Kitabı oxu: «Ледник Плакальщиц»

Глава 1

Я просыпаюсь в темноте. До гонга, я точно знаю, еще десять минут. Шестьсот драгоценных секунд. Главное не задремать по-настоящему, потому что если провалишься в сон, будто бы превратишься в комок серой липкой грязи и от кровати себя потом не отскребешь.

Кроме того, эти десять минут слишком хороши, чтобы тратить их на банальный и скучный сон.

После гонга начнется обычная липкая суета пробуждения: сорок девочек из нашей казармы поднимутся почти одновременного. Кто-то всхрапывает или всхлипывает, некоторые даже издают неприличные звуки. Кто-то хнычет. От многих плохо пахнет поутру: нечищенными зубами, подмышками, а иногда и похуже —из промежности, сладковато-гнилостно, если идет кровь. Ненавижу кровь, всегда боишься испачкать белье или простыню, ну и больно порой до темноты перед глазами, но от ежедневной нормы работы тебя это не спасет. «Физиологическая норма», – так написано учеными Сферы Медицины. С Коллективом не спорят.

В эти десять минут я представляю нашу маленькую деревню неподалеку от Триара у границы северной тундры. Если двигаться дальше к полюсу, то начинается вечная мерзлота. Ледники всегда взирали на нас за горизонтом, словно огромный голубовато белый глаз самой Инд. Мама все твердила про нее. Отец говорил, чтобы мы, я и мой брат Нико, никому не повторяли их сказок. Коллектив не разрешает верить в Плачущую Богиню.

Я не спорила ни с мамой, ни с отцом. Несколько лет подряд мы носили под слоями одежды костяные амулеты в форме застывшей слезы – не настоящие кристаллы, конечно. Они все равно защищали нас от ядовитых ледяных пауков, от хладоволков и других тварей, которые иногда приходят от ледника. Мы выращивали съедобные мхи и лишайники, пасли оленей. Отец хотел отдать Нико в школу, когда подрастет. Может, и меня бы отдал, мама была против: девочкам, говорила она, не нужна вся эта серая грязь города. Они с отцом спорили и даже ругались.

Я сама не знала, чего я хочу.

Мне нравилось ухаживать за оленями – на самом деле, они вполне могут о себе позаботиться сами. Хотя если принять у важенки роды, а потом подкармливать детенышей сладкими плодами желтой репы, то олененок к тебе привязывается. У меня был такой, я назвала его Первоцветом. В честь красивого красновато-розового цветка. Нико говорил, что это дурацкое имя для оленя. Ничего он не понимал.

Первоцвет успел стать почти взрослым. Однажды я даже прокатилась на нем верхом.

В эти десять минут я вспоминаю или представляю многое: иногда мамины сказки про скитания Инд и ее дочерей, что превратились в птиц, цветы и ледяной ветер. Иногда вяленую рыбу со свежей морошкой – ничего не пробовала вкуснее ни тогда, ни потом.

Но чаще всего: утреннюю тундру – желтовато-зеленый ягель, розовые цветы и синеву неба. Даже жуткая мерзлая граница стала ярко-голубой, словно сама Инд решила посмотреть на нас с Первоцветом; и мы скачем вдоль русла реки Хотаро. В воде блестит рыбья чешуя. Мы скачем. Первоцвет горячий, я чувствую его жар даже сквозь теплые кожаные штаны, и мне тоже становится жарко. В лицо бьет ветер. Воздух пахнет сладостью цветов. Я собираюсь доскакать до зарослей ягоды – морошки и голубики, собрать немного и вернуться.

Я счастлива.

Тут главное прервать воспоминание даже не до того, как в него вонзится, словно нож в свежее мясо, утренний гонг. До того, как я докручу эти картинки до возвращения: ягоды много, набрала целую корзину. «Мам, посмотри», —выкрикиваю я, но останавливаюсь. Первоцвет хрипит и тяжело дышит, возле ноздрей у него пар.

А потом раздается выстрел, и мой олень падает замертво. У него между еще не слишком ветвистых рогов дырка. Маленькая дырка. Темно-красная. Из нее течет липким и ужасно темным.

Я смотрю на мертвого Первоцвета и прижимаю к груди корзину.

Из тихого дома выходят люди в черной одежде. Лица белые, и сами они словно из двух всего цветов. Один из них тащит Нико за руку. Брат стучит зубами. Потом нагибается и его тошнит, и тогда человек в серой одежде бьет его по затылку. На лужу рвоты падает капля крови.

– Девчонку тоже забрать, – говорит самый большой и толстый из черно-белых людей. Нико хлюпает окровавленным носом. Я хочу сбежать, но у другого, высокого и худого человека, пистолет. Первоцвет лежит мертвый. Я должна узнать, что с мамой и папой.

И я не бегу.

Я даже не сопротивляюсь. Они не позволяют нам с братом ничего взять. Я думаю о том, что надо спрятать амулеты – мы не успеваем.

Тундра пляшет цветными красками, а затем смыкается теснота. Это меня и Нико заталкивают в черную машину, которую я сначала даже не заметила, она огромная, гремящая, в ней воняет гарью и нагретым металлом, этот запах похож на подтухшую кровь.

Потом я узнаю, что мы дети врагов народа. Что наши родители сделали нечто настолько ужасное, о чем нельзя и думать. Говорить – тем более. Нас с братом забирают в разные места.

В эти десять минут до побудки лучше не думать о том, почему я оказалась в интернате для детей изменников родины.

Лучше настроить себя на что-нибудь хорошее, например, попытаться подбодриться. В результате у меня получилось проговаривать фразу: «Этот день обязательно закончится».

«И я выживу», – добавляю я неслышно; ближайшая кровать – на ней храпит Лийка, – стоит всего в полуметре.

Потом раздается побудочный гонг.

Интернат называется «Солнечным» (или просто «Солнышком), но настоящие лучи проникают сквозь решетки и толстое стекло от силы дней десять в году. Утром за окнами темно, зато в большой общей комнате зажигается яркий искусственный свет. Поначалу мне казалось: я от него ослепну, он белый в голубизну, вонзается в глазные яблоки, словно огромная тупая игла. Еще этот свет очень недобрый и правдивый: показывает ржавчину на спинках кроватей, щербатый бетон на полу – рядом с моей кроватью пятно, напоминающее отрубленную оленью голову. Словно Первоцвет попытался найти меня за тысячу километров от дома, тысячу миллионов километров после своей смерти.

Первые секунды девочки шевелятся медленно, как червяки в несвежем куске мяса. На всех одинаковые майки и трусики. Лийка всхлипывает. Иришка зевает. Там дальше – новенькие двойняшки, я не запомнила их имен. У нас десять минут: заправить кровать, добежать до огромной «санитарной» комнаты – в ней хлещет холодная вода с потолка, утренний душ. Еще нужно успеть в туалет, но дырок в полу для стока мочи не хватает, поэтому почти все мы писаем прямо под душем, вода быстро смешивается с отходами и уходит под землю. Так делать нельзя, если поймают – накажут. Вот только смотрительницы сами еще толком не проснулись, говорят, у них лучше комнаты и можно проспать целых лишних пять минут. Драгоценность, куда там кристаллам-«слезам Инд».

Мы хватаем из большой общей коробки меловой порошок, из другой —сваленные в кучу гребни: нужно успеть почистить зубы, причесаться, одеться. Друг на друга никто не смотрит. Времени мало, да и мы довольно одинаковые – здесь всем от одиннадцати до шестнадцати. Кто-то меньше ростом, кто-то выше. Все тощие и костлявые. Я одна из старших, мне пятнадцать с половиной. Когда-то у меня был загар – близ ледников солнце большое и сильное, ласкает кожу и делает ее смуглее, но прошло много лет.

Холодная вода бьет и обжигает кожу. Труднее всего удержаться на ногах: струи такие сильные, что сбивают. Маленькие девочки плачут.

Одна упала в лужу: ее зовут Аленка. Ей недавно исполнилось одиннадцать, но она очень мелкая и еще худее остальных, ее привезли всего неделю назад. Она не разговаривает, зато плачет постоянно, и никак не может привыкнуть к ледяным струям.

Я помогаю ей помыться, выхватываю горсть порошка – меня отталкивает крупная Элла. Гребень удается добыть только один. Гребни железные и воняют горькой отравой против вшей. Аленка не хочет расчесывать волосы, и мне приходится наспех провести по ее длинным чуть вьющимся светло-русым локонами хотя бы раз пять, чтобы выглядело прилично на общем построении. За ненадлежащий вид могут лишить завтрака. Или наказать иначе.

Многие девочки презрительно на меня косятся.

– Ишь, добрячка отыскалась, – фыркает Элла, но и ей тоже нужно торопиться, и мы, замерзшие и дрожащие, вытираемся жесткими тряпками, а потом бежим обратно, чтобы успеть одеться.

Униформа «Солнечного» интерната – колючие колготки, жесткая обувь, водолазка-удавка белого цвета и темно-коричневый сарафан, в котором жарко летом и холодно зимой. Аленка замирает перед кроватью: ее надо убрать, привести в идеальный порядок. Подушка обязательно должна стоять утиным носиком вверх. Мне приходится помочь ей и теперь, а потом она еще и почти беззвучно хнычет. Знаю, водолазка колючая и «кусается».

