрализованной системы ценообразования, аналогичным образом подвергаются сомнению. Аргумент Хайека в интерпретации Гроссмана и Стиглица состоит в том, что цены, порождаемые рынком, представляют собой «достаточные статистики», на основе которых рынки могут эффективно координироваться (Grossman and Stiglitz, 1976: 246; Stiglitz, 1994: Chapter 3). Согласно такому прочтению Хайека, людям не нужно иметь никакой информации об экономике в целом, потому что система цен, находясь в равновесии, транслирует полную информацию всем участникам рынка в косвенной форме. Однако, утверждают Гроссман и Стиглиц, если рынки передают такое количество информации, то ни у кого не будет стимула добывать какую-либо информацию самостоятельно. Хаейковские рыночные цены обладают характеристиками коллективного блага, которые позволяют людям пользоваться «без билета» усилиями других, наблюдая цены и получая бесплатно то, что в противном случае пришлось бы искать и добывать (Grossman and Stiglitz, 1976: 246–247; Stiglitz, 1994: Chapter 3). Система цен может действовать только тогда, когда участники обмена имеют возможность скрывать информацию от других участников, и поэтому цены представляют собой «зашумленный сигнал». Из этого Гроссман и Стиглиц делают вывод, что децентрализованные системы ценообразования не могут достичь полного равновесия без корректирующих действий государства.

Вдобавок к проблемам, вызывающимся наличием у цен свойств экстерналий, Стиглиц (Stiglitz, 1994: 35) подчеркивает дополнительные провалы рынка, отражающие асимметрию информации. В то время как данное Хайеком описание цен подчеркивает их роль в трансляции меняющихся характеристик редкости ресурсов, Стиглиц полагает, что цены представляют собой контрольно-измерительный прибор весьма низкого качества. Если задача рынков – эффективно сигнализировать потребителям о качестве, то товары, продающиеся по более высоким ценам, должны быть лучшего качества, чем их более дешевые эквиваленты. Однако, взяв за основу работу Акерлофа (Akerlof, 1970), Стиглиц высказывает мнение, что если одна из сторон рынка не обладает достаточной информацией, то это соотношение не выдерживается. Когда покупатели не имеют возможности оценить качество продаваемых товаров, они будут предлагать более низкие цены, отражающие риск того, что приобретенный товар окажется плохого качества. Но когда цены, на которые согласны будущие потребители, оказываются более низкими, это уменьшает готовность продавцов высококачественных товаров выставлять их на продажу. Таким образом, на рынке с асимметричной информацией плохие товары вытесняют хорошие. Аналогичная проблема «отрицательного отбора» возникает на стороне предложения в контексте рынков страхования. В данном случае продавцы не могут различить покупателей полисов с низкими и высокими рисками, и для того, чтобы компенсировать потенциальные эксцессы потребителей с высокими рисками, они запрашивают высокие цены. В результате потребители с низкими рисками обнаруживают, что им очень трудно найти страховые продукты, которые отражали бы в ценах действительный уровень риска, который эти потребители представляют.

Хотя подход Стиглица признает слабости социализма, он может быть использован для обоснования гораздо большей роли государства, чем признавалась «первой волной» теорий провалов рынка (Stiglitz, 1994: 42–43). Хотя послевоенная неоклассическая теория утверждала, что социалистическая система, применяющая правила ценообразования на основе предельных издержек, может достичь таких же результатов, как и рыночная система, она одновременно придерживалась позиции, согласно которой лишь на ограниченном числе рынков, на которых конкуренция наиболее далека от совершенной или где велики внешние эффекты, государственное вмешательство может на самом деле достичь лучших результатов, чем рынок. Напротив, вывод из аргументации Стиглица состоит в том, что «провалы рынка» широко распространены везде, где применяется система цен, и что государственное вмешательство может, по крайней мере в принципе, повысить эффективность в значительных сегментах экономики. Так, государства должны проводить активную антимонопольную политику на рынках, где имеют место экономия на масштабе производства и сетевые эффекты; они должны вводить схемы налогообложения и субсидирования для улучшения информационных функций цен; и должно применяться широкомасштабное регулирование секторов, пораженных асимметрией информации, включая здравоохранение, страхование и банковское дело. В этом смысле аргументация Стиглица представляет собой, вероятно, наиболее изощренное экономическое оправдание современного регуляторного государства.

Классический либерализм против «новой» экономической теории провалов рынка

Стиглиц и его коллеги претендуют на то, что они разработали важные инновации, ставящие под сомнение релевантность модели Эрроу—Дебрё для выработки политики и отдающие предпочтение подходу, основанному на сравнительном анализе институтов. Однако при внимательном ознакомлении с их аргументацией обнаруживается, что исходные допущения модели общего равновесия по-прежнему играют роль нормативного стандарта, на основе которого рекомендуется та или иная политика. Это особенно хорошо видно при обсуждении «провалов рынка». Если модель Эрроу—Дебрё является нереалистичным критерием для вынесения сравнительных суждений об институциональных режимах, то такие понятия, как «несовершенная конкуренция», «естественная монополия» и «экстерналии» должны быть заново определены. Но Стиглиц обычно характеризует монополии и проблемы, возникающие из-за неполной и асимметричной информации, как «провалы рынка» именно потому, что они приводят к отклонению от условий, заложенных в равновесии Эрроу—Дебрё. Заявлять, что условия общего равновесия не могут существовать в «реальном мире», но при этом настаивать на суждении, что рынки «терпят провал», когда они не удовлетворяют этим самым критериям, значит проявлять непоследовательность. Разумеется, можно утверждать, что рынки «терпят провал», если выносить суждение о них на основе неких альтернативных критериев, но Стиглиц ничего такого не разрабатывает и не удосуживается объяснить, каким именно образом его предложения по поводу государственного вмешательства позволяют преодолеть проблемы, возникающие из-за отсутствия знания и несовершенства стимулов. С точки зрения классического либерализма сами по себе претензии Стиглица на то, что он предложил подход, основанный на сравнительном анализе институтов, не удовлетворяют критериям, предъявляемым к робастной политической экономии.

Непонимание конкуренции

Рассмотрим сначала «несовершенную» конкуренцию и проблему «естественных монополий». Стиглиц пишет: «Новый взгляд позволяет увидеть, что рынки могут быть неэффективными, а прибыль может быть ненулевой. Существует потенциальное поле деятельности для конкурентной политики, которая одновременно ограничивает прибыли и повышает эффективность. Новый взгляд подчеркивает важность скорее несовершенной конкуренции, чем монополии… Он утверждает, что на большинстве рынков в современной промышленно развитой экономике конкуренция является ограниченной, но потери в благосостоянии от ограниченного характера конкуренции могут оказаться намного большими, чем считалось прежде» (Stiglitz, 1994: 128).

Учитывая, что Стиглиц отрицает релевантность модели Эрроу—Дебрё по отношению к «реальному миру», совершенно непонятно, почему он вообще считает проблемой тот факт, что «прибыль может быть ненулевой». С позиции, представленной Хайеком, из-за распределенного и неравномерного характера знания и из-за необходимости обучения величина прибыли (и убытка) едва ли вообще когда-либо бывает нулевой. Если представление об общем равновесии не помогает понять то, как действует «реальная конкуренция» в качестве процедуры открытия, то неочевидно, почему объектом государственного регулирования и/ или государственной собственности должны выступать именно отрасли, в которых имеет место выгода от увеличения масштаба производства или эффекты естественной монополии. Каким образом лица, определяющие политику, будут отличать прибыли, которые отражают естественномонопольные эффекты и прочие «несовершенства», от прибылей, отражающих лучшее предпринимательское предвидение? Особенности этих секторов не допускают возникновения чего-либо, хоть отдаленно напоминающего совершенно-конкурентную структуру. Однако с позиции, представленной Хайеком, это не обязательно означает, что конкуренция неэффективна, и Стиглиц это признает. Хайек отмечает: «Путаница между объективными условиями ситуации и характером человеческой реакции на нее, похоже, скрывает от нас то существенное обстоятельство, что конкуренция тем важнее, чем сложнее или «несовершеннее» объективные условия, в которых ей приходится действовать. Действительно, отнюдь не считая конкуренцию полезной только тогда, когда она «совершенна», я склонен утверждать, что она нигде так не необходима, как в тех сферах, где характер товаров или услуг в принципе не дает возможности создать совершенный рынок в теоретическом смысле» (Hayek, 1948e: 103; Хайек, 2011: 124).

Например, в случае локальных или региональных естественных монополий, таких как водо- и электроснабжение, может оказаться так, что необходимая единица конкуренции является иной. Конкуренция может существовать не в виде покупателей, сталкивающихся с набором конкурирующих продавцов в определенной местности или регионе, а в виде конкуренции между местностями и регионами с их разными «монопольными» поставщиками. Конкуренция может происходить в тот момент, когда люди «голосуют ногами» за ту или иную местность или регион, где они изъявляют желание жить. Это с неизбежностью означало бы, что при покупке таких услуг «в нагрузку» продается больше других услуг, чем в случае других рынков, и конкуренция может быть относительно менее эффективной. Однако альтернативой такому «несовершенству» является не бо́льшая конкуренция, а прямая государственная собственность или централизованное назначение цен, которые могут еще больше сократить сферу конкуренции.

Стиглиц настаивает на том, что, поскольку локальные или региональные инфраструктурные компании могут быть переданы в руки соответствующих органов власти и не быть едиными «национализированными» концернами, конкуренция может быть сохранена в условиях государственной собственности. Однако такое утверждение по необходимости исходит из посылки, что территориальные пределы естественной монополии могут быть установлены до того, как начнет действовать частный рынок. Без рынка, на котором существует потенциал для входа новых участников и где более эффективные фирмы могут вытеснять конкурентов из бизнеса, действительный масштаб эффектов «естественной монополии» обнаружен быть не может. Для того чтобы получить результаты, сопоставимые с результатами функционирования частного рынка, государственные поставщики коммунальных услуг должны быть подвергнуты угрозе конкурентного входа частных поставщиков на рынок и риску банкротства. Однако, как признает и сам Стиглиц, в условиях государственной собственности (даже если речь идет об органах публичной власти самого нижнего, местного уровня) вход на рынок новых участников, стремящихся бросить вызов естественным монополистам, часто бывает запрещен (Stiglitz, 1994: 81). Еще более важно то, что если должна допускаться возможность банкротства инфраструктурных компаний, то трудно понять, почему соответствующие риски должны нести налогоплательщики, а не частные инвесторы. И что тогда остается от утверждения, что в данном случае имеется поле деятельности для государственного вмешательства с целью «увеличения эффективности»?

Необходимо подчеркнуть, что государственная собственность может подавлять технологические инновации, подрывающие естественные монополии. В условиях частной собственности появление большой прибыли может сигнализировать о потребности в инвестициях в новые технологии, которые могут ослабить существующие монопольные эффекты. Именно таким образом, по-видимому, были разрушены монополии в сфере телекоммуникаций с появлением новых цифровых и спутниковых технологий. В свете этого большие расходы на исследования и разработки, которые Стиглиц считает барьерами, порождающими монополии, часто служат средствами конкуренции, необходимыми для отражения атак со стороны соперников, применяющих инновации. Например, существуют доказательства того, что непропорционально большая часть инноваций происходит в относительно меньших фирмах, которые затем вырастают в значительно большие по величине концерны, способные бросить вызов действующим производителям (Mathews, 2006: Chapter 2). Там, где «барьеры для входа» представляют собой действительные издержки, связанные с запуском стартапов или получением информации, а не навязываемые государством ограничения на торговлю и обмен, они сами по себе не являются источником «провалов рынка». Капитальные издержки и время, потребное для приобретения управленческого опыта и распространения в обществе знания о предприятии или о новой технологии, представляют собой реальные издержки, которые отражают либо подлинную редкость благ, либо издержки, уже понесенные существующими производителями. Этих издержек нельзя избежать с помощью государственных мер, их можно лишь перераспределить в пользу менее успешных фирм за счет более успешных. Если потенциальные новые участники рынка не могут позволить себе понести издержки конкуренции с существующими производителями, то это свидетельствует о том, что вход на рынок неприбылен и не должен происходить. Большинство новых фирм в начальный период работают с убытком, но те, кому удалось найти действительную рыночную нишу, впоследствии компенсируют эти убытки более высокой доходностью. Вследствие этого нет никаких оснований для субсидирования вновь создаваемых фирм государством или предоставления им иных привилегий за счет уже существующих участников рынка (O’Driscoll and Rizzo, 1996: 152).

Эти соображения, вытекающие из позиции Хайека, являются одновременно аргументами против претензии Стиглица на то, что, предоставляя соперничающим бюрократическим органам внутри государственного сектора автономию в принятии решений, государство может достичь не худших результатов, чем частная конкуренция. Такого рода предложения лишь перемещают «проблему знания», с которой сталкивается централизованное планирование, на другой уровень. Субъекты централизованного планирования (государственные служащие и политики) не могут знать, каково оптимальное количество конкурирующих органов и кто должен быть участником конкуренции в том или ином конкретном случае – это те самые факты, которым должна быть предоставлена возможность выявиться в ходе процесса, идущего «снизу вверх», когда множество разных индивидуальных и институциональных инвесторов поддерживают за свой счет множество разных капитальных проектов и организационных форм, в отношении которых потребители принимают решения, к кому из них прийти и от кого уйти. Для того чтобы порождать аналогичный «процесс открытия», государственным предприятиям потребуется свобода устанавливать по своему усмотрению цены и условия занятости, возможность реинвестировать прибыли туда, куда они сочтут целесообразным, и право поглощать или покупать соперничающие организации без получения разрешения со стороны центральной иерархии. Они также должны будут сталкиваться со входом на рынок конкурирующих фирм, финансируемых какими-либо из множества потенциальных инвесторов, и с угрозой банкротства. Таким образом, аргументация Стиглица уязвима для давления с двух сторон. Чем большая автономия – право покупать, продавать и инвестировать по собственному желанию – предоставляется государственным предприятиям, тем больше они приобретают полномочий, характерных для частных предприятий, и тем более убедительными становятся аргументы в пользу их непосредственной приватизации. Однако чем меньше автономии предоставляется государственным предприятиям, тем больше они подчиняются политическому контролю со стороны разных уровней государственного управления и тем с большими шансами они окажутся обременены проблемами, характерными для системы централизованного планирования.

«Привязка», зависимость от прошлой траектории и макроэкономические провалы

Пример сетевых отраслей, таких как компьютерное программное обеспечение, демонстрирует целый ряд новых проблем, связанных с представлениями Стиглица о конкуренции. Эмпирические и теоретические основы тезиса о «привязке» были подвергнуты критике Лейбовицем и Марголисом (Leibowitz and Margolis, 1990, 1994). Используя данные об отраслевой структуре и результаты исследований руководств для пользователей, они выяснили, что существование случаев, когда «привязка» уничтожает эффективную конкуренцию, ничем не подтверждено, зато имеются многочисленные свидетельства того, что потребители делают выбор отнюдь не в пользу продуктов, к которым они «не привязаны». В «наихудших» сценариях потребители могут не иметь четко выраженных предпочтений в пользу того или иного продукта, и при этом мнение профессионалов по поводу достоинств последних может резко разделиться, как это имеет место в широко известных случаях вроде выбора между форматами клавиатуры QWERTY и DVORAK. Хотя на этих рынках существуют сетевые эффекты, у предпринимателей остается возможность инициировать создание новых сетей или нишевых сетей для особых подмножеств потребителей, и эти сети могут впоследствии свести на нет преимущества существующих сетей. Но даже если бы свидетельства существования «провалов рынка» в вышеупомянутых случаях получили подтверждение, совершенно неочевидно, что при переходе к политическим рекомендациям из этого вытекали бы интервенционистские выводы. Нормативный вывод из тезиса о сетевых экстерналиях состоит в том, что государство должно «замедлять работу рынка», чтобы сохранять разнообразие продуктов и не допускать «привязки» людей к продуктам более низкого качества. Однако эти доводы основаны на бездоказательном предположении, что лица, определяющие политику, могут знать, в какой момент следует «замедлить работу рынка» и какой именно «степени разнообразия» нужно достичь. Тезис о сетевых экстерналиях увиливает от ответа на вопрос, каким образом может быть оценена вероятность того, что политическая мера сама может быть тем самым «случайным событием» или «стечением обстоятельств», которое привяжет общество к худшей траектории (Lewin, 2001). Если знание, необходимое для того, чтобы избежать «привязки», уже доступно в готовом виде, то участники рынка также могут получить к нему доступ и проблема не может возникнуть. Если же соответствующая информация не доступна ни одной конкретной группе, то конкурирующие идеи должны быть подвергнуты сравнительной проверке. Аргумент в пользу рыночной экономики основан на представлении, что предприниматели не обладают полной информацией и, чтобы имело место обучение, различающиеся между собой интерпретации экономической среды должны быть подвергнуты проверке. Нет гарантий того, что этот процесс приведет к наиболее «эффективным» результатам, но сторонники теории «провалов рынка», выступающие за государственное вмешательство с целью противодействия эффекту «привязки», не приводят никаких оснований для предположения, что вмешательство, которое само по себе является монополистическим, «скорректирует» ошибки, о которых идет речь.

