Kitabı oxu: «Госпиталь для неудавшихся поэтов. Взгляд изнутри литературного мира»

© Маруся Климова, текст, 2026

© Даня Фисько, художественное оформление, 2026

© ООО Издательство «АСТ»

Глава I
Смертельная опасность кухонных губок

Несколько раз вчера перечитала в Википедии статью про Хайдеггера в связи с его юбилеем… И ничего не поняла.

Ночью на небе, особенно в августе, можно разглядеть огненные следы от падения комет. И в жизни, стоит только закрыть глаза и погрузиться в темноту, чтобы не отвлекаться на дома, деревья, машины и солнечный свет, а просто мысленно сосредоточиться на каком-нибудь вызывающем сильные разногласия объекте дискуссий, как сразу же отчётливо осознаёшь, что самого его, скорее всего, никогда не было, а есть только множество ярких и не очень вспышек вокруг, оставленных теми, кто пытался доказать или же опровергнуть его существование. Мало того, все они при желании вполне могут быть обозначены на специальном чертеже наподобие астрономической звёздной карты при помощи направленных вверх и вниз векторов и даже измерены по степени интенсивности. Из-за чего, видимо, самые сомнительные события прошлого вроде предположения, будто человечество берёт своё начало от вылепленного из глины субъекта, с годами начинают казаться всё более реальными и убедительными, тогда как всё очевидное, напротив, отступает на задний план и как бы растворяется в небытии.

Поэтому я в любых сложных ситуациях обращаю внимание исключительно на намерение поспособствовать или же, наоборот, помешать осуществлению моих планов. Один только этот душевный порыв, я считаю, и представляет интерес, так как только он по-настоящему реален и может быть объективно зафиксирован, а никак не аргументы или же факты, на какие обычно ссылаются люди для обоснования своей точки зрения. Тем более, что и сами мои замыслы – это тоже всего лишь вспышка в пустоте, некий вектор вверх в окружении множества устремлённых вниз.

Смертельная опасность кухонных губок… Каждый день узнаешь что-то новое о напряжённой и полной риска жизни домохозяек. А про таких, как я, почти никто не пишет. Неудивительно, что моя мамаша относится к моим произведениям с полнейшим пренебрежением, как к чему-то абсолютно никому не нужному и бессмысленному. Не сравнить с тем, чем всегда занималась она.

Я привыкла считать мышей чрезвычайно умными, причём этот факт всегда казался мне абсолютно для всех очевидным, многократно проверенным на практике, и поэтому не нуждающимся в каких-либо дополнительных доказательствах. Слышишь слово «мышь», и сразу у тебя в мозгу возникает образ маленькой юркой интеллектуалки, способной с лёгкостью преодолевать любые природные катаклизмы и глобальные катастрофы, включая губительную для неповоротливых и заторможенных людей ядерную войну. Однако продавщица в зоомагазине сегодня заявила мне, что мышей просто часто путают с крысами, хотя до тех в плане сообразительности им, на самом деле, очень и очень далеко. Чтобы избавиться от мышей, в частности, достаточно подложить им всего несколько отравленных конфеток за сто рублей, тогда как с крысами такой номер не пройдёт… И тут я вдруг впервые отчётливо осознала, что единственным авторитетным источником, на какой я могла бы реально сослаться в подтверждение своей точки зрения, является «Майн кампф»¹, где Гитлep восторженно отзывается о мышах, за которыми ему довелось довольно долго наблюдать во время пребывания в тюремной камере. И всё. Больше никакой серьёзной литературы я по данному вопросу не читала.

Разумеется, такой аргумент, каким бы убедительным он мне ни казался, я приводить не стала. Где гарантия, что у продавщицы или же находящихся поблизости в зале магазина покупателей не оказалось бы переживших блокаду родственников, например? Несложно представить, во что тогда могла перерасти наша безобидная дискуссия о грызунах. Поэтому я предпочла формально отступить, сохранив в глубине души убеждение в собственной правоте. Последовала примеру Кутузова, можно сказать, который когда-то сдал Москву ради грядущей победы. Пусть и эти жалкие людишки, не знакомые с Шопенгауэром и Ницше, продолжают считать крыс умнее мышей и подавятся своими отравленными конфетами!

Когда человек выпьет стакан серной кислоты, допустим, и не заметит, то это будет выглядеть в высшей степени странно и удивительно, можно даже назвать такой случай чудом. Если же кому-нибудь предложить бутылку редкого вина столетней выдержки, например, и он не почувствует никакого удовлетворения, а скажет, что ему доводилось пробовать гораздо более сладкие и приятные напитки, купленные в соседнем гастрономе, тогда ничего экстраординарного, в сущности, не произойдёт. И о каком бы гениальном и новаторском произведении искусства ни шла речь, любой индивид, заявивший, что не видит в нём ничего особенного, по большому счёту тоже будет прав. Каких-либо серьёзных аргументов, способных опровергнуть или даже поставить под сомнение высказанное им мнение, в этом мире не существует. Наоборот, подобная реакция кажется мне в высшей степени понятной и предсказуемой, поскольку картины просто висят на стенах, а книги представляют собой собранные под одним переплётом стопки заполненных словами листов бумаги, которые не кусаются и никого не бьют током. Чудом в данной ситуации скорее является то, что на них вообще кто-то обращает внимание.

Пасмурное небо, туман, дым, забрызганный грязью асфальт, гранитные набережные, землистые лица прохожих в пыльных пальто, покрытые копотью стены, свинцовая Нева… Даже странно, что произведение «Пятьдесят оттенков серого» было написано не здесь, а посвящено непонятно чему. В ноябре я уже несколько раз ловила себя на такой мысли.

В следующем месяце, судя по прогнозам, погода будет примерно такой же. Но всё равно декабрь – самый романтичный месяц в Петербурге, пробуждающий во мне совсем другие ассоциации. А ведь, если подумать, то он просто иначе называется, и всё, но в остальном, в сущности, ничем не отличается от ноября. Получается, что когда-то очень давно декабрь стал декабрём, получил это гордое имя, и теперь никакие климатические сдвиги и глобальное потепление ему не страшны: грязь, слякоть и серость будут и дальше ассоциироваться исключительно с ноябрём. Вот так и я, раз уж мне удалось противопоставить себя ныне живущим писателям, максимально от них отдалиться, могу сейчас делать и говорить, что хочу, абсолютно не напрягаясь. Всё банальное, пошлое и ничтожное всё равно в результате прилипнет к ним, а мой облик останется чистым и незамутнённым, как у декабря. Этот факт меня очень сильно утешает, на самом деле.

Новое болгарское кино. Звучит так, будто у болгар было какое-то старое… Жизнь вообще в последнее время всё больше напоминает мне карточную игру, где тебе постоянно пытаются что-нибудь такое да подкинуть, какой-нибудь незаметно припрятанный в рукаве козырь. Причём в самых, казалось бы, безобидных и незначительных ситуациях. Люди словно чувствуют, что ты совсем не обращаешь на них внимания, и, улучив момент, этим пользуются. Стоит тебе окончательно расслабиться и отвлечься, как та же Болгария вдруг предстаёт в качестве великой кинематографической державы, хотя у них не то что в кино, но во всём искусстве ничего заслуживающего внимания никогда не было. Кроме разве что Паскина, может быть. Да и тот, по-моему, только родился в Болгарии, а большую часть жизни провёл за её пределами.

Меньше всего на свете меня интересует мнение специалистов. Причём не только теоретиков литературы, кинокритиков или психологов, но и астрономов, например. Я бы даже поставила выводы последних о том, что звёзды представляют собой бесформенные скопления плазмы, на первое место. По степени безразличия к красоте, я хочу сказать. В этом плане они переплюнули даже искусствоведов, которые обычно игнорируют гениев, но искренне восторгаются профессионализмом, школой, отточенной техникой рисунка и трудолюбием посредственностей, совершенно не замечая уродства их картин.

