Kitabı oxu: «Художник»

Şrift:

Почитай меня, поплачь…


Я держу за тебя это небо.

Я дepжy зa тeбя этo нeбo. Я пути пред тобою открою. Я молюсь за тебя перед Богом. Зажигаю все звезды Вселенной перед самым темным порогом. Я все острые камни скрою, Отведу повороты лихие, Прижимая ремни плотнее. За полшага до смерти – встану, Возвращу все твои потери, Залечу все кровавые раны. В твоих взглядах подчас больше смысла, Чем во всех разговорах мира, Ведь в надеждах твоих столько рвенья, И в наивности и в удивленье. Ты не бойся ветров и стужи , Я собой заслоню тебя, слышишь ! Мое сердце ко всем было слепо, Но тобою одним оно дышит.


****

С любовью нужно быть в разлуке, Чтоб суть любви земной понять, Дрожали б на морозе руки,

Гремели сердца эти стуки, И нам хотелось умирать. Разведены мосты у дома, Колонна холодом взята, Я, отдана была другому, Но лишь тебе была верна! Я отдала ему всю душу, Но сердце ближе лишь к тебе, Прошу не помни жизни сущей, Не внемли праздной суете. Любовь взята оплотом веры, И чувства истины в вине, И я живу под страхом Геры, И вижу сны лишь о тебе. Любовь в разлуке – крест судьбы, Мой ангел предан был другому, Но преданы ли те мечты? Ты варишь кофе , но иному И не тому, кто нужен был, Кто счастьем опалил истому,

Кто лишь с тобою счастлив был.

В разлуке быть такая сила, В разлуке быть -терпеть , терпи! Ты распахнула ночи крылья. Лети, к нему… Лети!


Перекрестки дорог.

Я прощу тебе все: перекрестки дорог, Новый город, в пыли утонувший, И все слезы мои, все печали мои, И то слово, весь мир покачнувшее. Я прощу тебе все, за ту розу ветров, За цветочек из старой салфетки, И за смех твой. За голос ночи, И за те разговоры редкие. За умение жить, никого не боясь, За тот взгляд, что пронзает всю кожу. Я прощу тебе все, за смертельную грусть, За синеющий майский вечер, Я прощу тебе все, никого не боюсь За прощение буду в ответе. Я прощу тебе все за ту розу ветров, Перекрестки обид и желаний, За нечаянный взгляд, Поцелуй на щеке… За все годы моих ожиданий.


Я позвоню…

Я позвоню тебе сама, не может быть никак иначе, По проводам бегут слова, И знаю я, вот-вот заплачу. Но лучше так, чем никогда, Чем ошибаться нам с другими, Я знаешь, путаю лишь имя, Но это имя на века. И лучше так, чем врать до гроба, И лучше так, чем никогда Не знать, что первым было слово, Не знать, что первым было слово, А думать: "Гордость- это да!" Я позвоню тебе сама, сожму всю боль в кулак и брошу, Мы виноваты, это- да, Но верить в промысел нет смысла, А между миром я провисла, И помню все твои слова. Я позвоню тебе сама, запью печаль я горше водки, Я позвоню тебе сама, И может вечность разорвется, И купол неба , как тогда, Как в ночью июльскую качнется. И вера, что во мне жила, Как птица в неба упорхнет: – Простила, – спросишь, – Я – то, да… Надежда – это на века, Она из стали и не бьется.


Ты колол мое имя на век…

Моему самому дорогому человеку .

2018



Ты колол моё имя на век Миллион мне стихов посвятил, Боль твою засыпал белый снег, Ты меня больше жизни любил… Никуда не ушла твоя грусть, Все прошло, как вода по весне Я к тебе обещаю вернусь Только ты горько плачь обо мне. Ты меня целовал не дыша, И меня не хотел отдавать, Ты любил, что горела душа И безумно хотел ревновать… Ревновал до крови и слезы, До последних молитв, что верна, Ты хотел чтобы были вдвоём, Счастье только судьба забрала. И озера моих синих глаз ещё будут с тобой до зари, И опять,как и первой зимой на окно прилетят снегири. И опять будут ночи без сна, Разговоры, что вместе никак… Разговоры , что надо терпеть. Это все засыпал белый снег… Я хочу с тобой снова гореть…


Падать.

Я держу себя в куче потушенных сигарет, Между дымными кольцами плещется океан, Между нами не пропасть, а миллионы лет, Пенные дольки моря, горький мартини, закат. Я стараюсь не плакать, не верить в твои слова, Отпускаю все прошлое, смелым ведь легче быть, А в ночи между небом и медовыми росами на губах Мелькают надежды и заставляют плыть. Я держу себя за замками и не позволяю ждать, Горький кофе, уже не латте, лишь коньячный вкус, И другой мне шепчет, чтобы я ничего не боялась, Но за плечами есть опыт, а значит в лицо смеюсь. Ты обещаешь и хочется верить снам, Ты все клянешься и хочется даже плакать, Море волнуется… Море волнуется… Раз…

Страшно, но я в соглашаюсь падать.

Ты- космос.

Ты – небо, звезды, камета. Запретная тема, неоновый свет. Ты – смысл, правда, совесть, миг, удар, затмение. Ты- солнцестояние, солнцепек, моление. Ты- первая капель, ты летний дождь. По- настоящему. Ты первый. Всерьёз. Мороз. Южный ветер. Морской бриз. Ты – мой номер один. Ты -мой каприз. Ты – Симфония 14. Лунная соната. Вивальди. Ты -весенняя гроза. Ты -первый снег. Ты- всегда будешь кстати. Ты- нежность. Ты- море. Прибой. Скалы. Синь. Ты -закат, рассвет. Подснежник весной. Ты – безоговорочное да, и нет. Ты инь и янь. Ты песни под луной. Ты со всеми , ты ни с кем. Ты со мной. Ты -Намаз. Крещение. Воскрешение. Иней. Снег. Продолжение. Меркурий. Марс. Юпитер. Венера. Солнечный свет. Ты- парад планет. Ты- гравитация. Ты -разведение мостов. Ты- Питер весной. Ты -выходной после месяца без выходных. Ты- песня, поэма, проза, стих. Ты- роман для тех, кто не верит в любовь. Ты- моя плоть, система, кровь. Ты -запах асфальта после дождя. Ты- июньское небо. Ты -дождь после выпускного. Ты дым от кальяна. Ты- первое и последнее слово. Ты-причина. Ты -итог. Ты -путь. В тебя упасть. Переродиться. Выдохнуть и вдохнуть. Ты – космос. Ты просто будь.