Десять минут на исходе.

Два раза по десять минут – совершенно разные. Перед пробуждением: до. И «после».

Мы выстраиваемся в шеренгу, когда начинает звучать государственный гимн Индарской Народной Республики. Мы обязаны петь, прижав руку к груди. Смотрительницы приходят уже здесь, но они тоже поют, стоя напротив нас. После гимна будет обращение Великого Вождя. Если чихнуть или шмыгнуть носом во время его речи, то тебя оставят без завтрака, а порой заодно обеда и ужина, назначат двойную рабочую повинность. Я испытала на себе дважды. Потом я научилась не чихать.

Нельзя зевать, закрывать глаза. Нельзя даже громко дышать.

За почти восемь лет я поняла: Великий Вождь постоянно говорит одно и то же. О том, что Индарская Народная Республика окружена врагами, но мы готовы стойко встречать трудности и противостоять агрессорам. О том, что мы остаемся оплотом нравственных ценностей и моральным ориентиром для всего мира. О том, что мы соблюдаем традиции, но при этом смотрим в будущее.

Все слова похожи друг на друга. Великий Вождь как будто бросает цветныекамушки и пытается всякий раз выложить новый узор, но получается так себе. На самом деле, можно не слушать: конечно, смотрительницы или учителя на уроке обязательно спросят, о чем была сегодняшняя речь, но я давно научилась правильно отвечать. Просто говори превосходстве Индарской Народной Республике, светлом будущем и моральных ценностях, сработает на «ура».

Поэтому мне даже нравятся речи Великого Вождя. Они тянутся долго: по моим внутренним часам те же десять минут. Можно спать с открытыми глазами.

Тундру лучше не представлять. Смотрительницы умеют читать по глазам, по лицам, они поймут, если ты думаешь о постороннем.

Иногда мне кажется, что смотрительницы видят каждую из нас насквозь. Мы прозрачные, как подтаявший снег на ладони.

Аленка сопит. У нее насморк. Она сдерживается, не шмыгает носом, но все равно плохо дело. Если болеешь, работать все равно приходится. Смотрительницы считают, что даже жар и лихорадка не повод валяться в постели. Однажды девочка по имени Маришка проглотила гвоздь с кашей. Ее потом рвало кровью и какой-то желтой жижей, но смотрительницы заставили проработать до ночи, а потом Маришка почти до утра металась на кровати. От нее пахло горько – потом, кровью, калом и мочой. Потом она притихла. Девочки зашептались: «Умерла». Кто-то побежал к запертой двери и колотился, несмотря на отбой и комендантский час.

Пришли смотрительницы. Маришку забрали. Мы думали, что она правда умерла, но она вернулась спустя две недели. Она показывала шрам на животе: он тянулся от лобка почти до ребер, рассказывала, что заснула, а потом проснулась в лазарете, и там было неплохо, только пить хотелось, а было нельзя. Но потом стало можно. Ее хорошо кормили.

Маришка говорила, что в лазарете ей понравилось. Потом ее забрали в другой интернат, но я запомнила: ржавый гвоздь в кишках далеко не сразу заставит смотрительниц отдать тебя врачам.

Мама бы разозлилась на них. Мама отпаивала нас с Нико травами, стоило промочить ноги.

Как бы то ни было, у Аленки просто насморк, она тяжело дышит, пока Великий Вождь разглагольствует о победе Индара над врагами. Речь завершается. Полагается вытянуться по струнке и продекламировать: «Верим в заветы Великого Вождя! Верим в мудрость Коллектива! Народная Республика Индар превыше всех!»

А потом смотрительницы подходят по очереди к каждой. Это женщины в серой одежде, которая даже на вид неуклюжая и неудобная. Совсем как наша униформа. У них всегда злые лица, кожа белая с неприятной желтизной, как несвежий олений жир. На униформе белые нашивки. Одна узкая – самый низший чин. Две узкие – повыше. Три – ну, к нам такие редко заглядывают, эти обычно принимают новеньких и контролируют, чтобы все было правильно. Однажды я видела директрису – высокую худую женщину, вот у нее на униформе красовались три полоски. Белый цвет – символ Сферы Воспитания.

Они подходят и смотрят в лицо. Тут уже не поспишь с открытыми глазами. Спрашивают всегда двух-трех. Вроде: «Назови три причины посадить тебя в каменную дырку прямо сейчас». Или: «Кем бы ты была, если бы не мудрость Коллектива». Или: «Твои самые гнусные мысли, отвечай, быстро».

Каменная дырка – это карцер. Я попадала туда однажды. Не хочу вспоминать.

Про мудрость Коллектива следует отвечать, что ты была бы ничтожеством, не заслуживающим даже смерти от рук истинных граждан Республики Индар. Была бы мерзким выродком, гнилью, мусором. Нужно добавить: «Я и сейчас мусор, но у меня есть надежда. Спасибо мудрости Коллектива. Спасибо мудрости Великого Вождя».

Про гнусные мысли… в общем, тут опаснее всего сказать правду или замяться, покраснеть. Тогда они начнут придумывать за тебя. Говори: ты хотела плюнуть в суп. Говори: ты хотела списать домашнее задание. Говори: ты мечтаешь отлынивать от работы.

Хуже всего, что иногда это правда.

Смотрительницы нас хорошо знают. От них ничего не скроется.

Сегодня они выбирают Эллу – и ей попадается вопрос: «Что ты успела сделать антисоциального сегодня». У Эллы дрожат губы. Они красивые, пухлые такие, а волосы светлее, чем у большинства из нас.

– Я толкнула Марту, – наконец, сознается Элла.

Смотрительница подводит ее ко мне.

– Извинись перед Мартой.

Элла выговаривает одним ртом: без глаз, без скул или щек даже:

– Марта, прости меня. Это был недостойный единой общности проступок.

– Я прощаю тебя, Элла, – отвечаю я также безжизненно.

Мы не верим друг другу. У светлые глаза, как подтаявший ледник, и на самом дне я вижу острые сталагмиты сосулек.

Но смотрительниц это устраивает. Вон ту широкоплечую зовут Анной. Рядом с ней маленькая и худенькая – Ли Мин, она из старого народа. Как моя мать.Смотрительницы часто меняются. Они немногим старше нас, Анне, наверное, около двадцати, хотя она выглядит старше из-за толстой униформы. Ли Мин за тридцать. Вряд ли она когда-то получит еще одну полоску. Коллектив говорит о равенстве, но на самом деле, старый народ, Инуэ, не очень-то им нравится.

Утренние процедуры заканчиваются самой приятной: мы идем завтракать. Столовая в десять раз больше нашей комнаты – огромная, тоже серая. Большие слепые окна с неизменными решетками. Пахнет кислым жиром и прогорклым пшеном. Но здесь тепло, в отличие от коридоров и выстуженных классов, не говоря уж о складах и прочем, так что все мечтают получить работу в столовой. Достаются такие смены нечасто. Говорят, кому-то пореже, кому-то – больше. Мне за все время повезло только пару раз.

Всем руководит мощная повариха Варвара. Дежурные девочки помогают. Мы берем одинаковые алюминиевые подносы, с одинаковыми жестяными мисками, ложками и кружками. Становимся в очередь, она ужасно длинная, аж до самой двери. В животе урчит от голода.

– Опять перловка, – ворчит Элла, которая опять рядом со мной. Она осекается, заметив меня.

Я пожимаю плечами.

Перловка нормальная. Все больше любят манку, потому что в нее кладут маленький, не больше ногтя, кусочек масла и пару ложек сахара, но перловка насыщает лучше. Съешь – и лежит себе в животе, как большой мягкий комок. А манка быстро уходит.

Аленка рядом шмыгает носом. Я касаюсь ладонью ее лба: она ужасно горячая. Глаза красные. Сопли текут влажной дорожкой, Аленка вытирает их рукавом. Так делать нельзя.

Две высокие девочки из других комнат – я не помню их имена, нас «Солнышке» пятьсот воспитанниц, да и часто кого-то забирают, а кого-то привозят, – пытаются влезть вне очереди.

– Отвали, малявка, – говорит одна, коротко стриженная. У нее на щеке нарисован цветок. Татуировка, понимаю я. Она точно дочь изменников, самых настоящих. Вторая рослая, крупная, униформа ей маловата. Они пытаются влезть перед Аленкой. Обычное дело.

– Это вы отвалите, она со мной.

Девчонки смотрят на меня с одинаковой злостью. Я невольно думаю про Ли Мин и Анну. Как там насчет извинений и Коллектива?

Но сейчас смотрительницы почти не наблюдают, только четверо дежурят, иногда пощелкивая электроплетками. В случае необходимости, ну там, настоящей драки, конечно, достанется всем по шраму от ожога и несколько деньков в каменной дырке «на подумать». Татуировка и ее здоровячка-подружка это понимают. Со мной они связываться не решаются.

Я беру завтрак себе и Аленке. К каше полагается маленький кусочек черного хлеба, несоленый сыр и разбавленный напиток, который здесь называют «молочаем». В смысле: молоко и чай. А вообще – больше вода, так что его следовало бы обозвать водомолочаем. Зато он горячий.

