Kitabı oxu: «Слабость Безумного»

Глава 1. Цена Безумного. Марат

Скука.

Густая, вязкая, как патока, она обволакивала меня, притупляя ощущения. Я сидел в своем любимом кресле в "Вершине" - ресторане на последнем этаже принадлежащего мне бизнес-центра. Отсюда, сквозь бронированное панорамное стекло, город расстирался у моих ног мерцающим ковром из огней. Каждая точка света - жизнь, суета, эмоции. Все то, что я давно научился презирать и использовать.

В руке - тяжелый хрустальный бокал. Внутри, лениво покачиваясь, таяли кубики идеального льда в янтарной жидкости - двадцатипятилетний "Макаллан". Его торфяной аромат был единственным, что пробивалось сквозь фильтр моего тотального безразличия. Я сделал медленный глоток. Тепло прошло по горлу, но не согрело. Меня давно уже ничего не грело.

Мой мир был выверен до миллиметра. Каждый день - копия предыдущего. Власть, деньги, страх в глазах подчиненных и врагов. Все это стало рутиной, лишенной вкуса. Меня называли Безумным не потому, что я был психопатом. А потому, что моя логика была бесчеловечной, мои решения - окончательными, а мои действия - лишенными эмоций. Я был идеальным механизмом. Идеальным хищником на вершине пищевой цепи.

Сегодня в моем расписании появился незапланированный пункт. Девочка. Сестра одного идиота, который решил, что сможет украсть у меня. Михаил Снежин. Мелкая сошка, возомнившая себя игроком. Он ошибся. Такие ошибки в моем мире исправляют одним способом - полным и окончательным стиранием из реальности. Но прежде чем стереть, нужно было вытрясти из него все, что он успел узнать. Сейчас он сидел в одном из моих подвалов, и мои люди деликатно объясняли ему пагубность его поступка.

А его сестра решила проявить инициативу. Мой начальник службы безопасности, Руслан, доложил об этом еще утром. Жанна Снежина. Обзвонила все морги и больницы. Обратилась в полицию, где ей вежливо посочувствовали и приняли заявление. А потом, через десятые руки, через слухи и шепот в криминальных кругах, она вышла на меня. Нашла способ передать просьбу о встрече.

Это было... забавно. Как мышь, пришедшая просить о помощи в логово удава.

Легкий звон лифта возвестил о ее прибытии. Двери из тонированного стекла открылись, и она вошла в пустой зал ресторана. "Вершина" была закрыта для посетителей. Только я, она и тишина.

Она была именно такой, как в досье, которое лежало у меня на планшете. Среднего роста, хрупкая. Старое, но чистое темно-синее пальто, которое явно видело лучшие дни. Под ним виднелись потертые джинсы и простой серый свитер. Никакого розового топа и босоножек из отчета снаружи. Сейчас была осень, и город накрывала промозглая сырость. Ее одежда кричала об отсутствии денег и отчаянии.

Короткие платиновые волосы были в беспорядке, словно она всю дорогу пятерней зачесывала их назад. Лицо бледное, под большими карими глазами залегли темные тени от бессонных ночей. Она остановилась посреди зала, обводя огромное пространство испуганным, но в то же время упрямым взглядом. Ее взгляд зацепился за мою фигуру в кресле у окна.

Я не двинулся с места, лишь медленно повернул голову. Наблюдал, как она сжимает в кулаке ремешок своей дешевой сумки. Как выпрямляет спину, пытаясь казаться выше и увереннее. Тщетно. Я видел ее насквозь. Страх сочился из каждой поры ее кожи, смешиваясь с запахом дождя и дешевого парфюма.

- Марат Северцев? - ее голос прозвучал на удивление твердо, хоть и немного дрогнул.

Я молча кивнул, указывая подбородком на кресло напротив. Она колебалась секунду, а затем прошла через весь зал и села на самый краешек, готовая в любой момент сорваться с места. Невероятно напряженная.

- Я... меня зовут Жанна Снежина. Я по поводу своего брата, Михаила.

- Я знаю, кто вы, Жанна Снежина. И знаю, зачем пришли, - мой голос был ровным и тихим, но в оглушающей тишине зала он прозвучал, как удар хлыста. Она вздрогнула.

- Он пропал три дня назад. Его нигде нет. В полиции... они ничего не делают. Мне сказали... мне сказали, что вы можете помочь. Что вы все знаете, что происходит в этом городе.

Она говорила быстро, сбивчиво, словно боялась, что я ее прерву и выгоню. В ее карих глазах стояли слезы, но она отчаянно сдерживала их. Это вызывало крупицу... не уважения, нет. Любопытства. Другие на ее месье уже рыдали бы, ползая на коленях.

- Помочь? - я усмехнулся, отпивая еще глоток виски. - Помощь стоит денег. Очень больших денег. Судя по вашему виду, у вас их нет.

Ее щеки вспыхнули от унижения. Она закусила губу, и я отметил, какими мягкими и полными они были. - У меня есть сбережения. Немного. И я могу... я могу работать. Отдать долг. Кем угодно. Я все умею! Убирать, готовить...

- Мне не нужна прислуга, - отрезал я, ставя бокал на стол. Звук удара хрусталя о стекло был единственным в мертвой тишине. - И твои сбережения не стоят и часа моего времени.

Отчаяние на ее лице сменилось гневом. Она вскочила.

- Тогда зачем вы согласились на встречу?! Чтобы поиздеваться? Посмеяться надо мной?

О, этот огонь. Вот оно. То, что отличало ее от сотен других просителей. Она не сломалась сразу. Интересно.

Я поднялся, медленно обходя стол. Я был значительно выше, и когда я остановился прямо перед ней, ей пришлось задрать голову. Я вдыхал ее запах - дождь, страх и что-то еще... что-то неуловимо сладкое, чистое. Девственное. Мои люди не зря едят свой хлеб. Я знал о ней все.

- Я согласился, потому что твой брат - вор, - произнес я тихо, глядя ей прямо в глаза. - Он украл у меня. И сейчас он платит за свою глупость.

Ужас захлестнул ее. Она отшатнулась, ее лицо стало белым как бумага.

- Что... что вы с ним сделали? Он жив?

- Пока жив, - я наслаждался эффектом, который производили мои слова. Наслаждался ее ломающейся броней. - Он нужен мне, чтобы вернуть то, что он украл. А после... после он станет ненужной проблемой.

- Нет... пожалуйста... - прошептала она, слезы покатились по ее щекам. - Я вас умоляю. Не трогайте его. Я все сделаю! Все, что скажете!

- Все? - я склонил голову набок, изучая ее заплаканное лицо. Мышь попалась. - Интересное предложение.

Я вернулся к своему креслу и снова сел, закинув ногу на ногу. Взял бокал. Она осталась стоять посреди зала - маленькая, сломленная фигурка.

- Хорошо. Я найду твоего брата. Более того, я верну его тебе. Целым и невредимым. Возможно, немного помятым, но живым. Все обвинения с него будут сняты. Он сможет уехать из города и начать новую жизнь.

Надежда вспыхнула в ее глазах так ярко, что это было почти больно видеть.

- Правда? Спасибо! Боже, спасибо вам! Я...

- Я не закончил, - прервал я ее. - Я сказал, что помощь стоит денег. У тебя их нет. Но ты предложила другую плату. "Все, что я скажу".

Я сделал паузу, давая ей осознать, куда я веду. Недоумение на ее лице сменилось медленным, леденящим душу пониманием. Она отступила на шаг.

- Что... что вы хотите?

Я обвел ее долгим, оценивающим взглядом. От платиновых волос до кончиков стоптанных ботинок. Словно выбирал вещь на рынке. Игрушку.

- Я хочу тебя, Жанна Снежина, - произнес я абсолютно спокойно, без тени похоти или страсти. Просто констатируя факт. - Ты переедешь ко мне. Будешь жить в моем доме. Принадлежать мне. Делать то, что я скажу, и быть там, где я скажу. Полное и безоговорочное подчинение. Взамен твой брат получит свободу.

Тишина взорвалась. Ее лицо исказилось от ярости и отвращения.

- Да вы... вы чудовище! - выплюнула она. - Скотина! Я никогда! Слышите, никогда на это не соглашусь! Да пошел ты!

