Kitabı oxu: «Обещанная духу Зимы»

Şrift:

Оформление обложки Caramel Witch

© Марта Сокол, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Часть 1. Гостья

Пролог. Тепло ли тебе, девица?


Я опаздываю. Конечно же, опаздываю – куда без этого в последний день года?

Выбегаю из офиса, на ходу натягивая шарф, и несусь к метро. До электрички двадцать минут, если повезет. А я обещала Лене быть у нее к десяти вечера, чтобы поздравить Мишку и Соню до того, как они уснут. Дети ждут подарков, а я их единственная тетя. Почти родная.

Площадь перед станцией встречает меня праздничной суетой.

Боже, как же здесь шумно! Везде толпы, смех, музыка. Кто-то поет «В лесу родилась елочка». Пахнет глинтвейном и выпечкой. Между рядами ярмарочных домиков снуют люди с пакетами. Дети визжат, взрослые галдят. Повсюду мигают гирлянды – красные, синие, золотые.

Я кутаюсь в шарф плотнее. Мороз щиплет щеки, но как-то приятно.

Продираюсь сквозь толпу, лавирую между декорациями – вот избушка с пряниками, вот ледяная горка, вот огромная ель… И вдруг останавливаюсь.

Родители бы это оценили.

Мысль приходит сама собой, и сердце болезненно сжимается. Полгода прошло с той аварии. Полгода, как я стала наследницей с большой, но пустой квартирой. Тети и дяди разбросаны по городам, у всех свои семьи. Новый год – это же семейный праздник, правда? Но что толку в деньгах, когда его не с кем встретить…

– Ой!

Я едва не врезаюсь во что-то большое и мохнатое прямо посреди прохода.

– А это что такое? – бормочу, отступая на шаг.

Присматриваюсь. Это… избушка? Настоящая деревянная избушка на курьих ножках! Вернее, конечно, не настоящая. Из-под бутафорского домика торчат человеческие ноги в полосатых гетрах, замаскированные под куриные лапки. Кто-то из актеров ярмарки, судя по всему.

Я невольно усмехаюсь. Первый раз за весь день.

– Ну-ка, избушка на курьих ножках, – говорю я громче, подыгрывая, – встань ко мне передом, а к лесу задом!

Избушка послушно поворачивается. В окошке появляется лицо – старая бабушка в платке, нос крючком, бородавка нарисована. Классическая Баба Яга. Актриса смеется, и морщинки у ее глаз становятся глубже.

– Все-то ты, красна девица, знаешь, – каркает она. – Говори, зачем пожаловала?

Я смотрю на часы. Черт. Девять минут до отправления электрички. Но бабушка так старается, так вжилась в роль – грех не подыграть.

Кланяюсь в пояс, стараясь говорить торжественно:

– Мне бы, бабушка, добраться вовремя туда, где меня ждут.

Показываю на часы и добавляю уже обычным голосом:

– Электричка уже на перроне.

Баба Яга цыкает, качает головой.

– Погоди, погоди, – бормочет она, – снаряжу тебя, девица.

«Неужели путеводным яблочком?» – думаю я, сдерживая смешок.

Но актриса лезет в недра своей бутафорской избушки и достает… открытку. Обычную новогоднюю открытку.

– Вот, – протягивает она мне, – поздравишь деток с Новым годом.

Я хватаю карточку, бормочу «спасибо» – избушка отползает в сторону, освобождая проход, и я бегу дальше.

Окна электрички сияют впереди как новогодние огоньки. Успею!

И вдруг ловлю себя на странной мысли. Я… улыбаюсь. Последние полгода думала только о потере, боли, одиночестве. А сейчас, посреди этого новогоднего безумия, с морозом, щиплющим нос, с запахом хвои и корицы в воздухе, с этой смешной Бабой Ягой… Кажется, я готова. Готова отпустить горе. Готова продолжить жить.

Взбегаю по ступенькам на перрон и оборачиваюсь. Площадь внизу сияет огнями. Актеры, избушки, смех, музыка… Интересно, там есть еще кто-то, кроме Бабы Яги? Кощей, может? Или Снегурочка?