Мы идем к длинным скамьям, все забиты под завязку. Я едва нахожу пару свободных мест, для себя и для Аленки. Дочери Инд знают, почему вдруг решила о ней заботиться. Она тихая и маленькая, такие редко попадают в неприятности.

Может, она мне сейчас напоминает Нико. Тот также шмыгал носом, когда болел.

Вот и все.

Я пытаюсь с ней заговорить, спросить, как себя чувствует и все прочее. Аленка не отвечает. Она не немая: во сне хнычет, всхлипывает, только не настоящим голосом, а гортанью и легкими. А так – просто молчит и все. В конце концов я вздыхаю. Аленка тянется к моему кусочку хлеба, и я сначала собираюсь его забрать, но еще раз вздыхаю и отдаю.

Ей нужно выздороветь, так что пусть ест.

Перловка расползается по желудку. Это не настоящая сытость, как после мяса с грибами и корнями аира. Мама готовила оленину с аиром, горчичным порошком, добавляла в тот же котел рыбу и выменянный отцом на оленьи рога рис. Вкуснотища.

Перловка просто забивает голод, но желудок довольно глупый, продержится до следующей кормежки. Так выжить можно, мы не умираем от истощения.

Мы идем на урок.

Учеба – утром, три часа. Потом работа. Потом будет обед, а после него новые наряды, и так до позднего ужина. После ужина политпросвет. Это смотрительницы, ну икто-нибудь из учителей иногда, рассказывает про то, почему Индарская Народная Республика лучше всех.

Как будто мы не слышим то же самое постоянно.

Однажды госпожа Тай Мэн, наша учительница по истории, высокая и вся темная, как обгоревшая спичка – только у спичек не бывает блестящих волос, стриженных «горшком» и вздернутого носа, —рассказывала про прогресс. Она говорила, что все соседи, Ассакар на юго-западе, Ошшо на юго-востоке, куда слабее нас и зависят от милости Великого Вождя и Коллектива. А я возьми и спроси, а как же Хофеш, земля за большим Крошащимся морем?

Хофеш – это наши главные враги. Я не очень понимаю, как так можно: они же жутко далеко. Не всякий корабль доплывет, даже самые новые, с улучшенными моторами. По воздуху тем более не добраться, летательные аппараты не выдержат перехода через Крошащееся море, потому что им надо уйму топлива. Отец кое-какие вещи рассказывал, так что я не совсем дура.

Но все равно, не понимаю, как люди с другой половины планеты могут быть врагами.

А нам все говорят, что там живут испорченные аморальные люди, что всем правят деньги, что индивидуализм и эгоизм дробят Хофеш на кусочки; того гляди затонет, словно льдинка в горячем чае.

Ну я и возьми, спроси: а как там с прогрессом?

Тай Мэн смешалась всего на одну секунду. Потом затараторила, мол, у них устаревшие машины, сплошная гниль, ведь без Коллектива и упорядоченности Сфер нельзя ни научных открытий совершить, ни создать ничего полезного. Люди в Хофеше, говорила Тай Мэн, голодают и мерзнут, а несколько тысяч богачей пьют вино каждый день и едят столько мяса, что у них едва не лопаются животы.

Это я все слышала, конечно, миллион раз. Только все равно спросила: а почему нас все время тогда готовят к войне с Хофешем, если они такие слабые?

Госпожа Тай Мэн смешалась. Пришлось вступаться смотрительнице: это оказалась Анна. Она выдала что-то про ракеты, которые нацелены на берега Индара, но самое главное: я поймала ее взгляд.

И не стала спрашивать дальше.

А жаль, хотелось разобраться: почему, если они такие жалкие и слабые, мы все время живем в готовности «отразить удар неприятеля»?

Если ты слабый, разве будешь нападать? Вот даже олени в тундре. Первоцвет не решался биться за важенок, пока не вымахал в здоровущую тушу, потому что иначе другие самцы просто поколотили бы.

Да и ракеты ведь должны лететь через море, а я точно знаю: далековато.

В тот раз меня не наказали, но я слышала как Тай Мэн обсуждала что-то со смотрительницами. Они называли мое имя. Я испугалась так, что пряталась под кроватью, боясь: за мной придут, прострелят голову, как Первоцвету, но ничего не случилось. Прошло уже месяца полтора. Наверное, могу говорить: пронесло. Ура. Когда я была младше, реже задавала дурацкие вопросы – на самом деле, после потери родителей и Нико словно повторяла однообразные действия, не задумываясь о них. Теперь словно бы просыпаюсь.

На уроках мы разделяемся. Аленка идет в младший класс, а я в старший. Комнаты большие, всегда холодные – даже летом. Мы сидим прямо на полу и пишем сломанными карандашами на тонкой и грязно-серой бумаге.

Учиться мне вообще-то нравится – госпожа Тай Мэн или невысокая пухлая Ши Цао рассказывают много интересного. Иногда бывает что-нибудь по-настоящему захватывающее, например, мы в прошлую пятницу мы резали живых крыс и смотрели, как они устроены. Ши Цао показывала, где сердце, артерии, желудок, а потом нарисовала человека в разрезе: все те же органы. Ну кроме хвоста. Хвоста у людей нет, а жаль.

– Люди и животные неразличимы, но только мудрость Коллектива делает нас теми, кто мы есть, – заключалаШи Цао, а я думала о Первоцвете. Он как я. Он умер, а я еще нет.

Может, это вовсе не справедливо.

И все-таки я бы хотела больше уроков. Жаль, что выделенные три часа быстро заканчиваются.

Пора идти за ежедневным рабочим нарядом, никуда не денешься. Яиду по широким полутемным коридорам, высматриваю в однообразно-коричневой толпе девочек Аленку. Все идут на улицу, и это похоже на бегство огромного роя насекомых, муравьев или бесцветных вылинявших пчел. Девочки движутся медленно, никому не хочется первой оказаться на общем плацу. Рой смыкается и распадается. У двери сторожат двое насекомых побольше: смотрительницы с одной полоской. Мы выплескиваемся на улицу и ползем, ползем дальше.

Аленку нигде не вижу. Надеюсь, с ней не случилось ничего плохого.

Плац большой, здесь проводят спортивные тренировки, но вообще-то физкультурой нас не очень донимают. От мамы с папой я слышала, что в обычных школах больше. В интернате у нас чересчур много работы. Коллектив логичен: лучше давать реальную нагрузку на мышцы, чем просто заставлять дрыгать руками и ногами.

Смотрительницы с двумя полосками выдают задания.

Мы видим их реже, чем однополосочных. Я даже не знаю имен многих, на самом деле – большинства имен.

Они вызывают нас по списку. В интернате пятьсот девочек, так что это заняло бы довольно много времени, но мы приучены выстраиваться в шеренгу по двое – просто стоим рядом, примерно пятьдесят в каждой, и двухполосочнице остается только пробежать по списку работ, а потом указать «ты и ты». Не думаю, что у них есть какие-то любимчики или «хорошие девочки». Нет никакой логики в том, куда пойдешь – на кухню, доедать остатки каши со дна огромного чугунного котла или на какую-нибудь жуткую работу.

Так и есть.

Глава 2

Мне достается распилка бревен.

Возле «Солнышка» есть лес. Он не очень густой, скорее напоминает побитый молью плед – такие у нас в роли одеял. Деревья хилые, большинство скорее похожи на кустарник. Ягод не найдешь, никаких животных крупнее лягушки летом я за все годы ни разу не замечала. Но лес – это лес, и одна из работ – отправиться туда, надев всего лишь оранжевые неуклюжие жилеты поверх обычной униформы, и пилить, пилить деревья с черно-серой корой, пока они не рухнут, а потом снова распиливать трупы, грузить куски древесины на телегу и тащить ее к интернату. В первые пару лет я все хотела сбежать. В лесу за нами не следят, ты можешь делать, что хочешь – главное, привези к вечеру полную телегу готовых бревен. Но здесь совсем другой лес, совершенно голый и бесплодный, как кастрированный олень, – не растут грибы, не родится морошка или какая-нибудь еще ягода. Я все не могла решиться на побег. Наверняка, люди искалечили лес только вблизи от своего жилья, от нашего «Солнышка» и деревни «Малые Вязенки» – она тут недалеко, оттуда привозят молоко и масло, иногда даже мясо. Дальше лес настоящий, сильный и могущественный. Беги, ничего не бойся, он спасет тебя, как спасала прежде тундра.

Но я не жила в лесу.

Высокие деревья меня пугали. Крики птиц – тоже. Это не настоящий страх, не совсем такой, как перед неизбежным наказанием, вроде удара электрической плеткой смотрительницы, и все же я не могла справиться. Я боялась. Я осталась. Я не могла сбежать отсюда.

Рассказывают, кто-то сбегал, но недалеко. Ловили, возвращали. Иногда отправляли в другие интернаты. «Солнышко» – не худший, по крайней мере, здесь нас выпускают на улицу, мы учимся, а смотрительницы не устают повторять, что хотя у нас вместо паспортов «желтые метки», но если выучимся, хорошо сдадим экзамены, проявим себя в труде, то получим шанс стать полноценным членом общества. Коллектив готов принять оступившихся.

Я не знаю, чем именно оступилась. Может, тем, что мне больше нравилось ездить на Первоцвете, а не пилить низкорослые, но крепкие, в основном ель и сосну с массивными грубыми стволами и густым хвойным запахом на среде —аромат вообще-то приятный, но если долго работать, потом страшно болит голова и даже тошнит.