Она развернулась и, не оглядываясь, почти бегом бросилась к лифту. Ее тонкая фигурка дрожала от гнева и рыданий.

Я даже не пошевелился. Просто смотрел ей вслед, слушая, как стучат по мраморному полу ее ботинки. Двери лифта закрылись, унося ее прочь.

Я поднес бокал к губам. Уголок моего рта дрогнул в подобии улыбки.

Какая предсказуемая и в то же время восхитительная ярость.

Я допил виски. Шансов у нее не было. Полиция ей не поможет. Денег, чтобы спрятаться, у нее нет. Друзей, способных противостоять мне, - тем более. А каждый день промедления будет стоить ее брату сломанного пальца. Или чего похуже.

Я посмотрел на город за окном. Он принадлежал мне. И скоро эта девочка с огнем в глазах тоже станет моей.

Дело времени. Нескольких дней. Не больше.

Скука отступила. Впервые за долгое время я почувствовал азарт.

Глава 2. Пять кругов ада. Жанна

Лифт нес меня вниз, а я не чувствовала движения. Я вообще ничего не чувствовала, кроме оглушающего шума в ушах и ледяного холода, пробирающего до костей, хотя в кабине было тепло. Стены из тонированного стекла отражали мое лицо - бледное, с огромными, безумными глазами и мокрыми дорожками от слез на щеках. Чудовище. Скотина. Ублюдок. Слова, которые я выплюнула ему в лицо, теперь казались жалкими и беспомощными. Они отскочили от его непроницаемой брони, не оставив и царапины.

"Я хочу тебя, Жанна Снежина".

Его голос, тихий и ровный, без капли эмоций, звучал в моей голове снова и снова, заставляя желудок сжиматься в тугой, болезненный узел. Он не желал меня. Не так, как мужчина желает женщину. Он хотел владеть мной. Как вещью. Как очередной дорогой безделушкой в своей коллекции.

Вывалившись из небоскреба в промозглую темень ноябрьского вечера, я жадно глотнула сырой, пахнущий выхлопными газами воздух. Ноги подкашивались. Я оперлась о холодную стену здания, пытаясь отдышаться. Мир вокруг плыл: огни машин, спешащие куда-то люди под зонтами, витрины магазинов - все это было словно за толстым слоем мутного стекла.

Домой я добиралась на метро, как в тумане. Втиснулась в набитый вагон, чувствуя на себе чужие взгляды, но мне было все равно. Я была пуста. Унижена. Растоптана.

Моя маленькая квартирка-студия, мое убежище, встретила меня запахом остывшего чая и одиночества. Раньше здесь всегда пахло уютом: Мишка любил печь яблочные пироги, а я постоянно возилась с красками. Теперь этот запах казался призраком прошлой, счастливой жизни. Я рухнула на диван, даже не сняв мокрое пальто.

На стене висела наша с братом фотография, сделанная прошлым летом в парке. Мы там такие счастливые, смеемся, и Мишка обнимает меня за плечи. Мой единственный родной человек, оставшийся у меня после смерти родителей. Моя опора. И сейчас он в руках этого монстра.

Первая ночь прошла без сна. Я металась по квартире, как зверь в клетке. Снова и снова звонила в полицейский участок, где уставший голос дежурного монотонно повторял: "Ведутся поиски, гражданка Снежина. Ждите". Я звонила немногочисленным друзьям Миши, но они либо ничего не знали, либо боялись говорить. Страх. Этот город пропитался страхом перед ним. Перед Северцевым.

Утром я заставила себя встать. Ни один кусок не лез в горло. Я машинально сварила кофе, но так и не притронулась к нему. Кружка одиноко стояла на столе, покрываясь пленкой, пока я обзванивала больницы и морги, каждый раз замирая от ужаса перед ответом. "Снежин Михаил Игоревич в списках не значится". Кратковременное облегчение тут же сменялось новой волной отчаяния.

День прошел в бесплодных поисках. Я сходила в колледж, но не могла сосредоточиться на лекциях. Линии на эскизах плясали перед глазами, превращаясь в решетки. Вечером, вернувшись в пустую квартиру, я нашла под дверью небольшой конверт без подписи.

Сердце пропустило удар. Руки дрожали так, что я едва смогла его вскрыть. Внутри была всего одна фотография, сделанная на телефон.

На ней был Миша.

Он сидел на стуле в каком-то темном, сыром помещении, похожем на подвал. Его лицо было разбито, губа рассечена, под глазом наливался огромный синяк. Но самым страшным был его взгляд - пустой, лишенный всякой надежды. Он смотрел прямо в камеру, и в его глазах я читала мольбу. Мольбу, обращенную ко мне.

На обратной стороне фотографии был лишь номер его телефона.

Я выронила снимок. Ноги подогнулись, и я сползла по стене на пол. Меня затрясло в беззвучных рыданиях. Это было послание. Жестокое, безжалостное напоминание о том, что время идет, и цена моего упрямства - боль моего брата.

Я просидела на холодном полу всю ночь, обняв колени и вцепившись в эту ужасную фотографию. Мой гнев, моя гордость, мое "никогда" - все это рассыпалось в прах перед лицом его страданий.

Он не оставил мне выбора. Он загнал меня в угол, из которого был только один выход. Прямо в его логово.

За окном забрезжил рассвет, окрашивая серое небо в грязновато-розовые тона. Я с трудом поднялась. Ноги затекли от долгого сидения на полу и не слушались. Подойдя к столу, я взяла свой телефон, нашла в записной книжке номер, который дала мне его секретарша, и нажала на кнопку вызова.

- Я согласна, - сказала я в трубку, когда мне ответил бесстрастный женский голос. Мой собственный голос был чужим, мертвым, лишенным всяких эмоций. - Передайте Марату Северцеву, что я согласна на его условия.

В ответ прозвучало короткое "Ожидайте" и снова раздались гудки.

Я положила трубку и посмотрела на свое отражение в темном экране телефона. Девушка, которая еще несколько дней назад мечтала о путешествии в Италию, умерла. На меня смотрел призрак с пустыми глазами, готовый продать себя в рабство ради спасения брата.

Глава 3. Огонь в карих глазах. Марат

Телефонный звонок разрезал утреннюю тишину моего кабинет, как скальпель хирурга, делающего первый надрез на теле пациента во время важной операции. Я не смотрел на экран. Знал, кто это. Моя ассистентка никогда не соединила бы меня ни с кем без предварительного согласования. Кроме одного случая, о котором была проинструктирована заранее.

- Слушаю, - мой голос был ровным, лишенным теплых интонаций.

- Марат Павлович, звонила Жанна Снежина. Она согласна на ваши условия, - доложил безупречно поставленный голос секретарши.

Я молчал несколько секунд, глядя на панораму утреннего города за окном. Небо было затянуто низкими серыми тучами, моросил мелкий, нудный дождь. Идеальная погода для капитуляции. Я не почувствовал триумфа. Лишь холодное, методичное удовлетворение от того, что еще одна задача в моем тщательно спланированном мире перешла в стадию "выполнено". Мышь перестала дергаться и сама пошла в ловушку.

- Хорошо, - произнес я. - Вызови Руслана ко мне.

Через минуту в дверях без стука возник мой начальник службы безопасности. Руслан - кремень. Бывший спецназовец, немногословный, исполнительный и абсолютно преданный. Он был моей тенью, моими глазами и ушами в этом городе.

- Девочка Снежина согласилась, - сообщил я, не поворачиваясь. - Отправь за ней машину. Одного водителя, без лишних лиц. Вещи пусть не берет. Ничего. Привезти ко мне домой. И проследи, чтобы по дороге она ни с кем не контактировала. Объект должен быть доставлен чисто и без эксцессов.

- Понял, - коротко бросил Руслан и так же бесшумно исчез.

"Объект". Именно так. В моем мире не было места сантиментам. Люди были либо ресурсами, либо угрозами, либо инструментами. Жанна Снежинка на ближайшее время становилась специфическим ресурсом. Забавной диковинкой, нарушившей мою скуку.

Остаток дня прошел по заведенному порядку. Встречи, звонки, анализ отчетов. Я перемалывал цифры и человеческие судьбы с одинаковой холодной эффективностью. Но впервые за многие годы на периферии сознания маячила посторонняя мысль. Мысль о карих глазах, полных ярости и отчаяния. О коротких платиновых волосах. О том, как она будет выглядеть в стенах моего дома. Это раздражало. Я не привык к отвлекающим факторам.

