Kitabı oxu: «Что спрятано в шкафу? Как с помощью одежды почувствовать себя по-королевски»

© ООО Издательство «Питер», 2024

© Серия «Сам себе психолог», 2024

© Мэган Виртанен, 2024

* * *

Платье – это нечто большее, нежели маскарадный костюм. В новой одежде человек становится иным, хотя сразу это не заметно. Тот, кто по-настоящему умеет носить платья, воспринимает что-то от них; как ни странно, платья и люди влияют друг на друга, и это не имеет ничего общего с грубым переодеванием на маскараде. Можно приспособиться к одежде и вместе с тем не потерять своей индивидуальности. Того, кто понимает это, платья не убивают, как большинство женщин, покупающих себе наряды. Как раз наоборот, такого человека платья любят и оберегают. Они помогают ему больше, чем любой духовник, чем неверные друзья и даже чем возлюбленный. Лилиан все это знала. Она знала, что шляпка, которая идет тебе, служит большей моральной опорой, чем целый свод законов. Она знала, что в тончайшем вечернем платье, если оно хорошо сидит, нельзя простудиться, зато легко простудиться в том платье, которое раздражает тебя, или же в том, двойник которого ты на этом же вечере видишь на другой женщине; такие вещи казались Лилиан неопровержимыми, как химические формулы. Но она знала также, что в моменты тяжелых душевных переживаний платья могут стать либо добрыми друзьями, либо заклятыми врагами; без их помощи женщина чувствует себя совершенно потерянной, зато, когда они помогают ей, как помогают дружеские руки, женщине намного легче в трудный момент. Во всем этом нет ни грана пошлости, просто не надо забывать, какое большое значение имеют в жизни мелочи.

Эрих Мария Ремарк. Жизнь взаймы

Введение. Всего лишь тряпки?

Глуп тот, кто в моде видит только моду.

Оноре де Бальзак. Трактат об элегантной жизни

Откроем шкаф и внимательно посмотрим на то, что в нем находится. Не спешите перечислять предметы одежды, нас интересует другое содержимое. Под видом аккуратно развешенных костюмов или скомканных свитеров в шкафу хранятся воспоминания, мечты, притязания, страхи, убеждения, привычки, амбиции, опыт… Джинсы, которые обязательно снова налезут, как только вы похудеете на несколько килограммов: лежат уже 10 лет, но не отказываться же от надежды. Любимый свитер: когда вы в нем, вам во всем везет. Отвратительное платье со строго противоположным эффектом: стоит его надеть, как случается какая-то гадость, и это при том, что стоило оно огромных денег. Строгий деловой костюм, позволяющий создать образ человека собранного, серьезного и всякими глупостями не интересующегося. Уютная футболка с изображением котиков, поднимающая настроение даже в самое хмурое утро. Старая заношенная юбка: пять пятен, две дырки, но выкинуть нельзя, а то вдруг что-то случится и никаких юбок не будет. С каждой из этих вещей нас связывают эмоции, а значит, со всеми ними у нас отношения, каждая из них – материальное выражение души.

«Ерунда, – фыркнет кто-то. – Отношения с тряпками? Много чести. Достаточно подойти к шкафу и надеть первую попавшуюся вещь, которая оттуда выпадет при открытии дверцы и при этом будет достаточно чистой». Борцы за все хорошее напомнят о безответственности избыточного потребления в целом и легкомыслии модного потребления в частности. Из какого-нибудь угла раздастся шепоток: «Духовные люди о тряпье не думают» – и прочие сентенции из категории «наряжаться стыдно». Или же, цитируя презрительное высказывание одной не слишком хорошо одетой дамы: «Ой, да что там можно написать про какую-то моду?» Создатели утопий, начиная с Томаса Мора, грезят о городах будущего, где все жители облачены в одинаковую, простую и практичную одежду. Но утопии на то и утопии, чтобы не быть воплощенными. Забавно, но стоит завести разговор об униформе, как многие поборники идеи неважности и незначительности «тряпок» тут же восстают и с пеной у рта доказывают, что однотипная одежда – это ужасно, ведь это приведет к однотипному мышлению. Кажется, даже они в глубине души знают, что одежда все-таки играет некоторую роль в формировании личности.

Независимо от того, придерживаемся ли мы принципов минимализма и осознанного потребления или, наоборот, набиваем шкафы модными новинками каждый сезон, одежда сопровождает нас всю жизнь, от пеленки до савана. Обнаженному нет места в обществе, обривание наголо и раздевание в большинстве традиционных культур рассматривается как способ лишить человека его статуса и идентичности. Ряд шаманских ритуалов требовал полной наготы как символа отрешения от законов мира людей, оставления «всех земных принадлежностей» и перехода в единое с животной природой состояние. Одежда для нас – не просто предпочтение, а условие включения в сообщество. С антропологической точки зрения право называться человеком должно быть подтверждено через одежду, косметику, татуаж или украшения. «Чтобы стать человеком, нужно было раскраситься», – писал антрополог Клод Леви-Стросс. Одежда, как и другие способы изменить свою внешность, обозначала принадлежность к миру людей, отказ от мира дикости: на латыни «натура» и «культура» вообще антонимы.

Наши наряды – продукт культуры, и каждая культура наделяет их дополнительными смыслами, вещь перестает быть просто вещью и становится знаком. Народный костюм некогда раскрывал множество подробностей о возрасте, семейном положении, социальном статусе носителя. Множество пьес, особенно комедийных, основаны на переодевании: слуги меняются одеждой с господами и таким образом становятся в глазах мира другими людьми или же возлюбленные скрывают свою личность, сменив костюм. Можно обратиться и к более современной литературе. Например, в «Фунтах лиха в Париже и Лондоне» Джордж Оруэлл показывает, как меняется отношение к человеку, одевшемуся оборванцем, а Рэй Брэдбери в рассказе «Чудесный костюм цвета сливочного мороженого» повествует о хорошем костюме, купленном безработными молодыми мексиканцами, который позволяет им по очереди успешно знакомиться с девушками и ходить на собеседования.

Одежда в современном обществе не столь прямолинейна в своих сообщениях, но тоже является системой социальных сигналов и позволяет делать выводы. Живя в одиночестве в глухой тайге, вероятно, можно ограничиться сугубо практичной одеждой, но любой контакт с социумом будет требовать учета дополнительных факторов. Вещи, которые мы носим, – один из важных способов взаимодействия с людьми, они демонстрируют обществу, кто мы или по крайней мере кем хотели бы быть. Презрительный отказ от следования модным стандартам несет не меньше информации, чем рабское им следование, отрицание здесь не менее демонстративно, чем принятие.

Мы познаем мир преимущественно при помощи органов зрения, они дают нам 80 % информации об окружающей действительности, из 11 миллионов рецепторов на долю зрения приходится 10 миллионов, а также до половины ресурсов мозга. Первое впечатление о человеке формируется за 10 секунд, поверхностный взгляд стал нормой в урбанизированном обществе с переизбытком информации, а одежда становится не просто вещью, а ключом к тому, что человек собой представляет.

Выводы будут основаны на идеях, стереотипах, ярлыках, клише, символах, представлениях, подтекстах, бытующих в том или ином обществе. Ваши социальные роли, культурный багаж, уровень доходов, самоидентификация, тот образ, который вы хотите предъявить (а зачастую и то, что хотели бы скрыть), – все будет расшифровано исходя из господствующих культурных стандартов. Одежда как форма коммуникации может быть эффективным инструментом построения социальных отношений: по крайней мере именно это подразумевают обращенные к стилистам запросы на «выглядеть дорого» или «выглядеть соблазнительно». В то же время бывают и наряды, создающие противоречащее изначальным намерениям впечатление.