Даже трех дней не хватит…

В окне отражается свет июльского зноя. И капли на дынях солнечным светом объяты, И я открываю пошире в вечер оконце, И звезды шагают по бортику старенькой рамы. Ты приезжаешь на старой шестерке из мая, И снежным пионом дурманяще пахнешь. Меня обнимаешь, сгоревшие плечи лаская, за ужином нашим все за день, что было, расскажешь. Черничные капли вина на губах застывают. Смеешься, и с глаз убираешь неслушные пряди, На месте тебя никого я не представляю, С тобой этой ночи бездонной, пожалуй, не хватит. Прохладой веранда в объятия легкие примет, И старый скрипучий диван нам дороже кровати. Мы скрылись от глаз, На эти три дня мы – родные… Но я повторюсь, даже этих трех дней нам не хватит.


Художник.

Тебе 18, ты мне даришь розы Целуешь лишь в щеку , нежнее и губы Ты мне подарил тогда первую шубу , Но те оправдания очень уж глУпы. Подруга, сестра, незнакомая девушка Их много, простила От боли спасают. Ты вырвал совсем еще юное сердце, И там анестетик не предлагают. Мне 20. Он взрослый и очень серьезный. Он слезы мои не терпел и боялся. Машины, цветы, тоже красные розы Объятья без слов, ведь он сам же влюблялся. И мне 25. Он художник из "Рампы" Моложе меня в миллион звездных лет. Заносчивый, сильный, красивый , жеманный А лучше него ведь во всем мире нет! Я трачу все деньги, я похудела, и нервы мои сдают регулярно, Да! Только такую любовь я хотела! Но выглядят чувства наигранно – странно. Он ночью приехал: " Прости! Ты хорошая. Но только моложе она и выше. Мы с ней на коньках, на лыжах…серьезно! Женюсь я на ней… Для тебя я не вышел"… Мне 30. Художник жене изменяет. Их лодка не держит натиска бури, Он в доме моем в неглиже лишь гуляет И жадно целует лиловые губы. Он дарит пионы, а денег ни грамма! Приносит в газетке с ларька землянику, Пейзажи его стали слишком кровавы, Этюды пусты, а портреты безлики. Я плачу и плачу. Художник в запое. Жена привезла чемодан и картины. С ухмылкой сказала: "Нас точно не трое. И сердце его холоднее той льдины" Художник воспрял. Загулял. Оперился. Пришел опять ночью: " Женюсь! Представляешь, она бесподобная, слушает, слышит! По крышам со мной она даже гуляет! " Мне 40. Машина. Квартира и дача. Работа. Подруги. Вино. Развлеченье. И было так много… И это все странно, Но кроме художника нет увлечения.

Люблю тебя, как…

Люблю тебя, как Маргарита Мастера. Хоть бал, хоть душу Сатане. Все за любовь твою давно уплачено, И все равно, что мне гореть в огне. Люблю тебя, как Маяковский Лиличку. Всю жертвенность и страсть к твоим ногам, Мне за тебя дано все выстрадать, И значит , что другой я не отдам. Люблю тебя, как Ленин Революцию. Огонь в груди, а сердцу – вечный май. Люблю тебя. Как только я способна. Храни меня и никому не отдавай.

Женщина в платье вечернем…

Буду «женщиной в платье вечернем» , но не буду тебя упрекать, И вопросов о прошлом , наверно, я не буду тебе задавать. Я пойму все проблемы и беды, как смогу, так рукой отведу, Я та женщина, в «платье вечернем» в сердце лед теплотой растоплю. Взгляд лукавства , а может надежды ты спускаешь по талии вниз, Этот вечер закончится утром, исполняя душевный стриптиз, Мы сидим в небольшом ресторане, столик наш погружен в полутьму, Ты , поверь, хорошо рядом с вами, но о прошлом, уже ни к чему. Сколько было предательств и горя, сколько было чернеющих дней, То скитаясь по жизни, то воя, становились , конечно, сильней. И теперь в небольшом ресторане, пьем вино лишь за то, что мы есть, Мне легко и спокойно так с вами и поверьте мне, это не лесть.

Храни все наши неземные чувства

Все кончено. Не надо больше слов. Лишь ворох снов сгорает , ты молчишь. Ушел. И я ушла. Не может быть иначе. Гитара перезвоном не шумит, она надрывно, обреченно плачет! Вдвоем нельзя. Не по судьбе. Один обман. А в дымке утренней сгорает лист осенний. Нет смысла плакать. Только лишь слова… И шепот прошлого спасает нас от извинений. И завтра ничего не ждет опять. Не повторятся все минуты ожиданий. Прости меня, я помню про тот март, Про все часы моих бесплодных начинаний. Желаю быть. Желаю полюбить. Пусть поцелуи будут ярче, чем искусство. И все же в памяти, хоть где нибудь в углу… Храни все наши неземные чувства.

Тобой все дышит

И я буду умирать без тебя каждый день.

Все эти мальчики станут сущими пустяками

Мои страдания о них пылью под каблуками,

И не лягут слова разговоров с ними стихами.

Когда мы ставили точку, то отчаянно поспешили

Я ведь звоню, а про гордость , увы, забываю.

Крутится шарик, но боженька нас не слышит.

Оказалось, пустое. Тобой ведь одним все дышит.

Герой.

В маленький домик на углу Широкой я приходила частенько, там жила теть Рая, моя портниха. Она изумительно шила и брала за работу сущие копейки. К ней ходила моя бабушка, мама , а теперь и я. К клиентам Раечка ( так мы ее называли за глаза) была не притязательна, добра, но очень уж любила поговорить. Она рассказывала про свою жизнь, про семью, про дочку, которая живет с «транжирой и алкашом Ванькой» ( так сама его описывала портниха), про сына с гулящей женой, глухого деда и свои болячки. Хочешь- не хочешь, а слушаешь, пока идет примерка и наметка. Она делала все легко и стройно, но часто останавливалась, поджимала руку и начинала говорить. Мы уже привыкли к такой особенности Раечки и даже не злились. Была она человеком одиноким, хоть и семья у нее была большая, но почему-то в этой семье не было места ей.

Лето душило жарой и проливными дождями. Поэтому мне понадобились срочно новые льняные белые брюки, потому что старые приказали долго жить. Конечно, подшивать к Раечке.