Вода, камни, холод, пламя, стол, страдание, дерево, блеск, круг, дуновение, горечь, свет, горы, море, темнота, аметист, стена, табурет и т. д., – эти слова я бы отнесла к разряду вечных. А бывают такие, что чисто внешне на них очень похожи, хотя в действительности таковыми не являются. Как тот же бог, в частности, или же духовность. Они чем-то напоминают мне изделия из искусственной кожи, которые торговцы на блошином рынке выдают за натуральные, чтобы подороже всучить доверчивым лохам. Ну, а некоторые новообразования и вовсе представляют собой что-то типа одноразовых пластиковых стаканчиков, валяющихся возле помойного бачка. С ними обычно особых проблем не возникает, так как ни один наделённый более-менее здоровыми инстинктами человек никогда не станет ими пользоваться. Когда я слышу слово «хайп», допустим, у меня вообще начинает чесаться левое плечо. Похоже, у меня на него аллергия.

Десятки дебилов навывешивали повсюду десятки названий лучшего за прошедший год. И теперь я каждый день смотрю дебильные фильмы. Есть чем заняться, по крайней мере.

Долго думала в своё время о том, чем отличаются бельгийцы от французов. Всё-таки из-за общего языка их довольно часто путают. И кажется, наконец поняла: бельгийцы любят пиво, а французы известны своими достижениями в виноделии. Вот самое существенное, по-моему! Причём нельзя сказать, что тот или иной напиток в силу своих каких-то специфических свойств оказывает влияние на мозг жителей целой страны, формируя их характер и т. п. Нет! Различие в данном случае носит чисто эстетический характер и никак не связано с физиологией. Просто Блока или же Анненского, допустим, нельзя представить с пивной кружкой в руках, а советские поэты смотрятся с ней абсолютно естественно. Вот так и бельгийцы не похожи на французов. Однако пиво тут ни при чём. Именно не слишком притязательные личности, отдавая предпочтение определённому продукту, создают ему реноме предназначенного главным образом для туповатых простачков, а не наоборот.

Среди любителей литературы, кстати, тоже широко распространено заблуждение, будто книги помогают воспитанию детей или даже способствуют изменению человеческого сознания. Горький, в частности, в своё время говорил, что всем лучшим в себе он обязан книгам. Тогда как, на мой взгляд, книги точно так же находятся в полной зависимости от тех, кто их читает, а значение того, о чём и как они написаны, выражаясь математическим языком, стремится к нулю. И если бы можно было хотя бы на мгновение вообразить меня, к примеру, сидящей с томиком Солженицына в руках, то он, нисколько не сомневаюсь, стал бы Гюисмансом, неизбежно обрёл бы похожую репутацию…

Физики доказали существование души после смерти тела. В прошлом году, помню, тоже было несколько сопоставимых по масштабу открытий, вплоть до обнаружения местонахождения бога, а Нобелевскую премию, как обычно, получили дауны, занимавшиеся исследованием каких-то жалких полупроводников.

В этом плане у точных наук, я смотрю, много общего с искусством, где также раз за разом торжествуют пронырливые посредственности, а важнейшие для человечества прозрения остаются практически незамеченными.

Голландии больше не существует, её окончательно переименовали в Нидерланды. И голландцев тоже, что ли, отныне нужно называть нидерландцами?.. Но ведь тогда их постоянно будут путать с неандертальцами. Человеческое восприятие так устроено, что крайне плохо различает близкие по звучанию слова. Вряд ли подобные ассоциации положительно скажутся на имидже этой страны. Никому же не хочется очутиться в первобытном обществе, где тебя могут зажарить на костре. Реальной опасности, конечно, нет, но всё равно – увидел нидерландца или полистал рекламный проспект в турагентстве, и потом тебя всю ночь мучают кошмары. Что тут хорошего? Даже не знаю, о чём люди думали.

Стоит только разгадать какой-нибудь фокус, и ты утрачиваешь к нему интерес. Этим религии, в которых больше нет никаких тайн, и отличаются от искусства. Все примерно в курсе, как снимают фильмы или расставляют на сцене декорации, но всё равно продолжают ходить в кино и театр.

Прогулки по городу, которые я в последнее время постоянно совершаю, немного удручают. Куда ни посмотришь, это – модерн, там – классицизм, чуть дальше – эклектика, а между ними затесалось здание 30-х годов или же, ещё хуже, брежневских времён, возведённое, видимо, на месте разрушенного при бомбёжке… Уточнить имя архитектора – это последнее, что приходит в голову. И получается, что красота и уродство, которые меня всегда так волновали, фактически не зависят от воли конкретного индивида, а всё определяется чисто случайным фактом рождения в том или ином времени. И если тебе довелось жить в окружении кривляющихся придурков, то печать их поведения ляжет на тебя наподобие архитектурного стиля, как бы ты ни старалась от них отличаться и какие бы жертвы ради этого ни приносила. Углубляться в то, чьё имя стоит на книге, не исключено, тоже никто не будет.

Создавая нечто прекрасное, человек как бы облачается в незримые доспехи и становится неуязвимым для недоброжелателей, поскольку лучи их ненависти оказываются направлены уже не на него, а против красоты… И такой образ вовсе не кажется мне пустой метафорой. Ведь я привыкла ощущать себя маргиналкой, а это и значит постоянно находиться на границе (ad marginem) с абсолютно враждебным тебе миром.

Совершенно невозможно привыкнуть к навязчивому голосу за кадром, который порой разъясняет не только факты биографии героев, но ещё и буквально все их помыслы и поступки. Хотя, казалось бы, достаточно просто чуть дольше показать телефон, например, задержать на нём на пару секунд камеру, и ты понимаешь, что человек хочет позвонить. Зрители же не идиоты! Зачем об этом ещё и постоянно долдонить, по сути, дублируя действие и делая сам акт просмотра фильма бессмысленным? И самое удивительное, что в вузах будущим режиссёрам, похоже, вообще никто не говорит о недопустимости подобного приёма. Мало того, фильмы, где он активно используется, спокойно удостаиваются престижных наград и похвал критиков. Что, на мой взгляд, наглядно свидетельствует ещё и о состоянии практически полной духовной расслабленности, в котором пребывает сейчас человечество.

Нет, кино, конечно, это не религия, но определённая параллель в данном случае всё равно напрашивается. Поскольку речь здесь идёт о демонстрации откровенного неверия, иначе не скажешь, в возможности кинематографического языка и, в конечном счёте, о своего рода предательстве, измене этому виду искусства ради литературы. За куда менее очевидные проступки в Средние века еретики отправлялись на костёр.

Известная поговорка «встречают по одёжке, а провожают по уму» является ещё одной яркой иллюстрацией того, насколько в этом мире сложно оставаться верной красоте. Недаром же считается, что в подобных высказываниях отражается накопленный веками человеческий опыт и так называемая народная мудрость. Люди, действительно, так и норовят сбить тебя с толку, вовлечь в какие-то разговоры, дискуссии, пытаются всячески услужить, помочь, сочувствуют в сложных ситуациях, даже бабки дают. И всё ради того, чтобы отвлечь от своего уродства и продемонстрировать, какие они на самом деле начитанные, добрые, чуткие, внимательные, вежливые и умные.

«Ты разобьёшь много сердец, и вот тогда наступает… конец». Самая запоминающаяся строчка из песни, музыку которой, как говорят, сочинил новый российский премьер.

Триллеры я обычно скачиваю, даже не глядя на рейтинг, комедии меня вообще не интересуют. В полном соответствии с классической иерархией жанров, кстати, где трагедии стоят гораздо выше юмористических произведений. Но мне и в голову не приходило ставить себе это в заслугу. Тогда как большинство деятелей культуры сегодня постоянно трындят о традициях и духовности, а сами любят Гришковца.

В своё время я несколько раз пыталась продать золотые украшения, и их неизменно оценивали как лом. В смысле, по рыночной цене драгметалла за грамм. Какую эстетическую ценность они из себя представляют, никого не интересовало, хотя некоторые из них и были достаточно изящными и редкими. А вот если бы я в те же самые антикварные салоны принесла тогда деревянную или же глиняную статуэтку, например, то всё внимание оценщиков наверняка было бы направлено исключительно на их внешний вид, а не на материал. Неважно, сколько бы мне удалось в результате получить за них бабок, но, по крайней мере, у меня бы поинтересовались, кто их автор, когда они сделаны и т. п.

Вот поэтому, думаю, выросший в приюте беспризорник Жан Жене и говорил, что, будь он сыном Ротшильда, ему было бы гораздо труднее добиться признания у публики. Тот же Сартр, допустим, посвящает ему свой том объёмом в 600 страниц. Но кто стал бы его читать? Боюсь, его сочинение постигла бы участь моих золотых украшений.