Впрочем, эта книга не о моде как социологическом процессе, инструменте реализации поведения или явлении массовой культуры. Не о модных стандартах, предписывающих приобретение каких-то вещей или отказ от них. Не о модных идеалах, выражающих образы ценимых качеств, и не о языке дизайна. Она о том, что одежда может сделать для вас, и речь даже не про впечатление, производимое на окружающих. Вопрос: «Как я выгляжу?» слишком банален и заслуживает значительно меньшего внимания, чем вопрос: «Что я чувствую?». Именно об этом – как при помощи гардероба разобраться в своих чувствах, найти внутреннюю опору или выразить свои эмоции – и пойдет разговор. В конце концов, как утверждал великий авиаконструктор Андрей Николаевич Туполев, «хорошо летать могут только красивые самолеты».

Глава 1. Зачем людям вещи?

Разве не бывает туалетов целомудренных и туалетов похотливых, разве не существуют туалеты элегические и туалеты бодрящие? От чего это зависит? От не подмеченного вашим взглядом точного соответствия костюма человека чертам и выражению его лица. Другое обстоятельство: соответствие костюма роду деятельности; здесь из стремления к пользе порой возникает Прекрасное, пример – величественные одеяния священников. Жест благословляющей руки был бы просто нелеп без широкого рукава.

Гюстав Флобер. Из письма Луизе Коле, январь 1854 года

«Мэган, а зачем людям вещи?» – некогда этот вопрос, заданный прекрасной девой, погрузил автора этой книги в длительный ступор. Дело было не в отсутствии ответа, а в самом факте возникновения вопроса. «Этожесамособойразумеется». И все же зачем?

История человечества начинается с вещи, взятого в руки инструмента, будь то палка-копалка или каменный топор. Некоторые вещи, которыми мы владеем, обеспечивают реализацию базовой потребности в выживании и безопасности, например теплая одежда. Другие помогают найти любовь и принятие, ведь «по одежке встречают». Третьи символизируют могущество, позволяют развлечься, становятся средствами самореализации. Наше тело словно продолжено до границ вещей, которыми мы пользуемся, они увеличивают наши физические и социальные возможности, «достраивают» нас. Всякий род деятельности сопровождается вещами, и даже вера или эмоции проявляются через артефакты, функционирующие то как вещь, то как знак. Не будем вслед за Мартином Хайдеггером приписывать повседневному обращению с вещами чуть ли не божественную силу, тем не менее без личных вещей нет опыта индивидуальной идентичности. В некотором роде человек – сумма всего, чем он владеет или что может назвать своим: своя семья, своя профессия, свое имущество. «Я» – это не только мысли и чувства, «Я» имеет и материальное проявление, сформированное вещами. Вещи же эти, в свою очередь, несут на себе отпечаток характера владельца и сделанного им выбора, становятся проводниками к его внутреннему миру. Франсуа де Ларошфуко еще в XVII веке иронично подмечал, что наша гордость больше страдает, когда отвергается наш вкус, нежели наши воззрения. Критика наших политических взглядов в большинстве случаев менее чувствительна для самолюбия, чем критика того, как мы одеты. Мы расстраиваемся, когда наши вещи портятся, словно в этот момент портится часть нас самих.

Апологеты антиконсьюмеризма неустанно обличают бездумное накопительство, но социологические и психологические исследования показывают, что за приобретением новых товаров стоят не глупость или тщеславие, а естественные человеческие потребности. Джонатан Свифт съязвил, что «души модников скрываются в их одежде», но в этой фразе он невольно сформулировал одну из базовых истин, касающихся не только модников. Современный покупатель не просто приобретает товары – он выстраивает идентичность, то, кем он себя чувствует или кем хочет быть, то, как он воспринимает себя и выглядит в глазах общества. Перемены в жизни, будь то повышение по службе или материнство, часто требуют обновления гардероба, смена сценария и амплуа подразумевает смену костюмов и декораций. Но еще чаще перемены стиля вызваны внутренними потребностями личности, ведь персональная эстетика трансформируется в течение жизни. Бренды, мастхэвы, стили, образы становятся инструментами для выработки значимого социального опыта, позволяют выразить себя через вещи, собрать свою идентичность по частям, построить свое «Я», соединить свой внешний образ с внутренним состоянием, дарят нас самим себе. Про шопинг-терапию в трудные эмоциональные моменты говорят много, но почти не упоминают, что намного чаще в такие периоды нет никакого желания делать покупки, – так проявляется бессознательное нежелание овеществлять это время, сохранять о нем хоть какую-то память.

Одежда в списке собственности занимает особое место, ведь она интимна, очевидна и вездесуща, мы ее постоянно чувствуем на себе, постоянно видим, постоянно носим. Она помогает нам воспринимать собственное тело и даже символически заменяет его: сильный аффект изображается как разрывание на себе одежды, а изрезать вещи неверного партнера на мелкие клочки – один из вариантов действия в гневе. Что интересно, к такому чаще склонны мужчины, женщины же в большинстве своем предпочитают рвать и резать фотографии. Одежда может быть объектом переноса любви или даже невротическим проявлением. Мы ассоциируем одежду с человеческим телом, одушевляем ее и вследствие этого говорим о сексуальной одежде и возможности стать чувственной, просто надев нечто. Одежда не может сама по себе быть сексуальной хотя бы потому, что у нее нет органов размножения, но в символическом пространстве это не имеет никакого значения. Какие-нибудь кружевные трусы или красный шифоновый пеньюар становятся объектом для наших проекций, знаком, обещающим воплощение тайных фантазий. Особенно часто таким объектом проекций становятся украшения, не имеющие утилитарной функции и в первую очередь связанные с эмоциями и желаниями.

Надеть чужую одежду – это либо символически полностью принять чужую личность, либо попытаться присвоить ее. Так, расхожий образ «девушка с утра на кухне в Его рубашке» показывает полное принятие партнера, а вот обнаружить, что кто-то из домашних без спроса носил ваши вещи, крайне неприятно, даже если сами они при этом совершенно не пострадали. Распространенный обмен нарядами между подружками-подростками не только служит цели разнообразить гардероб, но и символически подтверждает общность вкусов и ценностей, то есть дружбу как таковую.

«Одежда меняет наш взгляд на мир и взгляд мира на нас», – написала Вирджиния Вульф в «Орландо» и дополнила это высказывание идеей, что это не мы носим одежду, а она носит нас. Неважно, верите ли вы в то, что увлеченность «тряпками» отвлекает от глубоких духовных поисков, или, наоборот, убеждены, что некая одежда позволит вам пробудить в себе драматичную светскую львицу или энергичного предпринимателя, – это две стороны медали, в обеих этих крайностях проявляется глубокая уверенность в наличии связи между внутренним миром и внешними проявлениями. Одежда находится на границе этих двух реальностей, изменения в ней влекут за собой перемены поведения и восприятия. В 2011 году в результате одного из исследований появился термин enclothed cognition, вольно переведенный как «одежествленное сознание». Выяснилось, что люди, надевшие белый лабораторный халат, ассоциирующийся с точностью и внимательностью, действительно делали в два раза меньше ошибок и лучше справлялись с задачами на внимание. В другом исследовании футболки с эмблемами супергероев из комиксов повысили оценку участниками собственных физических возможностей и привлекательности. Работники служб социальной защиты отмечают, что возможность хорошо одеваться и выглядеть привлекательно или хотя бы аккуратно становится действенным фактором в излечении пациентов. Действительно, одежда не только отражает наши внутренние процессы, но и влияет на наше эмоциональное состояние, в результате наше самоощущение начинает соответствовать ей. А раз так, то нет нужды выбирать сторону медали, ее просто можно взять с собой целиком.