Аналогичные аргументы применимы в контексте кейнсианских макроэкономических приложений тезиса о зависимости от прошлой траектории. Хотя рыночные акторы часто бывают иррациональны и их поведение может порождать спекулятивные пузыри и крахи, из этого не следует, что действия государства могут исправить эти «несовершенства». Напротив, есть серьезные основания считать, что люди, определяющие политику, точно так же могут быть подверженными дефициту информации и могут впадать в иррациональный энтузиазм или пессимизм⁴. Более того, они могут даже с большей вероятностью демонстрировать такое поведение благодаря мажоритарной природе процесса формирования государственной политики. Хотя «стадный инстинкт» может быть очень сильным, рынки – именно потому, что они не основаны на коллективных действиях и правиле принятия решений большинством, – могут оказаться в гораздо меньшей степени подвержены процессам, порождающим зависимость от прошлой траектории. Наиболее успешные рыночные трейдеры – это те, кто «обыгрывает рынок», продавая, когда все покупают, и наоборот, причем именно решения, принимаемые этими немногочисленными предпринимателями вопреки рыночному тренду, со временем могут приводить к процессу корректировки, который сближает ожидания с фундаментальными экономическими реалиями. Напротив, в контексте публичной политики те, кто хотел бы следовать траектории, предпочитаемой меньшинством, не имеют такой возможности, потому что, прежде чем будет осуществлена смена направления, требуется поддержка большинства. В такой ситуации если большинство (будь то большинство избирателей или большинство «экспертов» по политическим мерам) следует иррациональному» курсу, у инакомыслящих имеется сравнительно меньше возможностей для таких действий, которые могли бы подтолкнуть к последующей коррекции. Нельзя исключить возможность «системного» провала рынка, когда все важнейшие игроки – такие как банки и институциональные инвесторы – делают одни и те же ошибки, но возможность такого провала может быть увеличена, если преобладающее мнение большинства подкреплено силой закона (Friedman, 2009).

Благодаря неопределенности и неполной информации макроэкономические колебания могут быть неустранимой характеристикой рыночной экономики, но с хайекианской точки зрения эти колебания лишь усиливаются централизованными действиями государства. Хотя участники рынка, стремясь справиться с неопределенностью, могут следовать «стадным» конвенциям, в условиях «свободного рынка» эти конвенции возникают через децентрализованный процесс проб и ошибок, в котором те акторы, которые нарушают эти конвенции и изменяют деловые практики в соответствующем направлении, могут получить прибыль. Напротив, хотя лица, определяющие политику, такие как министры финансов и руководители центральных банков, в состоянии воздействовать на работу рынков – путем контроля над денежной массой, установления процентных ставок, регулирования финансовых продуктов и раздувания государственных расходов, – эти централизованные действия не подвержены одновременной конкуренции со стороны соперничающих агентов, и их успех либо провал в том, что касается соответствия субъективных интерпретаций фундаментальным условиям, не может быть оценен на основе подсчета прибылей и убытков (Butos and Koppl, 1997; Butos, 2003; O’Driscoll and Hoskins, 2006). В этой связи очень важно, что многие серьезные ситуации финансовой нестабильности совпадают во времени не с периодами laissez faire, а с периодами усиливающегося движения к централизации регулирования сферы финансов и денег. Например, Федеральная резервная система США была создана для преодоления предполагаемых «недостатков» децентрализованной системы частных «клиринговых» ассоциаций, существовавшей в XIX веке. Однако, оказавшись неспособной выполнить свою ключевую задачу предоставления ликвидности во время банковских «кризисов», она была вынуждена «дирижировать» самой тяжелой депрессией в истории страны (Butos and Koppl, 1997; Butos, 2003; O’Driscoll and Hoskins, 2006).

Недавние события также могут служить подтверждением правильности приведенного анализа. Мировой финансовый кризис 2008 г., как может быть доказано, стал следствием серии предшествующих интервенций со стороны государства, которые увеличивали потенциал системного краха финансовых рынков (Friedman, 2009). К их числу относятся: решение монопольных центральных банков поддерживать процентные ставки на уровне гораздо более низком, чем было оправдано действительным уровнем частных сбережений, причем на протяжении длительного времени (Gjerstad and Smith, 2009); регуляторное и фискальное стимулирование поддерживаемых государством ипотечных компаний к смягчению условий выдачи кредита на покупку жилья семьям с низкими доходами (Wallison, 2009); нормы регулирования капитала, исполнение которых обеспечивалось на международном уровне, побуждавшие банки секьюритизировать рискованные закладные (Jablecki and Machaj, 2009); и создание защищенных законом монополий в бизнесе, связанном с оценкой кредитных рейтингов, так что финансовый успех и репутация рейтинговых агентств определялись не качеством оценки ими рисков, а фактически полной защищенностью от конкуренции (White, 2009). В каждом из этих случаев гомогенизирующий эффект централизованно принимаемых мер мог привести к повышению системных рисков. Сам смысл таких мер состоит в том, чтобы уменьшить гетерогенность поведения, которую в противном случае демонстрировали бы рассредоточенные центры полномочий по принятию решений, совокупность которых и составляет рыночную экономику⁵. Данный аргумент не подразумевает, что системный «провал рынка» не сыграл никакой роли в кризисе, но такой провал мог быть в значительной степени усилен системными провалами в структуре централизованно определяемой денежной и регуляторной политики⁶.

Непонимание роли цен

Неспособность понять значение «проблемы знания», о чем свидетельствуют взгляды Стиглица на конкуренцию и сети, отражается также и на его анализе системы цен. Предположение, что рынки ведут к недопроизводству информации, поскольку цены позволяют акторам бесплатно пользоваться данными, получение которых требует издержек, исходит из неверного понимания природы «проблемы знания». Гроссман и Стиглиц (Grossman and Stiglitz, 1980) мыслят прибыль как вознаграждение за сопряженное с издержками нахождение информации, а проблему «неполной» информации связывают с отсутствием стимулов к добыванию дополнительного знания, про которое, тем не менее, «известно», что оно в принципе доступно. В модели «рациональных ожиданий» исключена возможность ошибки в чистом виде. Предполагается, что все возможные ошибки уже предвиделись, но было сочтено, что издержки на то, чтобы их избежать, не окупятся. Этот подход отражает более общую тенденцию неоклассических теорий моделировать проблемы неопределенности и неполной информации в терминах теории вероятностей. Ввиду этого акторы оказываются способны при принятии тех или иных своих решений приписывать вероятности набору возможных рыночных исходов. Однако для Хайека главная функция сигналов в виде прибыли и убытка заключается в том, чтобы оповещать участников рынка о непредвиденных возможностях и обстоятельствах – это проблема «радикального незнания», которая не может быть описана моделью рационального «поиска» (Lavoie, 1985; Kirzner, 1992; Thomsen, 1992; Boettke, 1997). Набор вариантов, которые может выявить рыночный процесс, и адаптационных действий, которых эти варианты могут потребовать, не может быть проанализирован с помощью вероятностей. Дело не только в том, что акторы не знают, какая из «данного» множества возможностей реализуется в будущем, а еще и в том, что само множество неограниченно и потому не может быть известно (O’Driscoll and Rizzo, 1996: 4).

В рамках этого контекста знание того типа, который интересует Хайека, состоит из неявных «суждений» и субъективных «догадок», имеющихся у акторов в отношении потенциальных возможностей и возникающих на основе «опыта» работы в конкретном бизнесе или профессии. Хайековская «проблема знания» относится также к предпринимательскому воображению, когда, столкнувшись с одним и тем же набором данных, одни акторы видят открывающиеся возможности, а другие не видят ничего. Именно неспособность «собрать» и централизовать информацию такой природы, независимо от того, какие при этом есть стимулы, поощряющие «поиск», может объяснять относительную неудачу социалистических экономических систем. Знание такого рода находится в умах индивидов, воплощено в культурных практиках и процедурах различных организаций и в их приемах работы. Это знание не сталкивается с проблемой «безбилетника», поскольку оно в любом случае является «бесплатным» для тех, кто им обладает.

В соответствии с хайековским пониманием система цен функционирует в условиях, для которых с неизбежностью характерно неравновесие, потому что знание рассредоточено среди конкурентов неравномерным и неравным образом и не является мгновенно доступным для всех. Именно реагируя на частное восприятие рыночных возможностей, предпринимательские действия выступают двигателем процесса обучения по мере того, как сигналы, получаемые в форме прибыли, и изменения в ценовых данных распространяются по взаимно пересекающимся полям зрения соседствующих друг с другом рыночных акторов. Эти процессы происходят пошагово, малыми приращениями, поскольку реагирование требует времени, и каждый предприниматель или фирма, включенные в соответствующую цепочку событий, отличаются друг от друга в своих оценках и способах реагирования на новые ситуации и меняющиеся данные. Хотя акторы могут учиться у своих конкурентов, копируя и имитируя их успешные действия, способность правильно применять релевантные знания приобретается через опыт и, по крайней мере первоначально, ограничивается теми, кто погружен в конкретные личные и организационные практики. В условиях, когда знание рассредоточено, а обучение путем имитации занимает некоторое время, у «первопроходцев» всегда есть преимущества, связанные с тем, что действия осуществляются на основе частной информации, и потому эти акторы получают больший выигрыш (прибыль) прежде, чем конкуренты успевают адаптироваться к соответствующим данным. Разумеется, на практике предпринимательская деятельность на рынках сочетает информацию, обнаруженную в ходе сознательного поиска, и знание, зависящее от частного контекста, получаемое на основе опыта и применения творческого воображения. Следовательно, знание очень редко, если вообще когда-либо, бывает коллективным благом в неоклассическом смысле этого термина (Mathews, 2006: 57)⁷.

Признание того, что рыночные цены всегда в той или иной степени неравновесны, не означает косвенного отрицания информационной роли цен, на которую указывает Хайек. Сторонники теории провалов рынка интерпретируют Хайека таким образом, будто он утверждает, что ценовые сигналы представляют собой единственный тип информации, в которой нуждаются акторы для принятия решений. Согласно Гроссману и Стиглицу, если цены не находятся в равновесии, то они не могут выполнять эту функцию, поскольку акторы не могут распознать, вызвано ли повышение цены предпринимательской ошибкой, в результате которой выросла цена покупки на конкретный актив или товар, или же оно отражает фундаментальные характеристики спроса и предложения. В отсутствие совершенных фьючерсных рынков акторы не могут знать и того, отражают ли цены в большей степени краткосрочные или же долгосрочные изменения в фундаментальных условиях. В рамках такой интерпретации цены являются «слишком грубым» сигналом, чтобы принести сколько-нибудь существенную пользу акторам, принимающим решения (Stiglitz, 1994: 93–95).

Однако проблема с этим рассуждением в духе теории провалов рынка состоит в том, что аргумент Хайека состоит вовсе не в том, что цены предоставляют всю необходимую информацию, а в том, что без ценовых сигналов, генерируемых децентрализованными рынками, принимать решения было бы гораздо труднее (Lavoie, 1985; Thomsen, 1992). Цены не действуют как «приказы на марш», предписывающие людям, как им действовать, а предоставляют акторам, принимающим решения, ценные подсказки, уменьшают количество деталей, необходимых для формулирования их планов (Thomsen, 1992: 50–51). Поскольку решения, ориентированные на будущее, постепенно и пошагово вырастают из прошлых решений, текущие рыночные цены (прибыли и убытки) действуют как «вспомогательные средства мышления», которые помогают людям формулировать предположения относительно будущего хода событий и того, как следует к ним адаптироваться. В то же время «разделение знания», воплощенное в системе цен, отражает действия распределенных предпринимателей, которые специализируются на конкретных рынках и комбинируют информацию, почерпнутую из цен, с иной и более детальной неценовой информацией, приобретаемой благодаря опыту в конкретной сфере деятельности. Например, предприниматели могут применять свои знания о технологических новшествах или о тенденциях в местной культуре для того, чтобы выносить суждения о причинах повышения цен и о том, как долго оно скорее всего продлится. Их последующие предположения и прогнозы затем проверяются с помощью подсчета прибылей и убытков, и те, кто более точно проинтерпретировал рыночные условия, получают больше всего денег и в большей степени могут контролировать последующее направление движения рынка. Хотя ценовые сигналы, порождаемые этой построенной на пробах и ошибках конкуренцией между предпринимателями-специалистами, далеки от «совершенных», они вполне пригодны для того, чтобы дать возможность большинству других акторов, у которых нет специализированных знаний о конкретных рынках, адаптироваться к изменяющимся условиям спроса и предложения, о которых они могут быть сравнительно мало осведомлены. Утверждать, что рынки «терпят провал» из-за того, что транслируемое ими знание «слишком грубо», означает просто-напросто подразумевать, что было бы лучше, если бы люди были всеведущими (Friedman, 2006: 483–496). Но сторонники теории провалов рынка никак не объяснили, каким образом процесс централизованного вмешательства может лучше, чем «несовершенные» рынки, справиться с отсутствием всеведения, характерным для «реального мира» человеческих взаимодействий. Сам Стиглиц признает: «Полномасштабная корректирующая политика будет включать в себя налоги и субсидии, применяемые практически ко всем товарам и основанные на оценке эластичностей спроса и предложения для всех товаров (а также всех перекрестных эластичностей). Информация, которая потребуется для осуществления на практике корректирующего налогообложения, выходит далеко за пределы того, что доступно в настоящее время» (Stiglitz, 1994: 43). Можно лишь добавить, что такое знание никогда не может стать доступным для центрального органа власти. Поэтому трудно понять, что именно «новый» взгляд на провалы рынка привносит нового в дискуссию о практической политике и почему в той мере, в какой он предлагает доводы в пользу государственного вмешательства, он не совершает ту же ошибку, связанную с представлением о знании как о чем-то «данном в готовом виде», которая была мишенью критики, выдвинутой Хайеком против более ортодоксальных версий неоклассической теории.

Рынки, предпринимательское регулирование и асимметричная информация

Если посмотреть сквозь призму концепции Хайека на явления информационной асимметрии, которые, по заявлению Стиглица, подрывают эффективность системы цен, то соответствующие затруднения также должны разрешаться через процесс конкуренции на основе проб и ошибок. Хотя рынки с асимметричной информацией представляют проблему для покупателей и продавцов, они одновременно порождают динамические реакции со стороны тех, кто стремится получить прибыль, облегчая обмен. Как показывают Стекбек и Бёттке (Steckbeck and Boettke, 1994) в своем исследовании рынков в интернете – где можно ожидать ярко выраженной асимметрии информации (многие обмены совершаются между практически анонимными акторами при минимальном государственном регулировании) – прибыли, которые можно получить путем предоставления безопасных и защищенных условий для обмена между людьми, привели к тому, что предприниматели стали соперничать друг с другом, предоставляя дешевые частные системы верификации. К числу последних относятся предоставление историй онлайновых взаимодействий, репутационные рейтинги продавцов и применение санкций против тех, кто нарушает правила конкретных сетей продажи. Теория провалов рынка предсказывает, что обмен на таких рынках будет незначительным, что его практически не будет, но масштабный рост онлайновых продаж дает эмпирическое подтверждение идеи, что рыночная конкуренция более робастна, чем это следует из неоклассических моделей.