Часто человек несёт откровенную ахинею, кажется, что он явно не в себе, а потом вдруг раз – и переводит разговор на дождь за окном, как бы желая продемонстрировать, что он вовсе не утратил связь с реальностью, и все его остальные рассуждения тоже абсолютно нормальные, а это у тебя самой в голове что-то сместилось, раз ты не воспринимаешь аргументов столь заземлённого и наблюдательного индивида. Поэтому, думаю, и после выпуска новостей в советские времена, где зрителей информировали о гипертрофированных ужасах капитализма и эфемерных достижениях отечественной промышленности, также неизменно следовал сопровождавшийся неторопливой умиротворённой музыкой прогноз погоды. В посвящённом, как теперь стало окончательно ясно, совершенно ненужной и бессмысленной коллективизации романе Шолохова «Поднятая целина» опять-таки практически все главы начинаются с описаний восходящего над окрестными лугами и полями солнца и колосящейся в его лучах пшеницы. Мало того, даже герой пьесы Чехова в один из её ключевых моментов, когда он максимально приближается к осознанию абсурдности своего существования, почувствовав ускользающую из-под ног почву, так сказать, и как бы желая ухватиться за какую-нибудь твёрдую опору, подходит к висящей на стене карте и неожиданно восклицает: «А в этой самой Африке теперь жарища»…

А бывает, наоборот, некто рассуждает вполне здраво, более-менее адекватно оценивает происходящие вокруг события, но в заключение, в качестве итога, ссылается на бога, который якобы сидит на небесах, откуда всё видит. И тогда ты невольно начинаешь сомневаться, а не является ли этот тип на самом деле опасным сумасшедшим.

С этой точки зрения истинной антитезой религии, коммунизму и другим отвлечённым идеям, мне кажется, является вовсе не материя или же природа, а именно погода. Можно найти множество примеров, подтверждающих подобный расклад в важнейших сферах человеческой деятельности. Если, конечно, подойти к исследованию данного вопроса основательно и опираться на конкретные наблюдения за людьми, как поступают в некоторых странах, например, когда дожидаются, чтобы прохожие протоптали дорожки в траве, и только потом их асфальтируют. А не так, как это делал Гегель. Будь я философом, я бы, вероятно, своё фундаментальное сочинение, посвящённое этой проблематике, даже так и назвала: «Бог и погода».

Слово «правда» одно из самых грубых и уродских в русском языке. Когда его слышишь, на ум приходит разве что чёрствая корка заплесневелого хлеба и клочок газеты в общественном туалете. А больше лично у меня оно ни с чем не ассоциируется. Бывает, что слова полностью отрываются от своего изначального значения и превращаются даже не в свою противоположность, а вообще непонятно во что. Вот это именно такой случай, по-моему.

Хотя определённый смысл в этом слове всё же имеется. Как правило, я заметила, его используют не особенно образованные, но достаточно ушлые личности, чтобы вызвать у своих оппонентов максимально неприятные ощущения и тем самым сбить их с толку, отвлечь от каких-то неудобных для себя фактов и событий. Неслучайно же оно даже произносится обычно акцентировано громко и с напором наподобие того, как рычат и гавкают сторожевые собаки, например, или же квакают жабы на болоте.

«Керуак записал весь свой роман “В дороге” всего за три недели в виде обширного сеанса спонтанной прозы. Рукопись романа представляет собой один сплошной свиток длиной 36 м: заканчивая машинописную страницу, автор приклеивал её скотчем к предыдущей»… Примерно так же и я писала когда-то «Голубую кровь»: целыми днями, практически без остановки, печатала на машинке и склеивала страницы, правда не скотчем, а клеем. Получилась довольно длинная лента, которую я после ещё резала ножницами, чтобы поменять местами отдельные фрагменты и выбросить лишнее, прибегнув к своего рода монтажу. Не помню уже точно, сколько времени на это ушло, но тоже не больше месяца, по-моему. На конец мая 1990-го у меня был куплен билет в Париж, и я точно уложилась к этому сроку.

Прочитала тут, кстати, недавно ещё про Керуака, что он верил в существование сговора еврейских издателей… А вот Хармс, например, день смерти которого отмечали буквально вчера, вряд ли считал себя жертвой чьих-либо козней, хотя его, в отличие от того же Керуака, практически вообще не печатали. Я себе, во всяком случае, не представляю, чтобы его удивляло или, тем более, как-то задевало отсутствие своего имени в списке претендентов на Сталинскую премию, допустим. Просто он, мне кажется, должен был ощущать себя не совсем писателем, а, скорее, кем-то вроде демиурга, который не столько описывает, сколько сам творит реальность. И поэтому ему, в сущности, было некого обвинять, кроме себя, если что-то в его жизни вдруг шло не так. В этом отношении мне гораздо ближе и понятнее Хармс, конечно, а не Керуак.

У меня часто интересуются, почему моей книги «Холод и отчуждение» нет среди номинированных на премию Национальный бестселлер или же хотя бы Большую книгу. Всё-таки размеры у неё довольно внушительные. Однако, на мой взгляд, было бы куда более удивительно обнаружить там произведение с таким названием. Что произойдёт со льдом, например, если его поместить в тёплую комнату? От него ничего не останется. А точнее, он полностью трансформируется в некую жидкую субстанцию, после чего испарится. Вот и эта книга должна быть окружена злобой, ненавистью, в лучшем случае, равнодушием и непониманием, а чрезмерное внимание, восторги, восхищение и прочие тёплые чувства ей противопоказаны. Предположим, критики её хвалят, награждают премиями, режиссёры экранизируют и делают по ней инсценировки, читатели осыпают меня комплиментами, аплодируют мне, радостно улыбаются, прохожие на улице бегут за мной и просят дать автограф, даже моя мама мне звонит, чтобы меня поздравить… Всё это замечательно, безусловно, но о каком холоде и отчуждении в таком случае я пишу? Это же не «Петровы в гриппе» какие-нибудь. В литературоведении, если не ошибаюсь, подобный феномен называется единством формы и содержания.

Приоткрыла на мгновение штору. Небо за окном ясное, воздух прозрачный, снег на тротуарах прямо сияет в солнечных лучах, на градуснике «–10»… Наверняка куча дебилов идут сейчас по улице и декламируют про себя: «Мороз и солнце, день чудесный». Противно смотреть!

Сегодня ночью в Париже умер Пьер Гийота. Посмотрела сейчас французские некрологи. Пьера Гийота называют последним классиком, легендарным автором чуть ли не самых значительных французских романов 20-го века, кудесником французского языка, перечисляются премии, которыми он был награждён, вспоминается Алжирская война, пребывание в тюрьме, цензурные запреты, которым подвергались его книги, и другие моменты его биографии.

Мы были знакомы почти 25 лет. В издательстве Kolonna вышло четыре романа Пьера Гийота в моём переводе. Я несколько раз у него останавливалась, весной прошлого года мы гуляли с ним по Парижу и, как обычно, прошли огромное расстояние. Пьер шёл с палкой, так как незадолго до того перенёс операцию после тяжелейшей травмы колена, однако упорно отказывался опереться на мою руку…

Но лучше всего я почему-то запомнила даже не самую первую нашу встречу, а момент, когда я впервые услышала его имя. Произошло это на встрече с делегацией французских писателей в Петербургском университете, когда из зала кто-то поинтересовался, а как во Франции относятся к книгам Пьера Гийота. И, в частности, к роману «Эдем, Эдем, Эдем», который был некогда запрещён французской цензурой и т. п. После чего всех сидевших на сцене гостей вдруг откровенно перекосило, царившая до этого момента благодушная атмосфера мгновенно испарилась, все стали ёрзать на стульях и переглядываться, установилась неловкая пауза, затем один из писателей даже сделал было пренебрежительный жест рукой и начал говорить что-то типа «ну, это совсем неинтересно, давайте лучше продолжим нашу беседу»… Однако тут со своего места вскочила авторша активно переводившихся в то время на русский эротических романов, Режин Дефорж, и произнесла крайне сбивчивую, но чрезвычайно экспрессивную и эмоциональную речь. И хотя никто из присутствовавших ещё вроде не успел ничего толком сказать, начала она со слов, что категорически не согласна с мнением своих коллег, и пусть Пьер Гийота совсем не похож на других, но то, что он делает, всё равно чрезвычайно важно и нужно людям, поскольку его творчество – это «как будто стоишь в окружении равнодушной толпы и тебя вдруг кто-то трогает за локоть». Вот этот немного косноязычно сформулированный, но неожиданный образ, как и абсолютно не характерные для подобного рода мероприятий заминка и реакция вполне солидных на вид писателей – а возглавлял эту делегацию президент Гонкуровской Академии Франсуа Нурисье – произвели на меня тогда настолько сильное впечатление, что уже в следующий свой визит в Париж я приложила максимум усилий, чтобы встретиться с этим совершенно не похожим на других французских писателей автором, в чём я сама смогла наглядно убедиться ещё до знакомства с его книгами. И так получилось, что и к моему локтю во время наших многочисленных прогулок по Парижу он тоже иногда прикасался.