Прежде чем погружаться в глубины личных склонностей и эмоций, выраженных содержимым гардероба, стоит посмотреть на его основную социальную функцию – служить мостиком, соединяющим вашу частную жизнь с публичной. Одеваясь, людям приходится учитывать не только индивидуальные вкусы и самовосприятие, но и свой статус, телесность, социальные нормы и правила, а также исполняемые общественные роли. Результатом такого компромисса становится то, что Карл Густав Юнг назвал Персоной, воспользовавшись латинским словом persona, означающим маску, которую актер носит во время представления. Персона – это образ, который демонстрируют обществу, маска, которую надевают, принимая участие в игре, и при смене роли вполне логично ее менять. Персона – это не только одежда, это любые личностные заявления, выставляемые напоказ значимые вещи, например дипломы или достижения, но в массовом сознании ее выражением становятся в первую очередь наряды. Задача «маски» Персоны – не скрывать, а, наоборот, акцентировать и выносить наружу определенный набор качеств и свойств личности. В каждом обществе есть расхожие представления о том, как выглядят и как должны быть одеты идеальные учитель, официант, чиновник, сантехник, программист – да кто угодно. Хорошо развитая Персона позволяет качественно отыгрывать ваши жизненные роли, попадая в эти общественные представления, а также свободно переключаться между ролями по необходимости, что, в свою очередь, приводит к ощущению спокойствия и уверенности в себе. Именно это подразумевала Диана Вриланд, утверждая: «Новое платье ничего не меняет для вас. Оно меняет жизнь, которую вы проживаете в этом платье».

Вещи помогают нам создавать рассказы о самих себе, и чем разнообразнее наш гардероб, тем больше у нас ролей и возможностей донести невербальное сообщение, тем богаче «одежный словарный запас». Однообразная одежда свидетельствует о неумении или нежелании учитывать контекст, переключаться между ситуациями, людьми и событиями – это не повествование, а нудный звук на одной ноте. Необязательно превращать свой гардероб в сборник не связанных между собой рассказов, где форма для сплава на байдарках соседствует с бальными платьями. Одежда для разных событий может быть выдержана в едином стиле, но некоторое разнообразие все же не помешает.

Когда вы стоите перед шкафом с мыслью «нечего надеть» – это означает, что возникли проблемы именно с Персоной, ничего из наличествующей одежды не подходит для тех ролей, которые вы хотели бы исполнить, или же внутренний идеал никак не совпадает с предлагаемой внешней действительностью. Распространенные сны-кошмары о внезапной обнаженности в публичном месте тоже свидетельствуют о необходимости разбираться с образами Персоны.

Другой проблемой может стать попытка натянуть на себя образ роли, которой вы не можете соответствовать по внутренним причинам. Попытки при помощи «ролевых» гардеробов изображать роковую женщину или утонченного интеллектуала, если вы ими в глубине души не являетесь, часто приводят к строго противоположному эффекту: и окружающие характеризуют ваш стиль в духе «как на корове седло», и ваше самоощущение никак не совпадает с надетыми вещами. Именно поэтому очень часто подобранные «эстрадными стилистами» вещи вскоре отправляются на дальние полки шкафа, а клиент возвращается к привычным нарядам, пусть невыразительным, зато символизирующим комфорт, покой и безопасность.

Персона – это то, что мы хотим сделать очевидным для нашего окружения, она никогда не выражает всю полноту нашей личности. В современном обществе зачастую презрительно говорят о маске, подразумевая, что у человека есть некое истинное лицо в единственном числе, и даже поговаривают о расщеплении, когда человек по-разному выглядит и ведет себя в разных контекстах. Это следствие появившейся в романтической литературе XIX века идеи о единстве социальной и «приватной» личности, некой присущей каждому аутентичности. Увы, эта теория давно продемонстрировала свою несостоятельность, уже в начале XX века стало ясно, что идентичность – проект длиною в жизнь и нуждается в постоянном конструировании. Никакого истинного лица или истинного «Я» не существует, есть разные грани идентичности, меняющиеся со временем. Любой, кто в этом сомневается, пусть просто вспомнит самого себя 5 или 10 лет назад и задастся вопросом, остался ли он тем же самым человеком. Природа личности перформативна и трансформативна, или, говоря словами Оскара Уайльда, «естественность – всего лишь поза». В традиционном обществе некоторая внутренняя монолитность еще была возможна, ведь социальные роли доставались по факту рождения и зачастую были неизменяемы – сын землепашца будет землепашцем, но в современности мы поставлены перед необходимостью постоянно выбирать образ жизни и биографию, балансировать между внутренними порывами и внешними ожиданиями. Наши идентичности ситуативны, это не данность.

Никогда так глубоко не чувствуется необходимость в разнообразии ролей, выраженных через гардероб, как в моменты, когда человек оказывается в социальной обстановке, противоречащей тому, что на нем надето. Будь то «овердресс» (оно же «расфуфырилась как идиотка, а тут все в джинсах») или «андердресс» («никто не предупредил, что это шикарный ресторан, я из спортзала туда и пришла»), обычной реакцией оказывается сильный внутренний дискомфорт. Если в шкафу только джинсы и свитера, то отражает ли эта одежда всю полноту вашей жизни и все ее события?

И все же перейдем от образов, призванных впечатлить почтенную публику и позволяющих заявить миру о себе, к истинным «регуляторам чувств» – вещам, вызывающим те или иные эмоции, помогающим настроиться на нужный лад, раскрыть новые грани личности, превратиться в сосуд для привлечения желаемой силы, преодолеть кризис, снять эмоциональное напряжение, обрести ощущение контроля, сформировать новое отношение к самим себе, способствующим достижению поставленных целей и в конечном итоге наконец-то выворачивающим богатый внутренний мир наизнанку, чтобы и внешний был не хуже. Одежда из просто вещей может превратиться в настоящие артефакты, проводники между намерениями, усилиями и результатами, а подбор украшений и аксессуаров стать полноценным ритуалом сотворения себя.

Идея «измени себя – и изменится весь мир» крайне архаична и встречается во множестве философских систем, но зачастую ее понимают только как призыв к неким внутренним изменениям, за которыми последуют внешние события. На практике же, если изменение одной части влечет за собой изменение целого, то обратный путь для этой «голографии» зачастую даже более эффективен: организация среды вокруг себя и создание нового образа влекут за собой и перемены взглядов на мир. У каждого человека есть так называемые планки комфорта – верхняя и нижняя, обозначающие то, что выходит за пределы привычного образа и уровня жизни, то, что «слишком хорошо для меня» и «совершенно негодно для меня». Чаще всего люди отвергают то, что находится за пределами планок комфорта, сознательно или бессознательно. Например, если вы купили дорогую или редкую вещь, обладание которой где-то в глубине души все же считаете невозможным для таких, как вы, то велики шансы, что в первый же раз, когда ее наденете, она будет испорчена: вы либо ее прожжете, либо сделаете на ней затяжку, либо потеряете. Но расширять возможности всегда увлекательнее, чем сокращать потребности, а приобретение подобных вещей далеко не всегда заканчивается их гибелью. Иногда это тянет за собой вал изменений, лучшими литературными свидетельствами которых будут и ироничный рассказ «Воротничок» Тэффи, и едкие «Сожаления о моем старом халате» Дени Дидро. Сколько бы ни было сарказма в этих описаниях, обладание такими вещами позволяет поднять внутреннюю планку комфорта, и отражается это не только на материальном мире, но и на самоидентификации в целом.