В других случаях дополнительные возможности для получения выгод от обмена обнаруживаются предпринимателями, которые специализируются на проверке добросовестности других и создают соответствующие рынки, добиваясь хорошей репутации в качестве стороны, предоставляющей надлежащий уровень гарантий. Институциональные инновации, такие как торговые марки, франчайзинг и простые приемы создания репутации, вроде гарантии возврата денег, являются примерами того, каким образом предприниматели конкурируют за удовлетворение потребителей по множеству разных параметров, включая репутацию и этику. Аналогичным образом применительно к «отрицательному отбору» возникли агентства, специализирующиеся на проверке уровня рисков, связанных с покупателями страховок, и других аналогичных услугах⁸. Так, эмпирический анализ рынков, по поводу которых выдвигались гипотезы об информационной асимметрии, таких как рынок подержанных автомобилей, практически никак не подтверждает теоретические заявления о том, что конкуренция ведет к ухудшению качества продуктов (Bond, 1984; Bereger and Udell, 1992). Точно так же анализ рынков медицинских услуг и других страховых продуктов не смог обнаружить каких-либо доказательств, позволяющих утверждать, что отрицательный отбор препятствует эффективному функционированию таких рынков (Browne and Dorphinghaus, 1993; Cawley and Philipson, 1999; Chiappore and Salanie, 2000). Там, где неоклассическая теория характеризует создание репутации и другие предпринимательские ответы на «провалы рынка» как «расточительство», поскольку они отвлекают ресурсы от непосредственного производства, с позиции, разрабатывавшейся Хайеком, конкуренция по этим параметрам является деятельностью, создающей дополнительную ценность, которая помогает преодолеть, пусть и «несовершенно», условия «реального мира», отклоняющиеся от модели общего равновесия. По существу теория провалов рынка не дает никаких оснований полагать, что издержки на преодоление информационной асимметрии были бы меньшими в случае государственной собственности или регулирования.

Искаженное изложение Коуза и игнорирование теории общественного выбора

Наконец, еще одной слабой стороной новых представлений о провалах рынка является пренебрежение открытиями, сделанными в рамках школ прав собственности и общественного выбора. В частности, Стиглиц оспаривает аргументацию Коуза в пользу эффективности частной собственности на том основании, что тот игнорирует транзакционные издержки, проблему «принципал-агент» и информационную асимметрию, характерные для рыночных процессов в «реальном мире». Он пишет: «Коуз ошибался, предполагая, что не существует транзакционных и информационных издержек. Однако центральный аргумент его книги состоит в том, что информационные издержки… распространены повсеместно. Предположение об отсутствии информационных издержек при анализе экономического поведения и экономической организации подобно постановке «Гамлета» без Гамлета» (Stiglitz, 1994: 174).

Но Стиглиц, судя по всему, не слишком внимательно читал Коуза и, по сути дела, полностью исказил его позицию. На самом деле Коуз (Coase, 1989: 179; Коуз, 2007: 166) писал на эту тему следующее: «Причина заблуждения экономистов была в том, что их теоретическая система не учитывала фактор, весьма существенный для того, кто намерен изучать воздействие изменений законов на размещение ресурсов. Этот неучтенный фактор и есть транзакционные издержки».

Едва ли Коуз мог бы более ясно выразить свое понимание того, что транзакционные издержки не равны нулю и положительны в любых институциональных условиях (см. также Coase 1960; Medema, 1994; Коуз, 2007: 92–149). Довод Коуза в пользу приватизации основывается на выводе из сравнительного институционального анализа, подкрепленном теорией общественного выбора, что проблемы, связанные с коллективными действиями и информационной асимметрией, как правило, гораздо более ярко выражены в государственном секторе, чем в частном. Взаимоотношения агента и принципала не приводят к неэффективности в рамках частных рынков. Например, в акционерных компаниях акционеры сталкиваются с проблемой «безбилетника», когда дело доходит до применения санкций против плохого менеджмента ввиду того факта, что выигрыш от улучшения результатов работы компании распределяется среди большого количества рассредоточенных собственников. Однако на рынке эта проблема не столь существенна, так как у отдельных собственников остается вариант продажи акций компании, показывающей плохие результаты, и покупки акций более результативных компаний и/или инвестирование своих средств в альтернативные организационные структуры, например в фирмы, управляемые собственниками, или в такие компании, где акционерные доли сконцентрированы в руках сравнительно небольшого числа институциональных инвесторов. Кроме того, у людей есть серьезные стимулы к тому, чтобы собирать больше информации о решениях, принимаемых фирмами на рынках, и таким образом уменьшать информационную асимметрию, поскольку возможность индивидуальных решений о покупке и продаже играет ключевую роль в формировании характера продукта, который они получают, а издержки ошибок, совершаемых при его покупке, непосредственно отражаются на чистой величине их богатства.

Напротив, в рамках политического процесса «уход» невозможен, и поэтому решения о добывании информации обладают характеристиками коллективного блага. Решение индивида о сборе информации, относящейся к качеству предлагаемых политических мер, не играет решающей роли в процессе формирования того, что он в итоге получит – этот итог полностью является функцией того, как проголосует преобладающее большинство. Поэтому для избирателей неосведомленность в отношении политической информации является рациональной, и этот стимул еще больше усиливается издержками, связанными с характером политического процесса, в рамках которого имеет место «покупка» не отдельных мер, а их «комплектов» [bundle purchase]. Избиратели не могут выбирать между последовательностями дискретных вариантов политических мер, каждой из которых приписана соответствующая цена (как это происходит, когда частные агенты адаптируют к требованиям заказчика комплекты продаваемых товаров и услуг), а должны избирать политиков, чтобы те их представляли по отношению ко всем вариантам политического вмешательства. Хотя продажа услуг в комплекте встречается и на некоторых частных рынках, на которых отсутствуют условия для «совершенной конкуренции», этот феномен там обычно гораздо менее ярко выражен, чем в сфере политики, основанной на представительстве. Обширность комплектов политических мер, о которых идет речь, делает для избирателей задачу выработки суждений о том, какие конкретные меры приведут к успеху или провалу, гораздо более трудной, чем задача оценки достоинств продаваемых на рынке продуктов или сравнения доходности инвестиций, с которой сталкиваются частные потребители (Tullock, 1994; Somin, 1998). Эти проблемы еще больше усиливаются тем, что в случае отношений с политиками отсутствуют подлежащие принудительному исполнению контракты и гражданско-правовые средства судебной защиты от обмана, подобные тем, что могут быть применены потребителем против производителей рыночных продуктов. Учитывая все эти соображения, трудно понять, на каком основании Стиглиц может утверждать, что нет никакой разницы в масштабе проблемы «принципал-агент» в государственном и частном секторе.

Эволюция, сравнительный анализ институтов и экономические доводы в пользу классического либерализма

Эта глава началась с замечания, что экономические доводы в пользу классического либерализма почерпнуты из принципов робастной политической экономии и анализа на основе идеальных типов. Эти принципы требуют проверки того, как и почему те или иные институты справляются с возникающими в «реальном мире» обстоятельствами, отклоняющимися от теоретических идеалов, таких как модель равновесия в условиях совершенной конкуренции. Аргументы, выдвинутые против «старого» и «нового» вариантов теории провалов рынка, подразумевают эволюционную картину рыночного процесса. С позиций классического либерализма рыночные институты заключают в себе ценные механизмы отбора, которые позволяют людям справляться с проблемой знания и с возможностью поведения, мотивированного эгоистическими интересами. Тем не менее, завершая этот рассказ, важно представить в более явном виде основания для таких заявлений, поскольку применение эволюционных критериев в политической экономии не всегда является безоговорочно общепринятым.

Классический либерализм против ошибки Панглосса

Безусловно, самым важным обвинением, выдвигаемым против эволюционных аргументов, и в частности против аргументов в защиту рынков, является то, что они тяготеют к ошибке Пан-глосса. Последняя состоит в утверждении, что все, что есть, получилось в результате эволюции, а все, что получилось в результате эволюции, с необходимостью представляет собой наиболее желательное или наиболее эффективное положение дел.

Критики утверждают, что эволюционные аргументы сжимаются до чисто дескриптивного описания, которое низводит анализ политики к пассивному наблюдению. Согласно этому представлению, если силы эволюции гарантируют наиболее желательные и эффективные результаты, то на долю тех, кто бросает вызов сложившемуся положению дел, не остается никакой или почти никакой роли. Но затем критики отмечают, что процессы, основанные на конкурентном отборе, не обязательно приводят к оптимальным или эффективным результатам. Наоборот, эволюционные процессы подвержены действию случайных факторов и из-за эффекта зависимости от прошлой траектории могут оказаться «захваченными» неоптимальной траекторией. Кроме того, считать ли, что эволюция приводит к желательным результатам, или не считать, зависит от рассматриваемого критерия отбора. Выражения вроде «выживание наиболее приспособленных» тут мало чем могут помочь, если отсутствуют нормативные основания для предпочтения конкретного критерия, определяющего значение слов «наиболее приспособленный». Например, институты, в рамках которых «наиболее приспособленными» являются те, кто имеет относительные преимущества в применении насилия, могут и не считаться предпочтительными. Другой, но связанный с этим аргумент утверждает, что те, кто, подобно Хайеку, интерпретирует социальные и экономические институты в терминах эволюции, впадают в «натуралистическую ошибку», которая состоит в утверждении, что процессы, имитирующие естественную эволюцию в природе, являются «благом» именно потому, что они «естественны».

Аргументы такого рода часто выдвигаются против применения понятия эволюции в социальной теории. В частном случае экономического анализа Стиглиц осведомлен о том, что эволюционные аргументы в защиту нерегулируемых рынков представляют собой подход, альтернативный неоклассическому мейнстриму, однако он утверждает, что такие построения претендуют слишком на многое: «Как бы ни были важны эти аргументы, они не основываются на ясно сформулированной динамической теории, и нет никакого четко артикулированного нормативного базиса для широко распространенной убежденности в желательности сил эволюции – как и для часто делаемого политического вывода, что государственное вмешательство в эволюционный процесс будет бесплодным или, что еще хуже, будет представлять собой шаг назад. Что означает слово «естественный»? Откуда мы можем знать, является или не является тот или иной возмущающий фактор, который мы могли бы предложить – такой как увеличение или уменьшение роли государства, – частью «естественного» процесса эволюции?» (Stiglitz, 1994:275).

Хотя критика такого рода выдвигается довольно часто, она представляет в искаженном виде использование эволюционных принципов классическим либерализмом и их нормативное значение при выработке государственной политики. Первое, что следует здесь подчеркнуть – что претензии классического либерализма на самом деле очень скромны. Считается, что в сложной среде, где пределы человеческого познания крайне ограниченны, процессы, способствующие варьированию и конкурентному отбору, увеличивают шансы на то, что будут открыты новые решения человеческих проблем, по сравнению с институтами, сокращающими возможности «ухода» для производителей и потребителей. Этот аргумент не подразумевает, что процессы конкуренции всегда приводят к наиболее эффективным или наиболее желательным результатам. Можно соглашаться с тем, что рынки обременены теми проявлениями «неэффективности», которые заботят экономистов неоклассического направления, и при этом утверждать, что эти процессы могут быть лучше приспособлены к тому, чтобы находить способы исправления собственных дефектов, чем альтернативы, сокращающие пространство для конкурентного экспериментирования. Последнее включает не только конкуренцию в предложении различных благ и услуг, но и конкуренцию между подходами к решению проблем, связанных с отношениями «принципал-агент», асимметрией информации, отрицательным отбором и другими «провалами рынка». Рынок «терпит провалы» потому, что его участники не обладают всеведением, но предполагать, что плановики и политики способны преодолеть эти же самые ограничения без помощи аналогичного процесса открытия путем проб и ошибок, значит наделять их способностью к «божественному ви́дению».

Классический либерализм не только не подразумевает некритического одобрения статус-кво, но и обращается к эволюционным принципам как к ключевой точке обзора, с которой может быть поставлена под вопрос робастность существующих институтов и практик. Как отмечает Хайек (Hayek, 1988: 25; Хайек, 1992: 46), эволюционные процессы в мире человека не являются «естественными» и имеют не дарвиновскую форму, а имитируют ламаркизм. В то время как дарвиновский процесс исключает наследование приобретенных признаков, социально-экономическая конкуренция зависит от распространения практик, которые не являются врожденными, а могут быть усвоены от бесчисленного множества социальных акторов. Именно по этой причине в отсутствие ограничений на конкуренцию социально-экономическая эволюция происходит с гораздо более высокой скоростью, чем естественная или биологическая эволюция.

С точки зрения классического либерализма многие существующие практики должны быть оспорены именно потому, что они не возникли посредством конкурентного процесса проб и ошибок, а были навязаны методами, ограничивающими сферу децентрализованного обучения. Например, в сфере денег и финансов институт центральных банков и государственные монополии на денежную эмиссию часто навязывались по политическим причинам, в частности из-за желания правительств пополнять бюджет, не прибегая к непосредственному налогообложению. Как указывает Хайек (Hayek, 1988: 103; Хайек, 1992: 179–180), «правительства бесстыдно злоупотребляли [деньгами] чуть ли не с момента их появления, так что они стали основной причиной расстройства процессов самоорганизации». Ввиду этого ключом к повышению финансовой стабильности в рыночной системе может быть не нахождение новых методов, которыми правительства смогут регулировать денежную массу, а подчинение конструирования регуляторных механизмов процессу конкуренции, в ходе которого институты, сознательно снижающие ценность своей валюты, будут вытесняться из бизнеса теми, которые демонстрируют лучшую финансовую дисциплину.

Разумеется, идея, что общества могут функционировать на принципах свободного обмена и конкуренции, выражаемых метафорой «невидимой руки», сама по себе является вкладом в «генофонд» идей. Социальная эволюция определяется битвой конкурирующих идей и может быть остановлена и даже повернута вспять из-за человеческих ошибок. Поэтому здесь никоим образом не подразумевается, что «все сущее с необходимостью эффективно». На протяжении большей части человеческой истории господствующей посылкой было то, что социальный порядок может поддерживаться только путем применения произвольной власти. Вклад классической либеральной традиции заключался в доказательстве того, что это не так. По-видимому, рыночные практики первоначально возникли благодаря исторической случайности, но именно признание впоследствии их преимуществ привело классических либералов, таких как Смит, Юм и Хайек, к аргументации в пользу целенаправленного установления системы, которая ликвидирует препятствия к будущему росту. Тот факт, что зачастую трудно определить, какие именно институты были навязаны сверху, а не развились снизу, не уменьшает ценности такого подхода. Поиск путей к тому, чтобы подвергнуть институты конкурентному процессу проб и ошибок, может представлять собой более робастный метод, чем применение неоклассической модели, которая в своих исходных посылках исключает проблему знания и несовершенной мотивации.

Признание преимуществ процессов конкуренции не означает отрицания роли институционального проектирования. Наоборот, главной задачей является создание структуры, в рамках которой эволюционные процессы могут быть поставлены на службу ради достижения благотворного эффекта. Институты следует оценивать на основе предоставляемого ими диапазона возможностей для нахождения потенциально лучших решений проблем и на основе их способности содействовать распространению успешных адаптационных изменений. Речь идет о степени, в которой институты генерируют сигналы, идентифицирующие случаи неэффективности, и о механизме отбора, отсеивающем неудачные решения. С точки зрения классического либерализма институт рыночной экономики в условиях минимального государственного вмешательства обеспечивает ключевой аспект такой структуры. Как показали Бьюкенен и Ванберг (Buchanan and Vanberg, 2002: 126), отличительной особенностью такой среды является свобода вхождения в различные профессиональные, территориальные, поведенческие и организационные категории и ухода из них. Нормативным критерием отбора, на основе которого классический либерализм судит об «успехе» или «провале», является подсчет прибылей и убытков, являющихся результатом имеющейся у потребителей возможности «уйти» от экспериментов, которые представляются им «провальными», и оказывать покровительство тем, которые они оценивают как «успешные». Поддержка «суверенитета потребителя» вытекает из признания того, что в мире неопределенности, в котором нам не известно, «кто лучше всех знает», «уход» увеличивает шансы на то, что люди смогут уйти от любой ошибки, которая уже произошла. С классической либеральной точки зрения в мире, где «эксперты» не согласны друг с другом и где даже самым умным акторам по большей части не известны все сложные детали современной развитой экономики, мало оснований для того, чтобы предпочесть патерналистскую альтернативу⁹.