Домой я вернулся, когда уже стемнело. Мой дом - моя крепость. Расположенный за городом, в сосновом бору, он был произведением современного минимализма. Стекло, темный камень, полированный бетон и металл. Ни одной лишней детали. Огромные панорамные окна смотрели на лес, но с дороги дом был абсолютно невидим, скрытый за высокий забором и деревьями. Внутри царила стерильная чистота и тишина, нарушаемая лишь тихим гулом системы вентиляции и моими шагами по полированному граниту пола.

Я прошел в гостиную - огромное двусветное пространство с потолком высотой в восемь метров. Единственной мебелью был гигантский черный кожаный диван, пара кресел и низкий столик из цельного куска мрамора. На одной из стен - камин, в котором никогда не горел. Он был лишь элементом дизайна.

Она была здесь. Я почувствовал это сразу. Воздух в доме изменился. Стал... плотнее. В нем появился едва уловимый чужеродный запах - тот самый, что я ощутил в ресторане. Запах дождя, страха и чего-то неуловимо женского.

Она сидела на самом краю дивана, сжавшись в комочек. На ней была та же одежда, что и в день нашей встречи - потертые джинсы и серый свитер. Она выглядела еще более хрупкой и потерянной в этом гиганстком, бездушном пространстве. Ее руки лежали на коленях, пальцы сцеплены в замок так сильно, что костяшки побелели.

Я молча прошел к бару, встроенному в стену, и налил себе виски. Лед тихо звякнул о хрусталь. Она вздрогнула от этого звука. Я повернулся и оперся бедром о стойку, наблюдая за ней. Она не поднимала головы.

- Добро пожаловать домой, Жанна, - произнес я нарочито спокойно.

Она медленно подняла на меня взгляд. В ее глазах больше не было огня. Только выжженная пустыня. Усталость, страх и безграничная ненависть, направленная на меня.

- Это не мой дом, - ее голос был тихим и хриплым. - Это тюрьма.

- Точка зрения зависит от положения, - я сделал глоток. - Для твоего брата мир за пределами этой "тюрьмы" сейчас гораздо опаснее. Кстати, о нем. Он в безопасности. Его перевели в чистое место, врач его осмотрел. Через пару дней, когда он придет в себя, ему дадут телефон, и он сможет позвонить тебе. Один раз. Чтобы ты убедилась, что я держу свое слово.

Ее плечи едва заметно расслабились. Это была единственная ниточка, за которую она сейчас держалась. Судьба брата. И я это прекрасно понимал.

- Что... что вы от меня хотите? - прошептала она.

Я поставил бокал и медленно подошел к ней. Остановился в паре шагов, возвышаясь над ее съежившейся фигуркой. Она инстинктивно вжалась в диван, словно пытаясь слиться с ним.

- Я хочу, чтобы ты усвоила правила. Их немного, но они нерушимы. Правило первое: ты принадлежишь мне. Твое тело, твое время, твое присутствие. Все это - мое. Ты не вещь, Жанна, нет. Вещи бездушны. Ты - моя собственность. С душой, полной ненависти ко мне. Это даже интереснее.

Я видел, как желваки заходили на ее скулах. Как она сжимает кулаки.

- Правило второе: ты живешь здесь. Ты не покидаешь территорию дома без моего разрешения и моего сопровождения. Весь мир для тебя теперь сузился до этих стен и этого леса.

- Правило третье, - я понизил голос, заставляя ее вслушиваться. - Ты делаешь то, что я говорю. Без вопросов, без пререканий и без истерик. Твое послушание - гарантия безопасности твоего брата. Каждый твой протест, каждая попытка пойти против моей воли будет иметь для него последствия. Ты меня поняла?

Она молчала, глядя в пол. Ее грудь часто вздымалась от сдерживаемой ярости.

- Я спросил, ты меня поняла? - повторил я уже жестче.

Она резко вскинула голову. В ее глазах на мгновение снова вспыхнул огонек.

- Поняла, - презрительно выплюнула она. - Я поняла, что вы - больное, садисткое чудовище, которое упивается своей властью.

Я усмехнулся. Впервые за вечер. Вот она. Та самая девочка из ресторана. Она не сломалась до конца.

- Приятно, что мы так быстро пришли к взаимопониманию, - я протянул ей руку. - Вставай. Я покажу тебе твою комнату.

Она смотрела на мою руку так, словно это была самая ядовитая в мире змея. Она не двинулась с места. Она с вызовом смотрела мне в глаза. Терпение - не самая сильная моя черта характера, но сегодня я был великодушен. Я просто взял ее за локоть. Ее кожа под свитером была ледяной. Она вскрикнула от неожиданности, но подчинилась, когда я рывком поднял ее с дивана, ставя на ноги. Она была такой легкой и хрупкой, что казалась невесомой.

Я повел ее по широкой лестнице на второй этаж. Наши шаги гулко отдавались в тишине дома. Я чувствовал, как она дрожит. Но не от холода. А от смеси страха и омерзения ко мне.

Дверь в конце коридора я открыл сам. Комната была огромной, с панорамным окном во всю стену, выходящим на ночной лес. Большая кровать с белоснежным бельем, минималистичная мебель из светлого дерева. Рядом с кроватью была дверь, ведущая в просторную ванную, отделанную серым мрамором, и еще одна - в гардеробную.

Я подвел ее к гардеробной и распахнул дверцы. На вешалках висели ряды одежды. Кашемировые свитера, шелковые блузки самых разных цветов и оттенков, платья, джинсы, брюки. На полках - коробки с обувью. Все новое, дорогих марок, подобранное профессиональным шоппером по размерам из ее досье.

- Это все твое, - сказал я, наблюдая за ее реакцией. - Твоя старая одежда будет сожжена. С этой минуты ты носишь только то, что я для тебя выбрал.

Ее лицо исказилось гримасой ненависти. Это был последний, самый унизительный штрих. Он не просто запер ее, он стирал ее прошлое, ее личность, даже ее скромную одежду, заменяя все своим.

- Прими душ. Переоденься. Через час жду тебя внизу. У нас будет первый ужин.

Я развернулся, чтобы уйти.

- Я не голодна, - бросила она мне в спину.

Я остановился в дверях, не оборачиваясь.

- Это было не предложение, Жанна. Это было правило номер три.

Я вышел и прикрыл за собой дверь, не запирая ее. Замки были не нужны. Она знала, что заперта куда надежнее, чем любой стальной засов. Стоя в тихом коридоре, я прислушался к звукам из ее комнаты. Сначала там была оглушительная тишина. Потом раздался звук разбитого стекла.

Я усмехнулся. Она швырнула что-то стеклянное и хрупкое в стену. Хорошо. Значит, огонь в ней еще не погас. Игра будет долгой и увлекательной. Скучать с таким огнем в характере этой кареглазой платинововолосой дерзкой бестии мне определенно не придется.

Глава 4. В логове чудовища. Жанна

Ожидание было хуже пытки. После моего короткого, безжизненного "я согласна" в телефонную трубку, мир замер. Я сидела на диване в своей крохотной студии и смотрела в одну точку. Часы на стене тикали, отмеряя последние минуты моей свободы. Каждый шорох за дверью заставлял сердце ухать куда-то в район пяток. Я не собирала вещи. Он сказал не брать. Он хотел забрать меня такой, какая я есть - в потертых джинсах и старом свитере, чтобы потом стереть и переделать под себя.

Когда в дверь постучали - не позвонили, а именно постучали, тремя короткими, властными ударами - я вздрогнула, как от выстрела. Ноги моментально стали ватными и непослушными. Я подошла к двери и посмотрела в глазок. На лестничной площадке перед моей дверью стоял высокий мужчина в строгом черном пальто. Лицо - полная непроницаемая маска. Я знала, кто это. Это был тот человек, который всегда стоял за спиной Северцева на фотографиях в светской хронике. Его фактическая тень.

Я открыла дверь.

- Жанна Снежина? - его голос был таким же безжизненным, как и его взгляд. - Марат Павлович ждет вас. Идемте.