Гудок электрички прерывает мысли.

Я бросаюсь к дверям, впрыгиваю в вагон в последний момент. Занимаю свободное место у окна и наконец выдыхаю, вытягивая ноги и расслабляясь.

И тут замечаю – в вагоне холодно. Непривычно холодно.

Лезу в сумку за варежками, которые забыла надеть перед выходом из офиса. На пол выскальзывает та самая открытка. Я поднимаю ее, рассматриваю при свете вагонной лампы – и застываю.

Это… необычная открытка.

Да, на ней изображен Дед Мороз, как и на многих других новогодних карточках. Но этот чародей не тот добродушный дедушка с белой бородой, к которому мы привыкли. Это мужчина. Молодой, статный, красивый – даже очень красивый. Он одет в роскошную древнерусскую шубу, расшитую серебром. Длинные белые волосы струятся по плечам. Глаза… Его глаза смотрят прямо на меня. Холодные. Властные. Немного пугающие.

От картинки будто веет настоящим морозом.

«Качественная стилизация, – думаю я, улыбаясь. – Молодцы организаторы».

Электричка трогается, и в вагоне вдруг становится еще холоднее. Окна покрываются узорами инея – как в детстве, когда центрального отопления не хватало.

«Сломалась печка, наверное», – предполагаю я, запахиваясь в шубу плотнее.

Прикладываюсь лбом к ледяному стеклу. За окном проплывают дома, украшенные гирляндами. Огни. Праздник. Где-то там люди встречают Новый год с семьями.

Электричка выезжает на мост. Колеса стучат по рельсам – громче, ритмичнее. Железные опоры отражают звук, и он складывается в какую-то мелодию. Монотонную. Убаюкивающую.

Глаза начинают слипаться.

И вдруг прямо над ухом раздается голос. Низкий. Холодный. Насмешливый:

– Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, красная?


Резко распахиваю глаза.

Я больше не в электричке.

Стою посреди заснеженной улицы. Ночной. Тихой. Будто вымершей. Вокруг – избы. Вдалеке за ними видно реку. Оглядываюсь: дома вокруг меня деревянные, с резными ставнями и соломенными крышами. При входе висит лапник, украшенный красными лентами. Снег по щиколотку.

Мороз щиплет щеки так, что кажется – вот-вот кожа треснет.

– Где я?.. – Оглядываюсь по сторонам.

И тут слышу хор голосов: детские и взрослые. Они накладываются друг на друга, сплетаются в древнюю мелодию.

Из темноты появляется огонек. Потом второй. Я понимаю, что это факелы. Следом появляются низкие и высокие, тонкие и полные силуэты.

Приближаются.

И вдруг я наконец четко слышу слова:

– Ой, коляда, коляда-а-а… Открывайте ворота-а-а…

Огонь озаряет фигуры – и я замираю.

Передо мной толпа в звериных масках. Волки, медведи, козлы, птицы с длинными деревянными клювами. Мужики в тяжелых тулупах, женщины в старинных сарафанах, дети в масках с прорезями для глаз. Кто-то несет колесо, увитое соломой.

– Коляда-а-а… – тянут они, подходя ближе. – Хозяюшка, открывай… да угощай…

Они окружают меня со всех сторон.

– Э-э-э… – Поднимаю руки, пятясь назад. – Я не хозяйка. Я… я вообще не знаю, как сюда попала.

Толпа отвечает смехом.

Один из колядующих – с маской медведя – выступает вперед. На нем тулуп до пят, на плечах снег.

– Не отсюда, говоришь? – Его голос низкий, грудной. – Из лесу вышла, что ли? Али с того света? Али тебе Мороз-батюшка тропку указал?

Я открываю рот – и не знаю, что сказать.

Колядующие переглядываются. Маски поворачиваются друг к другу, факелы в их руках покачиваются.

Я отступаю на шаг – и вдруг нога проваливается в сугроб. Теряю равновесие и падаю назад, в снег, – там мягко, но холодно, так холодно, что дух перехватывает. Снег набивается за шиворот, под шубу. Мороз трескучий – градусов тридцать, не меньше. За эти несколько минут я уже продрогла до костей.