С какой бы стороны вы не подходили к формированию своей целостности, содержимое ваших шкафов нужно регулярно пересматривать. Даже если ваши гардероб и шкатулка с украшениями кажутся ничем не примечательным, вещи в них отражают ваше отношение к жизни, мотивы, фантазии, мечты и убеждения, взаимоотношения с миром и собой, черты характера, восприятие тела, события прошлого и надежды на будущее. Там же можно увидеть и ваш стыд, страхи, тревоги.

Что вы видите, открыв шкаф? Все аккуратно разложено и развешено, проводится ежесезонный пересмотр и упорядочивание, подлежащее починке починено, порванное и сломанное выброшено, разнообразные «магические уборки» проведены? Или же стоит вам открыть дверцу, как наружу вываливается ворох скомканных вещей, половину из которых давно пора отправить на свалку? Каждый компонент системы отражает общие свойства этой системы, а состояние вещей в вашем шкафу демонстрирует ваши способ усваивать опыт и образ мышления. Хаос – символ спутанности мыслей, неусвоенного опыта, который из-за этого не столько опыт, сколько непереваренная сумма переживаний. Наведение порядка позволяет и в буквальном, и в метафорическом смысле установить контроль, упорядочить жизнь, сконструировать личную историю и управлять своей идентичностью. В конце концов, любой процесс целеполагания начинается с понимания того, чем уже обладаешь. Самые заношенные и пришедшие в негодность вещи, обычно и предназначающиеся для отправки в мусорный мешок, – это именно те, что полностью вписаны в ваш образ жизни и образ мыслей, иначе вы не носили бы их столь часто.

Разбор гардероба и выбрасывание одежды далеко не столь банальная и легкая практика, какой кажется на первый взгляд. Люди наделяют вещи личными смыслами, любой предмет может быть связан с чувствами и воспоминаниями, и чтобы выкинуть вещь, от нее сначала нужно отделить эти смыслы, а их в каждой вещи может быть несколько. Казалось бы, что легче, чем выкинуть платье, в котором вы оказались в неприятной ситуации и которое теперь каждый раз о ней напоминает? Однако вы тут же вспоминаете, что отдали за это платье три ежемесячные зарплаты, и рука не поднимается вынести такую сумму на помойку. Какая из частей этой истории одержит победу в очередной раз? Хранение вещей, некогда бывших любимыми и «удачными», но теперь по разным причинам неактуальных, кажется значительно проще: лежит и пусть лежит. Но что, если именно они создают тот самый неаккуратный ворох, не позволяя новым поступлениям, отвечающим вашему текущему самоощущению, занять достойное место в шкафу? Адепты расхламления однозначно выскажутся за избавление от таких вещей, но на деле ответы не столь очевидны. Такие решения не делятся на правильные и неправильные, они бывают только подходящими или не подходящими лично вам. Избавляетесь ли вы от старых вещей или сохраняете их – вы удаляете или храните какую-то часть своей идентичности, своего прошлого, жизни в целом.

Если по поводу психологической связи между одеждой, образом мышления и настроением еще можно скептически хмыкать, то в случае с выбором предпочитаемых цветов подобные сомнения уж точно неуместны, а цветовой тест Макса Люшера, называвшего цвета визуализированными чувствами, – признанный инструмент в психологии. Цвета задействованы в биохимических и физиологических процессах, напрямую влияют на нервную систему, стимулируя или успокаивая, воздействуя на частоту дыхания и пульс, создавая ощущение холода или тепла, вызывая те или иные эмоции. Мы говорим «позеленел от зависти», «почернел от горя», «покраснел от стыда», «посерел от страха», символически связывая эмоциональные состояния с цветом, а эстетическая теория определяет и музыку, и цвет как языки эмоций.

Цвета оказывают сильнейшее влияние на то самое первое впечатление, складывающееся за первые секунды знакомства с людьми или взаимодействия с вещами: разные исследования утверждают, что цвет ответствен за 60, а то и за 90 % от этой оценки. При этом информацию о цвете человеческий мозг обрабатывает отдельно от других признаков предмета. Распознавание цветов изначально сложилось как часть эволюционного механизма, помогающего взаимодействовать с миром. Главная задача различения цветов – оценка и отделение одного от другого, недаром на санскрите разделенные сословия-касты называют «варна», то есть «цвета», а в китайской символике цвета выражали социальный статус и делились на благородные и простолюдинские. В первую очередь таким образом мы отличаем неприятное и ядовитое от приятного и полезного. Например, сочетание черного с желтым воспринимается как предупреждение об опасности, ведь в природе такой окрас имеют преимущественно змеи, жалящие насекомые и прочие не слишком дружественные человеку создания.

Обладая могущественным влиянием, цвет существует только в нашем сознании. Мир в некотором роде бесцветен, а видимые цвета – результат работы колбочек нашего глаза и интерпретации длин волн мозгом, по-разному их воспринимающим. Совокупность всех длин волн от 380 до 750 нанометров дает ощущение белого цвета, если какие-то волны отсутствуют, мы видим некий цвет.

Таким же результатом работы сознания становится и склонность приписывать цветам символическое значение, превращать их в эмблемы. Винсент Ван Гог утверждал, что «краски сами по себе что-то выражают», а следовательно, невозможно приписать цветам произвольное значение, интерпретация так или иначе будет зависеть от объективных законов воздействия цвета на человеческую психику. Но все же не стоит недооценивать роль социальных конструкций в восприятии цветов: каждое общество наделяет цвета собственными смыслами и ассоциациями. Должно ли свадебное платье быть белым или красным? А траурное одеяние – оно черное или белое? Разные общества дают разные ответы на эти вопросы. Запатентованный небесно-голубой оттенок подарочной коробочки от прославленного ювелирного бренда заставляет сердца западных девушек биться чаще, а вот в китайском традиционном театре голубой наряд всегда обозначает, что персонаж – чиновник с дурным характером. Мало того, не только цвет сам по себе имеет значение, но и сочетание двух и большего количества цветов создает дополнительные смыслы, иногда перечеркивающие изначальное значение этих цветов по отдельности.

Цвет для человечества начался с разделения на свет и тьму, белое и черное. Следующим цветом, получившим название, во всех культурах стал красный. Эта триада остается основополагающей, и даже ее символические значения не претерпевают сильных изменений. Будь то Чхандогья Упанишада, созданная в первом тысячелетии до нашей эры и называющая красный цветом первоогня, белый – цветом первичных вод, а черный – цветом изначальной земли, или же трактаты средневековых алхимиков, называющих три стадии Великого превращения, начинающегося с первичной материи, – черной и преобразующими ее белой и красной, или даже раннесоветская агитация, призывающая клином красным бить белых, – везде мы увидим это сочетание как базовое. С последующими цветами закономерность не столь непреложная, но в целом соблюдается: где-то сначала получил название и место в сознании желтый цвет, где-то – зеленый, а синий оказывается шестым в очереди, причем использование одного и того же слова для обозначения зеленого и синего цветов характерно для многих древних (и даже не очень древних) языков.