Он не дал мне времени на раздумья, просто развернулся и пошел к лифту. У меня не было выбора. Я бросила последний взгляд на свою маленькую квартиру: на мольберт с незаконченным эскизом, на фотографию с Мишей на стене, на кружку на кухонном столе с остывшим кофе. На мою прошлую жизнь. Потом я вышла и тихо прикрыла за собой дверь, закрывая квартиру на ключ, и кладя ключ в потайной карман сумки.

Мы ехали в полном молчании. Огромный черный седан мчал по улицам города, и я смотрела в окно на размытые дождем огни, прощаясь со всем, что знала и любила. Спустя некоторое время, машина свернула с оживленной трассы, и городские пейзажи сменились высокими заборами и темными силуэтами сосен. Мы ехали так долго, что я потеряла счет времени и ориентацию в пространстве. Он вез меня будто на край света. В свою личную преисподнюю.

Его дом оказался не домом, а скорее современным бункером. Крепостью из стекла и бетона, вросшей в лесной склон. Когда тяжелые ворота за нашими спинами закрылись с глухим стуком, я поняла - это был конец моей свободы. Ловушка захлопнулась.

Водитель провел меня внутрь и оставил одну посреди гигантской, холодной гостиной. Я чувствовала себя песчинкой в этом огромном, гулком пространстве. Все здесь кричало о власти и деньгах его хозяина. О его ледяном, бездушном характере. Я села на самый краешек дивана, потому что ноги отказывались дальше меня держать. И стала ждать его приезда.

Когда он вошел в дом поздним вечером, я почувствовала его раньше, чем увидела. Воздух словно стал гуще, и наэлектризовался его аурой. Он двигался с ленивой грацией хищника, абсолютно уверенный в себе на своей территории. Его спокойный голос, сказавший мне "добро пожаловать домой", прозвучал как самое изощренное издевательство.

Я пыталась держаться. Пыталась сохранить хотя бы крупицу гордости. Но его слова о правилах, его тихий, ровный голос, произносящий чудовищные вещи, ломали меня изнутри. "Ты принадлежишь мне". "Моя собственность". Каждое слово было клеймом, которое он выжигал на моей душе. Я смотрела в его серые, абсолютно пустые глаза и видела в них лишь холодный расчет. Ни похоти, ни страсти. Лишь желание полного, тотального контроля.

Когда он схватил меня за локоть, я вскрикнула не столько от боли, сколько от омерзения. Его прикосновение было ледяным, как сталь. Он потащил меня наверх, и я покорно шла, чувствуя себя куклой в руках жестокого кукловода.

Комната, которую он мне показал, была прекрасна. Слишком прекрасна. Роскошная, стильная, с огромным окном, через которое на меня смотрела черная, безмолвная полоса леса. Это и была моя золотая клетка. Красивая снаружи, но все же клетка. А потом он открыл гардероб... И я окончательно сломалась.

Он не просто лишил меня свободы. Он лишал меня самой себя. Он хотел стереть Жанну Снежину, студентку-художницу, которая носила старые джинсы и любила яркие цвета, и создать вместо нее что-то свое. Послушную, красиво одетую игрушку.

Его приказ - "прими душ, переоденься, через час первый ужин"- прозвучал как пощечина. Мой тихий протест "я не голодна" был жалкой попыткой отстоять хоть какую-то свободу. Его ответ около двери окончательно пригвоздил меня к полу. "Это было правило номер три".

Когда дверь за ним закрылась, я несколько секунд стояла неподвижно, оглушенная. Тишина давила на уши. Я была одна. Совершенно одна в этом огромном, чужом доме, во власти монстра с обликом человека.

Я подошла к окну. Стекло было холодным и толстым. За ним - только деревья и ночная тьма. Побег был невозможен. Я шагнула в ванную. Серый мрамор, дорогая сантехника, стопка белых пушистых полотенец. На полочке у зеркала - новые, запечатанные зубная щетка, паста, дорогие кремы, шампуни. Он продумал абсолютно все.

Мой взгляд упал на тяжелый стеклянный флакон с какими-то духами, стоявший на туалетном столике. Ярость, горячая, слепая, затопила меня, вытесняя страх и отчаяние. Я схватила этот флакон. Он был тяжелым и холодным. Это была его вещь. Часть его мира, которы он активно навязывал мне.

С криком, полным боли и бессилия, я швырнула флакон в стену. Стекло разлетелось на тысячи осколков с оглушительным звоном. По стене потекла ароматная жидкость, наполняя воздух приторно-сладким ароматом. Я смотрела на это месиво из стекла и дорогих духов и тяжело дышала.

Это было глупо. Бессмысленно. Я знала, что этот поступок лишь позабавит его. Но в тот момент это было единственное, что я могла сделать. Единственный способ прокричать ему без слов: "Я живая! Я ненавижу тебя! И я не сдамся!"

Я сползла по стене на холодный мраморный пол, прямо посреди осколков моей разбитой надежды. Слезы хлынули из глаз - горячие, злые. Я плакала от ненависти к нему и к самой себе. За то, что оказалась в этой клетке. За то, что была слишком слаба, чтобы найти другой выход.

Но даже утопая в слезах, я дала себе клятву. Он может владеть моим телом. Он может диктовать мне. что носить и что есть. Но он никогда не получит мою душу. Я буду бороться. До самого последнего вздоха. Я обязательно выживу в этом аду. Ради Миши. И ради себя самой. И однажды я заставлю Безумного заплатить за каждую мою слезинку, пролитую в его холодном, бездушном доме.

Глава 5. Урок послушания. Марат

Звон разбитого стекла был коротким и резким. В мертвой тишине моего дома он прозвучал, как выстрел. Я стоял в коридоре, спиной к ее двери, и не шелохнулся. Уголок моего рта едва заметно изогнулся в усмешке. Предсказуемо. Ожидание. И оттого - восхитительно. Ее бунт был похож на попытку мотылька пробить бронированное, пуленепробиваемое стекло. Бессмысленно, но красиво в своей отчаянной тщетности.

Я не пошел обратно. Не стал врываться в комнату и устраивать показательную порку. Это было бы слишком грубо, слишком просто. Власть - это не крик и не грубая сила. Это холодный, методичный контроль. Это знание, что противник сделает следующий ход именно так, как ты рассчитал, и умение использовать этот ход против него.

Я спустился в столовую. Это было еще одно огромное, безликое помещение, где стоял длинный стол из черного дерева, рассчитанный на двадцать персон. Я всегда сидел во главе. Сегодня я велел накрыть на двоих. Мое место - во главе стола. Ее - на противоположном конце стола. Максимальная дистанция. Она должна была чувствовать не только стены этой тюрьмы, но и пропасть, которая нас разделяет.

Ровно через час, как я и велел, она появилась в дверях.

Я оторвал взгляд от бокала с красным вином и окинул ее оценивающим взглядом. Она переоделась. Из всего многообразия одежды, что я ей предоставил, она выбрала самое простое: черные узкие брюки и свободный кашемировый свитер серого цвета. Никаких ярких пятен, никакой попытки понравиться или выделиться. Она выбрала цвета своей тюрьмы - серый и черный. Это было умно. Это была еще одна форма пассивного протеста.

Ее платиновые волосы были влажными после душа и аккуратно расчесаны. Лицо - бледное, чистое, без капли косметики. Она была похожа на измученного, но несломленного ангела, попавшего в ад. Темные круги под глазами стали еще заметнее, а сами глаза... В них плескалась такая концентрированная ненависть, что, будь у взглядов материальная сила, в моей груди уже зияла бы дыра.

Она остановилась, не зная, куда сесть.

- Садись, - мой голос разрезал тишину. Я указал подбородком на стул в дальнем конце стола.

Она безмолвно подчинилась. Прошла вдоль стола и села, выпрямив спину, как на эшафоте перед казнью. Между нами было не меньше пяти метров полированного дерева.

Домработница бесшумно внесла блюда. Мне - стейк средней прожарки с кровью и спаржей. Ей - легкий салат и запеченная на пару форель с овощами. Я заботился о своих вещах. Они должны быть в идеальном состоянии.

- Надеюсь, сладкие запахи не испортили тебе аппетит, - начал я разговор, медленно разрезая мясо. Нож двигался в моих руках уверенно и точно. - Флакон был дорогим. Лимитированная серия.