Задираю голову – и вижу небо.

Оно темно-синее, почти черное, какое бывает только в сильный мороз. И такое, какое бывает вдали от городов с их засветкой. Звезды сияют так ярко, что кажется – протяни руку, и достанешь. Из печных труб к небу прямыми столбами поднимается дым, застывая в морозном воздухе.

А где-то вдали с другого берега реки слышен лай собак.

Я приподнимаюсь и резко поворачиваю голову.

Вот замерзшая, белая река. А за ней должны быть дома. Я знаю эти места. Сотню раз проезжала здесь на электричке. К Лене. К детям. Только… здесь должен быть железнодорожный мост, по которому ходит электричка.

А моста теперь нет. И знакомых домов нет.

За рекой сейчас только лес и темнота.

– Как же это так? – шепчу я, и голос дрожит.

Один из колядующих наклоняется ко мне. Факел освещает мое лицо. Мужчина внимательно рассматривает мою современную шубу, сапоги, шарф.

– А не наша девка-то! – вдруг начинает голосить какая-то баба, отступая. – Оборотница!

– Нечистая! – тут же вторит другая.

– Духами послана! – басит кто-то издалека.

И тут перед толпой появляется молодой парень без маски. Лет двадцати пяти, может, чуть меньше. Лицо обветренное, скулы резкие, взгляд твердый. Одет в длинный тулуп, шапка-ушанка сбита набок.

Он протягивает мне руку – и оборачивается к толпе:

– Ладно вам! – голос звучит спокойно. – Еще одна потеряшка.

Зыркает на баб и те отводят взгляды.

– Иван, ты чего? – недовольно бубнит кто-то из мужиков.

– То-то и оно, что не наша, – отрезает парень. – Значит, волшебная гостья. А таких обижать грех. Или забыл?

Толпа недовольно гудит, но отступает. Парень смотрит на меня сверху вниз – и усмехается:

– Ну что, странница? Вставать будешь, али до утра в сугробе сидеть собралась?

Глава 1. Колядки

Я протягиваю руку. Иван хватает меня крепко – и с такой легкостью вытаскивает из сугроба, будто я пушинка. Быстро отряхивает снег с моего рукава.

– Пошли, покажу тебя старосте, – говорит он коротко.

– Зачем? – начинаю я, но он уже поворачивается и тянет меня следом.

Толпа колядующих расступается, но не расходится. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, что происходит.

Меня окружает настоящая русская деревня. Кругом избы, окна в которых маленькие, украшенные резными ставнями. Крыши низкие, припорошенные снегом. Дым идет из труб. Кругом тишина – только слышен лай собак вдали.

Глаз цепляется за то, что вокруг нет ничего современного: ни фонарей, ни антенн на домах, ни припаркованных во дворах машин.

«Это сон, – пытаюсь убедить себя. – Просто уснула в электричке. Сейчас проснусь».

Но все вокруг ощущается таким настоящим: рука Ивана на моем запястье, щиплющий щеки мороз. И я понимаю, что мне страшно.

Мы подходим к самому большому дому на улице. Он выглядит крепче, основательнее других. Одноэтажный, высокий, с большими сенями. Двор просторный – там уместились сарай, конюшня, огромная поленница у стены. Ворота с резной перекладиной.

На порог выходит мужчина – я видела, как какой-то мальчишка отделился от толпы и умчался вперед – видимо, предупредил его. Староста – человек лет пятидесяти, может, чуть больше. Борода у него седая, аккуратно подстриженная. Одет в тулуп и валенки.

Он чинно поднимает голову и бросает взгляд на колядующих. Потом – на меня. Глаза у него светлые, а смотрит он цепко, оценивающе.

Он долго разглядывает мою шубу, сапоги, лицо.

Я невольно сжимаю кулаки, волнуясь все больше.

– Забрела она к нам, видать, с другого берега. Да не беда. К ведунье ее ведите, – произносит староста наконец.

– К Агафье? – переспрашивает кто-то неуверенно.

– К ней, – кивает староста. – Она поглядит и скажет, что к чему.

Иван легко, но настойчиво подталкивает меня в спину. Я иду следом. За нами – еще несколько человек из колядующих.