Единодушие наблюдается и в том, что яркие и светлые цвета чаще всего символизируют благо, счастье или добро, а темным и тусклым приписываются значения бедствий. Такие толкования мы встретим и у древних египтян, и у Платона, и у пифагорейцев, и в исламе, и даже у Георга Вильгельма Гегеля, определявшего светлые цвета как активные и созидательные, а темные – как пассивные и уступчивые. Резким контрастом выступают даосские представления о том, что яркие цвета – символ суетности жизни, а также утверждения Иоганна Вольфганга фон Гёте, в трактате «К теории цвета» связывавшего любовь к насыщенным цветам с некультурностью и утверждавшего, что образованные люди испытывают отвращение к яркому. Впрочем, точка зрения Гёте объяснима с позиций протестантизма, где темные цвета в одежде ассоциировались с трудолюбием и добродетелью, а яркая одежда говорила о тщеславии и похоти.

Попытки связать цветовые предпочтения с типом характера и темпераментом предпринимались неоднократно. Еще в XV веке Джан Паоло Ломаццо утверждал, что землистые оттенки коррелируют с печалью и меланхолией, а светло-красные – с весельем, флегматический темперамент соответствует белому цвету, а холерический – желтому. Как показывают современные исследования, яркие и светлые цвета, особенно красный и желтый, предпочитают дети и подростки, люди, занимающиеся преимущественно физическим трудом, а также экстравертные, энергичные и прямолинейные натуры. С возрастом чаще выбирают сине-зеленую гамму, склоняются к сложным, припылённым и разбавленным оттенкам. Их же любят интроверты. Пожилые люди зачастую отдают предпочтение спокойным, сдержанным и темным тонам. Психологи говорят о часто встречающемся у пациентов с неврозами избегании интенсивных цветов, отражающем подавление нежелательных для них аффектов. Проводят и аналогии между цветом и интенсивностью высказывания, где яркая одежда соотносится с криком, а вещи приглушенных или ахроматических тонов соответствуют шепоту. Однако существует и другая версия: по ней ахромы, особенно черный, связаны с рассудком и стимулируют рациональность решений, равно как и синий цвет с присущей ему низкой эмоциональностью.

Но так ли неэмоционален синий цвет и рационален черный? Может ли новое платье действительно изменить жизнь? Способны ли наряды подарить ощущение контроля или безопасности, силы или удачливости? Стоит ли тратить время на переборку шкафов и выяснение эмоциональных причин, по которым какая-нибудь вещь стала любимым предметом гардероба? Нужно ли разбираться, почему нечто назначается праздничной одеждой, а нечто – будничной? Конечно, можно обойтись и без этого понимания, можно закрыть глаза на то, как одежда, уже имеющаяся у нас или же желаемая нами, раскрывает наши глубинные эмоциональные запросы. Но все же попробуем разобраться, как наряды помогают нам осознать свою психологическую уникальность с ее возможностями и ограничениями, ведут по пути того, что Юнг называл индивидуацией, и дают возможность вернуть чистое осознание реальных потребностей. И поможет нам в этом не только и не столько психология, сколько, как ни удивительно, мифология.

Глава 2. Вы верите в эти сказки?

Сидят в глухой тайге исследователь и шаман. Разговаривают.

Исследователь думает: «Надо же… Этот невежественный человек полагает, что в мире духов есть такая же тайга, такой же Енисей и такие же олени. Что за дикарь!»

Шаман размышляет: «Как же мне объяснить этому доброжелательному, но невежественному дикарю, что сакральный топос отличается от профанного онтологически, но не эпистемологически? Скажу, что в мире духов тоже есть такие же тайга, Енисей и олени. Вдруг поймет?»

Анекдот, популярный у этнографов и прочих исследователей

«Мифология? Ах да, это сейчас модно – Юнг, архетипы всякие, поиск глубоких экзистенциальных смыслов в “Колобке” и подробный разбор эпического полотна “Курочка Ряба”», – отмахнется кто-то. Наука, начавшая свое победное шествие в XVII веке, стремилась истолковать природу с точки зрения механики и математики, награждала логическое мышление высшим ценностным статусом, доверяла только знаниям, уложенным в схему, операциональным, техническим, боролась с религиозными представлениями, основанными на мифах, не имеющих научной основы. Сказка, вошедшая в мир профессиональной литературы в том же XVII веке, превратилась в детское развлечение, хотя изначально народные волшебные сказки не были адресованы детям и представляли собой упрощенную и смягченную форму мифа. Литературные сказки в чем-то помогали науке: они обесценивали миф, лишали его психической реальности, переводили в пространство «всего лишь сказок». Архаическое стало синонимом для наивного и неразвитого. Знание интуитивное, опирающееся на традиции, не столько заученное по частям, сколько впитанное целиком из культурной среды, объявлялось ущербным. Даже психология в какой-то момент стала описывать создание символов как регрессивное явление, понижение уровня мышления, бегство в архаику от проблем, возникающих в реальности, а уж инвективы в адрес «магического мышления» слышны от психологов постоянно. Однако строго научный взгляд на мир хорош на своем месте, в воспроизводимых пространствах однотипных объектов и моделей, а вот описание механизма появления символических ценностей ему пока не слишком хорошо удается. Впрочем, от научной картины мира, если уж она у вас сформировалась, нет нужды отказываться: совершенно необязательно верить в существование Бабы-яги или шумерских божеств, чтобы понимать смыслы сказок и мифов с их участием. Неважно, называете ли вы юнгианскую Аниму Анимой или богиней либо для вас это модель или актриса, воплощающая некий идеал, суть и смысл останутся теми же.

Человеческое общество, как показывает практика, всегда создает ту или иную мифологию. Человек стремится к ценностям, выходящим за рамки утилитарного, – будь то искусство, религия или роскошь. Средневековый человек, живущий в мире явленных чудес и культа святых предметов, не так уж сильно отличается от современного горожанина с его путешествиями по виртуальным мирам и культом престижных вещей. Многое из того, что кажется нам непреложным фактом действительности – например, деньги или официальный брак, на деле всего лишь интерсубъективная реальность, то есть существует только до тех пор, пока веру в это явление разделяют многие. Обмен некой вещи на стопку яркой резаной бумаги (или нолики и единички банковского приложения) выглядит выгодным и разумным только потому, что мы разделяем всеобщую уверенность в ценности этой бумаги, она воспринимается как реальная, а потому реальна по своим последствиям. Желающие возразить пусть попробуют расплатиться в ближайшем супермаркете керенками. Точно так же мы коллективно верим в «значения» красного платья или сумки от престижного бренда. Человеческое сотрудничество основано на мифах и верованиях, и принципы этого сотрудничества можно изменить, изменив сюжет мифа, чем и пользуются создатели разнообразных идеологий. Члены любого социума объединены общими душевными матрицами, объясняющими, как понимать мир, как его чувствовать. Этим матрицам нас обучают с детства, в том числе через мифы и сказки, дающие нам модели поведения, объясняющие мир. Именно поэтому популярность мифологических образов растет в сложные времена: миф успокаивает, гармонизирует, рождает смысл в окружающем хаосе. Или же, говоря словами Томаса С. Элиота, написанными в 1923 году, «использование мифа, проведение постоянной параллели между современностью и древностью… есть способ контролировать, упорядочивать, придавать форму и значение тому громадному зрелищу тщеты и разброда, который представляет собой современная история». 100 лет спустя современная мировая культура поднимает эту идею на свои знамена, она супергибридна, при всей своей технофилии в то же время увлечена архаикой, фэнтези, мистикой.