Я беру пилу. Они всегда почему-то ржавые, а в этот раз еще и с поврежденной рукоятью. Рукоять розовая, подпаленная сигаретой, отчего выглядит похожей на нежную оголенную кожу человека, которого мучили и пытали. От электроплетей и сигарет похожие следы. Некоторые смотрительницы курят, вообще-то это не очень разрешено, только они все равно проносят табак и затягиваются. Конечно, наказывая никого не прижигают окурками. Зачем, когда есть плети.

Я держу пилу и смотрю вниз. Я тоскую по цветным травам тундры, даже по снегу – настоящему белому снегу, здесь он всегда сероватый, даже в лесу. Плац и вовсе залит бетоном. Это гигиенично.

Я смотрю на свои руки с содранными костяшками, на них немного крови и пара синяков. Будут новые. На тяжелые черные башмаки. Мне холодно, жилеты не очень спасают, к обеду я промерзну до костей, к вечеру – буду мечтать только о том, чтобы забраться под одеяло. Иногда разрешают принимать горячий душ вечером. Это награда.

Называют другие имена, а я покорно дожидаюсь, пока поставят кого-то в пару. Хоть бы не Элла. Может, это и против правил Коллектива, злиться вместо того, чтобы великодушно прощать, мелочно копить обиду и прочее, но я все равно ее терпеть не могу. Хорошо бы Лийка. Она храпит по ночам, зато большая и сильная, может огромное бревно поднять без усилий.

Когда ко мне подходит Аленка, я словно просыпаюсь ото сна.

Что, правда? Она же совсем маленькая. Ей пока нельзя на такую тяжелую работу… хотя, загоняли и прежде. Я свое первое дерево распилила через две недели после приезда.

Вот только Аленка болеет. Она выглядит хуже, чем утром, ее заметно шатает, глаза красные, из носа текут зеленовато-белые сопли. Губы обметаны. Сама бледная, ужасно белая на фоне нашей серости.

Она волочет за собой пилу и едва не падает.

– Товарищ, – я поднимаю голову и смотрю на ближайшую смотрительницу. У нее одна полоска. Кажется, ее зовут Лян Ксилань, но я могу ошибаться. Она довольно высокая, сухопарая, как и другие носит прическу «узел», и сурово смотрит на нас. – Товарищ смотрительница.

Я сглатываю.

– Аленка болеет, ее нельзя в лес.

Лян Ксилань окидывает нас обеих взглядом. Подходит ближе.

– Все хорошо, – я шепчу Аленке. – Сейчас тебя заберут в лазарет.

– Отказ от трудовых обязанность – это попытка очернить Коллектив! – изрекает Лян Ксилань. Она, впрочем, бегло осматривает Аленку и брезгливо поджимает пухлые розовые губы. – Несоблюдение гигиены приравнивается к неуважению. Ты лишена ужина. А ты, —теперь смотрительница таращится на меня, глаза темные, но взгляд какой-то прозрачный, пустой и рыбий. —Наказана за вранье, воспитанница Марта Сюин. Тоже без ужина.

– Но товарищ смотрительница! Аленка правда болеет, вот потрогайте лоб, – я прикасаюсь тыльной стороной ладони, мама так желала. Это совершенно необязательно. Жаром пышет аж издалека. Лян Ксилань отворачивается.

– На рабочее место – шагом марш!

– Товарищ смотрительница!

Она не слышит. Она уходит, приближается к другой, старшей, с двумя полосками. Та ставит какую-то метку в большом журнале с бахромистыми желтыми страницами.

Коричневая масса – уже не такая одноцветная, оранжевые жилеты добавляют ярких ноток, – расползается по рабочим местам. Кому-то повезло, окажется на кухне. Кому-то меньше, но даже в коровнике можно отоспаться.

Мы идем пилить лес.

Аленка едва держится на ногах. По пути я оглядываюсь, забираю у нее инструмент. Больше у нас ничего нет, потом еще вечером выдадут тележку, надо будет погрузить распилы и привезти их к большому квадратному сараю в дальнем углу плаца. Труднее всего довезти эти злосчастные бревна, потому что когда возвращаешься, болят все мышцы, ноги подгибаются и дрожат, хочется упасть на землю и не шевелиться.

Сегодня мы не выдержим. Обе.

Я понимаю это так же ясно, как вижу жухлую траву, подернутую похожей на паутину изморозью. Мы идем к месту лесозаготовки, это не особенно далеко, но Аленка уже дважды едва не упала.

Интересно, вечером ее заберут в лазарет?

Я никогда не видела, чтобы девочки умирали у всех на глазах. Вот только пропадают многие. Мы догадываемся об их судьбе, но никогда не говорим вслух.

Мы на месте. Аленка прислоняется к дереву и умоляюще на меня смотрит.

Я вздыхаю.

– Стой здесь. Я сама попытаюсь поработать.

Норму не выполню. Это значит, минус куча баллов. Отберут те несколько часов в неделю, которые позволено читать книги в библиотеке —единственное хорошее развлечение. Может, добавят штрафные часы. Лишат еще и завтрака. Я выдержу. В конце концов, голодом еще никто никого не заморил, «Солнышко» светит и обогревает своих воспитанниц, а почитать я смогу когда-нибудь потом, когда Аленка поправится.

Отчасти я понимаю: неправильно. Здесь каждый сам за себя. Некоторые девочки объединяются в группы или стаи, это очень не приветствуется. Ты должен быть с Коллективом – со всеми, а не с несколькими. Одиночкой тоже быть плохо, тоже ругают. Я одиночка.

Уже много лет одиночка, так толком ни с кем и не подружилась. Девочки говорят, мол, Марта сумасшедшая, вслед шептали «олениха». Я как-то поправила: не олениха, а важенка, если уж говорите о самке оленя. Задиры только посмеялись надо мной. Это была Элла и Лиза, а еще с ними была Лийка. Лизу потом перевели в другую комнату, потому что Элла с ней слишком сдружилась. Лийка промолчала. Она оказалась не такой уж плохой.

Но меня все равно считают сумасшедшей, а прозвище Важенка так и осталось. Я не возражаю. Я скучаю по Нико, по папе с мамой, – и по Первоцвету тоже.

Деревья твердые и колючие. Они плохо поддаются, в одиночку работать почти невозможно. Обычно мы вдвоем держим одну пилу. Берем-то две, чтобы, если одна развалится, а такое случается нередко, было чем заменить. Инструменты туповатые, старые. Впрочем, за порчу не наказывают, если только не специально сломать.

Сейчас я одна – ветви мелкой разлапистой сосны царапают руки и лицо. Папа говорил, есть большие сосны, но в местном лесу только такие – ростом чуть выше человека, зато торчат во все стороны суковатые «пальцы», а колючки норовят впиться в лицо. Я работаю в перчатках, но все равно ловлю пару заноз —щекой и ухом. Больно. Запах хвои поднимается от открытых ран сосны. Изо рта идет пар. Я сначала отпиливаю ветви, чтобы не мешались, а потом берусь за ствол, мысленно торжествуя – ага, уже не такая злая.

Скоро обед. В лесу работают многие, не только мы, на расстоянии десяти-двадцати метров вижу других девочек. Все по парам, только я одна. Когда придет смотрительница, позовет всех. В желудке урчит. Поскорее бы пришла, а хотя…

Оглядываюсь на Аленку.

Она сползла на мерзлую землю и кутается в слишком большой для нее жилет. Я озираюсь по сторонам – все заняты, шумно, треск и грохот, девочки работают молча. Я подхожу к Аленке.

– Эй, – трясу ее за плечо.

Она не отвечает и не просыпается. У нее закрыты глаза. Она, кажется, не дышит – и стала холодной.

– Эй! – кричу я.– Помогите! Кто-нибудь!

Меня слышат. Повсюду оглядываются, но почти сразу же продолжают, выработка есть выработка. Норма сама себя не сделает. Я срываю с себя жилет, холод кусает за плечи, но я все равно заворачиваю Аленку, она становится смешной, круглой в двух оранжевых ватных телогрейках. Я согрелась работой, и от резкого перепада начинает трясти.

Я встряхиваю Аленку и пытаюсь согреть. Дышу на нее. Тру ей щеки и уши. Она не открывает глаза.

Тогда я хватаю ее прямо с двумя жилетами на руки. Она ужасно тяжелая —кто бы мог подумать, такая маленькая и худая, а весит как самое огромное бревно, а может, и тележка. Я пытаюсь удержать Аленку на руках, несу ее к смотрительницам, они там, чуть дальше затерриторией лесозаготовки, готовят обед. Почти ничего не вижу, пот течет по лбу, волосы растрепались и лезут в глаза, зато пахнет табачным дымом, я иду правильно.

Они ведь не откажут, правда?

– Что происходит, воспитанница?

Это голос Лян Ксилань. С ней Женя Тё, у нее две полоски. Сквозь пелену я вижу, что обе приближаются ко мне. У них наготове электроплетки. Мне все равно.

– Помогите. Она холодная и не дышит.

Я думаю о Маришке.