Лягушки прекрасно чувствуют себя в болоте. Жители Северной Кореи в восторге от своего вождя. И это понятно: иначе и тем и другим бы было гораздо труднее выносить условия своего существования. А будь искусствоведы, литературные рецензенты и кинокритики более взыскательными, их жизнь не то чтобы превратилась в ад, но определённо лишилась бы множества приятных моментов, связанных с чтением книг и просмотром фильмов и картин, которыми они постоянно вынуждены заниматься по долгу службы. Не говоря уже об участии в презентациях, вернисажах, фестивалях и фуршетах.

Жизнь поэта – это тоже своего рода стихи, которые складываются из различных названий, имён, событий и фактов, каждое из которых пробуждает в моём мозгу вполне определённые ассоциации ничуть не меньше, чем поэтические рифмы и образы. Город, где человек жил, вуз, который закончил, учреждения, где работал, журналы и издательства, в которых печатался, премии, фонды, стипендии, фестивали, конкурсы, семинары, кружки, объединения, творческие союзы… Вот почему, когда я слышу сегодня слово «поэт», особенно если речь идёт о ком-то, чьё имя раньше мне никогда не встречалось, у меня неизменно возникает инстинктивное желание закрыть глаза, отвернуться и побыстрее выкинуть его из головы. Как бывает, когда ты случайно натыкаешься на внезапно возникшую перед тобой приоткрытую в тёмный чулан дверь, например, от который точно так же сразу хочется отойти как можно дальше. Поскольку пробудившееся было в твоём сознании любопытство тут же сменяется уверенностью, что за ней тебя почти наверняка ждёт всего лишь куча покрытого толстым слоем серой пыли хлама.

Шекспир считал, что актёры – это не люди. Вот и писатель – тоже не совсем человек, а, скорее, что-то вроде набора слов на сложенных в стопку листах бумаги. Такому невозможно сочувствовать, даже его уход из этого мира кажется абсолютно несерьёзным и не стоящим особых переживаний, ещё бы, ведь бумага и слова никуда не делись. Единственные чувства, какие писатель способен пробуждать в душе окружающих, – это восторг или же отвращение. Можно смело идти на кладбище, допустим, и плюнуть на его могилу. В подобном акте не будет ничего кощунственного, все писатели в той или иной мере это заслужили. Сторожу или же полицейским, конечно, такой поступок может не понравиться, но только потому, что они обычно совершенно не разбираются в литературе.

Другое дело, что вокруг сегодня развелось слишком много людей, которые совсем не читают книг. Из-за этих малообразованных, некультурных личностей, буквально заполонивших за последние годы Петербург, я и вынуждена постоянно сдерживать себя, когда прохожу, к примеру, мимо памятника Пушкину на площади Искусств. К тому же и место для него скульптор выбрал крайне неудачное: прямо напротив входа в Русский музей, куда дни напролёт практически сплошным потоком устремляются целые толпы приехавших главным образом из глухих деревень туристов.

Вспоминая прошлое, человек вполне способен переживать приятные моменты, снова и снова восстанавливая в памяти компоненты какого-нибудь кулинарного блюда, допустим, и считать, что его жизнь удалась, просто потому что он хорошо питался, абсолютно не обращая внимания на эстетическое убожество своего существования. А кто-то, наоборот, ставит себе в заслугу служение красоте, в жертву которой было принесено собственное благополучие. И то, и другое, в принципе способно приносить людям удовлетворение. Однако, если речь идёт о прошлом, то в этом случае, на мой взгляд, предпочтительнее всё же красота, а не еда, поскольку тут ты имеешь дело с переживанием, мало отличающимся от просмотра фильма или же чтения книги, и оценить совершенство своего бытия по прошествии некоторого времени можно даже глубже и полнее, чем тогда, когда ты непосредственно участвуешь в тех или иных событиях, ну, а книга и фильм, соответственно, если продолжить эту аналогию, находятся в процессе создания. Тогда как вкус макарон, напитков, мороженого и конфет, как ни старайся, но при помощи одних воспоминаний полностью воссоздать уже никому не удастся.

Что касается настоящего, когда лежащую у тебя перед носом булочку, например, в любую секунду можно взять и съесть, то здесь большее удовлетворение однозначно получает тот, кто отдаёт предпочтение еде, а не бесплотной и вечно ускользающей красоте. Именно поэтому, мне кажется, взор эстета всегда как бы немного обращён в прошлое. Что не только позволяет ему наслаждаться созерцанием красоты собственных свершений, но и помогает легче переносить преследующие его в данный момент невзгоды, включая недоедание и т. п. А также укрепляет его веру, что через какое-то время он снова сможет обратиться к происходящему с ним сегодня и почувствовать удовлетворение, сопоставимое с тем, что переживают сейчас личности, сосредоточенные исключительно на жратве.

Пишут, что Пьера Гийота похоронят сегодня на кладбище Пер-Лашез. Недалеко от его дома, где он всегда любил гулять. Там покоятся Уайльд, Пруст, Абеляр и Элоиза, Моника Виттиг, Шопен, Айседора Дункан, Гийом Аполлинер, Бальзак, Мольер, Гертруда Стайн, Нестор Махно, Эдит Пиаф, ну и, конечно же, Джим Моррисон, принёсший этому кладбищу воистину всемирную известность.

Не только религия должна быть отделена от государства, но и вообще всё. Включая банки, – почему бы и нет? Но не так, как сегодня, а по-настоящему. Ограбил один, тут же отнёс бабки в находящийся по соседству, и никого это не касается. Пусть полиция разыскивает преступника, а задача банка – надёжно хранить деньги. Вот как должно быть всё устроено! Так будет гораздо интересней, я считаю. Следователям и прокурорам в том числе, поскольку от них тоже потребуется больше изобретательности и способностей, чтобы поймать грабителей.

Однако для этого необходимо, чтобы люди избавились от своих представлений о добре и зле, окончательно перестали их различать. Иначе те же деньги, попавшие в банковские хранилища, так и будут делиться на «грязные» и «чистые», в смысле якобы добытые честным и нечестным путём, а мафиози вынуждены будут тратить кучу времени на их так называемое отмывание, занимаясь разного рода финансовыми махинациями и прочей канцелярской волокитой, прикидываться бизнесменами, проникать в органы власти, заниматься подкупом, вместо того, чтобы упражняться в стрельбе, взломе сейфов, вождении автомобилей и поддержании себя в хорошей физической форме, необходимой для совершения налётов и грабежей.

И в результате преступники и полицейские, точно так же как и сотрудники финансовых учреждений, постепенно становятся практически не отличимыми друг от друга, и всё больше и больше деградируют. А вместе с ними вырождается и всё человечество, погрязшее в своей архаичной морали.

Стоит мне на прогулке сесть на скамейку и достать заранее приготовленный батон, как к моим ногам слетается целая стая голубей. Топчутся вокруг, собирают крошки, курлычут, между собой особенно не толкаются, ну, может, кто крыльями пару раз взмахнёт, чтобы отогнать конкурента от кусочка булки, а в остальном всё тихо и спокойно. Одним словом, голуби, самые миролюбивые птицы на свете! Это, конечно, замечательно, но какие-то они слишком простые и предсказуемые, что ли. Когда на них смотришь, на ум приходят исключительно мысли о добре, взаимопомощи, любви к детям, природе, солидарности трудящихся и дружбе народов. А их манера неизменно оказываться первыми возле кормушки чем-то даже напоминает мне поведение так называемых грантоедов в искусстве, все художественные проекты которых тоже обычно сводятся к чему-нибудь высоконравственному и высокодуховному. Такому, чтобы никто, не дай бог, не усомнился в пользе, какую они своим творчеством приносят людям, и налоговая инспекция потом не смогла дoeбaтьcя до тех, кто выделил им заложенные в бюджет на поддержку культуры бабки.