Сворачиваем с главной улицы на узкую тропинку, которая ведет к краю села. И вдруг я чувствую – становится тише. Вьюга, что мела все время, внезапно стихает. Снег начинает падать ровно и медленно, словно в замедленной съемке.

Впереди показывается маленький низкий дом. Он стоит чуть в стороне от остальных изб, у самого леса. Крыша широкая, покатая, припорошенная снегом. Окна маленькие, на наличниках вырезаны птицы, солнце, обережные узоры.

Мы останавливаемся у ворот. Успеваю заметить, как в окошке мелькает чье-то лицо.

И вдруг – что-то касается моего плеча.

Вздрагиваю, оборачиваюсь – и вижу черно-белую сороку с умными блестящими глазами. Они сидит на моем плече так привычно, будто всегда была моей ручной птицей. Затем наклоняет голову набок, рассматривая меня.

– Что… – начинаю я.

И в этот момент дверь дома открывается.

На пороге стоит женщина. Видимо, это и есть Агафья.

Она немолодая – лет шестидесяти, может, больше. Одетая в длинный темный сарафан, в платке, повязанном узлом под подбородком. Ее лицо в глубоких морщинах, но глаза… Глаза светлые, ясные.

Похоже, это ее я видела в окне.

Сорока на моем плече резко вспархивает, оглашая все вокруг громкими хлопками крыльев, взмывает вверх и тонет в темном небе.

Агафья делает шаг ко мне, долго, внимательно рассматривает лицо. А потом говорит тихим, но твердым голосом:

– Не по своей воле ты пришла с другого берега. Но и не по худой. Хозяином ты отмечена.

Сердце подпрыгивает. А люди за моей спиной с облегчением выдыхают и издают радостные возгласы.

– Ну теперь перестанет серчать Морозко! – шепчет кто-то позади.

Агафья усмехается, чуть-чуть приподнимая уголки губ.

– Войди, – говорит она просто. – Поговорим. – И отступает в дом, приглашая меня за собой.

Переступаю порог, и меня накрывает волной тепла.

Света почти нет, только лампадка мерцает в красном углу и две вставленные в глиняные подсвечники толстые свечи горят на столе. Печь огромная, беленая, штукатурка пошла трещинками. На огне шипит чугунок – в избе пахнет травами и медом. На боковой полке разложены пучки сушеных растений: зверобой, мята, что-то еще. У печи – ухват, кочерга, кадка с водой. Лавки вдоль стен темные от времени.

За спиной слышу, как Агафья тихо переговаривается с Иваном. Слов не разобрать – они говорят вполголоса. Хочу обернуться, понять, о чем речь, но не успеваю: дверь захлопывается.

Я вздрагиваю. Агафья неторопливо проходит мимо меня, садится на лавку у стола, кивает на место напротив:

– Устраивайся поудобнее. Как звать-то тебя?

– Даша… Скажите, что значит «потеряшка»?

Агафья вздыхает.

– Рассердился на нас Морозко, – говорит она просто, как о погоде. – Грань истончилась, и ты к нам пришла.

– К вам – это куда?

– В Тридевятое царство, – отвечает Агафья спокойно. – Место, где традиции живут. Где все так, как было и будет.

И вдруг из самой глубины памяти всплывает что-то, о чем я читала когда-то давно. В славянской мифологии мертвые жили по ту сторону реки. По ту сторону.

Уж не напросилась ли я на тот свет, постоянно вспоминая родителей?

– Я… я умерла? – шепчу.

Агафья качает головой.

– Нет, девица. Живая ты. И мы живые. – Ее взгляд вдруг становится глубоким, задумчивым. – Вечно Тридевятое царство жить будет, пока на Руси хоть один человек помнит сказки.

Потом Агафья начинает улыбаться.

– Не бойся! Все хорошо будет. Ты поможешь нам помириться с Морозко. Ты ведь его гостьюшка.

Морозко. Уже второй раз она упоминает это имя.

На заднем плане что-то грохает. Я вздрагиваю, оборачиваюсь.

Агафья тихо, добродушно смеется.

– Это бабы баньку тебе топят.