Для эффективной работы рынкам нужна система прав собственности, однако условия, которые порождают эффективную систему, могут быть охарактеризованы лишь в самом общем виде. Таким образом, фокусировка на эволюционной природе рынков применима также к институциональным нормам рыночной экономики как таковой. Классический либерализм утверждает, что процесс эволюционного обучения, протекающий в рамках рынков, должен действовать на нескольких уровнях, так что люди могут входить в конкурирующие и зачастую взаимно пересекающиеся институциональные конструкции и покидать их (Buchanan and Vanberg, 2002: 126). Различные варианты конституционного устройства можно оценивать исходя из того, в какой степени они ограничивают полномочия правительств, подвергая их конкуренции со стороны альтернативных систем правил. Однако институциональная конкуренция между рынками и формирующими их правилами, вероятно, является менее эффективной, чем конкуренция внутри рынков, так как в ней отсутствует прямой эквивалент предоставляемого расчетом прибылей и убытков механизма подачи сигналов и отбора. С классической либеральной точки зрения это является одним из наиболее важных оснований для того, чтобы ограничить роль государства сравнительно небольшим числом функций, которые только оно может выполнять. В конечном счете то, как именно будут проходить границы между государственным и частным сектором, будет определяться политическими суждениями, но если эти суждения будут признавать роль конкуренции как «процесса открытия», то соответствующие «линии» будут проведены совершенно иначе, чем если лица, определяющие политику, будут исходить из того, что знание, необходимое для исправления «провалов» рынка, «дано в готовом виде» тем, кто наделен политической властью.

Политический процесс и ошибка Панглосса

Прежде чем завершить эту главу, важно провести различие между классической либеральной аргументацией в пользу «минимального государства» и теми теоретическими подходами, которым действительно свойственно восприятие реальности в духе Панглосса. В частности чикагская школа политической экономии выводит заключения об эффективности из своей приверженности центральному допущению неоклассической экономической теории, а именно что агенты рационально максимизируют полезность. В соответствии с таким рассуждением, какие бы институты ни существовали в настоящее время и какие бы политические меры ни были приняты, они должны считаться эффективными, поскольку в противном случае рациональные агенты, стремящиеся к экономии, произвели бы соответствующие изменения. Предполагать, что исходы могут быть неэффективными, означало бы отказаться от представления, что люди на деле являются рациональными агентами.

Такие аргументы первоначально выдвигались против теорий «провалов рынка». Например, Демсец (Demsetz, 1969) доказывал, что если информационные и транзакционные издержки положительны, то неспособность интернализировать экстерналии может и не представлять собой «провал рынка», а отражать реальные издержки, которые не могут быть уменьшены более эффективным образом. Пока не продемонстрировано, что некая институциональная альтернатива не сталкивается с аналогичными издержками, нет оснований предполагать, что государственное вмешательство улучшит «несовершенный» рынок. Однако впоследствии этот аргумент был развернут на 180 градусов такими теоретиками, как Уитмен (Wittman, 1995), который оспорил анализ «провалов государства», предложенный вирджинской школой общественного выбора. Согласно Уитмену, описания, даваемые теорией общественного выбора, не соответствуют базовым аксиомам неоклассической теории. Если не отказаться от посылки о рациональном максимизирующем поведении, то нет оснований полагать, что существующие структуры государственной политики неэффективны. Проблемы отношений «принципал—агент» и феномен рациональной неосведомленности избирателя в той мере, в какой они снижают действенность демократической подотчетности, отражают реальные издержки, и нельзя просто исходить из допущения, что они могут быть преодолены путем перехода к альтернативной институциональной структуре. Уитмен формулирует это следующим образом (Wittman, 1995: 2): «Практически все аргументы, утверждающие, что экономические рынки эффективны, в равной степени применимы к демократическим политическим рынкам; и наоборот, экономические модели провалов политического рынка не более обоснованы, чем аналогичные аргументы, доказывающие провалы экономического рынка».

Если довести выводы Уитмена до логического завершения, то это будет означать отказ от сравнительного анализа институтов ради того, чтобы сохранить внутреннюю согласованность основ неоклассической теории. Например, трудно понять, на каком основании можно было оспаривать утверждения об эффективности советской системы до того, как коммунизм рухнул. Система продолжала свое существование на протяжении 70 лет, и отсутствие революций в этот период могло отражать то, что с учетом всех выгод и издержек советская модель была более эффективной с точки зрения достижения материального процветания и социальной справедливости, чем любая реалистичная альтернатива. Аналогичным образом упорное сохранение таких видов политики, как торговый протекционизм и различные виды регулирования цен, которые многими экономистами считаются очевидным доказательством «неэффективности», не могут считаться неэффективными, если должным образом будут учтены все издержки и выгоды, связанные с альтернативными формами перераспределения богатства.

Но на самом деле все это говорит о том, что должна быть признана ограниченность базовых посылок неоклассической теории. Аргумент в пользу классического либерализма с точки зрения робастной политической экономии утверждает, что люди не являются полностью рациональными, но рыночный процесс способствует обучению и более высокому уровню рациональности, чем режим политического контроля. Будут ли эволюционные силы создавать тенденцию к более эффективным исходам, зависит от институционального контекста, в котором они действуют¹⁰. Первое и самое важное, что отличает «демократические рынки» от «классических либеральных рынков» – это то, что первые заключают в себе высокую степень принуждения. Когда отдельные избиратели не могут выйти из отношений «принципал—агент» с политиками, кроме как покинув страну, они, по существу, помимо своей воли вовлечены в целый ряд проблем, связанных с коллективными действиями, и могут оказаться запертыми в ловушку неэффективных структур.

В терминах «проблемы знания» результативность политического процесса ставится под сомнение, поскольку по сравнению с рынками у него отсутствуют механизмы подачи сигналов и отбора, которые позволяют людям обучаться более эффективным методам и практикам. Вряд ли можно говорить об эффективности, когда нет ничего подобного расчету прибылей и убытков, позволяющему участникам рынка выявлять источники неэффективности и менять свое поведение в сторону большей эффективности. Политики и государственные служащие не продают товаров и услуг непосредственно гражданам своих государств и поэтому не могут распознать экономическую ценность предоставляемых ими благ. В рамках демократического процесса голос того, кто ценит конкретное благо очень высоко, учитывается на равных с голосом того, кто ценит то же само благо гораздо меньше. Хотя договоренности об обмене голосами между группами интересов позволяют избирателям, когда дело доходит до выявления разнообразия и интенсивности индивидуальных предпочтений, более изощренным способом выражать свои ценности, здесь не существует аналога такого явления, как готовность платить, которая является действующим фактором на рынке. То, что политически эффективно в терминах привлечения на свою сторону голосов, может и не генерировать максимальную экономическую ценность (Mitchell and Simmons, 1994; Boettke et al., 2007).

Поле для обучения и открытия в политическом процессе еще более сужается из-за характера выбора, который каждый раз приходится делать. После того, как правительство выбрано, граждане не могут активно подвергать проверке альтернативные политические платформы, так как в период между выборами оппозиционные политики и группы интересов не имеют возможности предоставлять конкурирующий пакет услуг. Индивидуальные избиратели не имеют возможности постоянно менять поставщиков в рамках процесса, управляемого коалицией большинства, у политиков нет способа сравнивать результаты различных экспериментов, кроме как последовательно один за другим (Wholgemuth, 1999).

Что касается стимулов, то сравнительная нехватка конкуренции в политическом процессе может приводить к уменьшению отдачи от нахождения источников неэффективности. Когда у политиков есть возможность получать в свое распоряжение ресурсы посредством сбора налогов благодаря полномочиям по применению принуждения, а не через экономию за счет эффективности, они могут склоняться к первому, а не ко второму способу. То, что группы налогоплательщиков и потребителей не обязательно мобилизуются на борьбу с такими источниками неэффективности, не следует толковать таким образом, будто этой неэффективности не существует – точно так же, как тот факт, что революции против деспотических режимов случаются редко, не следует толковать как доказательство того, что диктатуры приводят к более высокому уровню благосостояния. В обоих случаях это может означать просто-напросто то, что проигрывающие интересы могут сталкиваться с крупномасштабными проблемами, характерными для коллективных действий. Хотя осуществление институциональных или политических изменений может быть в общих интересах «проигрывающих», на индивидуальном уровне для каждого актора стремление добиваться реформ может и не быть рациональным действием, учитывая ничтожные шансы того, что его личный вклад решающим образом повлияет на конечный исход.

Выводом для классического либерализма является то, что, хотя может оказаться невозможным подчинить предложение всех благ и услуг (например, таких как оборона территории или некоторые экологические блага) процессу рыночной конкуренции, дефекты политического процесса таковы, что везде, где только возможно, должны происходить «приватизация» и расширение сферы добровольного обмена. Разумеется, все это не означает, что людям следует мешать присоединяться на добровольной основе к чисто демократическим формам принятия решений, точно так же, как ничто не должно мешать людям добровольно отказываться от института частной собственности, делая выбор в пользу общинных способов организации, таких как кибуцы. Важно то, имеют ли диссиденты возможность последовательно придерживаться своих альтернативных моделей принятия решений, чтобы люди могли систематически сравнивать издержки и выгоды разных альтернатив. С точки зрения классического либерализма имеются серьезные основания поставить под сомнение эффективность структур коллективного выбора, если только люди не отдали предпочтение некоторой структуре такого рода в ходе немажоритарного процесса добровольного обмена.

Заключение

Задачей этой главы было отстоять робастность классического либерализма перед лицом теорий «провалов рынка». Было доказано, что критерий эффективности, предложенный в неоклассической модели, мало чем полезен при практической оценке рыночных процессов в сравнении с системами политического контроля. Если использовать альтернативный, эволюционный критерий, то экономические доводы в пользу свободных рынков в большей степени удовлетворяют требованиям робастной политической экономии, чем теории «провалов рынка», будь то старые или новые. Разумеется, отстаивать экономические аргументы в пользу классического либерализма означает принимать нормативную посылку, в соответствии с которой экономические критерии должны выступать мотивирующей силой для государственной или публичной политики. Однако некоторые наиболее существенные вызовы классическому либерализму исходят из позиций, оспаривающих моральные, а не экономические следствия классических либеральных идей. Последующие главы части I обращены именно к этим вызовам.

Глава 3
Уход, высказывание и коммуникативная рациональность: вызов коммунитаризма I

Введение

Аргументы в пользу классического либерализма, сформулированные в предыдущей главе, не пользуются широкой поддержкой среди экономистов мейнстрима, однако справедливости ради следует признать, что экономическая теория как научная дисциплина предоставляет определенные аргументы в поддержку «приватизации», которые, что примечательно, в современной политической теории, в отличие от экономической, практически отсутствуют. Даже такие критически настроенные по отношению к классическому либерализму авторы, как Стиглиц, довольно благосклонно относятся по крайней мере к некоторым аргументам в поддержку рынков и конкуренции. Одна из причин этой разницы между двумя дисциплинами проистекает из склонности неоклассических экономистов к определенным допущениям в отношении человеческой природы, характера деятельности индивидов и назначения общественных институтов. К числу этих посылок относится то, что люди мотивированы преимущественно собственными интересами и что главным назначением институтов является агрегирование индивидуальных предпочтений в эффективную «функцию общественного благосостояния».

Однако с точки зрения многих политических теоретиков исходные посылки современной экономической теории крайне сомнительны, а выводы в поддержку классических либеральных институтов, сделанные на основе таких допущений, ведут к сомнительным с моральной точки зрения результатам. Исходя из более широкой коммунитаристской критики доказывается, что либеральная политическая экономия пренебрегает «ситуационной» природой человеческих существ, предпочтения и ценности которых в значительной степени определяются институциональным контекстом процесса принятия решений. В соответствии с этим представлением больший акцент должен делаться на коммуникативных процессах, через которые формируются предпочтения людей, и на развитии практик, институционализирующих стремление к «общему благу». В этом контексте излюбленной альтернативой классическому либеральному принципу «ухода» является концепция совещательной демократии, «основанная на высказывании» [voice-based].

В этой главе предметом рассмотрения является аргументация в пользу демократической совещательности, выдвигаемая в рамках коммунитаристской мысли. После изложения критики рынков и других институтов, основанных на принципе «ухода», показывается, что классический либерализм полностью совместим с ситуационной концепцией социальных акторов. При ближайшем рассмотрении выясняется, что причины, по которым классические либералы предпочитают «уход» «высказыванию», имеют много общего с основаниями, на которых строится коммунитаристская теория. Акцент на «уходе» в классическом либерализме, хотя и подкрепляется вниманием к стимулам, тем не менее основывается не на предположениях об «эгоистичности», а на свойствах «стихийного порядка», способствующих увеличению знания. В этом свете процессы, допускающие уход и конкуренцию, могут представлять собой более робастный метод получения тех самых коммуникативных преимуществ, которые, по мнению коммунитаристов, могут быть достигнуты только в рамках социально-демократической дискуссионной площадки.

Коммунитаристская политическая теория и совещательная демократия¹¹

Широко распространенный в современной политической теории скепсис по отношению к классическому либерализму во многом порожден выдвигавшимися на протяжении последних 30 лет коммунитаристскими возражениями против базовых посылок либерализма как политической философии. Хотя классические либералы или либеральные сторонники минимального государства, такие как Роберт Нозик, и либералы-эгалитаристы, сторонники социального государства, такие как Джон Ролз, существенно отличаются друг от друга в своих нормативных взглядах на то, насколько широко простирается сфера правомерной деятельности государства, утверждается, что они едины в своей поддержке этики, ставящей интересы индивида выше моральных требований общности [community].

С точки зрения коммунитаристов либеральные теории основаны на ошибочном понимании «я». В рамках построений, предложенных Ролзом (Rawls, 1971; Ролз, 2010) и Нозиком (Nozick, 1974; Нозик, 2008), индивид считается независимым от социальной идентичности, он или она свободно определяет и выбирает свои собственные ценности и способен (способна) дать определение персонализированной концепции «блага». Следовательно, общество рассматривается в редукционистском ключе и представляется не более чем агрегатом индивидов, имеющих мало общего в том, что касается интересов. Именно в этом смысле такие коммунитаристы, как Тэйлор (Taylor, 1985), утверждают, что либерализм пренебрегает природой человеческих существ, которая в своей основе социальна. В соответствии с такой интерпретацией способность разумно рассуждать и обладать ценностями должна рассматриваться не как свойство изолированных индивидов, а как продукт существования в рамках исторически сформировавшейся общности. Социальные институты, такие как язык, являются коллективными или интерсубъективными феноменами, которые расширяют способность к рассуждению и выбору за пределы субъективного опыта индивидуального актора.

Рассуждая примерно в том же ключе, Макинтайр (MacIntyre, 1981; Макинтайр, 2000) доказывает, что либерализм сводит вопросы морали к теме индивидуальных предпочтений, причем таким образом, что последние становятся полностью релятивистским понятием. В той мере, в какой у либералов присутствует понятие «общего блага», последнее считается отражением агрегированной суммы индивидуальных предпочтений. Но, как указывает Макинтайр, в отсутствие некоего высшего и всеохватывающего смысла морали, выходящего за пределы индивидуального актора, такие принципы, как уважение к частной собственности, становятся не более чем вопросом субъективных предпочтений. Вследствие этого либеральные институты и посылки, лежащие в их основе, могут оказывать разрушительное с моральной точки зрения воздействие на социальный порядок. Общество больше не рассматривается как представляющее собой «[общность], объединенную общим видением блага для человека» (McIntyre, 1981: 219–220; Макинтайр, 2000: 319), а видится как всего лишь «собрание чуждых друг другу людей, каждый из которых преследует собственные интересы при минимальных ограничениях» (ibid.: 233; указ. соч.: 339). С точки зрения Макинтайра, главным предметом интереса политической теории должна быть не эта индивидуалистическая ментальность, а институты, которые позволяют производить оценку предпочтений людей и при необходимости оспаривать их на основании концепции «общего блага», отражающей общность в целом.