С этой точки зрения вороны мне всё-таки нравятся больше. Во-первых, они являются ближайшими родственниками Ворона, который в знаменитой поэме Эдгара По периодически выкрикивал слово «nevermore». Раньше я вообще считала, что этот ворон тоже является вороной, только мужского пола, но потом узнала, что это не совсем так, и они представляют собой его как бы слегка уменьшенные копии, больше приспособленные к жизни в городской среде. О чём эта поэма, я уже сейчас толком не помню, но зловещий образ Ворона навсегда врезался мне в память с самого первого раза, когда её прочитала. Мало того, сегодня я успела позабыть и содержание остальных произведений По, так что от всего его творчества, в сущности, у меня в мозгу ныне остался один Ворон, который постепенно как бы слился с самим поэтом, полностью его вытеснив и заменив собой. Поэтому, думаю, не будет сильным преувеличением сказать, что, встречая теперь где-нибудь в парке ворон, я невольно начинаю представлять себе, будто предо мной скачут по земле и порхают с ветки на ветку сразу несколько маленьких эдгаров по, каждый из которых время от времени, если хорошенько прислушаться, выкрикивает: «Nevermore!»

Естественно, мне, как декадентке, было бы гораздо приятней покормить своих коллег, а не голубей. Но они, увы, как правило, не проявляют никакого интереса к принесённой мной еде и равнодушно взирают издалека на обступивших меня голубей, с аппетитом поглощающих разбросанные вокруг крошки. Даже не знаю, в чём тут дело. Возможно, они предпочли бы, чтобы я принесла им не хлеб, а фрагмент человеческого скелета, пару рёбер или даже чью-нибудь черепушку с кладбища, где, я слышала, вороны обожают селиться. Такое лакомство им бы, наверняка, больше пришлось по вкусу. А, может быть, и эта мысль терзает меня сильнее всего, мой наряд кажется им чересчур будничным, недостаточно выразительным, чтобы они могли опознать во мне близкую себе по духу писательницу, и в окружении голубей я кажусь им кем-то вроде спонсора грантоедов или же, ещё хуже, членом комитета мэрии по культуре, и они смотрят на меня так же, как обычно гляжу на подобных персонажей я, предпочитая держаться от них как можно дальше…

Змею в восточном календаре вовсе не случайно называют символом мудрости. Просто считается, что она как бы мыслит всем телом, а не только головой, которая у неё как раз крайне небольших размеров.

Вот и в литературе наиболее познавательным мне всегда казалось чтение писателей вроде Жана Жене. Глубина и выразительность его произведений становится особенно заметна ещё и из-за соседства с Сартром, с которым его связывали достаточно близкие отношения. Последний был профессором и имел репутацию интеллектуала и властителя дум. Рядом с ним ум Жене, выросшего в приюте и заведомого не имевшего возможности получить приличное образование, так же мало бросается в глаза, как и практически полностью сливающаяся с туловищем голова змеи.

90 лет со дня открытия «недопланеты» Плутон: необычные и малоизвестные факты, фото и видео… А скоро исполнится ещё и 150 лет со дня появления на свет «недогения» Ленина. Тоже следует ожидать новых малоизвестных фактов, документов, исследований и свидетельств. Как всё-таки много в этом году неординарных знаменательных дат и юбилеев!

Плутон получил статус «недопланеты» из-за того, что, подобно другим планетам, вращается вокруг Солнца, а по размеру значительно уступает спутнику Земли Луне. Вот и Ленин, на мой взгляд, вполне заслуживает звания «недогения», так как по своим умственным способностям не дотягивает даже до среднестатистического обывателя. Однако это выяснилось не сразу, а, как и в случае с Плутоном, к которому несколько лет назад был запущен специальный космический аппарат, потребовало более углублённого изучения. Тогда как поначалу многие видные деятели культуры, в частности, знаменитый фантаст Герберт Уэллс и американский журналист Джон Рид, не говоря уже о Маяковском, Эйзенштейне и Мейерхольде, были потрясены размахом его замыслов и свершений. И только благодаря визитам в СССР Андре Жида, Дос Пассоса, Селина и некоторых других авторитетных западных писателей человечество сумело более объективно оценить его реальный вклад в мировую историю. Аналогия с Плутоном, я считаю, тут сама напрашивается.

Глядя на стол, случайно обратила внимание сейчас на белый лист бумаги. И невольно подумала, что, стоит мне вывести всего несколько фраз, зафиксировав на нём какой-нибудь свой выходящий за рамки общепринятых норм поступок, как на меня вполне может обрушиться гнев возмущённой толпы. Прохожие на улице при встрече начнут осыпать меня угрозами и проклятиями, старушки на скамейках будут тыкать мне вслед пальцем, а мамаши с колясками – шарахаться и демонстративно прятать от меня детей. В результате на прогулки мне придётся выходить исключительно под покровом темноты, тщательно прикрыв шарфом лицо, а, возможно, я и вовсе вынуждена буду продать свою квартиру, чтобы поселиться где-нибудь в глухой тайге на заброшенном хуторе, без водопровода и электричества. Мало того, моё имя на несколько ближайших десятилетий попадёт в реестр запрещённых к упоминанию в СМИ, и даже могила после моей смерти окажется за кладбищенской оградой. Но и оттуда, не исключено, мой прах, подобно останкам Рудольфа Гесса и других известных военных преступников, будет впоследствии извлечён, предан огню и развеян по ветру. При этом никто и никогда не удосужится выяснить, делала ли я в реальности хоть что-нибудь подобное тому, что описала. А если кто и решит провести дополнительные расследования, то всё равно никого ни в чём уже не убедит… Вот какую опасность таит в себе обычный клочок бумаги!

Между тем миллионы обывателей, большинство из которых ежедневно занимаются извращениями, какие мне, скорее всего, не снились даже в самых страшных снах, совершенно об этом не подозревают. Судьи подписывают на таких листах приговоры, чиновники составляют акты о сносе исторических зданий, завистники строчат доносы в полицию, наркодилеры, сутенёры и торговцы человеческими органами составляют прайс-листы и прейскуранты, профессиональные киллеры заключают сделки на очередное убийство. А ослепительная белизна чистой страницы, если и пробуждает в них какие-то мысли, то исключительно самые невинные и возвышенные. Они представляют себе нетронутые ногой человека снежные покровы горных вершин, бескрайние арктические просторы, плывущие по небу облака, вспоминают школьные годы, одноклассников, первую учительницу, Деву Марию, Иисуса Христа, непорочное зачатие и погружаются в мечты о загробном блаженстве…

Иногда мне даже начинает казаться, что я и все остальные люди живём как бы в параллельных мирах, и отделяет нас друг от друга не какая-нибудь там широкая каменная стена, а всего лишь тоненький слой бумаги. Не знаю, кто так устроил, но всё вокруг нас вроде бы абсолютно одинаковое, мы ходим по тем же улицам, посещаем музеи, театры, магазины, смотрим примерно те же фильмы, даже книги похожие читаем, и страницы, заполненные шрифтом, ещё не внушают никаких опасений и ни на что не указывают. Но всё это происходит словно во сне, и стоит только мне взглянуть на белый лист, как это произошло со мной сегодня, например, и оп, я как будто просыпаюсь в совсем ином измерении, по другую сторону пропасти, отделяющей меня от всего человечества.