Ее ведь спасли, правда? Она выжила. Все будет хорошо. «Солнышко» не такое уж кошмарное место. Здесь не умирают.

Лян Ксилань замахивается плеткой. Электрический удар обжигает плечо.

– Убирайся отсюда, шагом марш. Самовольное оставление рабочего места. Наказание – карцер!

Аленка падает на землю. У нее запрокинута голова, а глаза теперь открываются, и они стали белыми и замершими, как льдинки. Она похожа на Первоцвета – того, словно бы чужого, с дырой в черепе.

Я падаю сверху и пытаюсь вдохнуть свое дыхание в рот. Папа учил меня этому. Правда, так спасают утопленников. Еще он показывал, как запустить сердце – надо аккуратно, но с силой толкать ладонями грудную клетку.

Раз-два-три. Вот так. Лучше ладонями. «Пятками» ладоней. Смешное название, но самое настоящее. Там, где мякоть переходит в большой палец и есть сильные мышцы. Раз-два…

Снова удар электроплеткой. Я задыхаюсь от ожога, сама падаю рядом.

Аленка делает вдох.

И еще один.

Откуда-то слетаются смотрительницы, словно большие серые вороны на падаль, но Аленка дышит. Она должна выжить. Маришка же выжила.

Меня еще раз бьют плеткой, кричат про самовольное оставление, неподчинение; что-то еще. Я почти не слышу.

Аленка дышит, и это все, что имеет значение.

Я смотрю на эту девочку и вижу своего брата, Нико.

Глава 3

Уже неделю в каменной дырке. Может, дней десять или две. Или всего сутки? Тут такое: час за десять, год за один день. В каменной дырке очень тесно, поэтому карцер так и прозвали. Лечь нельзя, максимум получается сесть, чуть поджав ноги, и это мне еще повезло – я не особенно-то высокая. Долговязая Лийка, к примеру, скрючилась бы в три погибели или вовсе пришлось бы стоять.

Карцер сделан так, чтобы в нем не спали. Сюда сажают раздумывать о своем поведении и вставать на путь исправления. Осознать, что оторванность от Коллектива означает муки и страдания. А если бы можно было просто отлично выспаться – какие уж тут страдания, большинство из нас только об этом и мечтает.

В каменной дырке холодно. Нет даже тощего покрывала из колючей и тонкой шерсти. Нет матраса. Подушки на наших кроватях похожи на полено. В карцере скучаешь и по ним.

Здесь темно.

Сначала это не так уж плохо. Подумаешь, темнота. А потом начинает мерещиться всякое: чьи-то невидимые глаза и руки. Рога Первоцвета бодают меня —легонько, он быстро понял, что в десять раз тяжелее, настоящим ударом выбил бы дух. Он скорее трется рогами. В первый год они менялись, были горячими и пульсирующими. Такие называются пантами. Когда они костенеют, то ужасно чешутся, и олень бодает все вокруг, просто чтобы содрать остатки мягкой кожицы. Даже тогда Первоцвет не причинял мне вреда.

Сквозь тьму я ощущаю этот осторожный толчок. Поехали, словно предлагает Первоцвет. Садись на меня. Я большой и сильный. Я увезу тебя отсюда, мы будем жить в тундре, там полным-полно ягеля, грибов, рыбы. Отец учил разводить огонь, так что не замерзнешь.

Я соглашаюсь. Поехали.

А потом вспоминаю: Нико. Мама. Папа. Родителей нет в живых, я это знаю. Брат жив. Я надеюсь, что жив. Его отвезли в другой интернат, таких много, «Солнышко» просто женский, мальчика сюда бы не взяли.

Шепчу Первоцвету: «Ты знаешь, где Нико?»

«Нет», – задумчиво отвечает олень и фырчит, дыхание у него прохладное, а раньше всегда было теплым. —«Я его не встречал среди Нетаяния Инд».

Мне немного легче. Первоцвет не встречал Нико, значит, брат еще среди тех, кто теплый, и его глаза не превратились в мутные льдинки.

«Спасибо, Первоцвет», – я протягиваю руку и снова глажу оленя; рога, уши, хочу потрепать по шее, но пальцы соскальзывают в обрубок гниющей раны. Я нащупываю выступы позвонков. Заветренная плоть пахнет гнилью. Наверное, она уже зеленовато-бурая, ее едят мелкие червячки и тундровые мухи.

Я отдергиваю пальцы.

В темноте разговариваю с собой. Нико тоже где-то рядом, да? Он по другую сторону завесы. Мы оба в этом мире, в дырке и в камне. Наверное, Нико тоже в карцере. Он младше меня на два года. Он всегда был храбрым мальчиком, так что не испугается никакой мглы.

В тундре легко заблудиться, если не уметь читать приметы по мхам, по оленьим зубам, по цветкам камнеломки, алмазному листу и багульнику, по ручью и рыбам, по леднику Инд, по звездам.

В тундре все просто и понятно.

Я иду в темноте, и я надеюсь выбраться.

А потом просыпаюсь. По-прежнему в карцере. В животе немного бурчит от голода, не могу вспомнить, когда кормили – и кормили ли вообще. Думаю об Аленке: ей ведь помогли, да? Не бросили же умирать, так не делается. Великий Вождь говорит про заботу о детях. Повторяет в своих речах, что ребенок – это будущее, поэтому женщины должны рожать, но не забывать о своих обязанностях как граждан Республики Индар. Смотрительницы твердили нам тысячу раз: вы не пленники и не преступники. Пока еще нет. Коллектив дает вам второй шанс.

Аленке так нужен этот шанс, и я шепчу, обращаясь то ли к Вождю, то ли к кому-то еще: помоги ей.

Но только снова проваливаюсь в холодный сырой мрак.

Свет выдергивает ударом в лицо. Я съеживаюсь, прижимаюсь щекой к стене. Отворачиваюсь. Открыли дверь настежь, а снаружи белое-белое, выступают слезы и прилипают к ресницам. По-настоящему не плачу, всего лишь прикрываю голову от перевернутой темноты. Сейчас смотрительница – почему-то уверена, что это будет Анна, – рявкнет: «Марта Сюин, на выход». Мне разрешат принять душ, переодеться. Потом надо будет постирать одежду в чуть теплой воде, скребя колючим сухим мылом. Чан глубокий, от усталости шатает, руки дрожат. Зато еще потом покормят – целая тарелка похлебки, если повезет, то с куском хлеба и масла. После карцера дают прийти в себя, работник все равно из меня сейчас никакой, я стучу зубами, жмусь к стене, которая пахнет сырой штукатуркой, плесенью и мочой, и жду приказа.

– Это она?

Голос мужской.

Странно. В «Солнышке» почти нет мужчин.

– Да, товарищ, – говорит Лян Ксилань сладко, словно пролила себе в глотку банку свежего меда. —Девчонка провинилась непослушанием, неповиновением, самовольно оставила рабочее место…

– Довольно. Я ее забираю.

Тогда Лян Ксилань произносит то самое: «Марта Сюин, на выход». Я заставляю себя идти. Вокруг слишком светло. Я едва не падаю, меня подхватывает мужская рука.

– Осторожнее, девочка, – человек чуть усмехается.

Глаза не привыкли, сероватый вездесущий свет как полуденное солнце, отраженное ледником. У меня болит голова. Лицо залито слезами. Я все равно думаю о том, что здесь мужчина, настоящий мужчина, а я вся грязная, от меня дурно пахнет. Воняет, прямо скажем.

– Пусть помоется и переоденется, – продолжает мужчина. Все еще толком не могу его разглядеть. Вроде среднего роста, примерно как мой отец. Фигурой тоже похож: широкоплечий, коренастый, сильный. Из тех, кто привык много ходить и собственноручно возделывать огород. В тундре.

Мужчина одет в синий костюм.

Едва ко мне возвращается способность различать цвета, я открываю рот —от нечищенных зубов жуть как несет, наверняка: «Синий».

Синий, синий.

Это цвет Научной Сферы Коллектива. Выше – только золото: Совет и сам Великий Вождь.

Мужчина довольно обычный: темные волосы, сухое лицо, чисто выбритое, с характерным застарелым «снежным загаром» – кожа краснеет и шелушится. Можно смазывать оленьим жиром, но до конца все равно не заживает. Он скуластый, суровый на вид, но, похоже, не жестокий. Глаза тоже темные, как у большинства из старого народа Инуэ. Хотя он скорее полукровка, как я и многие другие. Ему лет сорок или немного больше. Мужчина действительно ужасно похож на моего отца.

Синий цвет.

Я снова думаю об этом, держа его за руку, сглатываю. Он улыбается, даже не морщится от запаха грязной одежды, тела.

Совершенно ничего не понимаю.

Лян Ксилань торопит меня – шагом марш, и все прочее. У меня в голове вопросы, кусаются, словно огромная стая блох или вшей, но отскрести грязь хочется еще сильнее, вши в волосах противнее. Выбор очевиден. Для начала я вымоюсь, а раз этот человек забирает, то и задам вопросы.

Даже если он убьет, почему-то ловлю себя на мысли, хуже не станет.

Я выхожу из душа. Мне позволили принять горячий, от него кожа должна бы раскраснеться, но в зеркале отражается какое-то замученное привидение. Униформа на мне висит. Волосы поредели. Я выгляжу настолько паршиво, что проще выкинуть в помойку. Наверное, тот человек ошибся.