Такого рода обвинения применимы ко всем вариантам либерализма, делающим акцент на максимизирующем полезность индивиде в качестве исходного пункта разработки политической теории, и они все чаще и чаще выдвигаются против экономической теории, которая, как считается, лежит в основе аргументации в защиту свободных рынков. Экономическая теория подвергается критике за то, что она отстаивает узкое представление о человеческой мотивации, которое, будучи институционализировано в виде рыночной экономики, ведет к обеднению «публичной сферы» и условий для действительного социального процесса формирования ценностей. Считается, что для либерализма, в особенности экономического либерализма, характерна чрезвычайно «узкая» концепция рациональности, которая сводится к стремлению достичь целевых показателей эффективности. В соответствии с позицией критиков, необходимо более богатое и коммуникативное по своему характеру понятие разума, признающее, что творчество и дискуссия по поводу надлежащего содержания целей людей являются столь же важными, если не более важными, чем решение задач условной оптимизации, которыми озабочена современная неоклассическая экономическая теория.

На переднем крае этой жесткой критики находятся работы Хабермаса и представителей «критической теории» франкфуртской школы (см., например, Habermas, 1984, 1990, 1996; Хабермас, 2001). Согласно этим авторам, рыночные институты поощряют чрезвычайно «инструментальную» форму рациональности, в рамках которой человеческая деятельность сосредоточена на применении наиболее эффективных средств для достижения заданного набора целей. Например, Миллер (Miller, 1989: 252) проводит различие между «агрегирующей» и «диалогической» моделями политического процесса и общества. Агрегирующие институты связаны с отношениями торга, которые находят отражение в рынках и в политическом процессе, основанном на взаимодействии групп интересов. Диалогические же институты подразумевают попытки убедить людей посредством аргументации и стремление достичь консенсусных позиций, воплощающих смысл «коллективной воли». Концепции общего блага или коллективной воли придается особенно большое значение тогда, когда в игру вступают несоизмеримые моральные цели и когда невозможно агрегирование конфликтующих ценностей в некую «функцию общественного благосостояния». Согласно этой точке зрения, моральные конфликты по поводу использования ресурсов не должны рассматриваться на основе утилитаристского критерия готовности платить; вместо этого они должны разрешаться на основе демократических дискуссий и аргументации. С точки зрения Хабермаса и его последователей, механизмы «ухода», являющиеся ключевой составляющей рынков, препятствуют процессам публичной аргументации, необходимым для того, чтобы люди принимали к сведению интересы и ценности других. Выключение людей из общегражданских дел, возникающее по этой причине, сужает их горизонты и не позволяет им мыслить в терминах «общего блага».

Развивая аргументацию Миллера, Айрис Янг (Young, 1990, 2000) выдвигает тезис, что фокусирование на агрегировании предпочтений, которые предполагаются «заданными» экзогенно по отношению к процессу принятия решений, закрепляет всевозможные формы «угнетения» и «эксклюзии», которые могут возникать вследствие реализации этих самых предпочтений. Утверждается, что рынки и другие «агрегирующие институты» не обеспечивают того публичного пространства, в котором могут быть оспорены и трансформированы устоявшиеся стереотипы и предрассудки в отношении идентичности и роли женщин, этнических и религиозных меньшинств и прочих групп, испытывающих на себе социальную эксклюзию.

Приводя эти аргументы, Хабермас и его последователи исходят из общего с коммунитаристами представления, что понятие общности [community] не просто отражает сосуществование акторов в рамках общей культуры, но требует, чтобы люди обладали осознанной осведомленностью о принадлежности к этой культуре – хотя, как подчеркивает Янг, оно может включать и оспаривание некоторых аспектов этой культуры, если последние ведут к маргинализации членов определенных социальных групп. С точки зрения коммунитаризма важное значение имеет то, что чувство культурной общности должно подкрепляться характером политических институтов. В рамках такой интерпретации общность реализует свой потенциал, если имеет место коллективное обсуждение общественных целей и коллективное определение результатов общественного выбора. Эта конкретная интерпретация во многом обязана своим существованием идее Маркса, что «подлинная свобода» требует, чтобы люди действовали на основе единства общественной цели. Как это формулирует Маркс (Marx, 1906, Chapter 1: 92; Маркс, 1960, глава 1: 90): «Строй общественного жизненного процесса… сбросит с себя мистическое туманное покрывало лишь тогда, когда он станет продуктом свободного общественного союза людей и будет находиться под их сознательным планомерным контролем».

В то время как рынки и принцип «ухода» не способны предоставить подобающие условия, в которых могут быть артикулированы составляющие общего блага, процесс совещательной демократии, как утверждается, наилучшим образом приспособлен для того, чтобы восполнить эту нехватку. Классическая либеральная критика централизованного планирования социалистического типа рассматривается как устаревшая, поскольку она игнорирует возможность более децентрализованной альтернативы бюрократическим иерархиям, построенной на расширенном понятии демократического участия. Для представителей «критической теории» системы централизованного планирования не меньше, чем рынки, повинны в культивировании исключительно инструментальной формы разума (см., например, Dryzek, 1990, 2001). В то время как рынки наделяют привилегированной ролью индивидуальных потребителей, которые предположительно «знают, как лучше», иерархии централизованного планирования отводят привилегированную роль «экспертам», якобы обладающим совершенным знанием общественных нужд и ценностей. Следовательно, альтернативой и рынкам, и централизованному планированию является система диалогического социального планирования, когда решения подчиняются процессу коллективной коммуникативной деятельности, в рамках которой все граждане обладают полномочиями участвовать в процессе, ориентированном на творчество и на процедуру открытия общественных целей (Adaman and Devine, 1997).

Для того чтобы демократический процесс культивировал такой диалог, полагает Хабермас, необходимо, чтобы он принял форму свободного и открытого аргументирования, когда никто в принципе не может быть исключен из обсуждения и когда все те, кого могут затронуть принятые в итоге решения, обладают равными шансами на то, чтобы вступить в дискуссию и участвовать в ней (Habermas, 1996; 305–306). Кроме того, демократические процессы должны быть свободны от сил внутреннего «доминирования», могущих помешать равному участию всех граждан. Это условие требует приверженности большему равенству в обладании материальными ресурсами, а следовательно, и заблаговременной – то есть осуществляемой до принятия публичных решений, касающихся распределения, – ликвидации многих видов неравенства в богатстве и статусе, являющихся результатом действия рыночной экономики (Young, 1990: 184–185; Habermas, 1996: 306; Young, 2000: 229–235; Brighouse, 2002: 55). Наконец, коллективные обсуждения должны заканчиваться процессом принятия решения большинством голосов. Мнение большинства, которое может быть ошибочным, считается разумным основанием для принятия решений, пока те, кто придерживается позиции меньшинства, не смогут переубедить большинство. При идеальной форме совещательной демократии этот процесс правления большинства должен не только отражать то, какие именно предпочтения имеют наибольшую поддержку в количественном выражении, но и должен детерминироваться предложениями, которые, по мнению общественности, были поддержаны «не опирающейся на принуждение силой лучшей аргументации» (Habermas, 1996: 305–306)¹².

Признавая, что такие условия являются чрезвычайно ограничительными, сторонники совещательной демократии утверждают, что «идеальная речевая ситуация» представляет собой ключевой эталон или регулятивный идеал, на основе которого следует судить о сравнительных результатах применения различных институтов и практик. Этот идеал может быть недостижим на практике, однако везде, где только возможно, следует стремиться к реформам, приближающим к нему реальность. В пользу совещательного идеала выдвигаются три набора аргументов. Первый представляет собой эпистемическую претензию на то, что совещательная демократия приводит к лучшим и более рациональным решениям, чем несовещательные альтернативы, такие как рынки. Утверждается, что демократическое обсуждение открывает перспективу для более холистического процесса принятия решений, в ходе которого граждане, а не «анархия» рыночной конкуренции, коллективно анализируют то, каким образом их решения влияют на жизнь других. Кроме того, посредством процесса интерсубъективного обучения, привлекающего внимание людей к новым исследованиям и решению социальных проблем, которые могли бы в противном случае остаться незамеченными, публичное обсуждение позволяет акторам расширять свои горизонты (Barber, 1984; Smith and Wales, 2000).

Второй набор аргументов фокусируется на механизмах, необходимых для того, чтобы не допускать злоупотребления властью и поощрять бо́льшую прозрачность при принятии решений. Хотя сторонники совещательной демократии сосредоточивают свое внимание на стимулах иным образом, нежели это принято в традиции рационального/общественного выбора, тем не менее и они стремятся ограничить проявления коррупции и создаваемые особыми интересами искажения процесса принятия решений в сфере публичной политики. С позиций совещательной демократии требование, чтобы индивиды и организации обосновывали свои полномочия по принятию решений на публичном форуме, сделает неоправданные взаимоотношения по поводу власти предметом общественного внимания и тем самым породит запрос на их коррекцию. Напротив, процессы, основанные на уходе и торге, как утверждается, воспроизводят сложившуюся структуру власти и неравенства.

Третий набор аргументов является развитием этического или морального тезиса, что решения, выработанные посредством демократического обсуждения, лучше отражают фундаментальные нормы справедливости, чем те, которые являются результатом действий разрозненных индивидов и организаций, преследующих свои собственные цели. Например, Янг (Young, 1990, 2000) аргументирует против «агрегирующих» институтов, таких как рынки, на том основании, что они не способны в должной мере побудить людей учитывать нужды «находящихся в иной ситуации других людей» и не отражают в должной степени понятие «равного уважения». Утверждается, что, в противоположность этому, концепция совещательной демократии предоставляет публичную площадку для дискуссии, на которой люди выслушивают мнения других для того, чтобы предоставить членам «исключенных» групп, таких как этнические и культурные меньшинства, равное право высказывания в ходе процесса принятия публичных решений.

Вопрос о том, насколько именно должна быть расширена сфера совещательных демократических процедур, остается в определенной степени предметом дискуссии. В более радикальных версиях, выдвигаемых такими авторами, как Адаман и Дивайн (Adaman and Devine, 1997), отстаивается некая форма «социализма участия» [participatory socialism] и «демократизации экономической жизни», когда контроль над предприятиями передан в руки советов рабочих и граждан. Аналогично, согласно таким теоретикам, как Янг (Young, 1990: 250–251; также Young, 2000), совещательность должна выступать в качестве всеобъемлющего принципа, требующего, чтобы каждый, кого затрагивает то или иное социально-экономическое решение, имел право участвовать в принятии соответствующего решения. С этой точки зрения все решения, влияющие на производство и распределение благ, включая такое благо, как социальный статус, должны получать публичное одобрение на демократическом форуме. Хабермас (Habermas, 1992) придерживается более умеренного подхода, доказывая, что социально-демократические процедуры должны ограничиваться центральными «направляющими механизмами» политико-экономической системы, которые задают рамки повседневных действий частных лиц, принимающих решения, но не определяют конкретное содержание самих решений. Тем не менее общим для всех этих теоретиков является представление, что существующие либеральные демократии сильно недотягивают до совещательного идеала и что соответственно должны приветствоваться любые шаги, направленные на расширение сферы публичной совещательности, основанной на высказывании.

Классический либерализм, стихийный порядок и коммуникативная рациональность

Для тех, кто защищает классические либеральные институты в терминах модели, основанной на представлении, что люди рациональны, мотивированы собственными интересами, а ценности, к которым они стремятся, неизменны, коммунитаристская критика является серьезным вызовом. Однако следует подчеркнуть, что эта критика моделей рационального выбора в равной степени относится и к теориям «провалов рынка», таким как теория Стиглица, которые приводят доводы в пользу государственного вмешательства исходя из тех же самых посылок. В той мере, в какой защита рынков (или каких-либо других институтов) осуществляется исключительно в этих терминах, выдвигаемая коммунитаристами критика является обоснованной. Но приводимые в предыдущей главе экономические доводы в пользу классического либерализма не основываются на представлении о рациональном выборе. Вместо того чтобы рассматривать рыночную экономику как среду, в которой люди максимизируют заданные интересы, классический либерализм мыслит рынки и другие «стихийные порядки» как сложные коммуникативные сети, способствующие обмену знаниями, идеями и ожиданиями (см., например, Wholgemuth, 2005). Такая концепция подчеркивает важность эволюционных процессов, допускающих обучение на нескольких разных уровнях. Ниже перечисляются черты сходства и различия между этими эволюционистскими аргументами в пользу «принципа ухода» и представлениями коммунитаристов. В последующих разделах это описание используется для того, чтобы поставить под сомнение робастность совещательной демократии, основанной на высказывании [voice-based deliberative democracy].

Индивидуализм: истинный и ложный

Наиболее очевидная черта сходства между классическим либерализмом и коммунитаристской мыслью явствует из хайековской концепции «истинного индивидуализма» (Hayek, 1948b; Хайек, 2011). Эта идея очевидным образом присутствует в признании того, что люди представляют собой “я”, обусловленные обстоятельствами» [situated selves], приобретающие свои предпочтения, ценности и практики из социального окружения, что коренным образом отличается от «ложного индивидуализма», который мыслит общество как рациональное творение изолированных индивидов, стремящихся сконструировать «оптимальные» или «эффективные» институты (Hayek, 1948b: 6; Хайек, 2011: 7–8). Неоклассическая экономическая теория и существующие в политической теории подходы, основанные на понятии общественного договора, подобные применяемому Ролзом, отражают именно вторую из этих двух традиций.

Согласно Хайеку, определяющим свойством индивида как «общественного существа» является то, что ввиду структурных ограничений человеческого интеллекта он или она способны постичь умом лишь ничтожно малый фрагмент своего окружения. Поэтому признание того, что люди являются продуктами своего общества, не означает, что само социальное окружение создано целенаправленными действиями поддающейся выявлению группы людей. Напротив, социокультурное окружение часто возникает в результате процессов возникновения «стихийного порядка», которые являются «результатом человеческих действий, но не результатом человеческого замысла». Такие институты, как язык, уважение к собственности и другие привычки и традиции, составляющие индивидуальную идентичность, не являются «естественными» процессами, но они не возникают и в результате сознательного и целенаправленного «изобретения». Такие практики могут быть впоследствии кодифицированы (как, например, при составлении словаря) или поддерживаться принудительной санкцией со стороны некоей организации, такой как государство, как это имеет место в случае имущественного права, но сами по себе правила и практики обычно не являются продуктом целенаправленного акта создания со стороны того или иного конкретного актора или организации (Hayek, 1960: Part 1; Hayek, 1982: Part 1; Хайек, 2006, Книга I).

Акцентирование важности «стихийного порядка» проистекает из представления, что в мире, который слишком сложен, чтобы его можно было непосредственно постичь, индивиды неизбежно вынуждены «добровольно» принимать некоторые культурно передаваемые правила, такие как правила языка, без осознанного размышления о них. Эти правила сами по себе являются частью эволюционного процесса, не являющегося результатом сознательного рассуждения, но тем не менее создающего условия для разумной деятельности. Стихийные порядки развиваются в результате сложного процесса обучения через имитацию. Например, хотя язык и развивается из человеческой способности к общению, он возникает как непреднамеренный побочный продукт множества коммуникативных актов, которые не направлены к какой-либо конкретной общей цели. В то время как новые слова и их сочетания распространяются посредством процесса имитации и адаптации, у тех людей, которые их первоначально применяют, нет осознанного представления о том, каким образом эти практики будут применены и адаптированы другими. Аналогичным образом люди, которые в настоящий момент говорят, обычно не осведомлены о бесчисленных узловых точках, в которых возникли ныне повсеместные способы употребления слов и выражений, как и о «причинах», по которым эти символы были приняты к использованию (Hayek, 1960: Part 1; Hayek, 1982: Part 1; Хайек, 2006, Книга I). Как это формулирует Хайек: «Сознание укоренено в традиционной безличной структуре заученных правил, а способность сознания упорядочивать опыт есть благоприобретенная копия культурных моделей, которые каждое индивидуальное сознание получает готовыми… Иначе говоря, сознание может существовать только как часть другой, независимо существующей структуры или порядка, хотя сам этот порядок продолжает существовать и развиваться, лишь поскольку миллионы сознаний постоянно усваивают и модифицируют его по частям» (Hayek, 1982: 157; Хайек, 2006; 479).