Строгий научный взгляд на мир подразумевает, что люди пользуются так называемым центральным путем обработки информации, делая выводы и принимая решения на основе тщательного анализа аргументов, статистики и фактов, при необходимости запрашивая дополнительные сведения. Однако такая точка зрения не просто идеалистична – она противоречит человеческой природе. Несмотря на все достижения цивилизации, по сути своей мы остаемся охотниками и собирателями: активность и быстрая реакция некогда повышали шансы на выживание, а способность мгновенно побежать именно туда, куда побежало остальное племя, была намного полезнее, чем склонность к долгим раздумьям. Условия современного мира могут требовать индивидуализма и рациональности, но человечество иногда не успевает за собственным прогрессом. Скорость изменений среды и переизбыток информации приводят к предпочтению периферийного пути обработки информации – по сути, интуитивного способа мышления и понимания, спонтанного и энергосберегающего. Визуальные маркеры, знакомые образы, значимые символы, харизма знаменитости, участвующей в рекламе, оказываются достаточными для принятия решения.

«Потребитель иррационален, не нужно долго и нудно рассказывать ему про технические преимущества товара – обращаться нужно не к разуму, а к сердцу, работать с сырыми эмоциями», «Продавать надо не мыло, а радость от его использования», – именно такую установку приняла рекламная индустрия еще в 1920-е годы, воспользовавшись в своих интересах закономерностями, выведенными в ходе создания эффективной пропаганды во время Первой мировой войны. Подход оказался исключительно действенным и со временем только углублялся: с 2010-х одним из магистральных трендов в маркетинге стала так называемая аффективная экономика, направленная на установление эмоциональной связи потребителя с брендом. Эмоции хорошо «лайкаются», транслируются, объединяют и, наконец, продаются. Реклама представляет товары как магические артефакты, способные преобразить жизнь, наделяющие обладателя особыми качествами. Это те самые волшебные объекты, принесенные персонажем сказки из его путешествия в Тридевятое царство и делающие его героем или царем. Продаются не услуги или вещи, а общение, идентичность, самоуважение и самоощущение. Мы покупаем возможность словно по мановению волшебной палочки стать красивыми, элегантными, мужественными или женственными, утонченными, эффектными или эффективными, могущественными, динамичными – словом, такими, какими нам хотелось бы себя видеть. Чтобы сделать какой-то бренд престижным, недостаточно высокого качества продукции, нужно превратить товары этого бренда в символ, рассказать о них историю, вызывающую яркий эмоциональный отклик, с которой покупатель сможет идентифицироваться. Как только вещь обращается в знак, оказывается символически и эмоционально окрашенной, ее объективные качества и физические параметры утрачивают значимость, она приобретает важность как часть личной или коллективной истории.

Как только произнесено слово «эмоции», можно сразу говорить о мифологии – это неизбежная форма подачи материала в популярной культуре, основанной на клише. Все эмоциональное мифологично, все мифологическое эмоционально, массовое искусство всегда задействует архаичные формы, а рекламные сообщения уже 100 лет строятся на основе архетипических образов и мифологических универсалий. Кинематограф не отстает, ведь чем ближе кино к фольклорной основе и стереотипам мифа, тем больше у него шансов на кассовый успех. Мифы не произвольны, они подчиняются законам неких базовых психических паттернов, кодов, проявления которых Юнг и называл архетипами, прообразами. Мифологические символы аффективны и притягательны, они вызывают мгновенный чувственный отклик, способны менять наш взгляд на мир и восприятие жизни, они объединяют группы и способствуют распознаванию и осмыслению общего. Формирование памяти связано с эмоциями, затрагивающее их лучше запоминается, а потому сказки сохраняются в памяти намного лучше, чем научные тексты. По большому счету вся человеческая культура – это истории, связанные между собой рассказы, и каждый миф раскрывает нам некую грань истины.

Всегда найдутся желающие заявить, что уж их-то это точно не касается и они всегда рациональны и логичны, мифологию они низводят до обычной метафоры или поверхностного поэтического образа. Есть и те, кто уверен, что им доступны все аспекты психики, а некое «подсознательное» (как иногда неверно именуют бессознательное) находится именно «под сознанием», то есть сознанию подчинено. Увы, такие утверждения можно назвать в лучшем случае самонадеянностью. Леви-Стросс утверждал, что мифотворчество – врожденное качество человеческого мозга. Структура человеческого воображения следует за архетипами, наши фантазии и мечты сделаны по общей выкройке, миф создает культурные формы, а мы усваиваем устоявшийся культурный символизм и воспринимаем образы в соответствии с распространенными трафаретами. Наши истории основаны на представлениях коллективного бессознательного, глубинного психического слоя, который, с точки зрения Юнга, составляет универсальный базовый комплект психики каждого человека, «пустой конверт», который можно наполнять актуальными для культуры имиджами. Образы коллективного бессознательного изначальны, они всего лишь по-разному проявляются в рамках конкретной культуры, и именно они выражают себя через символы. Словно в комедии дель арте, предсказуемость сюжета разнообразится импровизацией при взаимодействии с публикой. Миф – не застывшая структура, он постоянно обновляется. Древняя Родопис, потерявшая сандалию и ставшая женой царя, превращается в Золушку Шарля Перро, диснеевскую Золушку или Золушку из советского кинофильма. Каждая из версий сказки будет отличаться от других, фиксируя как особенности культуры, так и актуальные болевые точки цивилизации, но сюжет останется неизменным. И сам сюжет, и его символы мгновенно распознаются, будь то духи фирмы Coty во флаконе в форме хрустальной туфельки, помада «Тыква Золушки» от Revlon или даже сценарий фильма «Светлый путь» о советской ткачихе-ударнице с Любовью Орловой в главной роли, который, кстати, в черновом варианте назывался именно «Золушка».

Наша картина мира во многом базируется на архетипах коллективного бессознательного, мы принимаем миф на вооружение, он становится элементом массового знания, а значит, превращается в социальную реальность. Задача мифологии (как, кстати, и идеологии) – направлять энергию, демонстрировать рекомендуемый образ жизни. Боги древних мифов или герои волшебных сказок – это стратегия действий, способ освоения мира, а одежда регулярно оказывается важным сюжетообразующим элементом. Дизайнер Кристиан Лакруа ничуть не преувеличил, когда сказал: «Часто о высокой моде ошибочно судят как о некоем воплощении гордыни. Разглагольствуют, что ее цель – демонстрация высокого социального положения и богатства. На самом же деле искусство моды – это попытка прорыва в таинства мироздания». Мода действительно стала частью мифологии современного общества, предметы одежды и бренды стали символами, за которыми стоит множество смыслов, да и характерная для мифологии амбивалентность присутствует: как древнее божество могло вызывать одновременно и восторг, и ужас, так и одежда становится объектом неоднозначных чувств, от радости до страха.

