Kitabı oxu: «Жить после тебя»
Глава 1. Двадцать два сорок семь
В тот вечер Никита позвонил мне за двадцать минут до аварии и вместо приветствия спросил:
— Ты опять забыла купить мандарины.
Я стояла на кухне босиком, прижимая телефон плечом к уху, и пыталась одной рукой открыть пакет с гречкой. За окном валил мокрый снег. Такой бывает в начале декабря: не успевает коснуться асфальта, как превращается в холодную грязь.
— А ты опять забыл, что у нас есть яблоки, — ответила я. — Никита, не отвлекайся за рулём.
— Я на парковке. У меня целых три минуты, пока прогревается машина. Вполне хватит, чтобы признаться тебе в любви.
— Тогда признавайся.
Он помолчал. На заднем плане пискнула сигнализация соседней машины, кто-то нетерпеливо посигналил.
— Я купил тебе мандарины. И ещё кое-что.
— Не говори, что опять этот ужасный плед с оленями.
— Ничего не скажу. Пусть олени останутся интригой.
Я рассмеялась. От смеха стало теплее, хотя батареи в нашей съёмной квартире едва грели. Никита обещал до Нового года разобраться с управляющей компанией, а я — перестать складывать влажные носки на батарею. Мы оба понимали, что обещания эти почти невыполнимы.
— Сколько тебе ехать?
— Минут двадцать. Я почти дома, Лис.
Он называл меня Лисой с первого дня знакомства, потому что я покраснела, когда он спросил в читальном зале, свободен ли стул. Я потом долго убеждала его, что волосы у меня вовсе не рыжие, а каштановые. Никита соглашался и продолжал звать Лисой.
— Езжай осторожно, — сказала я.
— Сейчас поеду. Только пристрою твой сюрприз, а то он падает с сиденья.
В трубке зашуршало, и звонок оборвался. Я не стала перезванивать: решила, что Никита уже завёл машину.
В двадцать два сорок семь я поставила воду для гречки. Потом проверила телефон: ничего нового. Я тогда ещё не знала, что именно эту минуту назовут временем аварии.
В двадцать два пятьдесят две отправила сообщение: «Купи хлеба, если ещё рядом с магазином».
В двадцать три семнадцать написала: «Никит, ты где?»
В двадцать три тридцать четыре я впервые испугалась. Снег за окном превратился в ледяной дождь. Машины по проспекту ехали медленно; у одной буксовали колёса у перекрёстка. Никита не отвечал.
Я позвонила его другу Олегу, потом в торговый центр, где он забирал заказ. Мне сказали, что молодой человек в серой куртке забрал пакет около десяти двадцати. Мне стало нечем дышать, хотя в квартире был всё тот же воздух, те же лампы и забытый пакет гречки на столе.
В полночь раздался звонок в дверь.
Я бросилась открывать, ещё успев разозлиться: телефон разрядился, конечно, забыл зарядку, ну что за человек! На площадке стояли двое полицейских. Один держал в руках чёрный блокнот, второй посмотрел на мои босые ступни.
— Вы Елизавета Миронова?
— Да.
— Никита Сергеевич Белов проживает по этому адресу?
Я не помню, как они прошли в квартиру. Не помню, кто выключил плиту с остывшей водой. Помню только белый прямоугольник света из прихожей и тонкий след грязи на полу, оставленный чужим ботинком.
Никита попал в аварию на развязке. Водитель грузовика не справился с управлением на обледеневшем спуске. Сказали, что врачи приехали быстро. Сказали, что он не мучился. Человек с блокнотом произнёс ещё много правильных слов, ни одного из которых я не смогла принять.
— Вы ошиблись, — сказала я наконец. — Он обещал приехать.
Полицейский отвёл взгляд.
На следующий день мне вернули его телефон в прозрачном пакете. Экран был разбит, но сообщение про хлеб так и осталось непрочитанным. Вместе с телефоном выдали ключи, чек из продуктового и бумажный пакет, смятый по краям. Внутри лежали мандарины и маленький деревянный домик — ёлочная игрушка с красной крышей. Я когда-то остановилась перед витриной и сказала, что у нас нет своего дома, зато на ёлке он может быть.