Куда ни пойдёшь, повсюду на улице теперь навстречу попадаются пенсионеры с лыжными палками. Особенно по утрам. И выглядят они со стороны довольно дико. Как ни крути, но лыжники без снега и лыж в центре города смотрятся примерно, как сбежавшие с Пряжки в тапочках и халате пациенты. И если бы их было не столь много, я бы, вероятно, так и подумала. Но теперь я, разумеется, уже навела справки и уяснила, что они занимаются чрезвычайно полезной для здоровья так называемой «скандинавской ходьбой», поскольку палки задействуют дополнительные группы мышц в верхней части туловища, что, в свою очередь, позволяет организму сжигать дополнительные калории. Так что всё в порядке, можно спокойно идти по улице, не опасаясь, что тебя огреют этой палкой по башке или же, ещё хуже, воткнут её тебе в спину. Волноваться не о чем вроде бы. Однако, когда в течение дня встречаешь такое количество совершающих подчёркнуто энергичные телодвижения дряхлых стариков, особой бодрости это зрелище всё равно не вселяет. Слишком уж очевидна цель, которую они преследуют: задержаться в этом мире как можно дольше. Не то чтобы такая задача не стоила подобных усилий, но лично я бы предпочла о ней ничего не знать. Можно ведь совершать прогулки ради здоровья, и прохожие будут думать, что ты идёшь в магазин или по делам, а не цепляешься изо всех сил за жизнь, просто добавить вместо палок к своему маршруту пару километров, и все…

Это, в частности, касается и литературы: если я узнаю, допустим, что писатель примкнул к коммунистической партии и озаботился построением общества всеобщего равенства и справедливости, то сразу откладываю его книгу. Подобные оптимисты производили на меня отталкивающее впечатление ещё в школе. То же самое и с теми, кто намылился попасть после смерти в рай. Ну, может быть, раньше кто-то из них и вызывал у меня определённое любопытство, но сегодня, особенно после того, как я насмотрелась на всех этих размахивающих лыжными палками поборников здорового образа жизни, я окончательно утратила к ним интерес. Невозможно заставить себя сосредоточиться на чтении произведения субъекта, который, к примеру, раз в год в мороз на публике раздевается и нагишом ныряет в прорубь. Стоит мне только об этом подумать, как у меня пропадает всякое желание поближе знакомиться с его творчеством… Нет, всё-таки мне гораздо приятнее наблюдать за личностями, не то чтобы блуждающими в темноте, но, по крайней мере, не выставляющими свои устремления и чаяния напоказ. Пусть у них они где-то в душе и теплятся, каждый человек вправе на что-то надеяться и о чём-то мечтать, главное, чтобы я об этом не догадывалась.

Кажется, я поняла, кого мне всегда напоминал Салтыков-Щедрин: аккредитованного в одной из западных стран корреспондента отечественного ТВ. Только он ведёт свои репортажи не из Парижа или Брюсселя, а из Российской империи 19-го века, где, по его мнению, все города носят названия вроде Глупова и заселены исключительно недоумками. Такие сведения укрепляют в телезрителях самомнение и вот уже несколько десятилетий, сначала в СССР, а теперь и в наши дни, позволяют им легче переносить тяготы окружающей действительности.

Помимо музыкального слуха, безусловно, существует ещё и литературный. Причём, как и в ситуации с пением и игрой на рояле, этой природной способностью могут быть наделены абсолютно все люди, а не только профессионалы. И судить о ней можно как по напечатанным типографским способом книгам, так и по случайно попавшимся на глаза текстам. Поэтому во избежание путаницы в данном случае, видимо, было бы правильнее говорить даже не о литературном, а о вербальном слухе, поскольку такое определение носит более универсальный характер. Меня всегда удивляло, кстати, что подобного понятия до сих пор почему-то никто не ввёл. Мне, по крайней мере, оно ещё ни разу нигде не попадалось. А к умению более-менее гладко излагать свои мысли, которое должны продемонстрировать абитуриенты на вступительных экзаменах в Литинститут, оно не имеет ровным счётом никакого отношения.

Между тем наличие или же, наоборот, отсутствие способности улавливать фальшивые интонации в письменных и устных высказываниях и, соответственно, избегать их самому, как правило, настолько бросается в глаза, что этого, казалось бы, просто невозможно не заметить, однако оно всё равно почему-то до сих пор упорно игнорируется людьми. Не на уровне субъективных суждений и оценок, а в глобальном масштабе, я хочу сказать. Как это принято в музыкальной среде, когда исполнитель оказывается не в состоянии извлечь нужную ноту. Поэтому лично у меня нет никаких сомнений, что рано или поздно, возможно, даже уже в совсем недалёком будущем, по мере развития техники с таким распознаванием смысловых и стилистических оттенков человеческой речи начнут справляться компьютеры. И искусственный интеллект, тщательно и предельно объективно проанализировав накопившуюся за прошедшие столетия литературу, оставит исключительно то, что соответствует элементарным нормам употребления слов. Тогда как всё остальное будет сожжено, стёрто с жёстких дисков и предано забвению. Такая участь, не сомневаюсь, постигнет многих общепризнанных классиков мировой литературы и лауреатов Нобелевской премии, которые, подобно уличённым в применении допинга спортсменам, задним числом лишатся всех своих званий, титулов и наград.

Справедливость таким образом полностью и окончательно восторжествует! И для этого человечеству даже не придётся дожидаться наступления Апокалипсиса и Страшного суда. Мало того, я не удивлюсь, если сами книги, где эти мрачные, устрашающие пророчества запечатлелись, окажутся в числе первых наиболее переполненных фальшивыми пафосными восклицаниями и нравоучениями произведений, отсеянных и преданных огню беспристрастными неодушевлёнными инквизиторами будущего. От той же Библии, думаю, если что и останется, то разве что тоненькая брошюрка размером с рекламный проспект, какие сейчас ежемесячно печатают гипермаркеты. Ну, а «Манифест коммунистической партии», например, трансформируется в еженедельную листовку…

Если ты видишь, что человек отстаёт от тебя по степени совершенства, то не так уж и важно, какое место он занимает в социуме, насколько большая у него зарплата и превосходит ли он тебя по популярности у читателей, если речь идёт о писателе, допустим. Чисто духовные различия между людьми, которые формально никак не обозначены, точно так же очевидны, как и всё перечисленное выше. Всегда заметно, что перед тобой дебил, например. Причём для всех. Вне зависимости от того, какие у него тиражи и скольких премий он удостоился. Наоборот, наличие последних только подчёркивает идиотизм их обладателя. И за такими обычно бывает ещё интереснее наблюдать. Даун обвешан наградами, и его постоянно показывают по телевизору, а ты – гений, но тебя никто не знает, и у тебя не хватает бабок на жратву. Это же прикольно! Даже в театр ходить не надо. Мало того, чем ничтожнее личности, добивающиеся какого-нибудь успеха, чем быстрее растёт их число, чем сильнее они самоутверждаются в социуме, чем выше поднимаются по служебной лестнице, чем больше у них бабок и известности, тем приятнее чувствовать своё превосходство над ними. Причём для этого не надо даже прикладывать никаких специальных усилий. Такие ощущения даются человеку как бы в качестве своего рода бонуса, иначе не скажешь. Просто сидишь дома перед телевизором и смотришь сериал или, там, пьёшь кофе на кухне и параллельно случайно заглядываешь в телефон, где натыкаешься на какого-нибудь дауна, вошедшего в первую десятку миллиардеров в списке Форбс, победившего на выборах или ставшего лауреатом Нобелевской премии. И всё.

С этой точки зрения мне не совсем понятно, в чём смысл возникновения так называемых революционных ситуаций, когда верхи якобы «не могут жить по-старому, а низы не хотят». Тот, кто не желает оставаться внизу, вполне вправе совершенствоваться и подниматься вверх, ему ведь никто не мешает, да и не в состоянии помешать. Лежишь себе на диване, медитируешь, и вот ты уже практически как йог и превзошёл всех соседей по лестничной площадке, как минимум. Пусть теперь они тебе завидуют, а не ты – им. И можешь продвигаться дальше, если тебе не лень. Подходишь к столу и записываешь гениальное стихотворение или там берёшь карандаш и набрасываешь эскиз картины, если вдруг решишь стать человеком эпохи Возрождения… Всё зависит исключительно от наклонностей каждого индивида, в конце концов. Революционеры, придумавшие определения, в соответствии с которыми кто-то чего-то не может или не хочет, просто плохо ориентировались в пространстве, я считаю. И, самое главное, не понимали элементарной вещи: верх всегда будет оставаться вверху, а низ – внизу. Идея, будто где-то в мире существуют ещё и некие «верхи и низы», которые в определённых обстоятельствах способны поменяться местами, кажется мне абсолютной дикостью. До такого могли додуматься только олигофрены, находящиеся на самых, самых нижних ступенях интеллектуального развития.

Но больше всего меня удивляет, что подобных уникумов до сих пор можно встретить даже в России, история которой за последние сто лет представляет собой ярчайший пример незыблемости смыслов, красоты и укоренённых в природе иерархий. Революция 1917-го года вообще, похоже, только для того и делалась, чтобы продемонстрировать тщетность человеческих попыток их поколебать. Белое осталось белым, чёрное – чёрным, высшее – вверху, а низшее – внизу.