Дома у нее было не продохнуть: летали мухи, бегали дети и коты, лежала больная дочь, внук, которого я еще недавно учила великому и могучему, собирался на свидание и пытался неумело скрыть яркие синюшно-бордовые пятна на шее ( первая страсть!), туда-сюда шаркал старый муж в одних трусах, а завершали эту чудесную картину четыре маленькие противные собачки, которые без устали лаяли во дворе.

– И ты знаешь, он не говорит же , с кем встречается, ну дружит так, не живут уж… а так , Бог их знает, кто мне что говорит,– она послюнявила нитку и быстро вдела в ушко,– Ты садись, я наметаю при тебе, потом оденешь для примерки.

– А Ваньку-то в открытом гробу привезли?,– спросила я

– В открытом, да он перевернут был , знашь, на эту сторону, где больная она…,– Раечка задумалась

– Хорошо, что открытый, попрощались,– я замолчала. Повисла какая-то душная пауза.

– А сноха, не знашь, кого приютили. Ее Ленька-то одел-обул, знаешь, платишки ей покупал, пока она училась.. А там-то и глядеть не на что!– оторвала нитку, начала тут же вдевать новую,– И она – то пошла по рукам, но я свечку не держала, как уж там было. Ленька-то приехал с работы, цветы ей заказывать, а на адрес уже доставка… Вот кто там их разберет! Она вообще перестала , знаешь, готовить чет интересное, так, сварит макароны… А дети любят его,– задумалась.

– Да, а терпеть ему- то, это нужно?

– А как не терпеть… детей травмировать..,– Раечка продолжала наметку.

Я понимала, что разговор нужно поддержать, даже не столько разговор, сколько бедную несчастную Раечку, которая жизни-то не видела.

Это была невысокая, сгорбленная женщина, почти без зубов, с опухшими тяжелыми ногами, на которых фиолетовыми змейками проступали вены. Руки были белые, худые, с неряшливо подстриженными ногтями, но талантливые, рабочие, крепкие. Наверное, в молодости она была красавица. Черты ее лица были мягкие, щеки чуть впали, глаза выцвели. Но в них была жизнь, такая тяжелая, полная какого-то отчаянья и в тоже время неуемности… Лена, ее дочка, была на нее похожа. Тоже в очках, таких круглых, с толстыми стеклами, с маленьким круглым личиком и длинными пшеничными волосами. Лена была очень худенькая, совсем, как тростиночка. Она болела, очень сильно болела. Ее мучили головные боли, низкий гемоглобин, позвоночник, сердце. Лена была учительницей, но совсем не работала по профессии. Выскочила замуж за любимого ( где она только его нашла!) , и конечно, безусловно, она родила не доучившись. Раечка не смогла вразумить ее, что гены берут свое, и Ванька партия неудачная. Пьющие родители, гулящая мать, без вести пропавший отец, в придачу больная лежачая бабка, которая повисла грузом на плечах худенькой Леночки.

Ванька показал себя почти сразу. Стал  брать кредиты, тратить деньги, которые не успевал, не мог заработать. Леночка терпела, и даже родила еще дочь. Терпение , видимо, было у нее железное, потому что прощала ему все и всегда ждала. Он не жалел ее, а потом жалел, потом уезжал и приезжал, обещал , что жизнь наладиться, нужно только потерпеть, но все начиналось сначала. Все жили в одном маленьком домике, надеясь на лучшее завтра, которое не наступало.

Ванька погиб в бою. Вразумился, уехал и даже как-то поменялся. Только обратно он не пришел, не пришел, как тысячи наших молодых ребят, которые пошли туда, которые звонили оттуда, надеялись, верили.

На столике, где иконы, стоит его портрет, даже не узнать! Красивый, подтянутый, серьезный, в форме. Рядом лежит его фуражка и орден Мужества. Меня даже покорежило. Вот осуждали мы его, ругали все, а он пошел туда, не побоялся, смог. И не прятался, как многие примерные мужья. А пошел и воевал. Воевал за свою семью. За своих детей,за свою тещу, которая его не прощала, за дочь, за их маленький дом на углу большой улицы,  за свою Леночку, которую он все-таки любил. Любил , может неправильно, криво- косо, голо- босо, но любил. Как не любят обеспеченные и добрые, как не любят сытые и выспавшиеся. Он любил ее по-своему.  И сразу жизнь его кажется такой большой и горькой, такой несправедливой и ужасной. С детства она его обделила, не дала деже попробовать своего вкуса, жизнь, ты почему так играешь? И как-то все внутри сжалось. И все сразу забыли, что творил это беспутный Ванька, потому что нет этого беспутного Ваньки. А с фотографии на меня смотрел не Ванька, а герой, который попал в окружение и принял эту смерть с достоинством. И нет теперь слов, чтобы его осуждать, нет у нас права говорить о нем плохо, потому что там он погиб за всех нас.

В Париж!

Привет, Париж! Франция! Мечта!

Я мечтала всю свою жизнь! И моя мечта сбылась!

Кофе! Непременно настоящий французский кофе и пирожное. Такое маленькое, красивое, которое лежит на малюсеньком блюдце, рядом с кружевной салфеточкой. А потом такси, непременно такси и к Лике!

Лика перебралась в Париж относительно недавно, всего-то пару тройку лет назад. «Отхватила! Повезло! Смогла!», -говорили злые языки. А Лика не мечтала о Париже, а Лика совсем не хотела в Париж. Лику вполне устраивал наш уральский городок. Но все-таки по порядку.

Мы подъехали к огромным кованным воротам, которые открылись моментально и вот, я в сказке! Огромный, но не вычурный дом в три этажа, чудесный сад , прудик и это только у крыльца. Лика кинулась к дверям машины, завизжала, по -детски начала меня обнимать, смеяться и тут же плакать. Мы зашли в дом. Красотища! Вкус, размах! Нужно обязательно спросить, долго ли она обставляла все это? Но все потом! Потому что сейчас подарки, первая рюмка за встречу, разговоры о том, как мы счастливы, что наконец-то рядом!

– Привезла? – с нетерпением полезла Лика в чемодан.

– Привезла! И то и другое!-я достала из сумки бутылку «Столичной» и банку шпрот.