Она вздрогнула, но не подняла на меня взгляда. Ее руки лежали на коленях под столом.

- Это было глупо, Жанна, - продолжил я ровным, почти отеческим тоном. - Ты испортила вещь, которая принадлежала тебе. Наказала саму себя. Завтра тебе принесут новый. Точно такой же. Любой твой акт разрушения будет лишь поводом для созидания. Моего созидания. Ты ничего не можешь уничтожить в этом доме. Только себя.

Она молчала. Ее подбородок был упрямо вздернут.

Мы ели в тишине. Точнее, ел я. Я наслаждался каждым куском стейка, запивая его терпким, насыщенным вином. Я наблюдал за ней поверх бокала. Она не притронулась к еде. Просто сидела, глядя в свою тарелку невидящим взглядом.

- Ты не ешь, - константировал я, отложив нож и вилку.

- Я не хочу. - Это не имеет значения, - я откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на руках.

- Это не имеет значения, - я откинулся на спинку стула, сцепив пальцы на руках. - Правило 3. Ты делаешь то, что я говорю. Сейчас я говорю тебе есть.

- Я не могу, - прошептала она. - Меня тошнит от одного вашего вида.

Вот оно. Огонь. Она не могла сдержать его. Он все равно прорывался наружу. Я почувствовал, как по венам пробежал знакомый холодный азарт.

- Твои чувства меня не интересуют, Жанна. Меня интересует только твое подчинение. Твое тело должно функционировать. А для этого ему нужна энергия. Ты будешь есть. Сейчас.

Она подняла на меня взгляд, полный слез и вызова.

- А если нет? Что вы сделаете? Ударите меня? Будете запихивать еду мне в глотку силой?

- Нет, - я покачал головой, не отрывая от нее взгляда. - Я не трону тебя. Я просто позвоню Руслану. И он сломает твоему брату палец. Завтра, если ты снова откажешься от еды, он сломает ему второй. И так далее. У него десять пальцев на руках и ногах. У тебя есть двадцать дней, чтобы уморить себя голодом. Выбор за тобой.

Ужас. Чистый, неподдельный ужас затопил ее лицо, вымывая из него остатки цвета. Она смотрела на меня так, словно я действительно был дьяволом во плоти. Возможно, так оно и было.

Ее рука дрожащей, непослушной марионеткой потянулась к вилке. Пальцы никак не могли сомкнуться на холодном металле. Она сделала несколько попыток, прежде чем ей удалось подцепить крошечный кусочек рыбы. Она поднесла его ко рту, и я видел, как тяжело вздымается ее грудь, как она борется с рвотными позывами.

Она заставила себя проглотить.

Потом еще кусок. И еще.

По ее щеке скатилась одинокая, крупная слеза и упала прямо в тарелку. Она не смахнула ее. Она просто продолжала есть, глядя в одну точку. Каждый кусок был пыткой. Каждое глотательное движение - актом капитуляции.

Я выиграл. Этот раунд был за мной.

Но, глядя на ее дрожащие плечи и эту единственную слезу, я впервые за долгие годы не почувствовал ничего похожего на удовлетворения победителя. Вместо этого внутри шевельнулось что-то иное. Раздражение. Незнакомое. Странная, неуместная заноза где-то под ребрами. Желание... стереть эту слезу.

Я резко отогнал эту мысль. Чушь. Эмоции - это слабость. А у меня нет слабых мест.

Я дождался, пока она съесть хотя бы половину своей порции. Потом поднялся.

- Достаточно, - бросил я. - Можешь идти в свою комнату.

Она вскинула на меня испуганный, затравленный взгляд, словно не веря своему счастью. Она тут же встала, едва не опрокинув стул, и почти бегом выскользнула из столовой.

Я остался один в огромной пустой обеденной зоне. Подошел к панорамному окну, за который чернел ночной лес. Затем налил себе еще один бокал вина. Ее тарелка осталась на столе. Наполовину пустая. Моя первая и маленькая победа.

Тогда почему на языке был привкус не триумфа, а пепла?

Я смотрел в ночную тьму, но видел перед собой ее лицо. Эту дорожку от слезы на бледной щеке. И впервые за долгое время мой идеальный, выверенный мир дал трещину. Она была здесь, в моем доме, в моей полной власти. Это она принесла клетку с собой. И заперла в ней меня. Вместе со своим отчаянием, своей ненавистью и своим огнем.

Игра становилась куда сложнее, чем я предполагал. И, черт возьми, мне это нравилось. Скука окончательно отступила.

Глава 6. Инвентаризация ада. Жанна

Я бежала. Не оглядываясь, не разбирая дороги. Вверх по холодной мраморной лестнице, по длинному гулкому коридору. Я влетела в свою комнату - в свою роскошную, ненавистную клетку - и захлопнула за собой деревянную дверь. Звук удара показался оглушительным в мертвой тишине дома. Я прижалась к гладкому дереву спиной, тяжело дыша, словно пробежала марафон. Сердце колотилось где-то в горле, а во рту стоял горький привкус унижения и недоеденной рыбы.

Он победил. Легко, изящно, не повысив голоса и даже не прикоснувшись ко мне. Он нашел мою самую страшную уязвимость - Мишу - и превратил ее в поводок, за который теперь будет дергать, когда ему заблагорассудится. Слеза, упавшая в тарелку, была не простой слезой. Это была капля моей души, которую он выжал из меня и растоптал.

Я медленно сползла по двери на пол. В нос ударил приторно-сладкий, удушливый запах разбитых духов. Я посмотрела в угол комнаты. Осколки флакона уже были убраны. Пол и стена - идеально чистые. Словно ничего и не было. Словно мой маленький бунт был всего лишь сном. Кто-то бесшумно вошел сюда, пока я была внизу, и стер все следы моего гнева. Эта мысль была страшнее любого крика. В этом доме даже мои эмоции подчищались без следа, как грязь с ботинок.

Я поднялась на ватных ногах и подошла к панорамному окну. Там, за стеклом, была непроглядная тьма и черные силуэты сосен. Ни огонька, ни звука. Я прижалась лбом к холодной поверхности. Я одна. Абсолютно одна во вселенной, наедине с чудовищем.

Первым делом я пошла в ванную и, склонившись над раковиной, долго полоскала рот, пытаясь смыть вкус его еды, его унижения. Потом встала под горячий душ, долго терла мочалкой кожу докрасна, словно могла смыть с себя его взгляд, его невидимые прикосновения.

Выйдя из душа, я снова зашла в гардеробную. Это место было средоточием моего рабства. Ряды вешалок с чужой, навязанной мне одеждой. Шелк, кашемир, тонкая шерсть... Я провела рукой по мягкой ткани одного из свитеров. Вещь была невероятно дорогой, я таких никогда в руках не держала. И она вызывала у меня только омерзение. Я перебирала вешалки, пока не нашла самое простое, что там было: черную хлопковую рубашку и свободные трикотажные брюки того же цвета. Моя униформа заключенной. В этом я хотя бы не чувствовала себя наряженной куклой.

Спать я легла в огромную, холодную постель. Белоснежные простыни пахли морозом и крахмалом, они были чужими и неуютными. Я лежала с открытыми глазами, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к тишине. Тишина в этом доме была особенной. Не успокаивающей, а давящей, звенящей. Она была настолько плотной, что казалось, будто у меня заложило уши. Я привыкла к шуму города, к гулу машин за окном, к голосам соседей. Здесь не было ничего. Только я и он. Где-то в этом же доме, под одной крышей.

Я думала о Мише. Представляла его в какой-то чистой комнате, как сказал Северцев. Врач его осмотрел... Я цеплялась за эти слова, как утопающий за соломинку. Я должна верить ему. Не потому, что доверяю, а потому, что иначе сойду с ума. Мой брат жив, и он будет свободен. Это - цена всего. Моей гордости, моей воли, моей жизни.

В какой-то момент я тихо встала с кровати и тихо подошла к двери. Сердце стучало так громко, что я боялась, он его услышит. Я медленно, боясь скрипа, повернула ручку.

Дверь была не заперта.

Я замерла, не в силах поверить. Я могла выйти. Могла пойти куда угодно в этом огромном доме. Но я знала - это иллюзия. Самая страшная тюрьма не та, что с решетками на окнах, а та, из которой не хочешь бежать сам. Он не запер дверь, потому что знал: я никуда не денусь. Мои цепи - это моя любовь к брату. И они были прочнее любой стали.