Если представить, что Оскар Уайльд в ходе процесса над ним вдруг меняется местами с судьями, то лично у меня нет ни малейших сомнений, что он вынес бы им именно такой приговор, какой они всё целиком и полностью заслужили. И даже если бы они отправились на каторгу, вообще не будучи при этом уличены в нарушении существовавших в те времена законов, всё равно это решение и в наши дни не вызывало бы ни у кого желания его пересмотреть и оспорить. В отличие от крайне сомнительного вердикта, в соответствии с которым был тогда приговорён к тюремному сроку сам Уайльд. И всё потому, что только наделённый абсолютным чувством прекрасного индивид, руководствующийся чисто эстетическими критериями, в состоянии по-настоящему справедливо кого-либо осудить или же, наоборот, оправдать!

Красота – это то, что видят все. Люди же, вне зависимости от их убеждений, социального положения, национальности и половой принадлежности, по своей природе настолько лживы и переменчивы, что полагаться на их субъективные показания и ощущения при решении столь важных вопросов я бы, будь моя воля, никогда не стала. Человек способен уверять всех, что он глубоко несчастен и страдает, а сам будет в душе хихикать, или же запросто поменяет своё мнение в зависимости от обстоятельств, и при этом станет совершенно искренне считать, будто думал так всегда, и ты никогда в этом толком не разберёшься. Так что пусть он лучше изложит свои чувства в виде прекрасного стихотворения, которое останется в веках. Тогда ему хотя бы будет жаль от него потом отказываться, и таким образом у него появится хоть какой-то стимул проявить последовательность и самому поверить, что он чувствовал именно то, что записал…

Вот и Харви Вайнштейн, я считаю, может быть подвергнут осуждению разве что за свою не особенно привлекательную внешность. И это, действительно, серьёзнейшая провинность! Которая, кстати, напрямую связана с образом жизни и поведением каждого индивида. Тогда как хорошие фильмы, созданию которых он способствовал в качестве продюсера, если такие имеются, наоборот, при вынесении приговора должны быть ему зачтены в виде смягчающих обстоятельств, а возможно, и стать решающим аргументом для оправдания. Ну а в случае с Кевином Спейси и вовсе ни у кого вопросов возникать вроде бы не должно… Разбираться же во всём этом в любом случае должны киноведы, но никак не юристы. Тот же Уайльд, будь он жив, также мог бы внести ясность в эти крайне запутанные мутные дела. Из живущих ныне, даже не знаю, стоило бы привлечь Брета Истона Эллиса, наверное, или кто там ещё сейчас есть из более-менее приличных творческих личностей в Америке, мне как-то сразу в голову даже никто не приходит, настолько сейчас писатели, художники и режиссёры повсюду деградировали. А причём здесь феминистки, профсоюзные активисты, правозащитники, психологи, журналисты, священнослужители и прочие моралисты – я вообще не понимаю. Нравственность – это всегда всего лишь лазейка для разного рода посредственностей, через которую они протаскивают свою уродскую эстетику, чтобы в дальнейшем самоутвердиться в этом мире самим!

Если подумать, то не так уж и плохо, что я успела стать именно писательницей. Издать книги и засветиться в таком качестве ещё до появления всех этих соцсетей и аккаунтов. А то бы меня сейчас тоже наверняка причислили к блогерам. Само название «блогеры» звучит как-то уж совсем несерьёзно, на мой вкус, почти как «блохи». А блогерша так и вовсе ассоциируется с бандершей – моя бабушка в Шепетовке, будь она жива, наверняка бы их путала. Писатель же – это инженер человеческих душ, властитель дум, законодатель мод, мозг нации и демиург.

Но главное преимущество писателей по сравнению с блогерами, на мой взгляд, заключается в том, что к ним нельзя применить такие определения, как тролль, косплеить, хайп и другие гнусные слова, в первую очередь опять-таки по звучанию, конечно, но и по смыслу тоже. Когда я слышу слово «хайп», у меня, я заметила, сразу начинает чесаться левое плечо. Тоже что-то из жизни блох, короче.

И все эти слова принесли с собой в язык блогеры. Вот пусть они с ними и разбираются. А к литературе это не имеет никакого отношения.

Подавляющее большинство людей озабочены исключительно удовлетворением собственных амбиций и стремятся к достижению успеха, не обращая внимания на мнение окружающих. Философы же помимо личных интересов допускают ещё и существование истины, на поиски которой, как правило, и направлены их основные усилия. Из чего видно, что способность испытывать сильную или даже всепоглощающую любовь к мудрости (а именно так переводится на русский слово «философия») вовсе не обязательно предполагает наличия у человека ума.

Хлебников, Фёдоров, Филонов, Платонов, Циолковский… В России фактически все наиболее заметные творческие личности, кто так или иначе был связан или же вдохновлялся идеей покорения космоса, изначально отличались от других живших рядом с ними известных поэтов, художников, писателей и мыслителей. Причём примерно так же, как обычно выделяются из среды своих сверстников обучающиеся в специальных интернатах школьники с проблемами в развитии. Невозможно этого не заметить. Известно, например, что ни один из авторитетных современников так и не решился публично высказаться о Хлебникове, который называл себя председателем Земного шара. Все предпочли тактично промолчать. И я их прекрасно понимаю. Что же говорить о космонавтах! Итог, на мой взгляд, закономерен. Просто это тупиковая ветвь эволюции.

Будь моя воля, я бы переместила бога из человеческой души обратно на небо. Как было в старые добрые времена! Тогда, возможно, люди стали бы обращать внимание на то, как они выглядят со стороны, а не только на свои мысли и ощущения, которых никто не видит. Какая разница, о чём человек думает, если он ведёт себя как придурок? А когда он будет опасаться, что на него постоянно смотрят снаружи и, тем более, сверху, тогда и поведение его невольно подкорректируется, чисто на бессознательном уровне хотя бы. Думаю, Фрейд бы со мной согласился…

Однако в наши дни религия окончательно превратилась в способ самооправдания и утешения для наиболее отмороженной и безответственной части человечества. И всё из-за дебильных космонавтов опять-таки! После их полётов сегодня уже никто всерьёз не поверит, что за ним хоть кто-нибудь реально наблюдает из-за облаков. Кто-то такой, с чьим мнением стоило бы считаться, во всяком случае.

Когда покупатель выбирает себе мебель, он обращает внимание в равной мере как на её дизайн, так и на удобство. из-за чего, вероятно, у многих и возникает в сознании иллюзия, будто комфорт и во всех других жизненных ситуациях совместим с эстетикой. По аналогии с приобретением кресла или же дивана, так сказать. Но это совершенно не так. Просто реальный диван имеет зримые формы, которые вполне могут быть эстетически привлекательными. А вот когда ты пишешь или произносишь слово «диван», допустим, то на первый план сразу невольно выходит идея мягкости и приятного лежания, очертания же самого слова ничем особенно не примечательны. Поэтому, если твоей целью является красота, а не желание поудобнее устроиться в жизни, то тебе придётся добавить ещё кое-какие детали, чтобы ни у кого не осталось ни малейших сомнений, как прекрасен диван, про который ты говоришь. Пояснить, например, что ты готов сутками валяться рядом с ним на жёстком холодном полу и на него любоваться…

Эстет никогда не допустит, чтобы его заподозрили в том, будто он способен предпочесть удобство красоте. Даже в мыслях, или когда речь идёт о каком-нибудь совершенно незначительном, на первый взгляд, пустяке.

Американского эксперта по допингу отстранили за допинг. Главный инфекционист Ставрополья заразила людей, скрыв поездку в Испанию… Невольно вспомнила ещё почему-то замочившего свою жену автора книги о семейном счастье, ну и, само собой, умерших от ожирения диетологов.

Среди них, впрочем, таких каждый второй, а, может, и вообще все.

И только с гениями подобных метаморфоз не случается. Нельзя сказать, что Селин оказался коллаборационистом, а Жене – вором. А если вдруг и не сразу выясняется, что Кэролл, допустим, был педофилом, то это открытие делает его произведения ещё более занимательными.

Патриарх Кирилл назвал пандемию коронавируса милостью Божьей. Читая об этом, сразу представляешь его в окружении кланяющихся и умильно улыбающихся старушек. Если же запечатлеть такую сцену на живописном полотне, то получится классический лубок. А всё это вместе, если не ошибаюсь, и называется православным дискурсом.

Просто меня уже давно интересует значение термина «дискурс». Но я всё никак не могла подобрать подходящие слова и примеры, чтобы ухватить его суть. И вот, кажется, мне это наконец удалось.

Пишут, что в Европе сейчас, в разгар эпидемии коронавируса, из-за нехватки медицинского оборудования врачи вынуждены принимать мучительные решения, отключая от аппаратов стариков ради более молодых пациентов. Тогда как в СССР, например, в аналогичной ситуации предпочтение бы наверняка отдавалось пролетариям, поскольку там представления граждан основывались на философии, а не на якобы очевидных фактах, типа один уже достаточно пожил, а у другого ещё всё впереди.

Вот поэтому слово «буржуазный» и является, по сути, синонимом «обывательский». В смысле обыденный, руководствующийся исключительно банальным здравым смыслом и лишённый какой-либо сложности и глубины.

Само слово «маска» достаточно романтичное и красивое. Однако уточнение «медицинская» это впечатление сильно смазывает. И получается, что прилагательное в данном случае оказывается важнее существительного, хотя и считается, будто оно всего лишь к нему прилагается. Вообще всё, что связано с медициной, все эти белые халаты, красные кресты, шприцы, носилки, тапочки, койки, скорые, кислородные подушки, резиновые перчатки, таблетки и капельницы не отличаются особой эстетической привлекательностью. Что выглядит несколько странно, так как врачи, пожалуй, даже чаще представителей других профессий становились известными писателями: Шиллер, Рабле, Чехов, Константин Леонтьев, Селин, наконец. И в отличие от ситуации с маской этот факт биографии никого из них особенно не портит.

Думаю, тут всё дело в том, что врач, решивший посвятить себя литературе, является кем-то вроде перебежчика, переметнувшегося, если так можно выразиться, в стан смерти, на стороне которой всегда выступает искусство. И как специалист по исцелению и возвращению к жизни людей лучше других знает, как такому процессу наиболее эффективно противодействовать.

Клодель был католиком. Однако маркиз де Сад во всех отношениях более значительный писатель. А значит, отдавая предпочтение именно ему, человек как бы делает шаг вверх по ступеням некой незримой иерархии ценностей, на вершине которой только и может находиться единый для всех Бог, если таковой вообще существует.

Поэтому верующих людей, я считаю, легче всего отличить от атеистов по эстетическим пристрастиям, а не по галочке в соответствующей графе анкет и социологических опросов, где каждый человек субъективно причисляет себя к сторонникам того или иного мировоззрения.

С утра, пробегая глазами новости, ещё больше расширила свой кругозор, пополнив его сведениями о разного рода бактериях, амёбах, инфузориях и прочих простейших микроорганизмах. Чёрт! Если так дальше пойдёт, уже через пару недель, не исключено, я буду в состоянии защитить на эту тему целую диссертацию. А ведь я запросто могла прожить свою жизнь, вообще ни о чём таком ничего не зная. И вряд ли бы она от этого стала беднее…

С другой стороны, если уж на то пошло, я сама тоже всегда ощущала себя кем-то вроде вирусолога. Просто до сих пор этот образ мне как-то в голову не приходил. Хотя такое амплуа, пожалуй, подходит мне даже больше, чем широко распространённое представление о писателе как инженере человеческих душ, например. В частности, я многократно говорила и писала о стилистической чистоте в искусстве, в одной только «Моей истории русской литературы» ей посвящено несколько глав. Вокруг полно книг, музыки, кино, живописных полотен и их создателей, приближения к которым я тщательно стараюсь избегать даже в мыслях, а уж о том, чтобы их назвать или обсуждать вслух, я вообще не говорю. С ранних лет меня преследует настоящий ужас, иначе не скажешь, что, только раз к ним прикоснувшись, ты не только запачкаешься, но и подхватишь страшную заразу, от которой тебе потом будет уже практически невозможно избавиться. И, наоборот, существует достаточно много пугающих большинство окружающих меня людей фактов, имён и явлений, которые кажутся мне абсолютно безобидными, поскольку я не сомневаюсь и, более того, много раз убеждалась на личном опыте, что у меня на них врождённый иммунитет…

Так что, если подумать, то ничего особо нового за последнее время я для себя не открыла.

Ум тождественен уродству, а красота – глупости. Либо ты жертвуешь умом, либо красотой: кому что больше нравится. Даже политики, я заметила, это чувствуют, иначе бы они так явно не косили под дурачков. Но выбор-то всё равно рано или поздно приходится сделать.

Если восстановить хронологию, то за последние тридцать лет предсказаниями сначала занимались астрологи и экстрасенсы, потом, не помню уже сейчас точно кто, кажется, журналисты, или же нет, экономисты, на смену которым пришли социологи и политологи. Ну а раньше, соответственно, на будущем специализировались главным образом писатели-фантасты и философы-утописты. О религиозных пророках я не говорю, так как, по сути, они мало отличаются от тех же экстрасенсов, разве что их прогнозы отмечены несколько большим охватом и отягощены дополнительными наблюдениями за состоянием нравственности человечества. Есть, безусловно, ещё и цыгане, но это как бы вечное. И вот теперь описаниями картин будущего занялись медицинские работники. Сложно сказать, справятся ли они с неожиданно свалившейся на них задачей, но, судя по результатам, продемонстрированным представителями других профессий и сфер деятельности, лично я в этом сильно сомневаюсь. Хотя, казалось бы, если сразу несколько экспертов, описывая события ближайших месяцев или даже недель, постоянно высказывают полностью исключающие друг друга предположения, как это, в частности, сегодня и происходит, то существует большая вероятность, что хотя бы одно из них в какой-то момент всё-таки должно исполниться. Представим, что два человека подкидывают монетку, и один загадывает, что она упадёт орлом, а другой – решкой. Кажется, монетке при подобном раскладе просто некуда деться, и не одно, так другое в результате с ней неизбежно произойдёт. И тем не менее в масштабах человечества такая «монетка» почему-то раз за разом обязательно опускается на ребро…

И всё потому, что события в этом мире чередуются наподобие рифм, каждая из которых задним числом со стороны выглядит абсолютно предсказуемой, но неизменно оказывается неожиданной. Как это обычно и бывает, когда слушаешь хорошее стихотворение, например, – постоянно в этом убеждаюсь. Однако гениальные поэты, которые одни только и в состоянии были бы реально помочь людям ориентироваться в окружающей действительности, в наши дни окончательно превратились в маргиналов и изгоев, чьё мнение вообще никого не интересует. К ним ныне прислушиваются даже реже, чем к откровенным сумасшедшим и жуликам вроде экстрасенсов и цыган. И с подачи того же Платона, в частности, который приблизительно о таком устроении общества, видимо, и мечтал, предлагая изгнать поэтов из идеального государства будущего, человечество теперь оказалось практически полностью во власти философов, историков, психологов, искусствоведов, дизайнеров, социологов, экономистов, юристов, политологов, религиоведов, дипломированных богословов, астрономов, физиков, программистов, метеорологов, диетологов, фармацевтов, вирусологов и прочих обывателей-специалистов.

Всегда ненавидела слово «мы»! Всякий раз, когда его слышишь, почти физически ощущаешь, будто к тебе кто-то вплотную приблизился и дышит прямо в лицо, невольно хочется отодвинуться и сделать несколько шагов назад… А сегодня любители этого слова словно с цепи сорвались, куда ни ткнись, только и слышишь: «мы никогда не станем другими», «мы поняли то», «мы поняли это», «нас теперь ничто не спасёт» и «нам всем необходимо начать внимательней относиться друг к другу». Люди совершенно не способны держать дистанцию, короче. Притом что сейчас из-за опасности подхватить вирус подобное поведение на бытовом уровне вроде как даже наказывается штрафом. Вот что меня поражает больше всего!

Вышла сейчас в Перекрёсток, а там за углом притаился полицейский патруль с микроавтобусом. В последний момент случайно заметила и сразу перешла на другую сторону. Просто на всякий случай. Вдруг остановят, потребуют документы, а паспорт я не ношу и у меня с собой только писательское удостоверение. С таким псевдонимом, как у меня, лучше держаться от полиции подальше.