В соответствии с такой интерпретацией «общность» включает отношения общей идентификации, моральные принципы, а также убеждения, связанные с соблюдением стихийно развивающихся культурных правил, включая язык и социальные обычаи (такие как уважение к собственности). Таким образом, как и в коммунитаристских описаниях, моральное чувство выходит за пределы индивидуального актора и не отождествляется с личными предпочтениями (Hayek, 1960, 1967b). И все же, хотя индивиды идентифицируют себя посредством социальных практик, в которые они погружены, они следуют своим отдельным целям, а не занимаются сознательным преследованием некоей «общинной цели». Более того, «общность», понимаемая как стихийный порядок или каталлаксия, не может рассматриваться как нечто, имеющее собственные цели. Говорить об «общинной цели» – значит требовать, чтобы общество действовало как некая продуцирующая организация, как своего рода «сверхличность», которая определяет цели своих граждан. Но в «открытом обществе» люди разделяют общинную приверженность общим культурным правилам, упорядочивающим их поведение, таким как правила языка, и в то же время они пользуются свободой экспериментирования в том, что касается стремления к широчайшему набору разнообразных целей.

Общность, сложность и стихийный порядок

Хотя истолкованный в таких терминах классический либерализм и признает культурно обусловленную природу индивида, его интерпретация следствий из такого представления отличается от той, которую дают коммунитаристы вроде Макинтайра. В то время как последний считает «общество чуждых друг другу людей», удерживаемых вместе безличными отношениями и непреднамеренными социальными последствиями, признаком морального упадка, с точки зрения классического либерализма развитая и сложная форма общности может быть достигнута только тогда, когда она не основывается на сознательном преследовании «социальной цели». Тот тип общности, за который выступает Макинтайр, годится только для общества племенного типа, достаточно малого по численности и простого по своим внутренним взаимоотношениям, чтобы его члены могли постичь его своим сознанием. Но если речь идет о том, чтобы поддерживать более сложную и развитую форму общности, то для членов такого общества невозможно быть осознанно осведомленными о многочисленных и разнообразных факторах, вносящих вклад в эволюцию разнообразных целей и средств.

Хайековская концепция общества как динамичного стихийного порядка поразительно похожа на концепцию, развиваемую таким представителями «критической теории», как Янг, которые тщательно стараются избегать вывода, что содержание общности является «фиксированным» и может быть проинтерпретировано в терминах единой и неизменной концепции «общего блага» (Tebble, 2002). С точки зрения Янг, подобно тому, как содержание индивидуальных предпочтений не следует рассматривать как отражающее некую глубинную и неизменную «сущность», так идентичность социальных групп, составляющих общность, не должна рассматриваться как отражающая некую поддающуюся идентификации «групповую сущность» (Young, 1990: 246–247). Напротив, в контексте современных развитых обществ, в рамках которых существует множество различных общинных идентификаций, границы этих идентификаций могут смещаться, и люди могут обнаруживать, что они идентифицируют себя с широким набором разнообразных групп с зачастую перекрывающимся и пересекающимся членством. Следовательно, люди могут иметь общую идентификацию по одним признакам и разные по множеству других. Поэтому личная идентичность никогда не определяется полностью принадлежностью индивида к той или иной социальной группе или общности, и ее скорее следует мыслить как частичную идентификацию, которая сама по себе подвержена процессу постоянной эволюции (подробнее об этом см. Tebble, 2002).

В данном контексте значение имеет то, какое пространство те или иные институты предоставляют для динамической эволюции культурных норм и идентичностей, одновременно обеспечивая основу для порядка и координации. С точки зрения классического либерализма именно здесь на первый план выходит важность опоры на «стихийные порядки». Стихийные порядки расставляют своего рода дорожные указательные знаки для деятельности индивидов и обеспечивают определенную степень регулярности в жизни людей, оставляя в то же время место для децентрализованного процесса пошагового расширения экспериментирования. Поскольку люди «добровольно» соблюдают нормы стихийных порядков, в которых они родились, а не подчиняются им в силу принуждения, осуществляемого внешней организацией, такие нормы скорее следует мыслить как «гибкие правила», подверженные постоянным изменениям «на границах» [at the margin]. Знание, касающееся потенциально успешных способов адаптации к социальным практикам, широко рассредоточено среди бесчисленных индивидов и организаций, составляющих общество, и никогда не может быть постигнуто во всей его полноте ни одной из групп. Тем не менее, по мере того, как успешные эксперименты (например, новые слова, изобретения и культурные обычаи) распространяются посредством процесса имитации от распределенных узловых точек принятия решений, люди оказываются способны пользоваться знанием широко рассредоточенных агентов, о существовании которых они могут ничего не знать. Согласно этой точке зрения, изменения, происходящие малыми приращениями через конкурентную проверку постоянно меняющихся практик, создают условия для более интенсивного процесса социальной эволюции, чем предпринимаемые в социалистическом стиле попытки «перестроить» культурные практики в целом. Успех таких попыток потребовал бы наличия организованной группы, располагающей всеми данными, необходимыми для понимания функционирования общества и для соответствующей его перестройки (Hayek, 1948, 1960, 1982; Хайек, 2011, 2006).

Как показано в предыдущей главе, в основании классической либеральной защиты рынка лежат именно эти понятия стихийного порядка и ограниченной рациональности. Рыночная экономика понимается одновременно как стихийный механизм координации, способствующий взаимному согласованию различающихся ценностей рассредоточенных социальных акторов, и как эволюционный процесс, в ходе которого содержание этих ценностей подвергается динамическим изменениям. Координирующая роль рынков проявляется в переменных ценовых сигналах, которые сообщают об изменившейся степени доступности благ и дают людям возможность адаптировать свое поведение без сколько-нибудь существенного знания о том, какие именно «обстоятельства времени и места» влияют на далеких от них других людей. Но рынки выполняют также и эволюционную функцию, когда факторы, определяющие, «какие блага являются редкими благами», формируются эндогенно процессом конкуренции. Потребители и производители участвуют в рынках не на основе предварительно заданных предпочтений и производственных функций, а обнаруживают и приобретают в ходе самого рыночного процесса новые вкусы и организационные практики, которых ранее никто не предвидел. Теоретическая конструкция общего равновесия, характерная для неоклассической экономической теории, отвергается именно на этом основании. Экономические акторы не приходят на рынок с уже имеющейся у них полной информацией, а приобретают и транслируют знание через столкновение разных соперничающих идей. Именно «просеивание и провеивание» конкуренцией стимулирует подражание прибыльным предприятиям и дестимулирует распространение ошибочных идей, касающихся производства благ и услуг.

Хотя эволюционные процессы конкуренции принимают свою наиболее развитую форму в условиях рыночных институтов, стихийные порядки очевидным образом присутствуют и в других аспектах классической либеральной концептуальной структуры, в частности в принципе политического федерализма или конкуренции юрисдикций. Последние особенно релевантны применительно к тем коллективным благам и регуляторным процедурам, которые не могут эффективно предоставляться на индивидуализированной основе. С позиций классического либерализма конкуренция между юрисдикциями дает возможность для гораздо больших масштабов экспериментирования в сфере предоставления услуг, чем более монополистические структуры государственного управления, поскольку конкуренция между разными пакетами коллективных благ и норм регулирования создает условия для потенциально неограниченного процесса открытия наиболее желательных пучков услуг. По мере того, как индивиды и организации перемещаются из одной юрисдикции в другую и тем самым изменяют распределение налоговых доходов, может быть запущен стихийный процесс приспособления, поскольку органы власти этих юрисдикций будут соответствующим образом менять модели предоставления услуг. Такого рода процессы не являются эквивалентом более открытой конкуренции и процессов постоянного приспособления к изменениям спроса и предложения, возможность которых обеспечивается децентрализованными рыночными ценами, но скорее они, нежели попытки обеспечить координацию из единого центра политического контроля, будут порождать экспериментирование и координировать рассеянное в обществе знание.

Эндогенные предпочтения и общественный выбор

Необходимо подчеркнуть, что ни один из приведенных до сих пор аргументов не основывается на каких-либо допущениях в отношении мотивации индивидов. Например, в них не предполагается, что люди являются или должны быть эгоистичными. Что отличает приведенные здесь рассуждения от теории рационального выбора – это фокусировка на выигрыше, который дают стихийные порядки в отношении наращивания знания. Описания же, даваемые концепциями рационального выбора, такими как вирджинская школа общественного выбора, вместо этого сосредоточиваются на стимулах к взаимной координации, порождаемых рынками и принципом «ухода» (см., например, Buchanan and Tullock, 1962; Бьюкенен и Таллок, 1997). Однако концентрация на эволюционных и коммуникативных аспектах рациональности не требует полного отказа от понятий, связанных с рациональным выбором. Представления о рациональном выборе, не будучи необходимым компонентом классического либерализма, составляют важное дополнение к нему.

В контексте сказанного выше необходимо подчеркнуть тот ключевой момент, что подход с позиций рационального выбора совместим с «ситуационным» представлением о социальных акторах. Та роль, которую играет социализация в формировании индивидуальной идентичности, признается, например, в работах Курана (Kuran, 1995) и Чона (Chong, 2002). Эти авторы всего лишь утверждают, что хотя на людей оказывает влияние их социальное окружение, тем не менее они формируются не только под его воздействием. Люди обладают способностью бросать вызов господствующим социальным нормам «на границах» (или «малыми приращениями») и, действуя таким образом, могут вносить вклад в развитие новых культурных форм. Поэтому различные институты могут оцениваться в терминах обеспечиваемых ими стимулов или антистимулов, касающихся как раз этого аспекта. Именно в этом отношении оказывается релевантной аргументация вирджинской школы по поводу достоинств институтов, основанных на уходе. При прочих равных условиях можно ожидать, что, поскольку такие институты (в частности рынки) не требуют получения одобрения со стороны большого количества акторов, они приводят к более низким издержкам оспаривания устоявшихся норм и ценностей. Например, на рынках потребители могут выбрать альтернативные продукты, даже когда находятся в положении меньшинства, а предприниматели могут предлагать новые виды продукции, не спрашивая разрешения у какой-либо иерархии или у какого-либо большинства. Аналогично в контексте конкуренции между юрисдикциями различные органы политической власти могут экспериментировать с разными пакетами социальных правил, не получая на это разрешения от вышестоящего органа, а граждане могут покидать те или иные конкретные юрисдикции, не спрашивая своих соседей.

Если согласиться с тем, что люди хотя бы в некоторой степени обладают способностью к действию, то будет вполне резонным задаться вопросом, есть ли у них стимулы реализовать эту способность к действию, и исследовать, каковы сравнительные качества различных институтов с точки зрения этих стимулов. Анализ стимулов не требует с необходимостью исходить из предположения, что люди эгоистичны, он лишь признает, что как бы ни были люди альтруистичны, они с меньшей вероятностью предпримут действия, связанные с высокими альтернативными издержками. Следовательно, инструментальная рациональность может и должна играть роль в политической экономии по той простой причине, что, независимо от того, делается это коллективно или индивидуально, в какой-то момент должны ставиться цели и выбираться эффективные средства. Хотя может быть желательным, чтобы люди «выходили за пределы» эгоистической мотивации, идея, что было бы также желательно, чтобы они игнорировали соотношение выгод и издержек, совершенно несостоятельна.

Уход и высказывание как альтернативы: проблема знания

Теперь уже должно стать ясным, что классический либерализм не предполагает, что индивиды свободны от социальной идентификации. Его расхождение с коммунитаристской теорией состоит в нормативном представлении об институциональных процессах, совместимых с «ситуационным» пониманием «я». Поддерживая структуры совещательной демократии, коммунитаристы доказывают, что именно посредством дискуссий и аргументирования на публичном форуме наилучшим образом развивается более широкая, коммуникативная форма рациональности. Выдвигая это утверждение, они подразумевают, что если всех тех, кого затрагивают социально-экономические решения, удастся собрать вместе для участия в публичном диалоге, то могут быть выделены конституирующие элементы «общности». Однако цель последующего изложения состоит в том, чтобы показать, что процедуры совещательной демократии отягощены фундаментальными проблемами, поскольку они игнорируют требования робастной политической экономии и могут подорвать собственную способность соответствовать притязаниям, выдвигаемым в качестве доводов в их пользу.

Совещательность и «синоптическая иллюзия»

Для того чтобы элементы сложной общности сознательно координировались в соответствии с «общим благом», потребовалось бы общее синоптическое описание того, как взаимодействуют различные компоненты соответствующей общности. Однако с точки зрения классического либерализма само количество взаимосвязей между элементами, составляющими сложные социальные целостности, препятствует их всеобъемлющему постижению какой-либо группой, включенной в такого рода процесс. Если социальная целостность более сложна, чем сумма ее индивидуальных частей, то из этого следует, что никакие ее составные элементы, даже будучи собранными вместе на некоем публичном форуме, не могут постичь все факторы, вносящие вклад в ее развитие (Hayek, 1957; Хайек, 2003). «Синоптическая иллюзия» (Hayek, 1982; Хайек, 2006) не может быть разрешена с помощью развития компьютерных технологий, как это иногда предлагается (см., например, Barber, 1984; Notturno, 2006), поскольку чем больше развивается такая технология, тем более сложным становится спектр решений, которые могут быть приняты каждым децентрализованным элементом, составляющим общность. Независимо от того, насколько изощренными становятся технологии, сложность социальной системы на метауровне будет по-прежнему превосходить когнитивные возможности составляющих элементов. Хайек (1952: 185; 1967b, 1967c) формулирует это в явном виде, когда отмечает: «Любой инструментарий классификации должен обладать структурой, имеющей более высокую степень сложности, чем объекты, которые он классифицирует… поэтому возможности любого объясняющего агента неизбежно ограничиваются объектами со структурой, имеющей более низкий уровень сложности, чем его собственный» (Hayek, 1952: 185). В свете этого фундаментальная проблема совещательной демократии состоит в том, что она предъявляет к людям такие когнитивные требования, которым они не способны удовлетворять.

Главная ошибка, которую совершают в данном случае коммунитаристы, заключается в требовании, что люди должны осознанно анализировать, как их действия влияют на «общее благо». С точки зрения классического либерализма центральным вопросом социальной координации являет то, как дать людям возможность приспосабливаться к обстоятельствам и интересам, о которых они не могут быть непосредственно осведомлены. Это не означает, что предполагается невозможность поведения, «учитывающего других» [other-regarding behaviour], но из этого следует, что такое поведение по необходимости ограничивается узкой когнитивной сферой, охватывающей людей и мотивы, которые лично знакомы соответствующему актору. Система рыночных цен и другие стихийные порядки создают условия для комплексного процесса взаимного приспособления, позволяющего действующим в микромасштабах индивидам и организациям, несмотря на когнитивные ограничения, координировать деятельность путем трансляции в упрощенной форме знания, представляющего взаимосвязанные решения множества рассредоточенных акторов. Классический либерализм не отрицает понятия «общего блага» и не сводит такого рода концепцию к агрегированию индивидуальных ценностей. Напротив, считается, что изменяющиеся относительные цены создают возможности для процесса взаимного приспособления акторов, преследующих большое разнообразие заранее не известных и, возможно, несоизмеримых целей, – приспособления, которое увеличивает шансы того, что любая из этих целей сможет быть достигнута (Hayek, 1973: 114–115; Хайек, 2006, 132–133).