Я вернулась в постель. Сон по-прежнему не шел. Я лежала, и ненависть к нему горела во мне ровным, холодным пламенем. Она не давала мне расклеиться, не позволяла утонуть в жалости к себе. Она стала моим стержнем. Я буду жить. Я буду его еду и носить еду одежду. Я буду играть по его правилам. Но я буду наблюдать. Искать трещину в его броне. У каждого, даже у самого страшного монстра, есть слабость. И я найду ее. А когда найду - ударю со всей силы, что у меня есть.

Утро наступило внезапно. Просто темнота за окном сменилась серым, безрадостным светом. Я не спала ни минуты. Я встала, приняла душ, надела подобие вчерашней "униформы" - серый свитер и черные брюки. Расчесала волосы, посмотрела на себя в зеркало. На меня смотрела бледная девушка с огромными темными глазами, в которых не было ничего, кроме холодной, затаившейся ярости.

Спускаться вниз было страшно. Я не знала, чего ждать. Будет ли он там? Что он скажет? Что сделает? Каждый шаг по лестнице отдавался гулким эхом в моем сердце.

Он был там. Сидел во главе стола в столовой, такой же огромной и пустой, как и вчера. На нем был идеально скроенный деловой костюм, но без пиджака, только в белоснежной рубашке с расстегнутым воротом. Он читал что-то на планшете и даже не поднял головы, когда я вошла. Словно я была предметом мебели.

На столе передо мной уже стояла тарелка с овсяной кашей, ягодами и стакан апельсинового сока. Запах еды вызывал тошноту. Но я помнила вчерашний урок. Помнила о пальцах Миши.

Я молча села и взяла ложку. Руки немного дрожали. Я заставила себя сделать первый глоток сока, потом съесть ложку каши. Она была безвкусной, словно бумага.

- Доброе утро, - его голос заставил меня вздрогнуть. Он все еще не смотрел на меня, его взгляд был прикован к экрану планшета.

Я промолчала. Говорить "доброе" в этом аду было бы верхом лицемерия.

- В этом доме есть большая библиотека. На втором этаже в западном крыле, - продолжил он тем же ровным тоном. - Там есть все, от классики до современных альбомов по искусству. Можешь пользоваться ей. Это лучше, чем весь день смотреть на стену.

Он говорил так, будто дарил мне величайшую милость. Разрешал гулять по внутреннему дворику тюрьмы.

- Спасибо за вашу безграничную щедрость, - не удержалась я. Слова вырвались сами, тихие, но полные яда.

Вот теперь он оторвал взгляд от планшета и посмотрел на меня. Прямо в глаза. Его серые глаза были холодными, как зимнее небо. В них не было гнева, лишь ледяное спокойствие.

- Сарказм тебе не идет, Жанна, - произнес он медленно. - Он подразумевает наличие у тебя выбора. А у тебя его нет. Запомни это.

Он положил планшет на стол, встал, застегнул запонки на манжетах. Проходя мимо меня, он на мгновение остановился. Я замерла, сжав ложку в руке так, что побелели костяшки. Я чувствовала его присутствие за спиной, его тепло, его запах - дорогой парфюм, смешанный с запахом кофе.

- Ешь, - тихо бросил он мне в затылок и вышел из столовой.

Я сидела не шевелясь, пока звук его удаляющихся шагов не затих в конце коридора. И только тогда смогла выдохнуть.

Я доела кашу. До последней ложки. Не потому, что он приказал. А потому, что мне нужны были силы. Война только началась. И я не собиралась в ней проигрывать.

Глава 7. Моя личная головоломка. Марат

Мой мир - это мир абсолютного контроля, построенный на цифрах, логике и страхе. Люди в нем - активы, обязательства или расходный материал. Похищение человека для меня не более чем бизнес-операция: изъятие проблемного элемента с целью получения информации или рычага давления. Так было и с ее братом. Так должно было быть и с ней. Я приобрел ее, заплатив потенциальной свободой ее брата. Она стала моим активом, моей собственностью. Все просто и предельно ясно.

Но Жанна Снежина отказывалась быть просто цифрой в балансовом отчете.

Она была аномалией. Иррациональной переменной, которая вносила хаос в мои безупречные расчеты. Я сидел в своем кабинете на вершине города, и механически листал отчеты, но мой мозг с раздражающей настойчивостью анализировал другой объект. Ее.

Я помнил каждый нюанс прошедшего утра. Как она вошла в столовую - не сломленная жертва, а тихий, упрямый солдат. Как выбрала самую невзрачную одежду, отвергая мою щедрость. Как ее пальцы сжимали ложку, пока костяшки не побелели. Она ела, подчиняясь моей воле, но каждый ее глоток был актом неповиновения. Она питала свое тело, чтобы продолжать ненавидеть меня.

Ее сарказм. Тихий, как укус змеи. "Спасибо за вашу щедрость". Эти слова были нарушением протокола. Рабы не дерзят своим хозяевам. Заложники не язвят своим похитителям. А она - посмела. И самое отвратительное, что часть меня, та часть, которая давно умерла от скуки, нашла это... интригующим.

Телефон на столе завибрировал. Звонил Руслан.

- Говори.

- Объект "Жанна". Проснулась в 6:50. Принимала душ около 17 минут. После душа оделась в серый свитер и черные брюки. Спустилась к завтраку в 7:28. Съела всю кашу и выпила сок. После вашего ухода оставалась в столовой еще 10 минут, неподвижно сидя на стуле. Затем поднялась на второй этаж. Осмотрела коридоры. Сейчас вошла в библиотеку.

- Одна?

- Да. Елена была на кухне. Они не пересекались.- Хорошо. Продолжай наблюдение. Никаких контактов. Она должна чувствовать себя в вакууме.

Я откинулся в кресле. Вакуум. Идеальная среда для того, чтобы сломать человеческую психику. Изоляция, отсутствие внешних раздражителей, полная зависимость от одного человека - от меня. Классическая методика. Но я почему-то сомневался, что на ней это сработает так, как нужно. В этой невинной с виду девушке был стальной стержень.

Я открыл на планшете скрытую папку. Досье. Жанна Снежина. 21 год. Студентка художественного колледжа. Родители погибли в автокатастрофе три года назад. Опекуном стал старший брат Михаил. Не судима. Не привлекалась к административной и уголовным ответственностям. Никаких темных пятен. Чистый лист. Невинная. Чересчур невинная в криминальной драме, которую я для нее приготовил.

Именно ее невинность и была самой раздражающей деталью. Она была из другого мира. Мира, где люди доверяют друг другу, где полиция помогает, а за преступлением следует наказание. Я вырвал ее из этого мира и поместил в свой, где единственным законом была моя воля. И вместо того чтобы в ужасе съежиться, она смотрела на меня своими огромными карими глазами так, будто это я - ошибка природы, а не она - пленница.

Моя власть над ней была абсолютной. Я мог сделать с ней все, что угодно. Мог войти в ее комнату ночью и взять то, что считал своим по праву сделки. Мысль была животной и откровенной. Я представил ее хрупкое тело под своим, ее страх, ее слезы... Но тут же отбросил эту картину. Это было бы слишком просто. Слишком грубо. Сила не в насилии над телом. Сила в полном подчинении разума. Я хотел, чтобы она не просто подчинилась. Я хотел, чтобы она признала мою власть. Чтобы она сама, добровольно, отдала мне все, включая свою душу, полную ненависти.

Вот это была задача, достойная меня. Не просто сломать игрушку, а перепрограммировать ее.

Я снова посмотрел на панораму города. Все это принадлежало мне. Я построил эту империю на костях врагов и руинах чужих надежд. Я был хищником на вершине. А она... она была странной, дикой птицей, случайно залетевшей в мой стальной мир. И я не собирался ее убивать. Я собирался научить ее петь те песни, которые нужны мне. Даже если для этого придется сломать ей крылья.

Я вызвал ассистентку.

- Отмени встречу в четыре. Я поеду домой раньше.

Мне нужно было ее увидеть. Убедиться, что стены моей крепости давят на нее. Что тишина сводит ее с ума. Мне нужно было увидеть ее глаза после нескольких часов одиночества.