– Мне? – Прикладываю руку к груди. – Зачем? У вас же праздник!

Агафья кладет теплую, сухую ладонь мне на руку.

– Для нас нет ничего важнее, чем хозяина уважить, – говорит она серьезно. – Гостью его обогреть, помыть, да ужином накормить.

Сглатываю. Видимо, придется насладиться гостеприимством – все лучше, чем в такой мороз на улице!

Глава 2. Отмеченная хозяином

Напоив меня теплым отваром и дав мне как следует отогреться у печки, Агафья поднимается с лавки, кивает мне:

– Пошли в баню. Пар – он после твоего пути душу успокоит. Хорошо будешь спать.

И не поспоришь! Мне бы сейчас немного в себя прийти.

На улице мороз бьет по лицу, но идти недалеко – маленькая, низкая, сложенная из потемневших бревен баня стоит тут же, во дворе. Из трубы валит густой пар. Окошко запотело, светится изнутри теплым желтым светом. Слышны голоса, смех, плеск воды.

Агафья толкает дверь – и меня обдает жаром.

Внутри хаос. Пар такой густой, что поначалу я не вижу ничего, только слышу:

– О-о-о, гостьюшка пришла!

– Девки, глядите – какая ладная!

– Заходи, заходи, не стой на пороге!

Меня буквально втаскивают внутрь, а дверь за спиной захлопывается.

Пар рассеивается – и я вижу их.

Женщин много и они уже не выглядят столь враждебно настроенными, как еще пару часов назад. Сейчас они, кажется, рады мне как долгожданной ВИП-персоне. Они разного возраста – от совсем молодых девушек до пожилых баб. Кто в рубахах, кто в платках, кто совсем обнаженный.

Меня обступают со всех сторон.

– Ох, кожа у нее как у боярыни… Не привыкшая работать, небось!

– Рубаха-то под шубою… да что ж это за ткань? Али заморская?

В их словах не слышно ни страха, ни злости, только искренний интерес. Я фыркаю – получается довольно громко. Бабы хохочут в ответ.

– Так, девки! – командует одна из них, полная, с косой до пояса. – Мыть, парить да готовить! Морозкину гостью радовать!

– Девку на выданье – сперва умой, потом пригожай! – вторит другая.

– Снимай-ка вот это свое городское, – тянется ко мне третья.

Я краснею, а бабы хохочут еще громче.

– Ай, стыдливая! Ничего, ничего, у нас все свои!

Меня быстро раздевают, но обращаются аккуратно, не грубо. Шубу снимают, стаскивают свитер, джинсы и складывают на лавку. Остаюсь в нижнем белье – и тут же слышу:

– Ой, а это что такое?!

– Какие ленточки узенькие…

– Девки, глядите, какое чудо!

Закрываю лицо руками. Боже, как неловко.

Что-то громко трещит снаружи и общее движение на мгновение замирает. Бабы переглядываются, кто-то цыкает.

– Морозко нынче беспокойный, – говорит одна тихо.

– Зима лютая стала, – кивает другая.

– Дары на Карачун не принял. Марфушку не приметил.

– Что? – с трудом вклиниваюсь в разговор я.

– Хватит ее пугать! – прикрикивает на других баба с веником. – Хозяин Зимы пригожих девок любит. А Марфа-то рябая!

Бабы дружно смеются, переглядываясь.

Я красная, мокрая, потерянная сижу на полке и вдруг понимаю, что мне… хорошо. Тепло. Впервые за полгода обо мне кто-то заботится, суетится, смеется рядом.

Я вспоминаю открытку, которую получила прямо перед тем, как попасть сюда. Там был изображен мужчина в древнерусской шубе. Вспоминаю его холодные глаза. Властный взгляд.

«Тепло ли тебе, девица?»

Ведь он же не существует на самом деле… Правда?

– А для чего ему девушки? – подаю голос я. – Вашему Морозко?

Бабы снова смеются.

– Чтобы глаз радовать! – говорит самая молодая. – Скучно ему по зиме!

Остальные ей поддакивают, и я решаю, что это какой-то местный обряд. В Индии тоже вон выбирают живое воплощение богов. Так и тут, наверное, в колядки выбирают жену для Морозко.