Да! Человек, который ест за завтраком омаров, запивает их французским коньяком, слезно просила меня привезти сумку шпрот и русской водки… Тоска. Я конечно прихватила еще икры, астраханской рыбки к пиву ( заказала у знакомых), смородинового варенья, бутылочку самогонки, копченой колбаски, мелкой ранетки, в общем всего того, что ни за какие деньги в Париже не достать.

Лика жадно резала хлеб, разливала водку в красивые малюсенькие рюмочки. Мы стоя выпили первую за встречу, закусили самым русским калорийным бутербродом со шпротиной и майонезом, а потом и по второй, за все хорошее. Если перейти к итогу, то когда пришел Володя ( ее драгоценный муж) , то мы были уже глубоко под градусом русского гостеприимства.

Володя был прекрасный муж, отличный специалист, пластический хирург. Лике с ним несказанно повезло, а ему повезло с Ликой. Звезды сошлись над ними, когда это было нужно, необходимо, важно и обязательно.

Володя с нами поужинал, мы мило поболтали, посмеялись, вспомнили общих знакомых, кого-то помянули. Он ушел от нас около часу, потому что ему завтра на работу, как никак три плановые, консультации, а еще вечером он свято божился познакомить меня со своими «милыми соседями».

Мы с Ликой пошли в сад, взяли две бутылочки сухого ( все, как мы любим!).

Воздух опьянял без вина. Пели цикады, дурманно пахли лилии и жасмин. Мы устроились в красивых плетенных креслах ( подарок благодарного клиента, как сказала Лика).

– Ну, подруга, рассказывай!

– Нет, первая – ты! У тебя тут интереснее. Смотрю, детскую сделали, вон там, площадка, что вопрос решили?

– Это … Володя. Он захотел. Когда проект сада делали…

Тушуется, заметила я. Зачем я это спросила? Идиотка! Кретинка! Дура! Испортила такой вечер! Но Лика ,кажется, не замечала моего смятения.

– Как у вас? Как Костик?

– А что про него говорить? Командировки и командировки. Я его дома практически не вижу. Я то там, то тут. Переводы, договора, продажи… Скука! Но эта скука нас кормит и кстати, не плохо. Сделали ремонт, наконец-то, послушай, наконец-то я купила круглый дубовый стол на веранду. Поэтому теперь, вы к нам!– и мне почему-то стало смешно, Лика рассмеялась со мной.

– Слава Богу! Я так счастлива, что у тебя все хорошо. Ты всегда была рационалисткой… Есть такое слово?

– Конечно есть! – и мы опять захохотали.

Мы вспомнили несчастную Ленку ( наша третья подруга), которая ушла слишком молодой и красивой. Выпили за нее молча, до дна, как и пила сама Ленка. Вспомнили и ее ненаглядного мужа, который женился на другой через полгода и ее свекровь- старую идиотку. Вспомнили школу, вспомнили наши улицы, дворы, парки, снежные и морозные зимы, нашу молодость, которая отчаянно не хотела нас покидать и как же это прекрасно, – не покидала!

И вот наконец, Лика спросила про дом. Как я боялась этого вопроса! Ну конечно, она бы спросила! Ведь дом ее. Но обо всем по порядку.

Лика с Володей уехали, но у нее остался дом. Прекрасный дом с участком, садом, красивой посудой и чудным интерьером, который был придуман самой Ликой. Но Лика уезжала и дом оставила на продажу мне. Долго его никто не покупал, высокая цена, кризис. И мы даже отчаялись его продать, Лика шутила, что уже можно туда мне заселиться, как вдруг – купили. Сразу, посмотрели и внесли задаток. Я была рада, пока не пришла на сделку.

– Так, что там с домом? Кто купил? Приезжие?

Как мне не хотелось отвечать! Господи, я хотела уехать тут же.

– Да, так, семейная пара, подарок детям на свадьбу. Не интересно.

– Нет, ну расскажи, кто у нас там женился? Всех же знаем!– Лика разлила еще вина.

– Ну Городецкий! Городецкому купили дом, точнее ему и невесте,– выпалила я на одном дыхании.

– Кто? – Лика сказала одними губами.

– Городецкий.

Городецкий. Это сволочь. Негодяй. Безобразное пятно на ликиной жизни. Первая и единственная ее любовь. Она познакомилась с ним , когда заканчивала институт. Экзамены поджимали, а она никак не могла сдать чертежи, уже отчаялась, искала по знакомым, кто может сделать в такие короткие сроки, и вот – Славочка Городецкий. Даже денег тогда с нее не взял, просто пригласил в кафе. Он – художник. Творческая натура. Лика это понимала, никогда не давила, не попрекала. Да и за что было его попрекать? Он Лику любил, боготворил. Портретов ее кучу нарисовал. Даже в их спальне потом висела большая рамка в меленьких ликиных картинках. Перебрался в ее дом. Как Лика старалась, уют наводила. Там каждая тарелочка, ложечка, коврик выбраны с такой дикой любовью, что и представить страшно. Он рисовал, она работала, все было красиво, даже страшно, как-то от такой неземной любви. А потом еще радость, Лика беременна. Слава ультимативно – рожать. И решили, что будет свадьба. А что? Семья так-то у них давно сложилась, только без штампа, а тут и случай. Слава еще больше трясся над ней, соки выжимал, мороженое таскал ( она страсть, как хотела мороженое), рисовал ее и рисовал. Свадьба была назначена на август. Стояла жуткая жара. Именно почему-то жару я запомнила, не безумные ликины глаза и охрипший голос. Мы тогда ее потеряли дней на пять, нашли в больнице. Она лежала , отвернутая к стенке и молчала. Говорить начала через неделю, когда пришла ко мне после выписки, с пакетом. Домой даже не ходила. Села тихо на скамейку, закурила. Курила долго и много, а потом как-то размеренно и тихо начала говорить:

– Я полы мою, а в окно стук. Я и вышла. Девочка стоит. Такая аккуратная, красивая, худенькая, только животик у нее круглый, уже месяц шестой, наверно… И говорит: «Ты, Лика? Ну, жена, Славы? Так я сказать хотела, я его люблю…»… – она тогда замолчала и посмотрела на меня какими-то безумными глазами.