Сегодня вечером ужин будет другим. Я сяду не на другом конце стола. Я сяду рядом.

Глава 8. Цена вдохновения. Жанна

После его ухода я еще долго сидела за столом в пустой столовой. Тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных напольных часов в холле, давила, сжимала виски. Я доела кашу. Механически, ложка за ложкой, не чувствуя вкуса. Это было топливо. Топливо для тела, которое должно выдержать эту войну.

Его слова о библиотеке были не предложением, а очередным ходом в его игре. Он не хотел, чтобы я сошла с ума от безделья, запертая в четырех стенах. Не из доброты душевной. Сумасшедшая игрушка быстро наскучит. Ему нужен был мой разум - ясный, острый, способный в полной мере ощущать всю глубину своего падения и его власти.

Я поднялась. Ноги были тяжелыми, словно к ним привязали гири. Я заставила себя пойти. Не потому, что он разрешил, а потому, что мне нужно было исследовать мою тюрьму. Знать ее границы, ее слабые места, если они вообще существовали.

Библиотека находилась в противоположном от моей комнаты крыле. Я шла по длинному коридору, стены которого были украшены странными, абстрактными картинами в темных рамах. Холодные, безжизненные полотна, полные ломаных линий и мрачных цветовых пятен. Они идеально вписывались в интерьер этого дома и были полным олицетворением своего владельца.

Дверь, ведущая в библиотеку, была двустворчатой, из темного, почти черного дерева. Я с усилием толкнула одну створку. Она поддалась без скрипа и шума.

Я замерла на пороге, пораженная величием данного помещения.

Оно было огромным, двухэтажным, с галереей на втором ярусе, куда вела витая чугунная лестница. Стеллажи от пола до потолка были забиты книгами в кожаных и тканевых переплетах. Здесь пахло старой бумагой, кожей и пылью - запах, который я всегда любила. В центре библиотеки стояли два глубоких кожаных кресел и кофейный столик. А у огромного, во всю стену, окна, выходящего в тот же хмурый сосновый лес, стоял массивный письменный стол.

Это было святилище. Храм знаний. И он принадлежал чудовищу. Этот диссонанс был почти физически болезненным. Как мог человек, способный на такую жестокость, собрать все это великолепие?

Я медленно пошла вдоль стеллажей, проводя пальцами по корешкам книг. Классическая литература, философия, история, бизнес... Все было расставлено в идеальном порядке. Я двигалась, как во сне, пока не наткнулась на секцию, посвященную искусству.

Мое сердце пропустило удар.

Огромные, тяжелые альбомы самых известных художников всех времен и народов.Рембрандт, да Винчи, Моне, Дега... Вся история мировой живописи стояла здесь, на этих полках. Я осторожно, словно боясь разбить, вытащила самый большой том - "Искусство Итальянского Возрождения".

Сев в одно из кресел, я положила тяжелую книгу на колени и открыла ее на первой странице. Я погрузилась в чтение.

Страница за страницей, я погружалась в мир, где не было Марата Северцева, не было страха и боли. Были только гении человеческой мысли, воплощенные в красках. Я рассматривала каждую деталь, каждый мазок, поражаясь тому, как сотни лет назад художники могли так точно передать складки ткани, блеск в глазах, живую теплоту кожи. Я забыла, где нахожусь. Я снова была просто Жанной, студенткой, влюбленной в искусство.

Время остановилось. Я не слышала, как в дом вернулась прислуга, не заметила, как время перевалило за полдень. Тихая женщина, которую, кажется, звали Елена, принесла мне на подносе обед - легкий суп и салат - и поставила на столик рядом. Я кивнула ей, не отрывая взгляда от книги, и машинально поела, когда желудок свело от голода.

Я оторвалась от книги, только когда свет за окном начал меркнуть, окрашивая прошедший день в вечерние сумерки. В библиотеке зажегся мягкий, теплый свет. Я подняла голову. В комнате было пусто. Свет включился автоматически. Еще одна деталь его идеального, контролируемого мира.

Я провела в библиотеке целый день. И впервые за последние несколько суток не думала о Мише каждую секунду. Вина тут же обожгла меня. Как я могла? Как я смела находить утешение, пока он страдает?

Я захлопнула книгу. Звук гулко разнесся по помещению. Все. Хватит. Это тоже его ловушка. Дать мне иллюзию покоя, чтобы потом с новой силой окунуть в ад.

Я вернулась в свою комнату. Приняла душ. Переоделась в чистое - снова в тот же серый свитер и черные брюки. Моя тюремная роба. Я сидела на краю кровати и ждала. Ждала его возвращения. Ждала нового витка пытки.

Он приехал раньше обычного. Я услышала звук подъехавшей машины, потом хлопок двери. Шаги в холле. Уверенные, хозяйские. Мое тело инстинктивно сжалось. Я заставила себя встать и пойти вниз. Лучше встретить опасность лицом к лицу, чем ждать, пока она придет за тобой.

Когда я вошла в столовую, он уже был там. Но что-то было не так. Вместо привычного делового костюма на нем были темные брюки и черная рубашка, рукава которой были закатаны до локтей, открывая вид на сильные запястья и на дорогие часы. Он стоял у окна, глядя на ночной лес и держал в руке бокал с виски.

Услышав мои шаги, он обернулся. И я замерла.

Стол сегодня был накрыт иначе. Не на противоположных концах, как в прошлый раз. Два прибора стояли рядом. Очень близко. На углу стола.

- Проходи, садись, - его голос был спокойным, но в нем слышались новые нотки.

Я медленно подошла к столу. Сесть рядом с ним... Это было невыносимо. Это было нарушением последнего барьера, последней безопасной дистанции. Но я помнила правило номер три. Я села на стул, стараясь не касаться его, отодвинувшись на самый край. Мое тело превратилось в натянутую струну.

Он сел рядом. Так близко, что я чувствовала тепло, исходящее от его тела. Ощущала тонкий, терпкий аромат его парфюма, смешанный с запахом виски. Я не смела дышать.

- Я слышал, ты провела весь день в библиотеке, - сказал он, беря в руки вилку и нож.

Я молчала, глядя в свою тарелку. Там лежала какая-то паста с морепродуктами.

- Тебе понравилось? - его вопрос был настойчивым.

- Там много хороших книг, - выдавила я из себя, не поднимая на него глаз.

- Я рад, что ты оценила. Особенно альбому по искусству. Я собирал их много лет.

Он говорил об этом так просто. Будто мы старые знакомые, обсуждающие общее хобби. Эта маска нормальности была страшнее его угроз.

- Зачем? - вырвалось у меня.

Он поднял бровь.

- Зачем что?

- Зачем вам все это? Книги, картины... Вы же... - я осеклась, не решаясь закончить фразу. Вы же чудовище.

Он усмехнулся. Тихо, безрадостно.

- Даже у чудовищ есть свои слабости, Жанна. Моя - красивые вещи. Искусство. Оно идеально. Оно не предает, не лжет, не делает глупостей.

Мы снова ели в тишине. Но это была другая тишина. Напряженная, наэлектризованная его близостью. Я чувствовала его взгляд на себе. Он не просто ел. Он изучал меня. Каждый мой жест, каждый вздох. Я заставляла себя отправлять еду в рот, но куски застревали в горле.

Когда ужин был почти закончен, он отодвинул свою тарелку и повернулся ко мне.

- Я подумал, что альбомы - это хорошо. Но этого мало для художника.

Он протянул руку и положил на стол передо мной несколько предметов.

Я опустила взгляд. На белоснежной скатерти лежал совершенно новый альбом для эскизов в черной обложке и набор простых графитовых карандашей разной твердости.Мое дыхание перехватило.

Карандаши. Бумага. Часть меня. Часть моей души, которую, как я думала, я оставила за дверью своей старой квартиры.

Я смотрела на них, как завороженная. Мои пальцы зудели от желания взять карандаш, ощутить его гладкое дерево, провести грифелем по девственно-чистому листу.

- Это... зачем? - прошептала я.

- Я хочу посмотреть, что ты рисуешь, - его голос был тихим, почти интимным. - Я хочу увидеть мир твоими глазами.

Это было хуже любой угрозы. Он хотел не просто моего тела, не просто моего подчинения. Он хотел залезть ко мне в голову. В душу. Увидеть мои страхи, мои мечты, мою боль, воплощенную на бумаге.