Подчеркивая важность осознанного обдумывания и обсуждения как ключевого составляющего элемента социетальной рациональности, коммунитаристы, очевидно, предлагают не что иное, как разновидность централизованного планирования посредством дискуссии. Да, учитывая, что большинство коммунитаристов являются приверженцами именно локализованной, «общиноцентричной» формы совещательности, это обвинение может показаться чрезмерно преувеличенным. Например, Янг (Young, 2000: 45–46) признает, что ввиду масштабов и сложности современных урбанизированных обществ унитарная модель основанной на личном общении совещательной демократии является недостижимой. Для решения этой проблемы она предлагает «децентрированную» или локализованную форму политического процесса, в рамках которой соответствующие представители будут находиться ближе к гражданам и с большей вероятностью будут обладать знанием их нужд и ценностей «на местах» (см. также Adaman and Devine, 1997). Однако это подчеркивание важности децентрализации выглядит довольно неожиданным, учитывая, что коммунитаристская критика либерализма и рынков направлена против «атомизма», якобы свойственного процессам, не способным поддерживать большее «единство» при принятии решений. Если следует поощрять децентрализацию до уровня отдельных «общин», то непонятно, почему бы не поощрять дальнейшую, более радикальную децентрализацию до уровня отдельных индивидов. Можно, конечно, предположить, что индивиды всегда погружены в локальные общности, поэтому децентрализация до этого уровня оправданна, а более индивидуализированное принятие решений – нет. Однако такой аргумент идет вразрез с утверждением, что содержание общинной идентификации является ничуть не более фиксированным, чем содержание индивидуальной идентификации. Если идентичность является подвижной и пересекающейся, то демаркация границ «местной» общины по своей сути произвольна и блокирует тот самый процесс интерсубъективного (читай: межобщинного) обучения, к которому коммунитаристы, если судить по их заявлениям, благоволят.

Более того, если согласиться с тем, что «никакая общность не является островом», то фокус на локальной совещательности попросту означает уход от вопроса о том, каким образом действия, предпринимаемые множеством различных «общин», и выбираемые ими решения должны координироваться друг с другом на метасоциетальном уровне (Prychitko, 1987; Tebble, 2003). В формулировке Хайека: «Децентрализация сразу же влечет за собой проблему координации, причем такой, которая оставляет за автономными предприятиями право строить свою деятельность в соответствии с только им известными обстоятельствами и одновременно согласовывать свои планы с планами других… Именно таким механизмом является в условиях конкуренции система цен, и никакой другой механизм не может его заменить. Наблюдая движение сравнительно небольшого количества цен, как наблюдает инженер движение стрелок приборов, предприниматель получает возможность согласовывать свои действия с действиями других» (Hayek, 1944: 55–56; Хайек, 2005: 70). В сложной среде, где необходимо согласовывать миллионы межобщинных решений, для участников локальных обсуждений было бы невозможно постичь умом характер всех взаимоотношений между всеми значимыми акторами. В отсутствие системы цен или ее аналога, снижающего сложность решений, по необходимости принимаемых каждой из децентрализованных общин, у них в распоряжении не будет никакого другого механизма, позволяющего координировать совокупность планов действий, которая без него была бы совершенно разрозненной и рассогласованной. Если сложные взаимоотношения между общинами не будут координироваться рыночными ценовыми сигналами – или их аналогом, таким как меняющийся паттерн распределения налоговых доходов, который может иметь место в условиях конкурентного федерализма, – то в какой-то момент неизбежно придется прибегнуть к помощи центральной «координирующей» власти. Но именно эта форма «централизованного планирования» подвержена «проблеме знания», к которой привлек внимание Хайек.

Проблема неявного знания

Неспособность процессов совещательной демократии создать условия для социальной координации усугубляется проблемой передачи «неявного знания», если использовать термин Майкла По́ланьи (Polanyi, 1951). Последнее включает в себя «ноу-хау на рабочем месте» и «практическое знание», производное от культурных или организационных «установившихся практик», специализацию в той или иной сфере деятельности и «опыт», связанный с тем или иным конкретным рынком. Оно также может иметь составной частью понимание человеком ценностей, приписываемых им тем или иным благам, когда различия в этих ценностях не могут быть в точности переданы языковыми средствами. Если спросить индивида, какова для него ценность различных элементов, составляющих некую корзину благ, он может оказаться не в состоянии развернуто объяснить, насколько он ценит одно благо больше, чем другое, – такое знание может быть обнаружено только в самом акте выбора (Buchanan, 1969; Бьюкенен, 2008). Соуэлл формулирует эту мысль следующим образом: «Действительная проблема заключается в том, что требуемое знание представляет собой знание субъективных структур сравнительных оценок, которые нигде и никак не артикулированы, даже самим индивидом. Я могу думать, что, столкнувшись с неизбежной угрозой банкротства, я скорее продам свой автомобиль, чем мебель, или пожертвую скорее холодильником, чем кухонной плитой, но до тех пор, пока такой момент не настал, я так и не узнаю, каковы мои собственные сравнительные оценки, не говоря уж о чьих-нибудь чужих» (Sowell, 1980: 217–218).

Неявные данные, которыми располагают рассредоточенные индивиды и группы, по определению не могут быть выражены в словах. Кроме того, эти данные не могут быть «собраны» и переданы в распоряжение публичного форума, поскольку его участники могут даже сами не иметь представления о том, что они у них есть. Поэтому совещательные процедуры, отводящие привилегированную роль языковым формам передачи знания, лишены какого бы то ни было механизма, допускающего эффективное публичное использование неявного знания. В отличие от них, институты, основанные на уходе, способны косвенным образом передавать неявное знание посредством действий людей, которые вступают в разнообразные конкурирующие системы договоренностей и выходят из них. Например, в случае рынков цены, порождаемые непреднамеренными результатами бесчисленных решений о покупке и продаже, могут транслировать содержащееся в сознании индивидов знание, которое не может быть выражено вербально. Когда люди принимают решения о покупке и продаже в качестве производителей (выбирая, какие блага производить и каким именно образом) и потребителей (выбирая между разнообразными альтернативными покупками), они передают друг другу «сообщения». Как объясняет Хорвиц (Horwitz, 1992), важнейшее значение имеет то, что покупателям и продавцам нет необходимости быть осознанно осведомленными о том, каким именно знанием они обладают и почему один из вариантов действия они ценят именно так, а не иначе. Все, что от людей требуется – действовать на основе своего знания, а вся релевантная информация введена в систему цен. Аналогично при конкуренции между юрисдикциями индивидам и корпоративным организациям нет необходимости формулировать в словах, почему они предпочитают жить и работать в одной юрисдикции, а не в другой. Все, что им следует делать – действовать, исходя из своих предпочтений в этом отношении, а их знание будет транслироваться через маржинальный переток налоговых доходов от одного органа публичной власти к другому.

К тому же способность институтов, делающих акцент на «уходе», а не на «высказывании», к трансляции неявного знания имеет большое значение для процессов, способствующих открытию и трансформации социальных ценностей. Если индивидуальные предпочтения формируются эндогенно социальной средой, то для коммунитариста из этого следует, что они должны быть подвергнуты процессу демократической критики и обсуждению всей общностью в целом. Но в рамках классического либерального понимания этот вывод неоснователен, так как процесс формирования ценностей никоим образом не ограничивается актами артикулированного убеждения. Огромное большинство благ, которых желают люди, представляют собой «приобретенные вкусы», и люди научаются желать их, глядя, как другие получают удовлетворение от этих вещей (Hayek, 1967d). Подобным же образом распространение знания на рынках, в искусстве и науке обычно происходит не через коллективное обсуждение или проведение совещаний; оно развивается, когда индивиды и группы обладают некоей приватной сферой, обеспечивающей им свободу экспериментирования с проектами, которые не сообразовываются с мнениями большинства. В этом случае господствующие представления могут постепенно, малыми приращениями меняться с течением времени через процесс подражания.

Ограничение механизмов «ухода» ради достижения «консенсусных» решений уменьшает общее количество принимаемых решений и поэтому ограничивает сферу живого опыта, на котором люди могут учиться. Конкурентные процессы позволяют одновременно проверять противоречащие друг другу идеи бесконечно разнообразных методов производства и видов продукции без необходимости получать одобрение большинства. Использование возможности ухода позволяет акторам, несогласным с мнением большинства, следовать своим собственным идеям, не посягая на возможность для большинства следовать его собственным (см., например, Wholgemuth, 1995, 1999, 2005; Friedman, 2006). Именно потому, что рынки и конкуренция между юрисдикциями предоставляют людям пространство для реализации своих замыслов, а не только для их обсуждения, люди оказываются способны имитировать соответствующие ролевые модели по мере того, как выгоды и издержки становятся видимыми для более широкого множества акторов. Следовательно, акцентирование выражаемых в явном виде рассуждений и «силы лучшей аргументации» в рамках совещательной демократии, по-видимому, не только не поощряет открытие новых ценностей, но скорее всего будет сводить на нет трансформацию установок и практик, в том числе тех, которые могут препятствовать прогрессу «исключенных» групп. Данный аргумент не утверждает, что классические либеральные институты с необходимостью будут вести к поступательному развитию в сфере ценностей, он всего лишь приводит к выводу, что процесс, допускающий децентрализованные действия со стороны меньшинства индивидов и групп, с большей вероятностью будет вести к такому развитию, чем процесс, ограничивающийся решениями большинства.

Уход и высказывание как альтернативы: информационная прозрачность и проблема стимулов

Проблема рационального незнания

Приводившиеся до сих пор аргументы не основывались на предположении, что институты совещательной демократии терпят провал из-за проблемы неадекватных стимулов. Напротив, они применимы даже при «наиболее благоприятном» сценарии, при котором люди принимают во внимание других и все те, кого затрагивают те или иные решения, способны участвовать в их принятии способом, допускаемым «идеальной речевой ситуацией». Но как только признается, что «стимулы имеют значение», робастность совещательной демократии становится еще более сомнительной. Есть серьезные основания считать, что у людей имеется недостаточно стимулов для добывания информации о политическом процессе, и точно так же у них слишком мало стимулов к тому, чтобы подвергать свои предпочтения и ценности критическому исследованию в контексте коллективного выбора. В условиях демократии больших чисел шансы на то, что вклад отдельного гражданина будет иметь решающее влияние на конечный результат в отношении их самих и их близких, исчезающее малы. Поэтому может быть рациональным действием решение не только не становиться информированным и активным гражданином, но и оставаться «неосведомленным» о содержании публичных обсуждений. Чем больше вопросов решается путем демократических процедур, тем более ярко выраженной становится эта проблема, поскольку соответственно вырастают информационные издержки, связанные с составлением суждений по множеству разнообразных политических вопросов (Somin, 1998: 436–437; Hardin, 2000). Когда шансы оказать влияние на результаты выборов столь ничтожны, даже граждански сознательная личность может решить не тратить много времени на отслеживание политической информации. Для такого человека может быть более предпочтительным направить свою энергию на те виды деятельности, которые могут оказать решающее влияние на какой-либо конкретный результат; например, он может принять решение потратить время и деньги на благотворительность или на продвижение какого-то дела, выбранного им самим.

Эмпирические исследования, проводившиеся в Европе и США, подтверждают, что независимо от образовательного уровня и социально-классовой принадлежности избиратели склонны оставаться неосведомленными в отношении даже самой базовой политической информации. Например, в США анализ показывает, что целых 70 % избирателей не в состоянии назвать имя хотя бы одного сенатора от своего штата и подавляющее большинство не может оценить текущий фактический темп инфляции и уровень безработицы с точностью до 5 процентных пунктов (Somin, 1998; см. также Pincione and Tesson, 2006). Тот факт, что избиратели демонстрируют такую высокую степень незнания в отношении столь базовых политических сведений и так мало знают о предметах, имеющих большой публичный резонанс и регулярно освещаемых в средствах массовой информации, наводит на мысль, что они могут быть еще менее информированными по поводу воздействия более частных политических мер, которые проходят через законодательные и бюрократические органы¹³.

По-видимому, наилучшим объяснением такого незнания являются не апатия и не препятствия к участию в политике, а отсутствие стимулов к информированному участию. На это предположение можно возразить, как это делает Барбер (Barber, 1984: 234), что если людям предоставить «достаточные полномочия» для участия в обсуждении общественных дел, то они «быстро осознают потребность в знании», но такое возражение игнорирует то, что возможность участия в обсуждении вполне может сочетаться с полным отсутствием у них сколько-нибудь существенного влияния (Somin, 1998). Более того, в сравнении с ситуацией на рынке или с режимом конкурентного федерализма, где решение каждого лица вступить в тот или иной акт обмена или переместиться в ту или иную юрисдикцию играет решающую роль в формировании его личного дохода, перемещение деятельности на арену демократической совещательности скорее всего будет иметь своим результатом относительное снижение влияния большинства акторов. В условиях рынков и конкурентного федерализма, поскольку издержки неадекватной информированности падают на самого актора, у людей имеются гораздо более сильные стимулы к тому, чтобы быть информированными в своих решениях о покупке или выборе местонахождения, в то время как в условиях демократии с большим числом участников эти издержки распределяются между всеми остальными избирателями.

Даже если предположить, что людям свойственна гражданская сознательность, феномен рационального незнания с большой вероятностью будет ухудшать качество публичного обсуждения. Но если отказаться от условия, что мотивация основана на учете интересов и мнений других, эти трудности усиливаются многократно. Именно благодаря неадекватности стимулов к мониторингу поведения политических представителей гражданами особые интересы получают возможность взять политический процесс под свой контроль. Те из сторонников совещательной демократии, кто признает необходимость преодоления проблемы влияния эгоистических интересов, утверждают, что процесса публичной дискуссии будет достаточно, чтобы выявить, какие именно аргументы выдвигаются исходя из узкоэгоистических интересов, а не из общего блага (Young, 2000). Однако в условиях рациональной неосведомленности избирателей публичное обсуждение как раз этого-то и не сможет достичь. По сравнению с условиями, в которых акторы могут улучшить свое положение, «уходя» от тех поставщиков или из тех юрисдикций, которые неспособны предоставить обещанное, публичная совещательность предлагает мало стимулов к тому, чтобы люди повышали свою информированность по поводу качества решений, принимаемых от их имени.

С классической либеральной точки зрения информационный вакуум, возникающий в результате рационального незнания в публичной сфере, будет быстро заполняться представителями групп специальных интересов. Эти группы, скорее всего, будут принадлежать к одному из двух типов. С одной стороны, это могут быть группы заинтересованных производителей, каждый из членов которых будет получать значительный выигрыш от влияния на результаты публичного обсуждения и которые, будучи относительно небольшими по численности, сталкиваются с более низкими транзакционными издержками организации и в большей степени способны справиться с проблемой «безбилетника» (Olson, 1965, 1982; Tullock, 1994; Олсон, 1995, 2013). С другой стороны, это могут быть группы, основанные на некоей политической цели, для членов которых характерна сильная приверженность определенной идеологии, религии или общей социальной идентичности. Для групп второго типа проблема «безбилетника» сводится к минимуму, поскольку в этом случае политическое участие не только не является издержками, которых следует избегать, но, наоборот, выигрышем, к которому следует стремиться, – подобным же образом некоторые люди получают удовольствие от зрелищных видов спорта благодаря возможностям, которые те предоставляют для демонстрации благорасположения или враждебности к тем или иным командам (Brennan and Lomasky, 1992). И в том и в другом случае подавляющее большинство населения, включая группы интересов налогоплательщиков и потребителей, а также тех, кто не обладает сильными установками, основанными на той или иной социальной идентичности, скорее всего будет политически мобилизовано в относительно меньшей степени. При этом знание об общественных делах, получаемое этими людьми, будет находиться под непропорционально сильным воздействием информации, поступающей от групп особых интересов, – причем у большинства населения будет мало стимулов проверять качество этой информации.

Проблема рациональной иррациональности

Проблема рационального незнания становится еще более серьезной, если учитывать стимулы к тому, чтобы ставить под сомнение существующие ценности и господствующие подходы к пониманию окружающего мира. Издержки сохранения и выражения ложных представлений в сфере демократического участия ничтожны для индивида, поскольку шансы на то, что какой-либо его вклад в публичную дискуссию сможет повлиять на ее результаты, пренебрежимо малы. Вследствие этого существует тенденция к «рациональной иррациональности» (Caplan, 2007; Каплан, 2012; см. также Brennan and Lomasky, 1993). В процессе, из которого исключены варианты «ухода», издержки, порождаемые поддержкой иррациональной политики, распределяются между всеми членами общества, вместо того чтобы концентрироваться на тех, кто придерживается ложных представлений. Рациональное сомнение в личных убеждениях и предпочтениях в условиях демократии обладает характеристиками коллективного блага, и поэтому будет иметь место тенденция к его «недопроизводству». Напротив, в рыночной или аналогичной рыночной ситуации упорство в ложных представлениях или предрассудках связано с прямыми издержками для соответствующего актора. Так, работодатель, отказывающийся нанимать людей из-за их расы и сексуальной ориентации, или потребитель, отказывающийся покупать продукцию, произведенную «иностранным» трудом, будет вынужден платить более высокие цены по сравнению с более терпимыми участниками рынка, поскольку такая практика покупки, основанная на предрассудках, уменьшает доступное предложение наемных работников или других партнеров для обмена (см. также Becker, 1971).