И действительно, была у Славочки еще одна муза. Римма. С богатыми родителями и очень скверным характером. Римме он ничего не обещал, переспал с ней пару раз на каких-то богемных тусовках, а вот Римма влюбилась. У Лики выкидыш, да с такими осложнениями, что детей иметь она больше не может. В дом даже не зашла, Славку видеть не хотела. Жила у меня, курила и молчала. А потом как-то все улеглось. Работа, быт, тусовки. И на одной из них встретила Володю. Он влюбился. Охапками цветы, прогулки под луной и через месяц предложение. Лика согласилась, тем более, что Володя сразу сказал, что уезжает в Париж, а Лике только это и нужно. Перемена. Места, жизни, судьбы. А Городецкий на Римке не женился, родители не дали. А вот потом жениться решил, на какой-то девочке. Художник, эстет. Увидел меня на сделке, чуть не ошалел. Глаза спрятал, стыдно. А чего уже говорить? Ошалеет, когда в дом неудавшейся семьи войдет.

– Расскажи мне про него…

– Не буду. Что про него говорить?

– Ну я имею права знать, кто будет жить в моем доме!

– Я сказала.

– А еще?

– Про нее ничего не знаю. Да и знать не хочу! Сколько уже лет прошло? Пора все отпустить.

– Пять. Пять лет прошло. И я ничего не могу отпустить.

– А ты вспомни, что именно из-за него ты никогда не станешь матерью!

– А он никогда не станет отцом!

– Конечно! Ему это и не надо. Малюет там себе, художник хренов!

– Наташка, расскажи! Умоляю!

И я сдалась. Хотя рассказывать было нечего. Год назад купили дом. А через полгода он стал пить. И пьет до сей поры. Естественно, никому его мазня не нужна, жена гонит его, он ее бьет, опять пьет. Дома шаром покати, разбили витражи на веранде, дворик в запустении, впрочем, как и вся его жизнь. А месяц назад жена ушла к родителям, потому что терпеть его невыносимо. Напьется и плачет, а жену, эту несчастную ( за что ее Бог наказал?) бьет и гонит. Короче, не жизнь с ним , а мрак, и счастье, что ты, Лика, не его супружница.

В прохладном воздухе что-то лопнуло, я услышала стук капель, тяжелых, одутловатых. Посмотрела вниз. Лика раздавила рукой бокал, кровь капала на зеленый газон.

– Нужно перекисью, водой,– как-то неумело я пыталась схватить ее запястье, облила вином. но молчит,

– Успокойся, не страшно,– одними губами сказала она. Лицо бело, как маска.

– Расскажи про него, пожалуйста,– умоляюще смотрела она на меня.

– Что рассказать?

– Все.

– Не работает. Живет за ее счет и пьет. Пьет постоянно. Не рисует. Разбили веранду, участковый приходит стабильно раз в неделю, жена побои не снимает, но ему грозит. Он пропадает сутками, похудел, осунулся и постарел. Из красивого мужика превратился в старика, просто в опустившегося алкаша. На работу его не берут, знают- ненадежный. Регинка стала худая и бледная, пашет, как проклятая, кстати, продали твою посуду, фарфор, хрусталь, денег им не хватает. Избил ее на втором месяце – выкидыш. Сад запустили, ухаживать некому, всего-то год, а семья уже не семья. Она терпела, но видимо, любому терпению- конец, месяц назад перевезла свои вещи к родителям, даже про дом не заикнулась,– я выдохнула. Вроде, рассказала все как есть.

– А его родители? А друзья? У него так много друзей, ведь его можно вылечить… И его нужно лечить, пропадает мужик… – опять замолчала и смотрела куда-то в темноту.

– Да кому он нужен? Он был нужен, когда он не опустился! А сейчас? Всех доканал. Как с этой -то сошелся совсем неясно, может тогда в завязке был. Потому что пить он стал очень давно, почти сразу после твоего уезда…– зачем я это сказала? Дура! Сейчас накрутит себя и совсем не успокоится.

– А может все было зря?

– Что зря?

– Ну, мой уезд, замужество… и вообще- все? – как-то многозначительно посмотрела на меня Вероника.

– Дура! Слушай, ты клиническая дура! Он тебе изменил. Ты не можешь иметь детей, кстати, из-за него! Ты почти год не могла дышать, ты понимаешь, вся твоя нормальная, человеческая жизнь рухнула из-за него!

– А его жизнь рушится из-за меня? Он сам себя уже наказал. И жестоко наказал. Он теряет себя.

– Да черт бы с ним!

– Вот черт-то с ним!

– Прекрати! Все! Я устала слушать твой бред.

– Пошли спать, Нат, я очень хочу спать…

В Россию Лика прилетела через два с половиной месяца. Остановилась у меня. Была рада буквально всему. И проливным дождям, и холоду, и слякоти, и вечно недовольным лицам прохожих. Начала ходить по гостям, вспоминать всех друзей, близких и далеких, раздаривать парижские сувениры. В выходные непременно- баня. Мы долго парились, пили пиво с астраханской рыбкой и кажется, были счастливы. Володя звонил каждый день, стабильно три раза, Лика была сдержанна в своих чувствах, но вежлива. Впрочем, Лика была всегда такая и удивляться этому было нельзя. Но как-то подозрительно долго она задержалась у нас, нет она ничуть не мешала, даже было хорошо, но просто странно. В один из вечеров, когда мы пили чай на моей старенькой веранде, она начала этот разговор.

– Ната, как ты думаешь, я могу на тебя положиться?

– А ты еще спрашиваешь?

– Тогда я умоляю тебя не осуждать меня и выслушать до конца.

– Что ты опять учудила?

– Я виделась с Городецким… – повисло тягучее молчание , – не надо сейчас слов! Да, я хотела увидеть свой дом! Я между прочим все сделала в нем и оставила там всю свою молодость! Короче, я пришла, а он там … на моей разбитой веранде, пьет. Наташа, он ужасно выглядит! Наташа, я не могла поверить, что это мой красивый, молодой, самый лучший мужчина, ради которого я готова была умирать! Наташа, ему конец! Его нужно спасать! И еще, там в спальне… не смотри на меня , пожалуйста такими глазами, да я была в спальне, я прошлась по дому! Там до сих пор висят мои портреты, эта чудная рамочка, понимаешь, там все, как было при мне! – она встала, начала ходить туда-сюда, опять села и выжидающе посмотрела на меня.

– И что ты хочешь ?

– Я хочу, чтобы ты помогла мне его вылечить. Понимаешь, я его вылечу и заберу туда. К нам, понимаешь? Там у него перспективы, а тут? Пить и вспоминать ушедшую молодость? Ничего у него тут. И меня тут нет.

– Ты дура? Нет, ты – дура! Куда ты его заберешь? В Париж? К мужу в дом? Ты вообще в своем уме?