Мне останется только расслабиться.

Баня действительно успокаивает, как и обещала Агафья: я так замерзла, что сейчас, в тепле, едва не засыпаю, и тревожные мысли выветриваются из головы.

Мне моют волосы травяным отваром, заплетают тугую косу и дают добротную девичью рубаху, украшенную красной вышивкой. Оберегами, как уточняет младшая из деревенских баб.

– Вот теперь наша стала, – радостно замечает Агафья, встречая меня в дверях своей избы.

На столе уже дымится густая гречневая каша с куском масла посередине. Пахнет так аппетитно, что живот сводит от голода.

Каша вкусная. Молоко – парное, такое не купишь в магазине.

После Агафья указывает на накрытую тулупом лавку, а сама садится к столу, достает веретено и начинает прясть.

Она прищуривается, поглядывая на меня, и произносит:

– Не бойся. Не первая девка от нас уходит. И не первая пришла. Все, что делается, всегда смысл имеет. Иногда великий.

Бревна в печи потрескивают. А за окном… Мне чудится, что там как будто стоит широкоплечий красивый мужчина с белой косой. Настоящий богатырь. Но тут же он оборачивается поземкой и тает.

Потираю глаза: мало ли, что померещится. Да и все окно в морозных узорах – может, просто игра света.

– Это Морозко старается, – говорит Агафья спокойно. – Гоняет навь.

– Навь?

Слово кажется смутно знакомым: где-то я его слышала или, может, читала, но теперь уж не вспомнить где.

– Мертвецов, – поясняет Агафья. – Зима – время, когда шалят покойники. Между мирами грань тонка. Особенно сейчас.

– А Морозко?

За окном снова потрескивает: мороз усиливается.

– Он на страже нашего мира стоит, – улыбается Агафья. – Снежные волки ему служат да птицы изо льда. А когда совсем разбушуется нечисть, предки приходят помогать.

Тут до меня наконец доходит: я не сплю в электричке. Не в коме. Не галлюцинирую.

Я попала в сказочный мир, который как будто параллелен реальному – существует рядом, за гранью.

Тридевятое царство.

– А как… – начинаю я.

Агафья бросает на меня внимательный взгляд.

– Как мне вернуться назад? – договариваю я тихо.

Агафья откладывает пряжу, смотрит на меня долго – ее глаза блестят в полумраке.

– А разве ты там забыла что-то важное?

Я мнусь с ответом.

Дома у меня… Что у меня дома? Пустая квартира. Работа, которая не приносит радости. Пара подруг. Одна из них, Лена, сейчас, наверное, очень за меня волнуется. И… все.

– Того, кто тебя привел, спрашивай, – говорит Агафья, снова берясь за веретено. – Разрешит – обратно через реку перейдешь.

Охапка снега вдруг с грохотом ударяет в окно. Я вздрагиваю. Сердце подпрыгивает.

Теперь я словно ощущаю присутствие Морозко. Он здесь. Совсем рядом.

– Ложись, – предлагает Агафья мягко.

Подходит к лавке, поправляет одеяло, накрывая меня сверху еще и моей шубой.

– Утро вечера…

– Мудренее, – соглашаюсь я шепотом.

Глаза сами слипаются. Тепло, молоко, усталость – все сказалось разом.

Агафья заботливо гладит меня по плечу, словно мать.

– Силу свою Морозко из-за любви потерял, – говорит она тихо, почти себе под нос. – Говорят, сердце его ледяное любить не должно…

Я проваливаюсь в сон, и последнее, что слышу, это:

– Подвела его Настенька…

Просыпаюсь оттого, как солнечный свет бьет в окно – а оно все в ледяных узорах, сверкающих, как алмазы.

Приподнимаюсь на лавке, протираю глаза. В избе тепло, печь потрескивает. Пахнет дымом и хвоей.

Дверь вдруг с грохотом распахивается и в избу врываются закутанные в тулупы бабы, в платках, красные от мороза.

– Давайте-ка, начинаем красу наводить! – командует широкоплечая.