Через неделю Никиту похоронили. Его мать обняла меня так сильно, что у меня заболели рёбра. Кто-то говорил о том, каким он был добрым. Кто-то просил держаться. Я кивала, не понимая, за что именно нужно держаться, если весь мир вдруг стал гладким, как лёд.
В январе я убрала две его рубашки в шкаф, потому что не могла каждый день видеть их на спинке стула. В феврале перестала ждать звука ключа в замке ровно в семь вечера. В апреле впервые за всё это время купила мандарины. Съела одну дольку и выбросила остальные.
Через четырнадцать месяцев я всё ещё не могла дослушать голосовое сообщение, которое он прислал утром того же дня. Там было всего семь секунд:
«Лис, не забудь выключить свет в коридоре. Он опять горит целый день. И я тебя люблю».
Свет я так и не научилась выключать.
Глава 2. Дом на Пионерской
— Его правда снесут? — спросила я.
— Пока только обсуждают, — ответила тётя Света и поправила шарф на шее. — Но когда в бумагах появляется слово «обследование», ждать хорошего не приходится.
Она стояла на ступенях старой библиотеки, над которой ветер трепал вывеску «ДОМ ЧТЕНИЯ». Когда-то буквы были красными, теперь выцвели до цвета ржавчины. На двери висела табличка: «Здание временно закрыто по техническим причинам».
Во второй половине февраля я приехала в Бережск ночным автобусом из Петербурга. Решила, что проведу здесь два дня: помогу разобрать книги, увижусь с тётей Светой, вернусь к корректурам. Клиенты присылали мне рукописи почтой, и для работы был нужен только ноутбук. Всё остальное я научилась считать лишним.
— На сколько закрыли?
— Отопление прорвало в подвале в ноябре. Половицы повело, стены мокрые. Нам предложили раздать фонд по двум школам. А здание — под реконструкцию или списание, как комиссия решит.
Тётя Света говорила спокойно, будто обсуждала чужое простудившееся горло. Но я знала её с рождения — на маминых фотографиях она уже держит меня младенцем. В этом спокойствии было отчаяние.
— А кружок по воскресеньям?
— Приостановили.
— А дети?
— Лиза, дети, к сожалению, не могут читать в доме, у которого проседает перекрытие.
Она отперла боковую дверь и показала разрешённый для разбора книг коридор: дальше проход загородили лентой. Внутри пахло влажным картоном и пылью. Я вдруг вспомнила запах клея, которым Никита подклеивал корешки потрёпанных книг. Именно здесь мы познакомились. Я подрабатывала, составляя каталог, а он чинил освещение по просьбе библиотекарей. Потом он несколько раз приходил менять совершенно исправную лампочку в подсобке — признался лишь через полгода, — чтобы иметь повод зайти.
Я услышала его смех так ясно, что остановилась на пороге.
— Если тяжело, можешь не заходить, — сказала тётя Света.
— Нормально.
Это слово я научилась говорить за прошедший год без остановки и дрожи. Нормально. Почти нормально. Ничего страшного.
В зале стояли коробки. На высокой полке сохранилась фотография, где Никита держал лестницу, пока я прикрепляла бумажные снежинки к окну. Мы выглядели смешными и беззаботными людьми, которые не понимали, что такое возможно потерять.
Я отвернулась.
— Кто-то должен составить опись, — сказала тётя Света. — Если сейчас увезут книги, половина потеряется. В школе и без нас тесно.
— Я могу помочь.
— Два дня?
— Сколько получится.
Она сделала вид, что не услышала осторожности в моём ответе.
Через час мы сидели на складных стульях между коробками. Я переписывала инвентарные номера, а тётя Света рассказывала, как девочки из соседнего двора прислали библиотеке бумажные звёзды. Их приклеили на окно ещё в декабре, но изнутри звёзд уже не было видно: стекло запотело от сырости.
— Ты поедешь к Галине Ивановне? — спросила она вдруг.
Так звали маму Никиты.
— Я ей напишу.
— Лиза, она не знает, что ты здесь. Если узнает от соседей, обидится.
— Я понимаю.
И всё равно не обещала прийти. После похорон мы с Галиной Ивановной несколько месяцев держались друг за друга, как два человека в одной лодке, которая тонет. Потом она начала просить приходить чаще, говорить о Никите больше, не уезжать в Петербург. Я просила позволить мне иногда молчать. Ни одна из нас не могла исполнить просьбу другой.
Дверь в коридоре распахнулась от сквозняка. Вошёл высокий мужчина в тёмно-зелёной куртке. Он нёс рулетку, планшет с чертежами и бумажный стакан кофе, который, судя по пятну на крышке, уже успел пролиться.
— Светлана Александровна? — позвал он. — Я опоздал на двадцать минут, простите. Мост перекрыли.
— Артём, заходи. Только осторожно, у нас возле третьего стеллажа пол прогибается.
Мужчина посмотрел себе под ноги, потом на меня. Серые глаза, обветренные скулы, волосы слишком короткие для человека, которому есть дело до собственной причёски.
— Здравствуйте, — сказал он. — Артём Дементьев. Я по зданию.
— Лиза, — представила меня тётя Света. — Она по книгам.
Он едва заметно улыбнулся.
— Тогда нам, вероятно, придётся спорить.
— Почему?
— Я должен проверить, можно ли здесь вообще оставаться.
— А я уже здесь. Светлана Александровна сказала, что до этой части здания допуск есть.
Он опустил взгляд на мои коробки и промолчал. И почему-то именно это молчание раздражило сильнее любой попытки спорить.
Тётя Света ушла за ключами от подвала, оставив нас среди книг.
— Не подходите к ленте, — сказал Артём, постучав носком ботинка по половице. — Перекрытие после протечки проверяли только снаружи.
— Я осторожна.
— Мне бы хотелось, чтобы осторожности хватило.
— У вас у всех такая манера разговаривать? Сначала закрыть дверь, потом объяснить почему?
— Я не хочу объяснять после того, как кто-нибудь провалится сквозь пол.
Сказал он это без холодности, даже устало. Как человек, который привык, что его предупреждения принимают за угрозы.
— Что будет с библиотекой? — спросила я.
— Пока не знаю. Для этого и приехал.
Он сделал шаг к стеллажу, остановился перед заградительной лентой, вытащил карандаш из кармана и отметил что-то на плане. Я заметила на его запястье тонкий шрам, похожий на белую нитку.
— Можно хотя бы сохранить этот зал?
Артём посмотрел на высокое окно, на желтоватое пятно в углу потолка, потом снова на меня.
— Сохранить зал можно только одним способом: не притворяться, будто с ним всё в порядке.
Я хотела ответить резко, но он уже отвернулся. Его рука легла на дверной косяк, и я вдруг поняла, что он всё это время не давал мне пройти за ленту, где половица действительно уходила вниз.
Меня это почему-то рассердило ещё больше.
Глава 3. Девочка с жёлтыми варежками
На следующий день мужчина с рулеткой пришёл не один.
За ним в разрешённый для прохода тамбур проскользнула девочка лет девяти в жёлтых варежках. Она держала в руках пластмассовую коробочку с морской свинкой — я успела испугаться, пока не заметила, что зверёк ненастоящий, плюшевый.
— Соня, я просил подождать с Вадимом в машине, — сказал Артём.
— Я ждала. Но Вадим понёс инструмент, а тут, пап, книги. Можно посмотреть хотя бы одну?
— Из этого коридора ни шага. Тётя скоро приедет за тобой.
— Ты говоришь так, будто здесь дракон живёт.
— Дракон хотя бы не притворяется обычным полом.
Я впервые услышала, как Артём смеётся. Смех оказался низким и неожиданно мягким.
— А вы кто? — спросила девочка, подойдя ко мне.
— Лиза. Помогаю сортировать книги.
— Я Соня. Мне девять. Почти десять, но папа говорит, что до апреля ещё далеко. А у вас есть сказки с плохим концом?
— Обычно люди просят наоборот.
— У нас в школе велели придумать другой конец «Колобка», — объяснила она. — Я сделала так, что лиса его не съела, а заставила мыть посуду. Учительница сказала, что это слишком жестоко. А мне кажется, это честно.
Артём перестал раскладывать инструменты. На секунду мне показалось, что этот вопрос адресован не мне.
— И что ты ей ответила? — спросила я.
— Что лиса не обязана быть доброй. Она же лиса. Но Колобок мог бы хотя бы попробовать убежать.
— Ты права.
— Папа так же говорит, когда не хочет проверять мою математику.
— А математика у тебя сложная?
— Для него — очень.
Она засмеялась, а я неожиданно для себя улыбнулась в ответ.
Позже я узнала, что Артём занимается обследованием и реставрацией старых зданий. Вместе с Вадимом он руководил небольшой фирмой — ООО «Север». В библиотеке Артём не принимал решения о судьбе дома: собирал данные для технического заключения, а окончательный акт должна была утвердить независимая городская комиссия.
— То есть вы не можете просто сказать: «Оставим дом в покое»? — спросила я, когда Соня стала листать книгу из коробки у входа.
— Могу сказать. Но комиссия всё равно будет смотреть на расчёты.
Он показывал мне схему: красным были отмечены места, куда проникла вода. Я пыталась разобраться в обозначениях, но взгляд скользил по линиям. Они казались разрезами на живом теле.
— Здесь раньше стояла лестница, — сказала я, указывая на закрашенный квадрат. — Никита её однажды чинил.
— Никита?
— Мой… — Я запнулась. За четырнадцать месяцев так и не придумала слова, которое можно было бы произносить без боли. — Мой близкий человек. Его больше нет.
Артём не спросил, что случилось. Не извинился и не стал говорить, что понимает. Просто положил карандаш на планшет.
— Значит, у этого места для вас есть история.
— Да.
— Я учту это. Но историю нельзя подставить вместо несущей балки.
Хотелось возразить. Хотелось сказать, что иногда именно история и держит людей. Но он был прав хотя бы в том, что дерево не становится прочнее от воспоминаний.
Перед отъездом Соня попросила разрешения взять из вынесенной в коридор коробки толстую книгу о северных птицах. Она держала её бережно, двумя руками.
— Если библиотеку закроют, куда все книги денутся? — спросила она.
— Часть отдадут в школы.
— А если в школах нет места?
— Будем искать другое.
— Папа умеет искать места, — сказала Соня. — Он однажды нашёл нам квартиру, хотя я думала, что мы будем жить на вокзале.
— Соня, — тихо произнёс Артём.
Девочка покраснела.
— Я не про это. Я вообще.
Он подошёл и осторожно поправил съехавшую манжету её куртки.
— Я знаю. Ничего страшного.
Позже, когда сестра Артёма увезла Соню, он объяснил сам:
— Мы с её мамой развелись три года назад. Сначала жили отдельно, потом Соня осталась со мной. Мама приезжает, звонит. Просто… не всё получилось так, как мы думали.
Он не называл Лену плохой матерью и не пытался выставить себя безупречным. Этого я не ожидала.
— Зато вы умеете находить квартиры, — сказала я.
Артём улыбнулся.
— Это сомнительная похвала человеку, у которого сломался чайник и два раза за неделю пропадал интернет.
— Интернет особенно важен в воспитании ребёнка.
— Особенно если у ребёнка в школе доклад о перелётных птицах.
Уже собираясь уходить, я нашла в кармане листок, который Соня незаметно сунула мне в ладонь. На нём была нарисована книга с крыльями, а внизу стояла подпись: «Для библиотеки. Чтобы она могла улететь, если дом совсем сломается».
Вечером я положила рисунок в карман пальто рядом с деревянным домиком на брелоке. Это был маленький домик с крышей и крошечной дверью, который Никита когда-то выточил для меня.
Я долго не могла понять, почему два чужих подарка вдруг оказались рядом.
Pulsuz fraqment bitdi.