Впрочем, одежда была частью мифологических воззрений всегда. На заре цивилизации она не столько предназначалась для функциональной защиты от непогоды, сколько служила магическим целям. Даже не знающие одежды как таковой племена использовали украшения в качестве оберега от злых духов, а первыми костюмами, вероятно, были ритуальные маски и облачения шаманов. Такой наряд обладал особым статусом, он являлся важной частью совершаемого во благо племени ритуального действа, надевший маску как бы менял свою сущность, становился полубогом или обретал способность говорить с духами, выходил за границы собственной субъектности. Меховые шкуры и оленьи рога сибирских шаманов, конский хвост и маска птицы у изображения шамана в палеолитической пещере Труа-Фер, специальный костюм рыбы (символа выздоровления души) у врачей-жрецов Вавилона, маски древнегреческих мистерий – все они отвечали архаической идее диалога с миром, где наряд становился осмысленным сообщением богам или духам местности.

Санскритское понятие upädhi, означающее одновременно и «ложь, обман, сокрытие», и «отличительная особенность, атрибут» и подразумевающее, что некий обычный объект служит выражением высших идей, идеально подходит для описания традиционного отношения к одежде. В мифах, сказках и народных представлениях переодетый в чужую одежду персонаж становится тем, чью одежду надел, например, женщина в мужской одежде воспринимается как мужчина. Одежда во многих традициях вообще считается носителем пола: так, в русских деревнях еще немногим более века назад для зачатия мальчика на кровать клали мужские штаны, а девочки – женский платок. Мужская шапка там же выступала воплощением мужского начала, а некоторые девушки натирали ею грудь, поскольку по поверьям такая процедура помогала увеличить размер бюста. Одежда в мифах выступала и в роли идентификатора: так, у эвенков злой дух чингит, подобравший потерянные рукавицы и шапку мужчины, убеждает его жену, что именно он и является ее мужем. И хотя она слышит, что голос совершенно другой, но демонстрация вещей становится веским аргументом. В мифологии многих народов встречается мотив подменной жены, где одеждой настоящей супруги завладевает обманщица, успешно выдающая себя за героиню. На русском Севере даже в XX веке бытовала практика определения жребия по рукавицам. При распределении каких-нибудь угодий или мест для рыбалки каждый из претендентов кидал рукавицу в общий мешок, из которого затем их доставали наугад, называя соответствующее место: чья рукавица, тот и может там рыбачить. Набросить на кого-то одежду в сказочном мире оказывается способом как наложить заклятие, так и избавить от него. В быту этот аспект проявлялся в существовавшем и в Западной Европе, и в России обычае вешать одежду с больной части тела человека на дерево – символически переносить болезнь. Соломенная кукла, наряженная как человек, становилась полноценным заменителем некогда существовавшей человеческой жертвы, а приношения одежды духам местности или богам были широко распространены. Например, именно женская одежда была основным подношением в храмах Артемиды в Древней Греции, да и статую Афины Паллады молящиеся наряжали в настоящий пеплос.

Архетипический образ одежды уподобляет облачение душе человека, его внешней или внутренней психической установке. Преображение, духовное перерождение представляется через образ сбрасывания с себя старой одежды. Прошедший инициацию или мистическое посвящение в таинства получал не только подразумевающийся в результате такого ритуала иной взгляд на жизнь, но и символизирующую его другую одежду, а в некоторых случаях – соответствующие модификации тела, например татуировки. С эзотерической точки зрения физический мир должен стать достойным одеянием для духа, обретшего некую новую истину. В более приземленном и повседневном толковании врачебный халат, риза священника, униформа военного тоже представляют собой одежду, право на которую нужно получить через прохождение экзамена или некоего испытания.

В большинстве традиционных культур все возрастные кризисы, требующие изменения жизненного сценария, разрешались через изменение социального статуса, требующего в том числе перемен в стиле одежды. Например, в русской деревне маленькая девочка была одета не так, как девица на выданье, а старуха, «сдавшая большину», то есть отказавшаяся от роли хозяйки дома и передавшая управление им невестке, меняла и наряды.

В Европе, США и России вплоть до середины XX века сохранялся своего рода реликт этих обычаев: примерно до 14 лет мальчики носили короткие штанишки или шорты до колена, а девочки – короткие платьица, затем наступал знаменательный момент, когда им позволялось перейти на «взрослую» одежду – длинные брюки или юбку ниже колена соответственно. Как в первобытной инициации прошедший ее становился наконец полноправным членом общества, так и вчерашний мальчишка в шортах и гольфах превращался в человека в солидных брюках, которому пора ответственно относиться к жизни, а не предаваться детским шалостям. Эти нормы устарели в 1960-е в ходе так называемой молодежной революции, когда мини-юбка стала нарядом вполне взрослых дам, а детская одежда перестала отличаться от взрослой. Трудно сказать, действительно ли такой отказ от знакового порога между детством и юностью повлиял на темпы психологического взросления, но нельзя не отметить, что жалобы на инфантильность юношества звучат все чаще.

Еще более мифологизированной оказывается одежда, соответствующая непосредственно переходу из одного состояния в другое – например, праздничные или свадебные наряды. Любой переход, перемена статуса, особенно рождение, вступление в брак и смерть – зона риска, зона неуверенности, а следовательно, зона повышенной эмоциональности. Будь то раскрашивание себя красной охрой и белой глиной, пышное платье из многих метров белоснежного атласа или скорбное черное одеяние, внешний облик приводится в соответствие с традиционными воззрениями, происходящими из мифологических представлений о необходимой церемониальной защите от злых сил.

Впрочем, в народной культуре вся одежда и украшения – микрокосм, прямое отражение представлений о мироустройстве, каждый наряд является монадой, в которой отражается вся Вселенная. У каждой вещи помимо утилитарных свойств есть и символическая нагрузка, смысл, выходящий за пределы ее применения, она одновременно и практична, и наделена магией. Нет вещей главных и второстепенных, тех, которыми можно пренебречь, они равны по своей важности, каждая соответствует какому-то фрагменту космогонии, и все они связаны между собой. Архаика не разделяет сакральное и эстетическое, традиционные вышивки у разных народов делались не просто для красоты, а отражали мифологические верования, изображали духов-защитников. Само тело человека было тождественно модели мира, а одежда превращалась в своего рода сигнал «можешь мне доверять, я верю в тот же миф, что и ты». Рясны, длинные цепи, идущие от венца к плечам в русском женском костюме XII–XIII веков, символизировали лучи солнца, а сам венец уподоблялся солнцу. В якутской одежде напрямую отражались верования о строении трех миров: верхний изображали круглые бисерные розетки или металлический круг на головных уборах, средний – украшения и рукавицы и, наконец, нижнему миру соответствовала вышивка «древо жизни» на обуви. Приписываемые одежде мистические свойства привели и к распространенности обычаев гадания на предметах одежды, ведь если одежда воплощает мироздание в миниатюре, то и его тайны она раскрыть может. Достаточно подкинуть рукавицу над головой или кинуть валенок за спину, и по тому, как они упадут и куда будут направлены, можно разгадать судьбу.

Справедливости ради, иногда верования, связанные с теми или иными вещами или украшениями, имели под собой рациональную основу. Например, на Урале в XIX и даже в начале XX века бытовали суеверия относительно малахита: жены рабочих такие украшения не носили, а камнерезы хранили камень либо в сарае, либо в бане, но никогда не дома, поскольку «недобрый камень». В действительности малахит именно «недобрый», поскольку малахитовая пыль и мелкие фракции очень токсичны, что стоило бы учитывать поклонницам недавно вошедших в моду украшений из необработанного плисового малахита.