– Погодите. – Я сажусь на лавке, натягивая на себя одеяло. – Зачем?

– Как зачем! – смеется молодая. – День сегодня хороший… Повезем тебя кататься.

– Марфа, неси воду! – кричит вместо ответа широкоплечая. – Дуня, ты платок взяла?

– Принесла, принесла!

Меня поднимают с лавки, усаживают на скамейку у стола.

– Сани-то Иван со вчерашнего дня чистит, – бросает кто-то.

– Покажет тебе царство наше, – соглашается другая.

Не решаюсь спросить, зачем мне его смотреть. Может быть, тут так принято, раз я гостья Мороза.

Меня усаживают спиной к печи, медленно, осторожно расплетают косу. Долго и тщательно расчесывают волосы, а потом заплетают заново ловкими быстрыми движениями. Туго перетягивают красной лентой.

– Ленту не потеряй, – шепчет мне на ухо девчонка-подросток. – Мороз любит тихих, да стыдливых. Вплетай каждый день в косу.

Вздрагиваю.

– Мороз? – переспрашиваю я тише.

Бабы переглядываются.

– А ты думаешь, он смотреть не будет на гостью нашу? – говорит Дуня, протягивая мне белую рубаху с красной вышивкой. – Полюбоваться на тебя выйдет, посмотреть, как встретили тебя.

Надеваю рубаху. Она с вышивкой на воротнике и рукавах, чистая, приятно пахнет травами.

– От сглаза, – поясняет Марфа, поправляя ворот.

Сверху накидывают тяжелую, теплую, темно-синюю шаль. И тут каждая баба протягивает мне что-то свое. Дуня – крошечный мешочек соли. Марфа – сушеное яблоко. Матрена – кусочек чего-то завернутого в тряпочку. Девчонка – красную ленту.

– От завистников, – шепчет она.

Я складываю все подарки в ладони, осматривая. И не понимаю, к чему это. Похоже на обряд. Надеюсь, меня не собираются принести в жертву?

В это время дверь скрипит. Оборачиваюсь: на пороге Иван. Он в тулупе, шапке, плечи все в снегу. Смотрит на меня и краснеет. Неожиданно отводит взгляд.

– Готова гостья-то? – бормочет он. – Сани вон стоят. А Мороз долго ждать не станет.

Бабы начинают щебетать все разом:

– Да-да, готова!

Иван краснеет еще сильнее. Бурчит:

– Едем кататься. Сани быстрые. Прокачу с ветерком!

Смотрит на меня – и в глазах промелькивает что-то, чего я никак не пойму.

Бабы подталкивают меня к выходу. Агафья появляется из глубины избы, приближается и кладет мне руки на плечи.

– Иди, – говорит она тихо. – Не бойся.

Девчонка визжит от восторга:

– Вот бы мне так покататься!

Выхожу на крыльцо, оглядываюсь. В душу закрадывается подозрение: точно ли мне ничего не угрожавет?

– А если Морозко меня не увидит сегодня? – спрашиваю у Агафьи.

– Тогда еще холоднее станет.

– Не может он зимой без хозяюшки, – доносится из-за спин женщин.

Разворачиваюсь к выходу.

Во дворе сани – вижу я, распахнув дверь. Они красивые – резные, вычищенные до блеска. Внутри лежат белые, пушистые волчьи шкуры. Рядом нетерпеливо бьют копытами лошади в украшенной колокольчиками сбруе. Иван стоит около них, поглядывая на меня с тревогой.

– Все молодые катаются, – говорит он, не глядя на меня. – Таков обычай. С ветерком поедем.

Он не врет, я чувствую это, но и всю правду не договаривает.

Подхожу к саням. Иван подает мне руку, и я забираюсь внутрь, он помогает укутаться в шкуры.

Бабы машут руками. Кричат что-то, смеются.

Иван садится рядом, щелкает вожжами. Лошади срываются с места и сани легко, почти бесшумно трогаются.

Оборачиваюсь.

Агафья стоит у порога. Смотрит нам вслед, но не на меня, а вдаль – туда, где начинается лес.

Pulsuz fraqment bitdi.

5,75 ₼
7,19 ₼
−20%