Проблемы коллективного действия, связанные с демократической совещательностью, еще больше осложняются феноменом «фальсификации предпочтений». В сравнении с мизерными выгодами от участия издержки для индивида, связанные с оспариванием господствующих представлений, могут быть высоки. Те, кто хочет защищать группы или отстаивать ценности, которые не вызывают симпатии у большинства населения, могут опасаться социальных последствий публичного выражения своих убеждений (Kuran, 1995). Даже тогда, когда оспорить соответствующие убеждения готово потенциально большое число людей, если при этом велика неопределенность в отношении уровня поддержки, то с большой вероятностью проявятся серьезные проблемы, связанные с коллективными действиями как таковыми. В интересах каждого отдельного актора будет либо безмолвствовать, либо даже поддерживать статус-кво, избегая тем самым риска остракизма и надеясь «бесплатно проехаться» за счет того, что спорить будут другие. Если соответствующим образом рассуждает достаточно большое число людей, то они, чтобы обеспечить себе сохранение социального одобрения, могут вместо того, чтобы выражать свои убеждения в свободной и честной дискуссии, высказывать мнения, с которыми они в частном порядке не согласны. В случаях такого рода «привязки» [lock-in] можно представить себе теоретический сценарий, в котором определенные действия государства будут способствовать движению к альтернативному набору социальных практик. Однако это не будут действия государства, которое «прислушивается к общественности» посредством процесса демократического обсуждения. Напротив, это будут акты правительства, не принимающего во внимание четко выраженные ценности большинства – разумеется, в довольно нереалистическом предположении, что такое правительство действительно может знать, какой конкретный набор ценностей следует поддерживать и навязывать.

Эффекты культурной «привязки» описанного выше типа могут иметь место и в рамках частных рынков, и эволюция социальных ценностей может соответственно замедляться. Аналогичным образом, как ясно демонстрируют феномены «пузырей» и «депрессий» на фондовых рынках, «стихийные порядки» тоже подвержены стадному поведению и могут быть «захвачены» зависящими от предшествующей траектории процессами движения по восходящей или нисходящей спирали, способными продлевать жизнь ошибочным решениям. Хотя такие проблемы повсеместно наблюдаются в рамках рынков и других процедур, основанных на уходе, потенциал для «привязки» может в этих случаях быть не столь значительным, как в случае коллективистских демократических альтернатив, поскольку издержки на переубеждение здесь сравнительно меньше. Например, для того, чтобы обеспечить в рамках рынка поддержку некоему оригинальному предприятию или нестандартной практике, предпринимателям, будь то в коммерческом секторе или в сфере гражданских объединений, нет необходимости ни высказывать свои мнения на публичном форуме, ни добиваться поддержки большинства (Wholgemuth, 1995, 1999, 2005). В условия, когда существует «свобода входа» на рынок, все что нужно предпринимателям, это убедить достаточное количество людей, чтобы они поддержали его предприятие или инициативу, так чтобы он был в состоянии покрыть свои издержки. При более низких издержках на убеждение и при возможности осуществлять на практике множество разнообразных мнений меньшинства, издержки несогласия со статус-кво скорее всего будут ниже и соответственно уменьшатся шансы оказаться «привязанным» к доминирующей системе ценностей.

В общем и целом, хотя мнение большинства и в условиях рынков оказывает влияние на людей, у последних есть больше возможностей для оспаривания ошибочных точек зрения, поскольку: (1) им не требуется получать согласие большинства, прежде чем они вступят в те или иные взаимоотношения или выйдут из них, и (2) они могут получить личную выгоду, отступая от статус-кво. Так, наиболее успешные трейдеры на фондовом рынке – это обычно те, кто «переигрывает рынок», продавая, когда большинство других участников покупают, и покупая, когда большинство продает. Точно так же предприниматели и потребители, не разделяющие расистских или сексистских предрассудков своих собратьев, могут получить дополнительную прибыль, порывая с этими предрассудками и вступая в обмен с людьми вопреки господствующим социальным нормам. Именно благодаря большему пространству, предоставляемому основанными на уходе институтами для такого рода независимых действий, эти институты, не будучи полностью свободными от эффектов «привязки» и зависимости от траектории, тем не менее проявляют склонность к таким эффектам, вероятно, в меньшей степени, чем мажоритарная альтернатива.

1.«Роба́стность» (от англ. robust – здоровый, крепкий, сильный) – термин, заимствованный из математической статистики и теории управления. В статистике роба́стными оценками называют оценки, нечувствительные или малочувствительные к неоднородностям в наблюдениях, вызываемых различными, зачастую неизвестными причинами (такими как ошибки измерительных приборов, ошибки при передаче информации об измерениях, попытки «подгонки» данных, статистические выбросы и др.). В теории управления под роба́стностью (или «грубостью») системы управления подразумевается ее малая чувствительность к изменению параметров. И в том и в другом случае робастность представляет собой определенную разновидность концепции устойчивости системы или метода. – Прим. ред.

2.Временное соглашение между конфликтующими сторонами (лат.). – Прим. ред.

3.Что касается рынков сельскохозяйственной продукции, такой как зерно, которые часто считаются больше всего похожими на структуру «совершенной конкуренции», то применительно к ним условие, в соответствии с которым знание о соответствующих методах производства и управления является «данностью», зачастую не выполняется. Как указывают О’Дрисколл и Риццо (O’Driscoll and Rizzo, 1996: 109), при уходе за виноградниками и даже в таких видах деятельности, как выращивание кормовой кукурузы, различные методы производства существуют буквально бок о бок. Поэтому сомнительно, чтобы неоклассическое представление о конкуренции было применимо даже к этим рынкам.

4.По-видимому, в период 2008–2010 годов правительства всех крупнейших демократических стран втянулись именно в такие панические меры в ответ на финансовый кризис, последовавший за так называемым пузырем «субстандартных» ипотечных кредитов – пузырем, в отношении которого есть основания считать, что он был вызван десятилетним периодом исключительно мягкой денежной политики, проводившейся центральными банками. С другой стороны, делавшиеся министерством финансов США апокалиптические заявления по поводу необходимости «беспрецедентного вмешательства» в рынок закладных, похоже, еще больше усиливали общую финансовую панику. А с третьей стороны, после того как критическая масса лиц, определяющих политику, публично поддержала это вмешательство, многие другие последовали этому примеру, вероятно, опасаясь, что их станут изображать как сторонников «ничегонеделания». Здесь нет возможности давать дальнейшие комментарии по поводу вероятных последствий этих мер, но, по крайней мере, то, как политики отреагировали на эти события, по-видимому, хорошо иллюстрирует тезис, что проявления «стадного инстинкта» вовсе не ограничиваются рынками.

5.Это не значит, что государственное регулирование устраняет всякую гетерогенность. Например, в случае банковской отрасли существуют доказательства того, что значительное число организаций старались избегать безответственных практик в кредитовании, предпочитая более консервативный подход (Friedman, 2009: 153–154). Главная мысль здесь состоит в том, что государственное регулирование сокращает диапазон этого разнообразия. Гомогенизирующее воздействие особенно сильно проявляется в тех случаях, когда регуляторное предписание требует на законных основаниях выполнения конкретного вида действия, но оно существенно и тогда, когда регуляторная норма хотя и не предписывает определенного поведения, но поощряет акторов к «стадным реакциям». Явления последнего рода, по-видимому, особенно заметны в сфере бизнеса по составлению кредитных рейтингов, где наделение финансовыми регуляторами малого числа рейтинговых агентств привилегированным статусом побудило большое количество финансовых институтов исходить из предположения, что кредитные рейтинги, назначаемые этими организациями, не должны вызывать никаких сомнений (Friedman, 2009; White, 2009).

6.Критикуемую здесь позицию не спасает аргумент, подобный приводимому Стиглицем (Stiglitz, 2009), что финансовому кризису способствовало господство «консервативной идеологии», поощряющей образ мышления в духе laissez faire среди регуляторов, и «вседозволенность» на финансовых рынках. С одной стороны, утверждение, что финансовые рынки были «нерегулируемыми», не соответствует действительности. Скорее можно утверждать, что финансовый кризис был следствием «зарегулированности» в одних сферах, вроде законодательной защиты от конкуренции, предоставленной рейтинговым агентствам, и «недорегулирования» в других сферах, например, ослабления ограничений на кредитование домохозяйств с низкими доходами. С другой стороны, представим себе, что идеология обладает таким большим влиянием, как утверждает Стиглиц. Нет никаких оснований для веры в то, что если бы регуляторы находились под влиянием интервенционистской или «социал-демократической» идеологии, то вероятность «системного провала» была бы меньше. Фундаментальная проблема, с которой сталкиваются такого рода регуляторы, состоит в том, чтобы в условиях неопределенности и неполного знания принять решение о том, какое именно регуляторное вмешательство будет наиболее эффективным. В отсутствие конкурентного процесса, который дал бы возможность сравнительной проверки на практике соперничающих моделей регулирования, введение силой закона одного конкретного набора регулирующих норм увеличивает шансы системного провала в случае, если внедрена неверная модель. Довод в пользу «свободных рынков» состоит не в том, что не должно быть никакого регулирования и акты обмена должны происходить в институциональном вакууме, а в том, что должна существовать конкуренция между разными стандартами регулирования. Монопольный контроль над моделью регулирования не исключает возникновения в будущем системных провалов, он увеличивает вероятность такого провала.

7.Следует отметить, что модель рыночных цен, основанная на «концепции безбилетника», является сомнительной, даже если исходить из ее собственных оснований. Для того чтобы вывести заключение, что неинформированные участники рынка могут в качестве «безбилетников» воспользоваться усилиями тех, кто занимался поиском информации с ненулевыми издержками, Гроссман и Стиглиц предполагают, что цены мгновенно адаптируются к равновесию с полной информацией. Однако, как указывает Стрейт (Streit, 2984: 393–394), этот результат нереалистичен, поскольку исходит из допущения, что трейдеры не могут извлечь прибыль из своей информации прежде, чем она станет более широко доступной. Только через процесс покупки по более низкой цене и продажи по более высокой – то есть через извлечение прибыли из «поиска» – рынок оповещается о вновь обнаруженных сведениях. Но при равновесии по определению отсутствует какая-либо возможность для такого рода торговли (Thomsen, 1992: 28–29).

8.Можно было бы выдвинуть аргумент, что неспособность кредитных рейтинговых агентств адекватно оценивать риски и связанная с этим роль, которую они сыграли в финансовом кризисе 2008 года, лишает силы довод, что конкуренция за репутацию может помочь преодолеть проблемы асимметрии информации и отрицательного отбора. Однако такое заключение было бы ошибочным. Как ранее было отмечено, кредитные рейтинговые агентства были защищены от конкуренции государственными поручениями, обеспечивавшими постоянный поток доходов признанным рейтинговым фирмам, причем независимо от результатов их деятельности. Именно привилегии, предоставленные законом этим фирмам, ограничивали вход в рейтинговый бизнес и тем самым сокращали возможность для входа на рынок альтернативных моделей оценки риска и подрывали стимулы к тому, чтобы существующие фирмы продолжали наблюдать за возможностями, возникающими благодаря конкурирующим моделям бизнеса (Friedman, 2009; White, 2009).

9.Последняя по времени попытка обосновать «патернализм» пришла из поведенческой экономики [behavioural economics]. Согласно этой научной школе, индивидуальные агенты склонны к разнообразным видам «иррационального поведения» и «когнитивных искажений» [ «cognitive biases»], возникающих из-за «слабоволия», а также испытывают трудности при обработке информации, и все это мешает им достигать удовлетворения своих «истинных» предпочтений (см., например, Jills and Sunstein, 2006). Предполагается, что это «иррациональное» поведение может быть «скорректировано» с помощью должным образом разработанных мер государственного вмешательства на основе информации, полученной от «экспертов». Однако фундаментальная проблема с такого рода аргументами состоит в том, что они основаны на предположении, что знание о том, каковы истинные предпочтения людей и как «скорректировать» когнитивные искажения, не вызвав непреднамеренных негативных последствий, «дано в готовом виде» людям, осуществляющим соответствующую политику. Кроме того, в литературе этого направления игнорируется возможность того, что «эксперты», на которых возложена обязанность «подталкивать» людей в нужном направлении, сами не подвержены когнитивным искажениям – например, таким, как преувеличение своих собственных способностей к исправлению чужих ошибок. Критику поведенческой экономики, вдохновленную подходом Хайека, можно найти в работе Риццо и Уитмена (Rizzo and Whittman, 2008). В главе 6 этой книги содержится более детальное обсуждение этих аргументов в контексте социального государства.

10.Этот аргумент не является «институционалистским» в том смысле, который ассоциируется с «исторической школой в экономической науке». Последняя утверждает, что исходные посылки экономической теории, такие как способность людей реагировать на стимулы, значимы лишь в контексте рыночной капиталистической системы, и при этом подразумевается, что в условиях нерыночных институтов акторы не реагируют на стимулы и информацию рациональным образом. Приводимый же здесь аргумент, напротив, состоит в том, что люди чувствительны к стимулам и информации в любом институциональном контексте, однако этот контекст определяет как качество информации, так и структуру стимулов, с которыми они сталкиваются. Дальнейшее обсуждение этого различия см. в работе Бёттке (Boettke et al., 2007).

11.Термин «коммунитаристский» используется в этой главе и во всей книге для обозначения определенного стиля аргументации, а не содержательной политической позиции. В политической теории термин «коммунитарист» обычно используется для характеристики таких авторов, как Макинтайр (McIntyre, 1981; Макинтайр, 2000) и Тейлор (Taylor, 1985), которые оспаривают то понимание индивидуального «я» и его взаимоотношений с такими понятиями, как разум и справедливость, которого придерживаются либералы, подобные Ролзу. Однако многие авторы, использующие те или иные аспекты этой аргументации или испытавшие ее влияние, не считают себя «политическими коммунитаристами». В этой книге термин «коммунитаристский» используется в несколько более широком смысле и обозначает стиль аргументации, который делает акцент на «социальном» аспекте человеческого существования, эндогенной природе предпочтений, а также на тезисе, что процессы коллективного выбора, и в частности совещательная демократия, наиболее пригодны для облегчения социального обучения и для создания доверия. При таком использовании данного термина имеется целый ряд авторов, считающих себя «либералами», например Миллер (Miller, 1989, 1995), или сторонниками «различий» [difference], например Янг (Young, 1990, 2000), но которые тем не менее для отстаивания предпочтения, отдаваемого ими институтам совещательной демократии, прибегают к коммунитаристскому «стилю аргументации».

12.Доводы Хабермаса стали пользоваться большим влиянием. Хотя в разных работах присутствуют незначительные различия по поводу того, каковы должны быть условия для эффективного демократического обсуждения, те или иные вариации на тему совещательной демократии присутствуют у широкого круга авторов. К числу этих работ относятся, например, Benhabib (1996), Bohman (1996), Cohen and Arato (1992), Fraser (1993), Laclau and Mouffe (1985), Mouffe (1993). Хотя многие теоретики совещательной демократии могут быть вполне обоснованно названы «коммунитаристами», некоторое число тех, на кого оказал влияние Хабермас, относят себя к либеральной эгалитаристской традиции – см., например, Guttman and Thompson (2004).

13.Здесь не имеется в виду, что для того, чтобы демократический процесс был действенным, граждане на самом деле должны знать о политике всё. В принципе у граждан есть не больше нужды в том, чтобы знать о механике законодательной деятельности, чем у потребителей на рынке знать обо всех деталях производственных процессов, задействованных в изготовлении потребляемых ими товаров. Скорее аргумент состоит в том, что для отдельного гражданина на деле существует мало стимулов к тому, чтобы быть информированным по таким конкретным вопросам (например, по вопросу об альтернативных издержках законодательных актов), по которым такая информированность была бы в его интересах, – причем таких стимулов намного меньше, чем в случае точно таких же для лица, принимающего решения о покупке или продаже на рынке.

Pulsuz fraqment bitdi.