Быстро расчесываюсь, иду к выходу. По пути сталкиваюсь с Эллой. Позади нее Иришка.

Сейчас день, большинство девочек на работе.

– Нам сказали, – начинает Элла.

– Вот, – Иришка ее перебивает и сует мне тряпичный узел. В нем сменка белья, чулок, пара тетрадей, в которых я делала домашнее задание. Я достаю красивую фигурку – бело-желтую, из кости. Она изображает танцующую женщину.

Не просто женщину.

Я едва не отбрасываю, но Элла быстро мотает головой и сжимает мои пальцы вокруг фигурки.

– Это мое. Хочу тебе отдать. Прости. Все только и говорили, как ты спасла ту немую дурочку. Даже не знала, что у нас кто-то способен на такое. Возьми, ладно?

– Но это же…

– Просто хорошо прячь и никто не заметит.

– Твоя вещь.

– Подарок матери, – Элла хмыкает. – Она верила. Моя прабабка была Плакальщицей Инд.

Я делаю круглый рот, и глаза тоже, наверняка, круглые. Мы столько лет прожили в одной комнате, привыкли к храпу, голосам, манере говорить и телесным запахам друг друга, а сегодня узнаю, что у Эллы прабабка была жрицей богини, в которую давным-давно запрещено верить.

Как смотрительницы не нашли фигурку? Чего ей стоило спрятать ее? Почему она рисковала, почему отдавала теперь?

– Поторопись, – Элла тянет меня за рукав. Иришка прикладывает палец к губам.

– Там Лян Ксилань. Все, иди.

– Погодите, а что же Аленка…

– Вроде, ее тоже забирают. Иди же, – Элла и Иришка выталкивают меня, едва успеваю спрятать запрещенную фигурку. Мужчина и смотрительница встречают меня, Лян Ксилань по-прежнему обмазана невидимым медом, едва не кланяется ученому из Сферы Науки, синий цвет отражается в ее больших черных глазах. Она ничего не видит, кроме синего. Уж точно не меня и не подарок Эллы.

– Вы готовы, Марта?

Я не сразу соображаю: мужчина обращается ко мне. «Вы». Я тут одна.

Потом киваю.

Иришка с Эллой смотрят вслед. Лян Ксилань провожает, к ней присоединяется Анна и Ли Мин, даже почему-то учительница Тай Мэн. Все хотят взглянуть на меня напоследок. Мы идем через все серые коридоры, собирая внимание, будто цепляя колючей шерстяной юбкой репьи. Они запомнят меня и этот выход надолго, пересуды останутся в стенах «Солнышка», я превращусь со временем в очередную легенду – как Маришка.

Так странно. И совсем немного страшно, но я стараюсь не думать о страхах. Почему-то хочется достать и сжать в ладони фигурку Инд. Конечно, так нельзя. Я просто иду за мужчиной под конвоем из женщин в униформах с белыми полосками, и весь интернат сжимается вокруг меня, выталкивает, будто женские родовые пути – ребенка.

Я рождаюсь во второй раз.

За высоким каменным забором фургон. Он похож на тот, в котором привезли сюда, только синий, а не черный.

– Садитесь, Марта, – говорит мужчина. Имени своего он так и не назвал.

Упрашивать не нужно. Я забираюсь внутрь, Аленка уже сидит на жестком, обитом дешевым кожзаменителем сидении. Заметив меня, она обнимает и прижимается щекой.

А потом хитро улыбается и протягивает большой кусок хлеба, настоящий белый батон, внутри – смесь из мелко нарезанной соленой рыбы, яйца, лука, даже черного перца не пожалели.

– Это твое?

– Ешьте, Марта, – мужчина устраивается за рулем. – Аленка уже пообедала, а вас забрали позднее, так что самое время наверстывать упущенное. Под сиденьем термос с травяным чаем. Вам обеим надо восстанавливать здоровье.

Я вгрызаюсь в батон. Аленка наливает пряно пахнущий горячий чай. Он сладкий, пахнет шиповником и медом.

Ничего вкуснее на свете не может быть.

Машина трогается с места. Я заставляю себя оторваться от еды, чтобы оглядеться по сторонам – серая громада «Солнышка» быстро скрывается позади вместе с куцым и низкорослым лесом. Мы едем по большой дороге. Аленка нетерпеливо вертится и широко улыбается, у нее не хватает пары зубов – снизу и сверху. Зубы еще вырастут.

В тот момент я верю: жизнь совершила поворот, дальше будет хорошо.

Часть меня догадывается: это лишь иллюзия, но пока у меня бутерброд и чай. Аленка жива, я тоже.

Проще всего верить.

Глава 4

По пути мужчина наконец-то называет свое имя. Его зовут Иван Лю, и он произносит фамилию так, словно мы с Аленкой обязаны на месте подорваться и начать прыгать прямо в салоне похожей на большой железныйкирпич машины. Аленка продолжает смотреть в окно. Я догадываюсь, что он ждет реакцию, но тоже то поглядываю на дорогу —она серая посередине и желто-коричневая от жухлой травы и деревьев по краям. Сейчас ранняя осень, думается мне. В «Солнышке» перепутались все одни, одинаковые, как гонги побудки.

В общем, не реагирую достаточно бурно. Иван Лю хмыкает с явным разочарованием:

– Похоже, ваше образование в этом заведении оставляет желать лучшего. Вы что-нибудь слышали об исследованиях так называемого ледника Плакальщиц?

У меня немеют губы и горло. Желудок сжимается вокруг съеденного недавно куска хлеба с рыбой. Мне приходится сделать два вдоха, чтобы не стошнило.

«Откуда он узнал», – думаю я. Первый порыв – аккуратно достать фигурку, которую я спрятала за пазухой и вышвырнуть в окно. Это не сработает. Окна закрыты, снаружи холодно. Да и не похож Иван Лю на того, кто пропустит такой характерный жест после того, как сам сказал про Плакальщиц.

Врать нельзя.

То есть, совсем врать.

Я осторожно говорю:

– Мы жили в тундре. Там было видно ледник.

Рыба и хлеб решают, то ли посидеть еще в животе, то ли высвободиться через какое-нибудь отверстие. Аленка прижимается ко мне. Она теплая, хотя уже и не болезненно-горячая. Ее все-таки вылечили. Не зря мне пришлось отсидеть свое в каменной дырке. Надо думать про Аленку. Про то, что мы уехали. Только что было все отлично, правда? Всего несколько минут назад.

– Да, конечно, – Иван Лю ведет машину, едва касаясь пальцами руля. У него грубые с зажившими ссадинами и мозолями руки, покрытые редкими темными волосами. Я смотрю на его желтоватые коротко остриженные ногти. Это помогает отвлечься от комка в животе. —Ваши родители, вероятно, рассказывали о феномене «слез Инд»?

Я молчу.

У меня спина мокрая от пота, сердце колотится в ушах. Аленка это чувствует, замирает и смотрит вверх: только что пристроила голову на моих коленях, а теперь во взгляде невысказанный вопрос.

Иван Лю оборачивается на нас, мы сидим позади – всего три ряда мест, почему-то мы обе решили выбрать средние. Надо было задние. Или вообще прижаться к двери багажного отделения.

Хотя нет, это выглядело бы подозрительно. Сейчас тоже подозрительно, все плохо, пытаюсь не паниковать, ничего не выходит. Прекрати дышать, как рожающая даже не важенка, а коза, пытаюсь осадить себя, совершенно тщетно.

– Марта, вам не нужно бояться. Знаю, ваших родителей… подвергли репрессиям за исследования слез Инд. Тем не менее, товарищ Матвей Сюин и его супруга Лиянь Сюин, урожденная Лиянь Ше, оказались правы. Это довольно неприятная история, по правде говоря, мне бы стоило начать с принесения вам извинений. Марта, повторяю: вы не в интернате. Вам больше нечего бояться. Вы не дочь врага народа – с товарищей Сюин сняты все обвинения в «лживом мистицизме». Теперь вы готовы послушать?

Я знаю, чем занимались мои родители.

Конечно, тогда была совсем маленькая, понимала тоже с птичкин нос.

«Будь, что будет», – решаю я. Комок в животе расходится.

– Слезы Инд – это кристаллы. Радиоактивные или вроде того, так?

Про радиацию нам объясняла Тай Мэн. На самом деле, считал мой отец, слезы Инд – нечто другое.Мама тоже.

– «Радиоактивные»? – Иван Лю ухмыляется. – Нет. Радиация – явление понятное, давно объясненное, ничего общего с загадками природы и… да, возможно, мистикой не имеющее. В мистику, конечно, мы по-прежнему не верим, – эта фраза звучит настоящим предостережением. Я принюхиваюсь: пахнет соляркой, табаком, какими-то едкими духами или гелем после бритья, которым пользуется человек из Сферы Науки. Аленка возится, устраивается удобнее. У нее глаза ярко блестят. Ей любопытно. – Тем не менее, несколько теорий ваших родителей достойны того, чтобы их проверить. Слезы Инд —феномен, который пока не нашел научного обоснования. Есть несколько вариантов, я потом дам почитать, хотя по большей части, работы написаны пресно и безыдейно. Ваши родители, Марта, ближе всегоподобрались к разгадке, если хотите знать мое мнение.