– Ну конечно не к нам! Снимем ему комнатку, квартирку. Он должен творить, он талантлив! Помоги мне, пожалуйста!

Спорить с ней сейчас? Смысла нет. Если в помощи откажу я , то эта дурочка побежит просить помощи у всех подряд, опозорится только. Помогать, а как ей помогать? Деньги у нее есть, а вопрос в клинике. Лика совершенно не знает врачей, совсем не знает куда сунуться, все-таки время поменялось.

– Так, и что ты хочешь?

– Пристрой его в клинику. Скажи, что это твой брат, родственник или еще кто-нибудь, умоляю! Я все оплачу. Клиника должна быть хорошая, такая, чтобы раз и он стал Городецким, тем, каким я его помню.

– Ладно, – устало согласилась я и пошла за своей чудесной телефонной книжечкой.

Найти врача не составило труда, прекрасный нарколог, гомеопат, Стецецкая Софья Павловна, климатическая дама с яркой еврейской внешностью. Согласилась положить нашего художника без очереди, оказать всяческую поддержку и уход, и конечно, Лика распрощалась со своими каратами в ушах, на руках, и сняла внушительную сумму с неприкосновенного счета. Бедная Лика, бедный Володя, бедные все мы!

Лика была счастлива. Славочка лечился, правда впал в депрессию, что вполне нормально в таком лечении, но Лика разнервничалась, начали искать психолога. Опять отвалила кучу денег, которые не помогли, жить Слава не хотел и видимо, плевал на все старания Лики, которая сама похудела, поседела и стала дерганная. Володя стал переживать и звонил почти каждый час, спрашивал почему она не едет так долго, а та закатывала глаза и говорила , что соскучилась по родине, что хочет мне помочь с огородом, дачей, короче несла откровенную чушь, а он верил. Верил, потому что любил, а она его нет и мне это стало ясно окончательно, когда эта дурочка сорвалась ночью в больницу, потому что Славочка суициднулся!

«Почему не до конца?»,– один вопрос, который я ему задала, когда мы пришли в его палату. Он молчал!

Молчал, как и тогда, когда смотрел на меня после тех чудовищных событий! Всегда молчит, а разгребать эту кучу дерьма нам!

Выписали. Приехали ко мне. Сидел с безучастным видом , от еды отказался. От чая тоже. Лика бегала вокруг него, как заведенная. Славочка! Славочка! Славочка! А Славочка страдал! И почему-то не вспоминал о том, что когда страдала Лика, то он был безмерно счастлив, а она корчилась на холодной кушетки больницы, выплевывала свое нутро! Сволочь!

Лика созвонилась с Володей и что-то долго ему объясняла, бросала трубку. Потом опять звонила, и по участку раздавались слова: разведусь, поделю все по ровну, без меня останешься, никогда не любила и все в этом духе.

Опять она рушит свою жизнь ради этого никчемного творца! И никто ее вразумить не может, никто не может ее остановить, потому что, пробовали ли вы остановить тайфун?

В итоге, Володя сдался. И Лика оформила билеты себе и Славе, собрала его манатки ( Господи, нищенский мешок!) и через три дня они улетели. Я поняла, что Лика разрушила свою жизнь окончательно и бесповоротно. А еще я точно знала, Володя будет терпеть ее выпады долго, пока она окончательно не сведет его с ума.

Лика звонила часто. Почти каждый день, говорила полушепотом, потому что дома был Слава, у которого обострилась депрессия, и он не мог работать, не мог даже выходить из дома, или же приходил Володя, который уставал от работы и тоже хотел покоя. А съезжать Слава не собирался, потому что было некуда. Володя стал закрываться в кабинете и пить, Лика просила его потерпеть, потому что « Славина болезнь это и его вина тоже!» ( Не ясно правда с чего она это взяла), и Володя терпел. Даже звонил мне и плакал, потому что Слава стал смотреть на Лику с вожделением , стал рисовать ее портреты, а она видимо счастлива, и он тут лишний. Я пыталась вразумить Лику, уже наконец-таки выгнать Славку и пристроить его на работу, но все было тщетно. Они прожили так года полтора, Лика спустила все деньги, которые копила на лечение этого ничтожества, потом еще продала что-то из украшений и наконец – депрессия пройдена! Лика прислала фотки: Слава и она на елисейках, в кофейне, в саду, с холстом! Слава и она! Да, красивая пара! Но это уже не входило ни в какие рамки! Идиотка! Моя подруга клиническая дура! Или очень уж умная….

Ночью меня разбудил отчаянный звонок. Два часа. Сразу мысли о том, что кто-то умер, кто-то разбился… ну ничего в голову хорошего не лезло!

– Натка, Натка, ты спишь?– шипела в трубку Лика.

– Нет, спасибо, уже не сплю!

– Натка, я беременна!

– Поздравляю вас! Володю ! Смогли! В такой обстановке! Я же говорила!

– А Володя здесь ни при чем…

В трубке повисла тишина. Я села на скамейку у светильника и включила старую матовую зеленую лампу.

– А кто причем?

– Слава.

Я молчала. Это же было очевидно! Чему я удивляюсь! Слава! Слава всегда все мог! И заделать ребеночка моей дурной подружке! Теперь-то точно ее не бросит и не гульнет налево, потому что некуда гулять, нравится сидеть на шее, не натрет седло!

– Ты дура?

– Пусть я дура, но счастливая дура! Ты понимаешь, мне шансов не давали, а тут раз и все!

– Ты понимаешь, что о счастливой жизни придется забыть? Ты понимаешь, что Володя не простит? Ты пожалей его хоть раз в жизни! И себя! Не своего Славочку, а себя!

– Я не могу думать ни о чем! Срок четыре недели, Слава счастлив, он даже воспрял! Но пока мы молчим, потому что, сама понимаешь! Володя ходит сам не свой, наверно, все понимает, но боится себе в этом признаться, что делать ума не приложу… Решили лететь в Россию через неделю, купили билеты, Володе сказали, что нужно решить дела с домой, а я за компанию. Так что встречай!

– Лика, приди уже в себя! Володя твой муж! Он для тебя- все! Со Славой ничего не будет, никакого будущего для тебя и ребенка. Врать , конечно, не хорошо, но в твоем случае необходимо. Скажи Володе про беременность, он будет счастлив, а этого… шли к чертовой матери.– в горле пересохло, хотелось пить, не нашла ничего под рукой и пришлось тащить телефон к графину, свалила книги со стола, звякнула лампа. В воздухе витал запах несчастья. Лика отсоединилась.