- Я... я не могу, - мой голос дрогнул. - Я больше не рисую.

- Ложь, - резко отрезал он. - Ты не можешь не рисовать. Это то же самое, что не пытаться дышать.

Он подвинул альбом еще ближе ко мне. Наши пальцы случайно соприкоснулись. Его кожа была горячей. Меня словно ударило током. Я резко отдернула руку, как от огня. Отвращение и странный, непонятный трепет обожгли меня изнутри.

- Возьми, - приказал он.

Я смотрела в его серые глаза. В них не было приказа. В них было что-то другое. Холодное любопытство исследователя, который ставит эксперимент над редким и непонятным существом.

Медленно, словно чужой рукой, я взяла альбом и карандаши. Они казались тяжелыми. Тяжелыми от цены, которую я за них платила.

- Можешь идти, - сказал он, отворачиваясь и снова беря в руки бокал.

Я вскочила из-за стола и, прижимая к груди альбом с карандашами, как щит, почти выбежала из столовой.

Вернувшись в свою комнату, я села на пол, прислонившись спиной к кровати. Положила альбом и карандаши перед собой. Они лежали на сером ковре, черное и белое. Мое спасение и мое проклятие.

Рисовать - значит, принять его дар. Принять правила его игры. Признать, что моя жизнь теперь здесь. Но не рисовать... Он был прав. Это было все равно что не дышать.

Я сидела в тишине своей золотой клетки, и впервые за все это время меня охватило не только отчаяние, но и растерянность. Он был не просто жестоким бандитом. Он был и умным, расчетливым и дьявольски проницательным игроком. И он только что сделал свой самый сильный ход. Он дал мне в руки оружие, которое я не знала, куда направить - на него или на саму себя.

Глава 9. Незапланированный импульс. Марат

Я ушел с работы в три. Беспрецедентный случай. Моя ассистентка проводила меня удивленным взглядом, но не посмела задать ни единого вопроса. Мои решения не обсуждаются. Они исполняются.

Весь день я не мог сосредоточиться. Цифры в отчетах расплывались, голоса партнеров на совещании казались фоновым шумом. Передо мной стояло ее лицо. Бледное, с огромными карими глазами, в которых плескалась такая ярость, что она могла бы сжечь этот город дотла. Ее тихий, ядовитый сарказм за завтраком. "Спасибо за вашу безграничную щедрость". Эта фраза крутилась у меня в голове, как заевшая пластинка.

Она была не похожа на других. Женщины в моем мире делились на две категории: хищницы, охотящиеся за моими деньгами и статусом, и жертвы, трепещущие от одного моего взгляда. Жанна не вписывалась ни в одну из них. Она была жертвой по обстоятельствам, но хищницей по духу. Несломленная. Пока.

И это превратило ее из просто актива в навязчивую идею. В сложнейшую головоломку, которую мне нестерпимо захотелось решить.

По дороге домой я заехал в один из лучших художественных магазинов города. Я лично выбирал альбом. Бумага должна быть плотной, фактурной, способной выдержать сильное нажатие карандаша, уголь, возможно, даже акварель. Я выбирал карандаши, перебирая их гладкие деревянные грани. Я делал это с холодной, методичной точностью, с какой обычно выбираю оружие или объект для инвестиций. Но где-то в глубине сознания шевельнулось незнакомое чувство. Предвкушение.

Это был не подарок. Это был инструмент. Троянский конь, которого я собирался заслать за стены ее обороны. Я хотел увидеть ее душу. Хотел, чтобы она выплеснула на бумагу всю свою ненависть, весь свой страх, все свое отчаяние. Ее рисунки расскажут мне о ней больше, чем любые досье и отчеты Руслана. Они покажут мне ее слабые места.

Когда я вошел в дом, он показался мне другим. Менее пустым. Я знал, что она здесь. И это знание меняло все. Я прошел в столовую и велел Елене накрыть стол в углу. Близость. Следующий этап. Нарушение личного пространства - мощнейший инструмент давления и контроля.

Я ждал ее, стоя у окна. Я услышал ее шаги на лестнице - легкие, почти неслышные. Она вошла, и в отражение окна я увидел, как в ее глазах промелькнула паника, когда она увидела сервировку. Она все поняла. Она была умной девочкой.

За ужином я наблюдал за ней. За тем, как напряжена ее спина. Как она старается сидеть как можно дальше, но узкое пространство за столом не позволяет ей этого. Я вдыхал едва уловимый запах ее чистоты и чего-то неуловимо сладкого, исходивший от ее волос и кожи. Этот запах сводил с ума своей естественностью, своей невинностью. Он был чужеродным в моем стерильным, пахнущем дорогим парфюмом и кожей мире.

Мой вопрос о библиотеке был не праздным любопытством. Я хотел заставить ее говорить. Вытащить ее из скорлупы молчания. Ее ответ был сдержанным, но я видел, как блеснули ее глаза при упоминании книг. Я попал в точку. Искусство - ее территория. Ее убежище. И я только что вторгся и в него.

Когда я положил перед ней альбом и карандаши, я увидел в ее глазах всю гамму эмоций. Шок, жадное желание, страх и ненависть. Весь спектр эмоций, который она так тщательно скрывала. Она хотела их. Боже, как она хотела их. Это было написано на ее лице, в том, как дрогнули ее пальцы.

И в этот момент, когда наши руки случайно соприкоснулись, я сам ощутил нечто неожиданное. Ее кожа была мягкой и прохладной. И от этого мимолетного касания по моей руке вверх пробежал разряд статического электричества. Резкий, обжигающий. Мое тело, привыкшее к полному контролю, отреагировало раньше, чем мозг успел проанализировать ситуацию. На долю секунды я ощутил первобытный, мужской импульс, - сжать ее тонкое запястье, притянуть к себе...

Я тут же подавил это. Слабость. Недопустимая, животная реакция. Но она была. И это неимоверно злило.

Я отстранился, снова надевая маску холодного безразличия. "Можешь идти". Я отослал ее, потому что ее близость стала опасной. Она была катализатором для реакций, которые я в себе давно похоронил.

Когда она ушла, я еще долго сидел в тишине. Потом поднялся в свой кабинет. Это была моя настоящая цитадель. Несколько мониторов, на которые выводились изображения со всех камер в доме. Я включил тот, что показывал ее комнату.

Камера была установлена в датчике дыма на потолке. Идеальный угол обзора.

Она сидела на полу. Альбом и карандаши лежали перед ней. Она не двигалась. Просто смотрела на них. Я видел ее профиль, напряженную линию плеч, сжатые губы. Я мог бы увеличить изображение и рассмотреть каждую ее ресничку, но не стал. Я наблюдал за ней, как ученый наблюдает за ходом важнейшего эксперимента.

Что она сделает? Сломает карандаши в приступе ярости? Выбросит альбом? Или поддастся искушению?

На столе завибрировал телефон. Звонил Руслан.

- Слушаю.

- Марат Павлович, по объекту "Михаил". Он полностью пришел в себя. Синяки почти прошли, врач говорит, состояние стабильное. Готов к звонку, как вы и приказывали. Он ждет.

- Отлично. Пусть ждет дальше. Звонок состоится тогда, когда я решу, что время пришло. Не раньше.

Я сбросил вызов. Козырь должен оставаться в рукаве. Телефонный звонок брату - это награда. А награду нужно заслужить. Например, первым рисунком в этом альбоме.

Я снова посмотрел на монитор. Она по-прежнему сидела неподвижно. Время шло. Она не шевелилась. Ее неподвижная поза была громче любого крика. Это был ее способ сопротивления. Пассивный и изматывающий.

Я откинулся в кресле. Уголок моих губ дрогнул в усмешке. Она оказалась еще интереснее, чем я думал. Упрямая. Гордая. Она боролась. Боролась не только со мной, но и с самой собой. С собственной природой.

И я был готов ждать. У меня было все время мира. Я буду наблюдать за этой борьбой. И когда она, наконец, сломается и возьмет в руки карандаш, я буду там. Я увижу это. И это будет моя победа. Не просто подчинение тела, а капитуляция души.

Головоломка еще не решена. Но я уже нашел к ней ключ. Имя этому ключу - искусство.