Так уж устроена человеческая психика, что даже если в действительности перед нами просто случайный набор точек, мозг все равно стремится превратить их в нечто осмысленное. Любая пустота благодаря нашим когнитивным особенностям достраивается, наполняется значением. Даже если мы верим в свою исключительную рациональность и настаиваем, что одеваемся только с утилитарными целями и следуя неизменной рутине, а единственной магией моды считаем ее алхимическую способность превращать заурядные материалы в золотые горы для ее творцов, коллективное бессознательное все же диктует нам особенности восприятия, уходящие корнями в миф. Платье или комбинезон воспринимаются как знак большей цельности внутреннего «Я», большей осознанности и отсутствия внутреннего конфликта между разумом и чувствами, нежели комплект из блузки с юбкой или брюками. Тонкие ткани кажутся свидетельством легкости и открытости натуры, а плотные производят впечатление силы и уверенности. Изобилие слоев одежды, украшений и аксессуаров коррелирует с разнообразием опыта и впечатлений или же говорит о сложном и многогранном наборе идентичностей, а склонность к минимализму хотя и выглядит как тяготение к истинности и аутентичности, все же выдает желание упростить спектр исполняемых социальных ролей, снизить регистр Персоны, о которой мы говорили ранее, а иногда свидетельствует о замороженности чувств или общей усталости, когда процесс выбора одежды становится фрустрирующим и уподобляется насилию над собой. Существуют и наряды, всем своим видом демонстрирующие агрессию, а также те, что воплощают собой власть и влияние. Украшения не только становятся «золотым запасом», отвечающим целям выживания и безопасности, но и взбираются по всем ступеням пресловутой пирамиды Маслоу, оказываясь залогом любви, символизируя общественное признание, удовлетворяя эстетические потребности и даже отвечая нуждам самореализации, если речь идет о чем-то уникальном или связанном с профессиональным самоопределением. Речь не только о том, как мы воспринимаем одежду окружающих, – точно так же мы бессознательно воспринимаем и себя в определенной одежде и украшениях.

«Мир – мое представление», – повторим мы вслед за Артуром Шопенгауэром. Личная картина мира никогда не отражает всю полноту действительности, да и не должна: она служит моделью, позволяющей нам строить маршруты достижения собственных целей. Схема, позволяющая найти смысл в хаосе и видоизменять границы личной реальности, такая же, как любой миф, разве что индивидуальная картина мира – это очень личный миф, в которой роль главного героя отдана самому индивиду, а остальные зачастую оказываются лишь актерами второго плана, а то и безмолвными статистами. Такие же роли назначаются и вещам: какая-то будет волшебным помощником, какая-то – злейшим врагом, какая-то уподобится нудной дальней родственнице, которую глаза бы не видели, но с которой придется взаимодействовать.

Личность формируется через рассказ о том, кем ты был, кем являешься сейчас, кем намереваешься стать. Вопреки распространенной в современном мире сахарной сказке о том, что каждый является личностью по факту рождения, а признание своих ограничений – это чуть ли не унижение, на деле личность и индивидуальность, говоря словами Юнга, «это не данность, а задание». Чем более связной и осмысленной будет наша история, чем лучше мы можем рассказать о себе и своем пути, тем ближе мы к тому, что в психологии именуется самостью, то есть к полной самореализации, использованию всех своих возможностей и энергии и в то же время трезвому пониманию своих лимитов как личности. В конце концов, чтобы выйти за пределы, надо сначала их осознать.

Исследователь Джозеф Кэмпбелл утверждал, что «мифология рассказывает вам о том, о чем не рассказывают ни литература, ни искусство. Она рассказывает вам о вашей собственной жизни». Формируя личный миф, мы действительно становимся фольклорным героем, с которым происходят некие трансформации, а мифология разных народов, столь разнообразная в нюансах и столь сходная в основных сюжетах, предоставляет нам возможность определить свои координаты на этом пути и по лекалам распознанного мифа преобразовать собственный жизненный сценарий через проживание сюжета. Пословица гласит: «Отправляясь в дорогу, запасись хорошей историей», но наша история – то, что создается непосредственно в ходе путешествия. На этой дороге нет места пустым мечтаниям в духе «найти себя» или «раскрыть внутреннюю сущность», она дает намного более реалистичные, хотя и требующие труда, возможности себя проявить и построить.

«Мы примеряем истории, как примеряют одежду», – высказался писатель Макс Фриш, но верно и обратное. Одежда также может стать способом примерить желаемую историю. Бессознательное говорит с нами через символы и образы, высвобождая заключенную в них психическую энергию. Повседневное одевание может быть преобразовано в магический ритуал, наделяющий теми или иными качествами благодаря заключенному в вещах символизму. Это может звучать сколь угодно иррационально и ненаучно, но логичнее все же будет поинтересоваться, как такой подход изменит лично вашу жизнь, если принять его за правду и начать применять. Великий фольклорист Владимир Яковлевич Пропп некогда утверждал, что сказку невозможно иллюстрировать и столь же невозможна она в кино и на сцене, ведь ее события совершаются вне времени и пространства, а будучи перенесенной на визуальный носитель, сказка обретает реальность и сказкой быть перестает. Достижения мирового книгоиздания и кинематографа, казалось бы, опровергли эту точку зрения, создав целую библиотеку узнаваемых сказочных образов, но все же прав и Пропп – сказка действительно может стать реальной, будучи воплощена в вещах. Тут главное не выбрать слишком страшную. Мифологические образы помогают идентифицировать себя с некой силой или возможностью. Знаки и символы говорливы, они охотно отвечают желающим их слушать, будят воображение, подталкивают к самопознанию, указывают пути к переменам и, будучи осознанными, охотно работают на наши цели. Одежда становится поистине магическим средством воздействия не только на окружающих, но и на себя и свои внутренние состояния, если видеть в ней не только внешнее проявление внутренних переживаний, но и проводника настоящей магии. Желая сыграть некий архетипический сюжет, прожить желаемую сказку, вполне логично одеться, как герой этой сказки. Иногда происходит и наоборот: пока еще бессознательная жажда определенной истории сначала проявляется в перемене стиля и только потом человек обнаруживает себя в новых жизненных обстоятельствах.

Сказка всегда начинается с нехватки чего-то, герой вынужден слезть с уютной печи и добыть волшебный артефакт или же воспользоваться некими магическими предметами. Возможны ли в нашей реальности сапоги-скороходы и шапка-невидимка? Разумеется, не стоит и пытаться найти документы с техническими параметрами подобных девайсов, но дело ведь не в том, правду говорит миф или нет. Важно – живой он или мертвый, отзываются ли в вашей душе его символы, можете ли вы провести аналогию, а не зациклиться на подобии. Если ответом будет «да», то любимые прочные ботинки, позволяющие отмахать десятки километров по горам, могут быть переименованы в сказочные семимильные, а уж про наряд-невидимку рассказать могут многие, ведь эту роль часто получают повседневные вещи. Казалось бы, чтобы одеться как все и не слишком выделяться, мифология уж точно избыточна, да и в психологическом разборе нет нужды. Достаточно простых правил «делай так, не делай этак», дискурсивного «что такое хорошо и что такое плохо». Но все же попробуем взглянуть на стиль кэжуал если не через мерцающую дымку мифа, то хотя бы через увеличительное стекло психологии и социологии.