Через неделю они прилетели. Она безоговорочно счастлива, Слава нехотя смотрел на меня, виновато, что ли? Хотя какое ему чувство вины? Неизвестно! Слава ушел в свой дом, Лика осталась у меня, Володе про ребенка не сказала, звонить не звонила, ждала его звонков, отвечала сухо и просила денег.

– Зачем тебе деньги? Вроде откладываешь, переводишь?

– Да я уже продала все шубы, купила пуховичок и пальто, продала старую машину свою, мамину дачу, денег всегда будет не хватать, а у Славы сейчас проблемы с работой и содержать нас смогут только мои накопления.

– Ты что уйдешь от Володи?

– Конечно, потому что у ребенка должен быть родной отец. И обманывать Володю я не могу, он не заслужил этого.

– А предательства он заслужил? Или ты решила, что предали тебя, можешь предавать и ты? Нет, я не могу поверить, что ты простила этого негодяя! Ты думаешь, что он не будет пить с тобой? Что он поменяется?

– Он уже поменялся! Нат, ну почему ты не рада за меня? Я впервые за столько лет счастлива!

– Ты дура.– я посмотрела на нее с сожалением.

Слава пришел ближе к ночи и был чрезвычайно возбужден. Они чем-то долго говорили на улице и наконец Лика, раскрасневшаяся, позвала меня.

– Мы решили оставаться тут. Документы на развод отправлю через посольство, жить есть где, Володя, мы уверены, все поймет.

– Ты понимаешь, на какую жизнь ты обрекаешь себя и ребенка?

– На счастливую…

Володя развода не дал и сказал, что через месяц прилетит сам. Лика нашла прекрасного врача, Слава вяло пытался работать, но этого у него не получалось, поэтому приступы агонии творчества сменялись приступами депрессии.

Лика, кажется, не понимала, что теперь она в России,сейчас в магазинах шаром покати, нет салонов красоты и вообще, тут жизнь рушится, а там строится… Ей было плевать. Она гуляла вечерами, ела дыни, пила морковный сок и смотрела на жизнь через призму своей дурацкой любви, безграничной любви, которая разрушает все.

Володя приехал, как и обещал. Они долго разговаривали с Ликой, она призналась в своей беременности, и вопреки моим ожиданиям Володя был очень рад.

Мой муж не разделял этой радости, и смотрел на Володьку с презрением. Хотя потом, когда он истопил баню, и они долго говорили «про свои мужские дела» , сказал, что Вовку очень жалко, и мужик он хороший. Володька остался у нас на месяц, часто бегал в переговорную, отправлял какие-то бумаги через посольство и все время курил на веранде до темна. На него было жалко смотреть: осунулся, даже постарел, от бессоницы, которая его сразила совершенно неожиданно глаза стали красные, как у алкоголика, но Володя не пил.

Слава решил челночить. Лика не хотела его отпускать, плакала, боялась.

– Слава совсем не приспособлен к такой работе, он же человек- искусство, а тут? Как он тюки пойдет таскать? Как он поедет?

– Давно пора ему потаскать что-то тяжелее рюмки и кисточки!– в сердцах сказал Костик.

Слава уезжал в Польшу, привозил товар, как-то толкал его на рынке, стоял сам, потом даже нанял продавца. Дела шли совсем не плохо, чего признаться, мы от него не ожидали. Лика круглела на глазах, днем спала, как сурок, а ночью смотрела фильмы. Славка привез ей видик, много кассет, потом музыкальный центр, в общем, дом они обставили еще лучше. Мы как-то уже смирились с этим браком, который видимо был заключен на небесах, но Володя развода не давал. Он улетал в Париж, потом возвращался, привозил Лики витамины, шмотки, косметику, не забывал и про ребенка. Все вещички, кроватку, коляску- Володя. Он говорил, что жена его, значит и ребенок его и обеспечивать должен он. Мужик! Настоящий мужик, которого Лика не оценила, не заметила, не полюбила.

Перед Новым годом Слава поехал за товаром, но через три дня, как он обещал, не вернулся. Не вернулся он и через неделю, и на Новый год. Звонили друзьям, звонили везде: морги, больницы, милиция. Заявление о пропаже принимать не хотели, Лика не жена, чужая. Стали искать жену, с которой развод так и не был оформлен. Она посмотрела на нас презрительно, с ухмылкой на ликин большой живот, но заявление все же подала. Бесполезно. Лика рыдала день и ночь, совсем ничего не ела, не спала, ходила от окна к окну или сидела неподвижно, смотрела в одну точку. Костя не взирая на мои запреты позвонил Володе, тот вылетел через два дня. А через три Лика родила прекрасную и главное, здоровую девочку.

На выписку приехали все: мы с Костиком, Володя с огромной корзиной меленьких красных роз, жена Славы ( за это время мы с ней сдружились), славкины родители. Лика была чернее ночи, молоко пропало сразу, да наверно, его и не было. Худенькая, бледная, смотрела на всех испуганными глазами, пыталась найти Славу, а Славы не было.

В милиции ничего не говорили, видели как он вышел из автобуса в Стамбуле, а дальше – пустота. Дело привычное. Привычное для них, для нас это стало трагедией. Володя обращался к знакомым, у него лечилось много жен высших чинов, но даже это не помогло.

– Он не вернется. Я знаю, он уже не жив…– как-то спокойно сказала Лика в один из бесконечных вечеров, когда мы сидели на ее кухне.

– Лика, все образуется… Он найдется. Люди могут годами быть без вести, а потом …

– Не надо, Наташ, я знаю, что этого не будет, не успокаивай меня, пожалуйста, не ври мне хоть ты…

Она смотрела в темноту апрельской ночи пустыми , совершенно пустыми глазами. Где-то в глубине, в самом сердце плескалось горе, с которым она смирилась.

Володя уговаривал вернуться ее в Париж. Маринка, чудесная девочка, была как две капли воды похожа на красавца Славика ( Царствие ему небесное), но записана была на Володю. Лика, конечно, плакала, умоляла договориться и записать ребенка на Славку, но тут Володя был тверд. Лика сдалась. В октябре они улетели в Париж. Лика, Володя и Маринка, которая к тому времени уже ползала, активно изучала все картины ее папы, которого она никогда не увидит.