Иван Лю улыбается.

Если он лжет и хочет вывести меня на правду, то это очень сложный способ. Я представляю Первоцвета, снег и цветущее разнотравье тундры. А потом —быструю реку. Слишком холодно, чтобы купаться, но все равно хочу нырнуть.

И я ныряю.

– Мама рассказывала, что слезы Инд раздают людям дары. Это легенда старого народа. Якобы у богини погибло семьдесят семь дочерей, и за каждую она пролила семьдесят семь раз по семьдесят слез. Если найти эти слезы, то они исполнят желание, но заплатишь ужасную цену. Это сказка, – последнее я добавляю немного чересчур быстро.

Иван Лю прекрасно знает: я верила. И спрашивала у мамы: а я могу найти слезы Инд?

«Да», – кивала мама. – «Мы их обязательно отыщем, но осторожно. Мы ведь и так счастливы, ничего не нужно».

Всегда казалось: это разумно. Платить цену – вот еще.

Иван Лю улыбается. Аленка открыла рот и слушает, едва не присвистывая.

– А папа говорил, мол, это какие-то штуки, которые генерируют особое… поле.

– Биомагнитное поле, – Иван Лю соглашается со мной. – На радиацию действительно похоже, но воздействие на живые организмы отличается. Мои коллеги несколько лет назад совершили ужасную ошибку. Они… не согласились с работами Сюинов, скажем так, и выразили несогласие несколько иначе, чем просто научной полемикой в журналах.

Я отворачиваюсь. Кусаю губы, в носу щиплет. Прекрасно понимаю, о чем он.

Мои отец и мать были учеными, носили синее, принадлежали к Сфере Науке. Другие написали на них донос.

Вот, что значит «выразили несогласие». «Лживый мистицизм». Вот как сформулировали, выходит. Вот, как звучало обвинение, а Золотые подписали смертный приговор.

Я опускаю голову. Глаза щиплет. Аленка понимающе сжимает пальцы своими, и впервые задумываюсь: а она кто? Кем были ее родители? Почему она угодила в интернат, и отчего молчит?

Иван Лю, удерживая руль одной рукой, снова оборачивается, чтобы потрепать по плечу:

– Дело в том, Марта, что нам удалось найти слезы Инд. Вернее, место, где они находятся. Коллектив решил, что вы достойны помилования, а еще: именно вам предстоит отправиться на ледник Плакальщиц. Вам окажут великую честь: продолжить работу родителей, изучать этот феномен. Конечно, не в одиночку. Буду я, как один из кураторов. Будут другие. Серьезная научная экспедиция, Коллектив выделяет огромную сумму на исследования, но знаете что, Марта? Если все получится, то ваше семейное имя, а может быть, ваше личное окажется прославленным в Сфере Науки и всем Коллективе.

Он как ни в чем не бывало выкручивает руль на витке поворота.

– Ну, что скажете? Отличные новости, правда?

Мы едем в молчании.

Я должна подумать. Переварить, пережевать жвачку. Недаром меня прозвали Важенкой. Сожрешь какой-нибудь гадкий кусок гнилого ягеля, но если отрыгнуть и снова его перемолоть плоскими зубами, то вроде и ничего. Я молчу, Иван Лю тоже молчит, не говоря уж об Аленке. Мой спаситель, похоже, сообразил: сказал слишком многое и слишком быстро, надо позволить осмыслить.

Мои родители изучали слезы Инд.

Я знала об этом. Ну, не слишком задумывалась – в «Солнышке», где смотрительницы заглядывают тебе за пазуху, в трусы, в глаза и в душу, лучше не выпускать некоторые мысли даже в те десять минут между пробуждением и гонгом.

Нет, не так.

Моих родителей убили.

Потому что кто-то тоже исследовал слезы Инд. А исследования мамы с папой не нравились. Люди в синей одежде, интеллектуальная элита… Сам Великий Вождь часто их упоминал. Как он говорил? «Настоящий прорыв совершили наши ученые, и сейчас Народная Республика Индар обладает достижениями, превосходящими все аналоги наших врагов. Мы находимся в авангарде прогрессивной мысли, и это прямое воплощение растущего научного и технологического потенциала страны».

Ученые исследовали слезы Инд, но им не понравилось то, что нашли. Или —в общем, я не понимаю, не знаю, что и думать. За много лет мне впервые не хватает, по-настоящему не хватает кого-то, у кого можно спросить: почему оно так?

Хочется достать фигурку, подаренную Эллой. Ее прабабка была Плакальщицей Инд. Мама рассказывала мне про Плакальщиц. Очередная история, которая звучала как сказка – женщины приходят в самые холодные льды, чтобы успокоить ледяную богиню, пока та горюет по своим мертвым дочерям.

Я представляла Инд —высокую стройную женщину с черными глазами и черными волосами. Она сидит у голубого холодного костра. По щекам текут слезы, мгновенно застывая на жутком холоде. Женщины подходят к ней, чтобы собрать драгоценные кристаллы, но еще они приносят немного хвороста, кладут в костер, а кто-нибудь, наверняка, додумается сварить хорошего чая с ложкой оленьего масла. Богиня или нет, Инд наверняка не откажется от чая.

Вот еще одна мысль: я продолжу работу моих родителей. Я отправлюсь не просто в тундру, а на ледник Плакальщиц.

Что я должна чувствовать?

Радость? Страх? Волнение?

Понятия не имею. Я смотрю в окно. Аленка задремала, ее голова у меня на коленях. Я немного прислушиваюсь к дыханию, но оно ровное и спокойное. Тогда я начинаю таращиться в темноволосый затылок своего водителя-спасителя… или не совсем спасителя, но Иван Лю, похоже, ничего не ощущает. Дохлый номер. Смысла во всем решительно никакого.

Вот еще окно. За ним пейзаж – никогда такого не видела. Это не куцый лес и вечная серость «Солнышка», но и не пестрядь тундры. Наверное, когда-то мне доводилось взглянуть на нечто подобное. Вроде меня родили не в тундре. Только все равно, слишком давно было.

По обе стороны поля, такие я видела на картинках в учебниках. Здесь выращивают пшеницу и рожь. Уже закончен сбор урожая, сейчас осталось только немного сухой травы и черная земля. Лесов не видно, темно-коричневое и тускло-золотое тянется до горизонта. Где-то вдалеке деревья. Иногда попадаются указатели – деревня такая-то. Дорога кое-где ухабистая, машина подпрыгивает и кашляет на выступах и выбоинах.

Я не нахожу ничего лучше, чем спросить:

– Когда мы приедем? И куда?

– Город называется Ши-тару. Маленький научный городок, засекреченный, режимный, вряд ли ты о нем слышала, – Иван Лю будто ждал моего вопроса. Он снова оборачивается и улыбается, чуть не пропуская большую яму. Заворачивает в последний момент, автомобиль все равно слегка подкидывает. – Конечно, не Лан Ши, но тебе понравится.

Лан Ши – это столица. Я там не была, ну или не помню. Хотя, наверное, родители оттуда, Академия Сферы Науки стоит в самом центре главного города, на Стародревнем холме. Странное название. Если старый, то уже и древний. Папа тоже говорил, что его удивляло название.

Ладно, столица – это далеко, да и не хочу туда. Ши-тару – «Большой овраг», перевожу я со старого языка. Как Лан Ши – просто «большой город».

Понравится ли мне?

А когда пойдем в экспедицию?

Вот этот вопрос, конечно, не дает покоя. Задать бы прямо сейчас, но не хочу выглядеть слишком восторженной глупой девчонкой; я вполне взрослая, а еще научилась в «Солнышке» осторожности. Старшим лучше не доверять —ни смотрительницам, ни учителям, никому. Человек, который рассказал, что моих родителей убили просто так по чьему-то там доносу, тоже не заслуживает доверия.

Я пожимаю плечами и закрываю глаза. Пейзаж приятный, но мне нужно поспать. В конце концов, в карцере толком не выспишься, да и Аленка сопит умиротворяюще.

– К вечеру будем на месте, – пытается подбодрить меня Иван Лю.

Я снова выбираю промолчать.

Глава 5

Просыпаюсь затемно. Голова и шея затекли от неудобной позы. Мне нужно в туалет. Аленка еще дремлет, но чутко, словно животное – вроде белки или рыси, того гляди побежит прочь.

Иван Лю включил фары, но и без них довольно светло, повсюду окружают огни. Я пытаюсь встряхнуться, осмотреться – высокий бетонный забор, оранжевые фонари. На миг сердце останавливается от ужаса: мы вернулись в «Солнышко». Человек в синей одежде меня обманул. Или мне все приснилось. Никаких слез Инд, никакой экспедиции, никакой правды о родителях. Он проверял меня, а теперь накажут, я ведь дочь изменников родины. Я не отделаюсь простым карцером, может быть, меня прилюдно высекут солеными розгами, а может, сразу расстреляют.

Я едва не кричу и зажимаю себе рот кулаком. Аленка перехватывает в полумраке взгляд и жест. Хмурится.

Это действует отрезвляюще. Мы как раз проезжаем блокпост —в довольно тесной каптерке сидят двое, один человек выглядывает – «Предъявите документы». Он одет в черную униформу Сферы Безопасности, но нет ни единой полоски, так что, делаю я вывод, он ниже смотрительниц в Солнышке. Его напарник курит прямо в этой маленькой комнатушке, где едва помещаются вдвоем, и наверняка, от сигарет жутко воняет.

Иван Лю протягивает желтоватый лист. Оба охранника сразу же кивают, захлопывают окно, делая характерный жест – проезжайте.

Мы пересекаем забор и я, уже окончательно проснувшись, понимаю: никакой это не интернат.

«Солнышко» был темным местом. Чаще всего – серым с коричневой массой копошащихся униформ, но порой непроглядно, чернильно-черным, особенно по ночам. Электричество немилосердно жгли колючими белыми лампами утром и днем, но почему-то ночью нельзя было даже зажечь маленький светильник, чтобы выйти по нужде. Если приспичило – изволь пробираться во мраке.

А здесь огоньков тысячи, сотни тысяч, так мне мерещится поначалу. Пахнет тоже иначе – не кислой капустой и прогорклой крупой, а незнакомо, сладко и солоно, горьковато —соляркой, табаком. Большую часть ароматов я не могу назвать. Аленка тоже вертит головой, ерзает. Наверняка, ей тоже нужно в туалет.

– Уже приехали, – сообщает нам Иван Лю. – Сейчас до кампуса десять минут, а там отдохнете до утра.

Последняя часть пути самая короткая, но и самая захватывающая. Мы едем по улицам мимо домов, я пытаюсь прочесть надписи и дорожные знаки, вывески, номера. Кое-где деревья. Я слышу лай собак. В некоторых домах горит огонь. Людей на улицах, конечно, нет: комендантский час везде одинаковый, и все же город живет, пульсирует, как сердце, и ощущает нас. Я даже машу в окно рукой. Аленка повторяет мой жест и подпрыгивает на сидении.

Машина поднимается по невысокому холму: дома закончились, зато на вершине большое здание. Оно похоже на интернат, хотя и немного поменьше. Оно ярко освещено уличными фонарями.

– Ну вот, это наш НИИ, здесь вам уже подготовили комнаты в общежитии. Сейчас проводят, а утром увидимся.

Иван Лю заводит машину в просторный ангар: это помещение расположено отдельно. Никогда не видела столько автомобилей сразу. Штук двадцать или тридцать, а то и пятьдесят. Потолок низкий зато в нем тоже электрическая подсветка. В интернате точно такого не было.

Мы с трудом выбираемся из машины. Ноги затекли. Снаружи холодно. Я не была вне помещения ночью много лет.

Странная мысль, но я задерживаюсь на улице, и поднимаю голову. Когда-то нравилось любоваться звездами: большими и яркими на черно-синем небе. Сейчас они мельче и тусклее. Разочарование.

– Пойдемте, – торопит нас Иван Лю, Аленка оглядывается, тоже смотрит вверх, пожимает плечами. По-моему, она считает, что на звезды смотреть никакого смысла.

Ну и ладно.

Я иду за ними, дрожа и стуча зубами.

Звезды похожи, говорят, на слезы Инд. Это не совсем правильно, потому что кристаллы небольшие, не крупнее перепелиного яйца, а те штуки наверху —огромные огненные шары. В легендах кристаллы становились звездами и наоборот, но я ведь не собираюсь верить в богиню, в ее глупых дочерей и в Плакальщиц? Правда?

Я впервые за целый день достаю фигурку и сжимаю в ладони.

Нас встречает женщина, которая просит называть себя Татьяной. Она высокая, крупная, с довольно светлыми и при этом вьющимися волосами, у нее большой нос картошкой с расширенными порами. Одежду она носит нейтральную – хаки, наверное, предполагаю я, обслуживающий персонал. Пытаюсь разглядеть полоски на обширной груди – ничего.

Аленка мнется. Я решаюсь спросить у Татьяны про туалет. Она почему-то улыбается, показывает в сторону двери, и мы с Аленкой ныряем туда, толком не оглядевшись.

Внутри блестящий кафель, светло – и несколько дверей. Это сбивает с толку. В интернате дырки в полу просто строились в шеренгу, совсем как мы перед выдачей рабочей смены. Некоторые новенькие стеснялись справлять нужду при других, но от неловкости быстро отучаешься – слишком мало времени давалось на естественные надобности. При всех, не при всех, какая уж разница.

Я уже и забыла, что надо уединяться. Зато Аленка помнит, она быстро ныряет в правую кабинку: всего их три. Снаружи еще большое окно, сейчас —темное, с пятнами фонарей за стеклом. На подоконники пепельница-жестяная банка из-под консервов, в ней вода и плавают окурки, но характерной табачной вони почти нет.

В кабинке тоже чисто. А еще здесь висит целый рулон бумаги. Большой. Белый. Не выданные два-три листика.

Потом мы моем руки. Вода теплая. На кафельной стене нашлепка из блестящего металла, похожая на маленькую корзинку, а в ней – розовый кусок мыла, я даже не сразу понимаю, что это мыло. Аленка подсказывает: берет, он пенится. Пахнет ягодой.

Забыла, какой именно.

Точно не морошкой.

Я плохо разбираюсь в ягодах, тундра небогата на них, да и в убогом лесу при «Солнышке» мало что росло.

Татьяна терпеливо дожидается нас снаружи, а потом ведет за собой. Я оглядываюсь, Аленка тоже. Здесь немного похоже на интернат, но коридоры поуже, а стены раскрашены в основном в синий цвет с белыми указателями. «Столовая». «Комнаты отдыха». «Лаборатории», – я читаю, проговаривая губами. Я замечаю плакаты с яркими картинками. В интернате тоже были плакаты – сплошь из серых и красных тонов, а речь в них шла о том, что надо работать, иначе ты так и останешься бесполезным балластом для Коллектива. Еще был один маленький плакат с техникой безопасности на разных видах работ. Только все равно никто не соблюдал никакой безопасности.

Я бы остановилась и почитала то, что написано здесь – может, про слезы Инд будет, хотя это дурацкая мысль. Татьяна нас торопит. Мы идем по направлению «Столовой».

Помещение просторное, хотя раза в три меньше, чем в «Солнышке».

– Уже поздно, поэтому выдам вам только сухой паек, – объясняет Татьяна. Она оставляет нас с Аленкой в окружении квадратных столов и скамеек. Они деревянные и цветные: желтый, зеленый, белый. Красиво, думаю я. Мы переглядываемся. Раздаточная стойка сейчас пустует, аккуратной и тоже разноцветной стопкой сложены пластиковые подносы. Я замечаю пару кранов прямо в стене, поворачиваю – льется кипяток.

Никогда прежде такого не видела.

– Бойлер сейчас толком не работает, – отпрыгиваю и отдергиваю руку, не успевая повернуть кран. Вытягиваюсь по струнке. Татьяна смотрит на нас удивленно, потом вздыхает и перекрывает кран с кипятком. – Утром дадут чай, сейчас только это.

Она вручает нам по картонной коробке. Не очень тяжелой, даже Аленка без труда удерживает.

– Комната вам уже готова. Одна на двоих, надеюсь, вам это подойдет. Одежда в шкафу, удобства на этаже.

Мы сбиты с толку. Я отвыкла от того, что можно не делить спальню с сорока другими девочками. Аленка как будто уверенней – ну да, она же еще совсем недавно жила дома. В настоящем доме со стенами и деревянной кроватью, может быть, там даже стоял радиоприемник.В тундре и то у нас был фургон-трейлер.

Татьяна провожает еще через полдюжины коридоров. Я запоминаю две лестницы: второй этаж. Полутемный коридор. Бежевые стены, под ногами что-то пугающе мягкое, я останавливаюсь, едва на выронив коробку, и трогаю: это ковер. Точно ковер, в трейлере тоже был.

Татьяна смотрит на меня странно, вздыхает.

Она еще потом говорит про полотенца, пижамы, зубной порошок и щетки. Мы едва слушаем: комната. Правда. Настоящая комната – с двумя кроватями друг напротив друга, на них пижама и полотенце. Шкаф. Стол, два стула. Можно включать электрическую лампочку – вот выключатель. Напротив двери – санузел. Я решаюсь спросить про душ, и Татьяна пожимает плечами – мол, сейчас вода будет холодноватой, но если с дороги не терпится помыться, то пожалуйста. Никаких ограничений.

– Завтрак в восемь, не опоздайте.

Она кивает на стену, где висят часы. Круглые. Корпус из синего пластика, черные цифры, белый циферблат.Татьяна о чем-то догадывается, потому что спрашивает:

– Умеете заводить будильник?

Я киваю.

До интерната, до гонгов и речей Великого Вождя, приходилось. У папы было несколько часов и других приборов – телескоп, секстант, теодолит.

– Вот и отлично. Спокойной ночи.

Она уходит.

Мы не решаемся сесть на кровать. Располагаемся прямо на полу —Аленка напротив меня, пол теплый, тоже обит ворсистым ковром. Сидеть приятно. Открываем коробки – в них бутерброды с мясом, яблоко и стеклянная банка, внутри которой – ягодный сок, который немного пахнет тем самым мылом.

– Клубника, – читаю я надпись на банке. Аленка улыбается и пьет его.

Потом она начитает беззвучно смеяться.