– Все к лучшему!…– сказал Костик, когда Лика поднималась по трапу самолета, и небо принимало ее в свои голубые просторы.

– Ты думаешь? А все-таки, Славка ее любил. Дом -то на Лику переписал и машину, и вообще все. Представляешь, как чувствовал, за три месяца завещание сделал.

– Будет с него. Пусть спит спокойно…

Славка … Где ты, Славка? В какой земле ты нашел свой вечный покой? И почему так нелепо, так несправедливо рушится счастье? Да, счастье было кривое, косое… Но оно было! Было только их.

Лика шлет семейные фото, Маринка растет настоящей красавицей, не забывает свою Родину, которую видела в раннем младенчестве и обещает приехать к нам будущим летом.

Раньше не могут, в мае в Париже выставка русского художника, пропавшего без вести в самые тяжелые годы для России. Выставка Славы Городецкого.

В тамбуре июня.

Наши встречи с ним всегда были предрешены кем-то свыше. И этот кто-то всегда хотел меня научить …

Я не могу сказать, что скучала по нему. Виделись с ним редко, и каждую нашу встречу обвиняли друг друга, что не срослось. А вообще мы были в этом не виноваты. Обстоятельства всегда складывались таким образом, что мы не могли иначе. У него груз прошлых отношений, у меня груз настоящего. А вместе было так хорошо! Хорошо было до трясучки коленок, хорошо было так, что дыхание становилось ровным и спокойным. Мне ни с кем не было так спокойно, как с ним, и он понимал, что это не любовь, это спокойствие.

Мое спокойствие стоит дорого, это был мой самый дорогой мужчина, самый родной и свой. С им я была самая настоящая. Могла ему рассказать все, поплакать в его плечо . И когда он гладил меня по спине, я понимала, вот это все то, чего мне не хватает, понимания. Только он хотел большего. Он хотел отношений, которые не нужно скрывать, он хотел семьи, он хотел банального, но такого простого счастья. Я же не могла разорвать все , что было, питала глупые надежды на Славу, и в итоге я осталась одна.

В нашу последнюю встречу мы расставили все точки. Я даже не поняла, почему мне стало мучительно больно и почему он не отпускает меня в моих мыслях. Никогда не любила, никогда не хотела такого, как он. Но не выходит из моей памяти наша встреча, его голос и четкое понимание, что я сама все потеряла.

Мой вечер июня, приличный бар, запотевшая бутылка белого сухого, и конечно, черное кружевное под длинным платьем… Вечер обещает быть томным. Выпили с подругой, поплакали, посмеялись, мы же девочки! Мы те самые девочки, которые хотят простого счастья. Мы устали от бытовухи, от работы, от статичности вещей в нашей жизни, мы устали от условностей, от правильностей… Лично мне хочется отпустить все проблемы, хотя бы на этот душный вечер июня.

И я отпускаю. Мне не 17, я не буду пить дешевое пиво в подъезде, я не буду звонить тому, кто меня бросил… Я буду пить вино, потягивая его неспешно из больших бокалов, закусывать обстоятельно, смакуя каждый кусочек, потому что нужно учиться чувствовать вкус жизни, а он, как ни странно, начинается с греческого салата на летней веранде.

И я не стесняюсь петь, я люблю петь, хоть и не умею. И буду петь, петь громко, протяжно, не обращая внимания на всех вокруг. Я обязательно поддержу разговор с мужчиной за барной стойкой, который решил скоротать вечерок, я буду вести с ним умные беседы, совершенно не надеясь на какое-то продолжение этого знакомства. Я буду есть мало и пить много, жаловаться на то, как плохо, и в конечном итоге пущу скупую слезу.

И он садится за дальний столик. И не видит меня. А потом мы выходим курить и куча обвинений в том, что не вышло. Мы кидаем друг в друга слова, фразы, делаем вид, что не хотим друг другу говорить и слова, и все сначала! Мы обнимаемся на крыльце , целуемся в тамбуре этого июня, и мы счастливы.

Мы счастливы от того, что можем быть рядом в этот вечер, и мы понимаем, что больше в нашей жизни таких вечеров не будет.

Их не будет, потому что нам уже пора взрослеть, нам пора становиться мудрее, нам нужно двигаться дальше. А мы находим новые отношения, виснем в старых и топчемся на одном месте.

Мы меняем города, улицы, номера телефонов, годами не общаемся и не видимся, доказываем, что мы гордые, сильные, чтобы пересечься в родных местах и перечеркнуть всю свою гордость.

И вот он, почти женатый человек, стоит перед моим домом ночью. Нам не стыдно, нам не страшно, нам хорошо и спокойно. Мы сотый раз вспомним, как же нам было хорошо вместе и опять ругаемся, потому что ничего не изменить, время упущено. Так глупо и пошло все это произошло.

Я пытаюсь доказать, что у меня все хорошо, но врать ему не могу, не хочу и не умею. Облокачиваюсь на него и тихо шепчу: «Хреново…», и чувствую, как его большая и сильная рука обнимает меня . По телу разливается чувство покоя. Мне ничего и не надо, стояла бы так с ним всю жизнь, обнявшись, у калитки. И все равно, что происходит вокруг, потому что мне хорошо и мне спокойно.

Он поцелует в щеку и рывком спустится к губам. Вот они, такие родные, такие свои. И этот поцелуй будет медленный, легкий, тягучий, как эта ночь, черная тягучая ночь. Но время так упущено, и вернуть ничего нельзя, и нельзя нам стоять у калитки и целоваться, и нельзя нам больше ездить на улицу, нельзя гулять по лесу, нельзя покупать огромный красный арбуз и разводить костер. Нам нельзя вместе отмечать праздники и ходить в бары, нам нельзя пить вместе коньяк, греться под пледом, нам нельзя ругаться в его машине, нам нельзя слушать любимого Мишу. Нам нельзя быть рядом, нам просто непозволительно быть вместе. И этого изменить невозможно.

Я проснусь утром и сварю кофе, сделаю маску, уложу волосы. Я буду пить кофе быстрыми крупными глотками, обжигаясь, торопясь, а куда? А торопиться уже некуда. И я налью вторую чашку, выпью размеренно, смотря на калитку. Я позвоню мужу, спрошу как дела, и пойму,что я никогда больше не буду так счастлива, как этой ночью.

Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
19 avqust 2024
Yazılma tarixi:
2024
Həcm:
29 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: