Kitabı oxu: «Чэнь Шаоюй – Ван Мин. Биография. Воспоминания»

Перевод с китайского языка и редактирование Ван Даньчжи.

© 2019 Ван Даньчжи.

© 2019 Издательство НФАМ.

От редактора

В XX веке была в мире такая профессия: профессиональные революционеры. И как бы старательно ни закавычивали эти два слова иные уважаемые авторы в начале нынешнего, XXI века, именно так называли борцов за национальное и социальное освобождение народов, у кого не было в жизни иных помыслов и другого занятия, кроме самой борьбы за достижение ее высокой цели.

Это им еще в 1922 году посвятил Н. С. Тихонов (1896–1979) свою крылатую строфу:

 
Гвозди бы делать из этих людей,
Крепче б не было в мире гвоздей.
 

Среди этих людей были мои родители – отец Ван Мин (Чэнь Шаоюй, 1904–1974) и мать Мэн Циншу (1911–1983). Их совместная жизнь составила 44 года (1930–1974); 33 года из этого срока (1941–1974, или 75 %) отец прожил (вследствие умышленного подрыва его здоровья) как хронически тяжелобольной человек, а мать неотлучно находилась при нем, выполняя одновременно работу личного помощника, врача, медсестры, санитара, защитника-адвоката и т. д. Беспрерывное противостояние недугам не было, тем не менее, главным содержанием их жизненного пути, но оно действительно было основным фоном быта всей нашей семьи; к тому же, 33 года – это дольше, чем продолжалась Тридцатилетняя война, и равно всему сроку земного пути Иисуса Христа.

Эта книга о многотрудной, величественной и глубоко поучительной биографии отца (только библиография его произведений насчитывает более тысячи работ) была написана матерью сразу же после его кончины – в 1974–1978 гг. То суровое время наложило свою печать на содержание книги; в частности, у отдельных ее фрагментов были «полные» и «упрощенные» варианты, последние были необходимы ввиду соображений о безопасности упомянутых в них людей, их родственников и потомков. С того времени прошло еще более трех десятилетий. Теперь эти фрагменты представлены по возможности их «полными» вариантами.

Выйдя сейчас впервые из печати, книга предстанет, в частности, перед новым поколением читателей, не видевших и не переживших описанных в ней событий. Книга в любом случае найдет своих читателей, как и они ее – тоже. Именно такие встречи будут лучшей данью памяти о последнем подвиге матери, всей ее героической жизни.

Здесь и далее, во всей книге, тексты курсивом – от редактора.

Ван Даньчжи

2011 г.

I. Прекрасен был край родимый. В революцию шли все родные

Чэнь Шаоюй (Ван Мин) родился 9 числа 4-го месяца по лунному календарю (23 мая по новому стилю) 1904 г. в городке Цзиньчжай уезда Люань провинции Аньхуэй в семье бедного учителя и служащего магазинчика. Цзиньчжай в то время был маленьким городком уезда Люань. По преданию, во времена династии Сун (960–1276 гг.) одна женщина-полководец во главе своих войск выступила на отражение чужеземному нашествию и, проезжая через это место, уронила шпильку. Поэтому городок раньше назывался «Цзиньча» («Золотая шпилька»); потомки вместо «Цзиньча» стали произносить «Цзиньчжай» («Золотая крепость»).

Цзиньчжай хотя и невелик, с населением из нескольких тысяч человек, но расположен он в ключевом пункте горной системы Дабе, на стыке трех уездов – уездов Гуши и Шанчэн провинции Хэнань и уезда Люань провинции Аньхуэй. Межевые знаки этих трех уездов были прикреплены на стене как раз напротив дома Шаоюя. Здесь говорили, что «пение петуха на две провинции разносится, а лай собаки в трех уездах слышится».

На севере от городка протекала прозрачная речка Шихэ («Итории река»). Климат теплый, с четкой сменой времен года. Отсюда крупными партиями вывозили бамбук, древесину, бумагу, железо, древесный уголь и чай, в меньших количествах – порию кокосовидную (лекарственное растение в китайской медицине), желудь (на краситель), а также свиную щетину, баранью шкуру, баранье сало, тунговое масло и прочее промышленное сырье. Ввозили же в основном соль и рис. Городок почти весь располагался на горе, большая часть которой была покрыта вечнозелеными соснами и елями, а также бамбуковыми листьями. О тогдашнем Цзиньчжае 14-летний Шаоюй написал такие стихи:

 
Стоит Цзиньчжай у Шихэ на берегу,
Народу, с лавками, тысячи живут.
Красуются гордо пред другом друг
Висячий меч и Натянутый лук.¹
Львиная голова да Кошачий грот²
Цепочки горные вместе несут.
А соль и рис к нам плывут —
Каждый месяц на плотах везут.
И каждый год снимают с гор
Криптомерию и бамбук.
Делят три уезда радость одну —
Залаял ль песик, запел ль петух;
Кто разберет, если хочет, пусть:
Там, что ль, Аньхуэй?
А Хэнань – тут?³
 

Хотя в Цзиньчжае производилось многое, но жители его в подавляющем большинстве своем жили очень бедно. Семья Шаоюя не была исключением. К моменту его рождения его дед, Чэнь Хэнчжун (по прозвищу⁴ Юйтин), уже больше 20 лет был сельским учителем, занимался также ремеслом – изготавливал бумажные фонари. Отец Шаоюя, Чэнь Цзявэй (по прозвищу Пиньчжи) уже много лет служил продавцом в магазинчике. Двое младших братьев и три младших сестры отца были еще малы, а доходов деда и отца не хватало на содержание семьи из восьми человек. Поэтому самую младшую из сестер отца, девятилетнюю Цинсян, отдали в чужую семью «вскармливаемой снохой».

Но жизнь по-прежнему была очень трудна. Когда Шаоюю было пять лет, отец для облегчения положения семьи занял у хозяина лавки, где он служил, немного денег и сам открыл маленькую лавочку. Отец Шаоюя с 8 до 12 лет пас свиней дома, с 12 до 15 был учеником продавца в магазине фруктов и сладостей, с 15 до 32 лет – продавцом. Теперь он задумал самому попробовать заняться небольшим делом, чтобы поддержать жизнь семьи. Он арендовал у шэньши⁵ Ван Ланчжая помещение и, по примеру деда, открыл бамбуко-древесную лавку⁶ под названием «Чэньтянь цинци»⁷, занимаясь одновременно изготовлением фимиама. Подобные лавочки были известны как «торгующие без капитала, полагаясь на судьбу»: во-первых, самому приходилось искать товар на горах, полагаясь на свои ноги; во-вторых, надо иметь помещение для хранения бамбука и древесины. При этих двух условиях любой человек мог открыть свою лавку. Расходы на перевозку товара оплачивали приезжие покупатели. Когда покупателя нет, то и дело стоит. Поэтому жизнь была всё равно очень тяжелой.

Отец Шаоюя, чтобы немного облегчить бремя своей семьи, тоже был вынужден отдать новорожденную (девятидневную) дочь Инминь в чужую семью «вскармливаемой снохой». О ней еще пойдет речь дальше, во фрагменте «Большой ходячий гриб».

Однако шэныпи Ван, домовладелец, был недоволен обилием посетителей в доме Шаоюя, где к тому же всюду свалены бамбук и древесина, и выселил всю их семью. Пришлось арендовать дом у семьи тоже с фамилией Чэнь. В этом доме Шаоюй жил с 7 лет до 21 года, когда он навсегда покинул родные места. От этого дома почти ничего не осталось после японских бомбардировок во время войны против японской агрессии.

Исключительно сильное влияние на жителей Цзиньчжая оказали Синьхайская революция 1911 г. и битва при Хукоу⁸. Многие молодые люди тогда вступили в Южную армию Сунь Ятсена и Ли Лецзюня, они вернулись домой только после поражения в битве при Хукоу.

Говоря о родине и семье Шаоюя, нельзя не упомянуть важного периода в истории этого края и некоторых представителей старшего поколения в этой семье. Как известно, Цзиньчжай в свое время стал одной из важных опорных баз Рабоче-крестьянской Красной армии Китая. В 1929 г. трудящиеся массы и революционная интеллигенция под руководством Чжоу Вэйцзюна, Ци Дэвэя, Сяо Фана и др. в результате вооруженного восстания, создали Погрансоврайон Хэнань-Аньхуэй. А под руководством Чжэнь Вэйсаня, Ли Сяньняня, Сюй Хайдуна и др. был создан Погрансоврайон Хубэй – Хэнань. Затем эти районы объединились в Советский район Хубэй-Хэнань-Аньхуэй, имея Цзиньчжай центром опорных баз. Среди главных руководителей этого соврайона были также Цзэн Чжуншэн, Чэнь Чанхао, Сюй Сянцянь, Чжан Готао (ставший впоследствии изменником) и др.

Отец Шаоюя был председателем шестого кооператива, занимался заготовками для снабжения Красной армии. Мать его, Юй Шулянь, была хоть и малограмотна, но пользовалась авторитетом среди народа, вела работу среди женщин, являлась директором женской начальной школы.

ф. 1–1 Чэнь Пиньчжи (1877–1957), отец Ван Мина. Пекин, 1957 г.

ф. 1–2 Цзиньчжай, угол «Нижней пристани» на реке Шихэ (фото 1937 г.). Здесь Шаоюй жил с семьей с 7-летнего возраста. Этот район (главная база Красной армии Соврайона Хубэй-энань-Аньхуэй в начале 1930- х гг.) навсегда затоплен под акваторию Мэйшаньского водохранилища (с 1956 г.)

ф.1–3 Мэйшаньское водохранилище в провинции Аньхуэй На этой фотографии из журнала «Жэньминь хуабао» («Народный иллюстрированный журнал») Ван Мин записал

01.03.1959 такие стихи:

 
Мэйшаньское водохранилище —
Вот оно, на картине.
Стала шире Истории река —
Эта родимого края синь.
Осеняет теплом ранняя весна —
Какие же знакомые места.
Смеется цветок в тени бамбука —
Над ветром с востока.
 

P. S. «Ветер с востока» – излюбленный Мао Цзэдуном (глобально-политический) образ-символ; но он не знал о том, что «Верхняя пристань» на реке Шихэ, где на самом деле родился Чэнь Шаоюй (Ван Мин), всё-таки осталась над уровнем акватории водохранилища и не была затоплена при его строительстве в 1954–1956 гг. (под личным контролем Мао Цзэдуна, с самой высокой тогда в мире многоарочной плотиной).

В Цзиньчжае, как и повсюду в старом Китае, существовала дискриминация женщин, которым запрещалось учиться в школе, а тем более – вместе с мужчинами. В лучшем случае девочкам позволяли учиться до 12-летнего возраста, но не было для них специальных школ.

Мать Шаоюя еще до взятия Цзиньчжая Красной армией начала создавать женскую школу, ведя борьбу с реакционерами. Она сама сидела у входа в школу с палкой в руках, охраняя учениц для спокойных занятий. Она пригласила для преподавания в женской школе Чжан Юйцая и других учителей – подпольных членов КПК. Для Цзиньчжая это было не просто неслыханным ранее событием – мужчины преподавали ученицам, но и служило мерой конспирации для коммунистов-подпольщиков. А реакционеры понимали, что пойти против матушки Чэнь означало бы восстановить против себя подавляющуюся часть цзиньчжайцев. Позже, в советский период, официальные декреты Советов гарантировали равноправие мужчин и женщин, а женская школа находилась под защитой компартии и народной власти.

По своей внешности и складу ума Шаоюй очень напоминал своего деда по материнской линии Юй Хуаньтана (по прозвищу Ливэнь), тоже сельского учителя, известного во всей округе своим умом и добродушием. Он был хорошим наставником детей, воспитывал учеников умело, без побоев и оскорблений. Большое влияние он оказал на своих детей и внуков. Второй из его сыновей – Юй Чэнжун (другое имя – Юй Ютан) и третий – Юй Чэньсюй (Юй Сяотан) стали членами КПК. Юй Чэнжун был секретарем райкома КПК. После ухода главных сил Красной армии из Соврайона Хубэй-Аньхуэй-Хэнань он был схвачен врагами, которые продели ему в нос веревку и водили по улицам для устрашения населения. Он принял мученическую смерть: ему сначала отрубили руки и ноги, затем – голову. Юй Чэньсюй был политруком роты Красной армии. Погиб, прикрывая отход главных сил Красной армии.

Мать Шаоюя весной 1930 г. вместе с отступавшими частями Красной армии ушла в старую опорную базу Нюшифань – в 4–5 километрах от Цзиньчжая, где были выше и отвеснее горы, а опорная база была лучше укреплена и имела более длительную, чем в Цзиньчжае, историю. Когда белые войска были отбиты, она возвратилась в Цзиньчжай вместе с частями Красной армии. Но по пути домой она слегла от переутомления; к тому же несколько дней не могли добыть еду, а тут еще узнала она о гибели двух своих братьев за один месяц. Вскоре по возвращении домой мать Шаоюя умерла от шока.

Отец Шаоюя за период от передислокации 4-го фронта Красной армии в провинцию Сычуань в 1932 г. до кануна Сианьских событий в конце 1936 г. пять раз арестовывался врагами и заключался в тюрьму, подвергался жестоким пыткам. Враги часто угрожали его «закопать заживо», «отсечь голову» и т. п., но отец стойко отказывался давать показания. Смерти он избежал только благодаря заступничеству широких масс местного населения. Был, например, случай, когда за него поручились сразу 64 старосты местных баоцзя⁹.

Относительно спокойно отцу Ван Мина и его детям, находившимся при нем, жилось в период антияпонской войны – благодаря созданию антияпонского национального единого фронта в конце 1937 г. они смогли выехать в Синьцзян, губернатор («дубань») которого Шэн Шицай в течение нескольких лет поддерживал хорошие отношения как с Советским Союзом, так и с КПК.

После нового раскола между Гоминьданом и КПК в 1947 г. гуансийский милитарист Ван Босюн, войска которого дислоцировались в Цзиньчжае, снова арестовал отца Ван Мина и старшую из его дочерей Цзюэминь, бросив их в заключение сначала в Цзиньчжае, затем в тюрьму уезда Хошань. Ван Босюн не раз громко выкрикивал угрозу:

– Выведите-ка на казнь отца и сестру этого Чэнь Шаоюя!

Только после освобождения всей страны отец и сестра Ван Мина вышли на свободу. В 1949 г., после освобождения Пекина, первый же новый начальник уезда Цзиньчжай, коммунист, писал Ван Мину: «Дядюшке Чэню очень трудно, практически он жил подаяниями. Сейчас мы его поместили в уездной администрации. Он хорошо знает местную обстановку, может помогать в работе».

Прибыв в Пекин в 1950 г., отец радостно сказал Шаоюю:

– Сынок! Мы каждый день мечтали о победе коммунистов. Наконец-то дождались!¹⁰

К сожалению, 11 мая 1957 г. отец скончался. В то время Канцелярия и Орготдел ЦК КПК похоронили его на Кладбище революционеров Бабаошань вблизи Пекина. Кто мог знать, что в 1966 г. предатель Мао Цзэдун под вывеской «культурной революции» поднимет контрреволюционный переворот, в ходе которого были разгромлены Компартия Китая и органы народной власти, неисчислимое множество коммунистов было убито; могила отца Ван Мина была раскопана, а останки его – выброшены! Если бы отец мог узнать все это, он, наверное, сказал бы: «Не печалитесь, дети! Это – честь для всех нас. Посмотрите, сколько могил павших революционеров разрушено Мао Цзэдуном, этим антисоветчиком и антикоммунистом. Народ еще вынесет палачам свой приговор!».

II. Детские годы

1. Заклад. Заем. Парные надписи

С восьми лет Шаоюй принимал участие в труде домашних. Помогал, например, родителям принимать клиентов, брать деньги взаймы, относить вещи в заклад. А к новогодним праздникам писал на продажу «парные надписи», что давало какую-то прибавку к доходу семьи.

Бамбуко-древесная лавка отца приносила чаще убытки, чем доход, поскольку приезжие покупатели жили в доме хозяина лавки и кормились за его счет; не понравится им обслуживание – в следующий раз они пойдут уже в другую лавку. В поисках товара отец постоянно лазил по горам. Когда приезжали клиенты, отцу приходилось сопровождать их в осмотре товара; часто он настолько уставал, что домой возвращался со стонами и валился с ног от сильной геморроидальной потери крови.

Мать Шаоюя целыми днями готовила у плиты – для клиентов и для всей своей семьи, в готовке ей помогали все дети. В дни везения удавалось не только вернуть затраты на обслуживание клиентов, но и немного выручить на жизнь семьи. В дни же невезения – одни убытки. Поэтому жизнь семьи часто поддерживалась на займах и закладах.

Но родственники и друзья отца тоже были люди очень бедные, среди которых только маскимум двое могли давать взаймы без требования возврата или за небольшой процент. Ростовщики же часто обижали бедняков. Труднее всего бывало перед Новым годом, когда кредиторы приходили требовать возврата долгов. Не имея денег для погашения долгов, отец скрывался, а дети выходили упрашивать кредитора об отсрочке. Иногда какой-нибудь холуй заимодавца, не получив денег, прибегал к рукоприкладству, тогда Шаоюю с сестрами приходилось давать «сдачи». А иной раз дети с дружным криком закрывали ворота и прогоняли кредитора. Хитрые из заимодавцев соглашались давать в долг только тогда, когда в доме Шаоюя проживали клиенты.

Какие вещи можно было закладывать? Их было всего три. Во-первых, молитвенные предметы (курильница и подставка для свечей), за которые при закладе давали 6–7 связок монет. Во-вторых, нефритовый браслет (память о деде), за который давали 4–5 связок. В-третьих, медный чайник, за который давали одну связку. Нередко в дни, когда в доме не было денег на покупку риса, Шаоюй относил эти вещи в обмен на рис. А когда появлялись деньги – выкупал их обратно. Часто подолгу не было денег для выкупа, и эти вещи оставались собственностью хозяина ломбарда.

Шаоюя в возрасте от 5 до 12 лет всегда брали с собой дед и отец, когда ходили поздравлять семьи знакомых с Новым годом. Обходили при этом все улицы и переулки Цзиньчжая, а от Шаоюя добивались выучить наизусть все увиденные парные надписи. Когда в посещаемых ими семьях случались свадьбы, похороны или отмечали дни рождения старших, ему также полагалось выучивать парные надписи, надписи на створчатых ширмах или поминальные тексты. Поэтому Шаоюй сам с девяти лет уже начал сочинять стихи и песенки.

Но уже с восьми лет он начал сам писать парные надписи на продажу, чтобы поддержать семью. Каждый год в течение всего декабря месяца по старому стилю он писал ежедневно до глубокой ночи, при этом сестры помогали ему размалывать тушь и протягивать бумагу. Его детские руки краснели, пухли и трескались от холода, но он все равно должен был писать, ибо продать надписи можно было только до наступления Нового года.

В первый год выручили только две связки монет, поскольку за каждую пару надписей давали только две монеты. Впрочем, в самый удачный год он зарабатывал всего 20 связок монет (или 5 серебряных юаней по тогдашнему курсу). Хотя цифра и невелика, но всё же была помощью семье и себе. Деньги от продажи парных надписей шли у него чаще всего на такие нужды: к Новому году покупал несколько цзиней ¹¹хлопкового масла для обеих бабушек и матери, которые пряли и ткали при масляном светильнике; помогал отцу в новогодних покупках; себе покупал бумагу, кисти и т. п. Так он писал до 20 лет, когда уехал из Цзиньчжая.

В год 12-летия Шаоюя его дяде (пятый из младших братьев отца) Чэнь Цзяхуэю (по прозвищу Хуаньчжи) понадобились деньги для покупки… жены; требовалось всего 100 связок монет (или 25 серебряных юаней). Вся семья, родственники и друзья помогали собирать и занимать деньги, и все же не хватало 2 юаней. Шаоюй отдал дяде 2 юаня, заработанные на парных надписях. Растроганный до слез дядя обнял Шаоюя.

С парными надписями Шаоюя была связана такая история.

Обычно люди сами приходили с бумагой к каллиграфу и просили сделать надписи, но иногда приглашали мастера по надписям к себе домой. Людям, как правило, больше нравилась мальчишечья каллиграфия. Так, в тот год, когда Шаоюю было десять лет, проживавший в западной части Цзиньчжая (у Пруда черного дракона) Ху Цзиань приготовил в своем доме угощения, как полагалось для приема мастера по парным надписям, и пригласил несколько почтенных старцев для компании. Когда стол был накрыт и хозяин пригласил гостей рассаживаться, один из них сказал:

– Нет еще господина каллиграфа. Давайте-ка подождем.

– Он давно пришел, – сказал хозяин.

– Где же? – изумились гости.

– Во дворе. Черепах забивает¹²,– ответил хозяин.

– Это те двое детишек?! – спросили удивленные гости.

– Да, именно они! – подтвердил хозяин.

И хозяин пригласил «господина каллиграфа» к столу. С Шаоюем был его двоюродный брат Фу Шаоань, которому было 9 лет. В его задачу входило протягивать бумажную ленту, на которой писал Шаоюй. Гости предложили: кто мастер по надписям, тому и сидеть во главе стола. Но оба мальчика смущенно стояли, не зная, как им поступить. Хозяин подвел их за руки и посадил во главу стола. После трапезы хозяин расставил заранее приготовленные бумагу, кисти и тушь, поставил двум мальчишкам-мастерам две табуретки, чтобы они встали на них, так как стол был рассчитан на взрослых и был слишком высок для детей. И вот, двоюродный брат Шаоюя Фу Шаоань привычно приготовился протягивать бумагу, а Шаоюй встал на табуретку и начал писать парные надписи к Новому году. Почтенные старцы наблюдали. Один из них промолвил:

– Вот действительно почерк ученого мальчика.

К каждому Новому году приходили люди, желавшие пригласить «ученого мальчика» сделать парные надписи. Как говорилось выше, в 20 лет Шаоюй уехал из Цзиньчжая и поступил в институт. Приезжая домой в зимние каникулы 1924 г., он был занят комсомольской работой и больше не имел времени писать парные надписи.

Почти через 20 лет, в ночь на 4 апреля 1943 г., в Яньане у Ван Мина, прикованного к постели отравлением, была к тому же высокая температура из-за ангины; ему плохо спалось. В полудреме ему приснился двоюродный брат Фу Шаоань. По этому поводу он написал тогда стихотворение, которое так и озаглавил – «Во сне вижу двоюродного брата»:

 
Были мы юны и счастливы
Незатейливой радостью.
Прошло уж с той поры
Двадцать лет без малого.
Помню, скакали вместе мы
На лошадках бамбуковых,
Запускали в небо синевы
В полет птицы бумажные.
В путь далекий я отбыл,
За моря и света край;
Среди катальп и тутовых
Остался брат стеречь рай.
Нежданной встречей поражены,
Восторг с удивлением пополам;
Слезы текут, всхлипы слышны
И нет сил волю дать словам…
 

2. «Получить образование труднее, чем подняться в небеса»

Родители Шаоюя считали большим несчастием то, что они сами были малообразованны. Но в старом обществе для детей из бедных семей получить образование было действительно труднее, чем подняться в небеса! Тем не менее, экономя, как могли, на еде и бытовых нуждах, они сумели дать Шаоюю возможность с 5 до 15 лет, в течение 7 из этих 10 лет, проучиться в частных классах. Перерывы в учебе за это время случались из-за эпидемии чумы или когда не было денег для оплаты учителю. Отец Шаоюя говорил:

– Сынок Юй очень похож на его деда по матери, одарен искрой божьей. Поэтому, несмотря ни на какие трудности, мы решили непременно дать ему возможность учиться, чтобы он стал образованным и сумел бы постоять за бедных людей!

В тогдашнем Цзиньчжае еще не было современной школы, приходилось ходить в частные классы.

О жизни в частных классах Шаоюй вспоминал: «В год моего шестилетия отец, как и другие родители, зажег в доме учителя фимиам и свечи, принесенные с собой. Всего собралось девять учеников, которые совершили перед памятной доской Конфуция обряд „три на девять“, то есть трижды становились на колени и девять раз били челом. Затем становились на колени перед учителем и четыре раза били челом. После этого каждый из родителей учеников трижды поклонялся учителю со сложенными руками, на что учитель отвечал точно таким же образом. Родители еще приговаривали при этом: „Ребенок ничего не понимает. Просьба к учителю чаще наставлять его“. Этот обряд назывался «поклонение совершенномудрому“».

«В Цзиньчжае метод и содержание обучения в частных классах были примерно такими же, как и всюду в Китае. Вначале для того, чтобы научиться писать иероглифы, применялся такой прием. На твердом квадратном куске из многих слоев бумаги, склеенном в доме каждого ученика, на одной стороне пишется незнакомый ученику иероглиф, а на другой стороне – стихотворение, в котором этот иероглиф встречается. Например, на обратной стороне к иероглифу „доу“ („бобы“) пишутся известные „Стихи за семь шагов“ Цао Чжи:

 
Варят бобы,—
Стебли горят под котлом.
Плачут бобы:
„Связаны все мы родством!
Корень один!
Можно ли мучить родню?
Не торопитесь
Нас предавать огню!“
 

На обратной стороне к иероглифу „лоу“ („башня“) было написано стихотворение Ли Бо:

 
Поднялась башня
На сто чи¹³ ввысь.
Звезду с неба можно
Сорвать рукой;
Не смеем даже громко
Здесь говорить,
Боясь небожителей
Нарушить покой.
 

А на обратной стороне к иероглифу „хэ“ („колос“) – написано стихотворение Ли Шэня:

 
Он колос лелеет
В поле в полуденный зной.
Пропитана потом
Под колосом этим земля.
Не знаешь о том ты,
Что в яствах на блюде твоем,
В их каждой крупинке
Страданье и горечь труда.¹⁴
 

Учитель разъяснял ученикам смысл каждого стихотворения».

«Учить писать иероглифы начинали таким методом: сначала учитель учил учеников «рисовать по красному», то есть учитель писал иероглифы красной тушью, а ученики закрашивали их черной тушью. Через два месяца переходили к письму по клеткам – учитель писал иероглифы в расчерченных клетках, а ученики писали по ним сверху на тонкой бумаге. Еще через некоторое время начинали писать через клетку: учитель вписывал иероглифы в клетки, но через одну, а ученики вписывали в оставленные свободными клетки те же иероглифы, что рядом от руки учителя. Что касается содержания переписанного, то оно состояло большей частью из стихов, например, такого типа:

 
Один раз пошел туда
На два – три ли¹⁵.
Увидел дым из домов
Четырех – пяти.
Затем – башен шесть – семь
Встретилось в пути;
Не меньше восьми цветков,
А может, девяти – десяти.
 

Или, к примеру, такого рода стихи:

 
В горы крутые взошел королевич
Бессмертия тайну искать.
Изготовив чудо-зерно, он сумел
В небо девятое попасть.
Пробыл он там, сидя в пещере,
Всего лишь семь дней;
Но тысячи годов на белом свете
Успели пролететь у людей.¹⁶
 

Только после освоения письма „через клетку“ разрешалось самостоятельно тренироваться – писать иероглифы. При этом подражали образцам из специальных альбомов, упражнялись в письме иероглифов различных стилей и размеров».

«В первый же день, когда мы со старшей сестрой пришли на учебу, мы заметили на квадратном столе учителя красную ступку для туши, стойку и банку для кисточек, бумагу и т. п. Но не только все это. Там лежали также три деревянные рейки разных размеров и вязанка из десяти с лишним веток желтого гибискуса. Сестра тихо сказала мне:

– Смотри! Сколько реек и веток, – стало быть, этот учитель часто бьет!

И в самом деле, учитель определил такие правила:

– за каждый неверно написанный иероглиф – три удара рейкой по ладони;

– за каждый неверно прочитанный иероглиф – два удара рейкой по ладони;

– за невыученный или неправильно выученный урок наизусть – от трех до шести ударов желтой веткой».

«Самому старшему ученику было 13 лет. Я был самым младшим. Мы боялись учителя, которого, тем не менее, должны были приветливо называть „почтенным“. Обычно ученики старались в учебе, редко кто-либо бывал избитым. Но однажды, когда учителя не было, и ученики шумели и толкались вволю, вдруг учитель ворвался как старый мустанг. Дергая учеников за уши, он велел всем встать на колени и наградил каждого из них более десятка ударами рейкой. К семи часам вечера, выйдя на улицу после занятий, все ученики прокричали хором:

– Чжан Биньцин¹⁷! Старая обезьяна! Сегодня ты нас больше не побьешь!

Учителю оставалось лишь притвориться глухим».

«Был еще учитель по прозвищу „Ян-живодер“. Раньше он учительствовал в своей родной провинции Хубэй, там избил до смерти ученика, после чего бежал в Цзиньчжай. Он нас учил в тот год, когда мне было 10 лет.„Слава“ его оказалась не вымышленной. На уроках он то и дело швырял в учеников ножницы, ножи, медные пластины и т. п. За каждый неверно прочитанный иероглиф три раза бил по ладошке, отчего ученики все ходили с красными, опухшими руками. Я тогда написал небольшое стихотворение, которое так и называлось – „Ян-живодер“:

 
На месте учителя
Тюремщик сидит.
Мы все – каторжники,
А вовсе не ученики.
И побои дикие,
И ругань помним мы;
Если живы будем —
Будем отомщены!».
 

«Но среди учителей были и такие, которые не избивали или редко били учеников. Например, когда мне было девять лет, нас учил Юй Наньсэн, который приходился братом моему деду с материнской стороны. При изучении „Луньюя“¹⁸ нам попался фрагмент „Цзай Юй заснул днем“, в котором говорилось:

„Конфуций сказал: Гнилое бревно нельзя гравировать, навозную стену невозможно запачкать“.

Мы с приятелями не были в восторге от этого афоризма, поэтому я тут же написал стишок „Дневной сон“:

 
Неужели учитель —
Гнилое бревно?
И мы не ученики,
А только навоз?
Кто ж в жару такую,
В полуденный зной,
Сидя, лишенный дремы,
Тупо зрит в окно?
 

Когда стишок этот переходил из рук в руки учеников, его увидел учитель Юй Наньсэн. Он только расхохотался:

– Молодец! Молодец, мой Юйчик! Хорошо написал. Действительно, разве можно в такую жару без дневного сна!».

С 12 до 15 лет Шаоюй учился у Ци Таоаня. Это тоже был хороший учитель, который не избивал учеников и умел прививать им интерес к учению. Ученики, под его началом осваивавшие сочинение и стихотворство, быстро прогрессировали; а быстрее всех Шаоюй – к 13 годам он уже мог писать сочинения объемом более 2 тысяч иероглифов в разных стилях – «изъяснения», «суждения», «ответы» (на заданные учителем вопросы) и т. д., а также писать четверостишия и восьмистишия. Учитель уже редко его исправлял.

3. «Колесница Чжоу повернула на Восток»¹⁹

В 35 ли от Цзиньчжая было городишко Динцзяпу с населением примерно в 20 семей. Это городишко в то время относилось к уезду Шуанчэн провинции Хэнань. Недалеко от городишка стояла деревня, которая называлась Чжоцзя сянтан («Звенящий пруд семьи Чжоу»). Жил там помещик и шэньши по имени Чжоу Фуи. Он хоть и был человек образованный, но не получал ученых званий. Был знаменит тем, что приходился отдаленным родственником проживавшему когда-то в Шуанчэне премьер-министру древней империи, тоже носившему фамилию Чжоу, с которым они имели общее фамильное кладбище, которое находилось как раз возле дома Чжоу Фуи. Пользуясь таким «положением в обществе», он вел себя заносчиво, притеснял людей. Нередко он приезжал в Цзиньчжай на паланкине, запряженном тремя носильщиками, всячески демонстрируя свое «могущество». За эту спесивость местные жители прозвали его «Чжоу-бешеный».

Однажды этот Чжоу-бешеный, проезжая через Цзиньчжай, зашел к деду Шаоюя, с которым они виделись в Динцзяпу, поскольку бабушка Шаоюя была оттуда родом. Увидев Шаоюя, Чжоу заявил:

– Говорят, внук твой уже выучил «Сборник ста фамилий» и «Трехсловник». Дай-ка я его поэкзаменую.

Он спросил Шаоюя:

– В каком месте «Сборника ста фамилий» встречается иероглиф Чжоу?

Шаоюй продекламировал самое начало «Сборника»:

– «Чжао – Цянь – Сунь – Ли, Чжоу – У – Чжэнь – Ван».

– А в «Трехсловнике» где упоминается «Чжоу»? – задал Чжоу еще один вопрос.

Шаоюй, хмуро подумав, ответил:

– «Колесница Чжоу повернула на Восток».

Чжоу Фуи, явно раздосадованный, спросил:

– Ну, а где еще упоминается «Чжоу»?

– Нигде, – ответил Шаоюй.

Дед напомнил со стороны:

– Внучек! Ты забыл? Там еще есть: «В Ся был Юй, в Шан был Тан, в Чжоу были Вэнь и У – вот трех династий мудрые правители»?

Шаоюй выпалил:

– Он не Вэнь, и не У, он – Чжоу-бешеный!

Чжоу Фуи был потрясен услышанным и заявил деду:

– Ну и ребенок у тебя! Всего пять лет от роду, а уже такой вредный. Когда вырастет, наверняка станет бунтовщиком!

4. Как сюцай Сян кота украл

Это случилось, когда Шаоюю было девять лет. В Цзиньчжае проживал сюцай²⁰ по имени Сян Даосань, проживал там также доктор по имени Сюй Ганьчэнь. Доктор Сюй был родом из провинции Хубэй, ему было лет 50, у него не было семьи. Он один прибыл издалека в Цзиньчжай и врачевал здесь. Тихий и честный человек, которого сюцай Сян часто обижал.

Однажды Сян украл у Сюя кота. Сюй всюду искал и не мог найти его. Как-то он обнаружил, что кот в доме Сяна. Но обратиться к Сяну за котом Сюй не решался, так как Сян был не только сюцаем, но еще членом какого-то правления. Сюй только сочинил стихи о пропаже кота:

 
Нежданно нагрянула беда:
Прямо из Шато сюда
Налетели, захватили
И увезли моего кота.
О, если бы Я-я древний,
Несчастье мое узнал сейчас,
Помог бы мне без сомнения
Отбить и вернуть кота.
 

Я-я – прозвище мифического героя древности, боровшегося против разного рода несправедливости и тем помогавшего людям. При династии Тан некий принц из племени Шато (на территории нынешнего Синьцзяна) захватил и увез из Китая красавицу-женщину, по поводу чего в одном стихотворении танской эпохи говорилось:

«Красавица из Шато в плену, а среди рыцарей теперь нет древнего Я-я».

Доктор Сюй был общителен, покладист, любил стихотворство. Дети повсюду расклеили его стихи о пропаже кота, все читали их с сочувствием, один лишь Сян Даосань был очень недоволен их появлением, что лишний раз доказывало его причастность к исчезновению кота.

Однажды Сюй снова увидел кота в доме Сяна. Сюй попробовал заговорить с ним об этом:

– Мой кот забежал в Ваш дом…

Не успел он закончить фразу, как получил несколько оплеух от Сяна, который свирепо закричал:

– Да, это я его украл! Ну и что ты можешь мне сделать?! Где твой древний Я-я?!

Сюй не посмел сопротивляться и пошел домой. Он рассказал о своем несчастье детям. В доме Шаоюя было «логово ребятишек», поскольку к нему постоянно приходило больше 20 детей. Шаоюй собрал их и повел к дому Сяна, перед воротами которого они начали скандировать и распевать:

 
Сян-сюцай, выходи!
Зачем кота крал? Объясни!
Мы пришли тебя допросить.
Смеешь ли ты выходить?
Давай сюда! Давай сюда!
Смеешь ли ты выходить?
 

Из этих 20 с лишним ребятишек самому старшему было десять лет. Они сидели на земле, пели и отбивали себе в такт деревянными дощечками. Следующий куплет гласил:

 
Сян-сюцай, выходи!
Чего руку распускал? Объясни!
Мы пришли тебя проучить.
Смеешь ли ты выходить?
Давай сюда! Давай сюда!
Смеешь ли ты выходить?
 

Пока дети пели, собралось много слушателей. Слушал и сам Сян Даосань в своем доме. Вначале до него не доходило содержание детских частушек, но затем дошло. Он выслал продавца своего магазина, чтобы прогнать детей. Но дети не обращали на это внимания и продолжали петь. Тогда вышел сам Сян и сказал:

– Малыш Юй! Уходите вы все отсюда! Я знаю, что ты тут зачинщик во всем. Если не уйдешь, я пойду за твоим папой!

Дети и на него тоже не обращали внимания, по-прежнему пели, отбивая себе такт, и требовали выдачи кота. Вскоре он действительно привел отца Шаоюя и потребовал, чтобы тот побил Шаоюя.

Но отец Шаоюя сказал Сяну:

– Верни кота доктору Сюю, и дети уйдут.

Сян-сюцай не соглашался. Отец Шаоюя предложил детям разойтись по домам на обед, а Сян пусть пока подумает.

На другой день дети снова пришли распевать. Неожиданно вышел Сян-сюцай и предложил:

– Шаоюй! Давай помиримся! Я верну кота доктору Сюю, а вы меня больше не ругайте.

Сян отдал кота детям, которые отнесли его доктору Сюю. После этого «урока» сам Сян Даосань изменился к лучшему. Впоследствии он сочувственно относился к возглавляемому Шаоюем студенческому движению и помогал ему.

5. Отповедь Го Сянтину

Километров 40 от Цзиньчжая находится Кайчуанцзе, где жил крупный помещик Го Сянтин. При династии Цин он преуспевал на государственных экзаменах, добивался ученых званий «цзюйжэнь», «гуншэнь» и т. п., поэтому считался человеком необыкновенно богатым и могущественным в местном обществе. В Цзиньчжае он нередко появлялся в огромном, с голубой бархатной каймой, паланкине на плечах четырех носильщиков, а сам в дорогом халате из лисьего меха и с лисьей шапкой на голове, или же в халате и серой шапке из соболя. Его заносчивые замашки были очень противны всем беднякам. Только немногие богачи смотрели на него с завистью.

В год 10-летия Шаоюя в Хуцзядяне, недалеко от Цзиньчжая, умер пятый из братьев в семье тоже по фамилии Чэнь. Шаоюй сопровождал деда в поездку на траурные церемония, где застал этого помещика Го Сянтина, писавшего на столе траурную надпись в честь умершего. Выводя свою надпись на бумаге, он крутил головой, раскачивался всем телом, читая вслух свое сочинение. Находясь за его спиной, Шаоюй взобрался на стул, чтобы посмотреть, что он пишет. Вдруг Го Сянтин разразился руганью:

– Что тебе надо, маленький хрыч? Прочь! Прочь отсюда! Не мешай!

Когда траурная надпись была закончена, дед, как всегда, велел Шаоюю прочитать ее вслух. Пока Шаоюй читал, подошел Го Сянтин, посмотрел, – оказалось, тот самый мальчик, которого он только что обругал. Он был очень удивлен тем, как гладко и привычно декламировал мальчик. Но когда он подошел вплотную, Шаоюй, подражая его манере, бросил ему:

– Что тебе надо, старый хрыч? Прочь! Прочь отсюда! Не мешай!

Совершенно не понимая, в чем дело, дед спросил:

– Что с тобой? Ты не знаешь, что это – господин Го?

Го Сянтин с горькой усмешкой пояснил:

– Это дитя просто повторило те же слова, которыми я его только что обругал, только поменял «маленький хрыч» на слова «старый хрыч».

Дед все равно ничего не понимал. Го Сянтин подробно рассказал, как он обругал Шаоюя. Дед сказал Шаоюю:

– Немедленно извинись перед господином Го!

Шаоюй сделал вид, что не слышит, глядя куда-то в сторону. Го Сянтин заявил:

– Да ладно! Давай-ка мы с ним помиримся!

Говоря это, он прошел в другую комнату, вынес оттуда две плитки кунжутной халвы и протянул Шаоюю. Но Шаоюй отказался от угощения.

– Мириться можно, халву не буду есть, – сказал он и сразу убежал.

6. «Едят горошки»

В 11 лет Шаоюй вместе с бабушкой (матерью отца) прожил несколько месяцев в семье ее родителей, которые носили фамилию Цзэн и проживали в Динцзяпу, на берегу реки. На том берегу жили десятки семей с фамилией Цзэн – крестьяне-бедняки. Земли у них было мало, прокормиться было невозможно, и большинство из них работало еще носильщиками на пристани, на перевозках товаров. Во всех семьях питались жиденькой кашицей, одежда покрыта заплатами, дома покосившиеся и убогие.

В сезон напряженных работ крестьяне часто оставляли детей на площадке, устланной толстым, до 10 сантиметров, слоем козьего помета. Многие детишки, ползая по этому помету, клали его в рот и съедали – «едим горошки». Никто не обращал на них внимания.

Вернувшись к себе, Шаоюй спросил мать:

– Отчего крестьяне такие бедные?

Мать ответила:

– В Цзиньчжае есть поговорка: «Не убьешь бедняков – не станешь богачом». Так что богаты только те, кто убивает бедных!

Шаоюй довольно долго общался с дедом и бабушкой, с отцом и матерью. Все они неизменно осуждали людей, владевших деньгами и властью. В то же время они всячески помогали тем, кто был еще беднее и жил еще хуже – старым, больным, одиноким, сиротам.

Вспоминая о своем детстве, Шаоюй рассказывал:

«Бабушка и мама много рассказывали мне разных историй. А я часто пел им по песенникам. Когда в ходе рассказов или пения встречались императоры, вельможи, чиновники-взяточники, помещики-мироеды и прочие злодеи, они говорили мне: „Юйчик, когда вырастешь, не бери примера с таких людей!“. А когда рассказывалось или пелось о благородных смельчаках, наказывавших богачей и помогавших бедным, жертвовавших собой ради спасения других, они говорили: „Вот, Юйчик, у них учись!“. Эти наставления старших оставили во мне глубокий след. Мне было семь лет, когда произошла Сияьхайская революция. Весть о Учанском восстании и падении цинского монарха дошла и до Цзиньчжая. Люди труда восприняли ее с радостью: „Теперь при встрече с чиновником не нужно больше бить челом и называть его господином“. Многие цзиньчжайские парни ушли в революционную армию, на войну против Юань Шикая и бэйянских милитаристов».

7. Большой ходячий гриб

Однажды летом, во время каникул, когда Шаоюю было 12 лет, отец сообщил ему:

– А ведь у тебя есть еще маленькая сестренка. Ее зовут Иньминь, а молочное имя – Шуанпин. Пойдем со мной, навестим ее. Уже через девять дней после рождения ее отдали семье Люй вскармливаемой снохой. Ей сейчас шесть лет. Она, как и ты, родилась девятого числа четвертого месяца.

Однако в семье Люй спрятали его сестренку, не дали им повидаться с ней. Опечаленными вернулись отец и сын домой. Через несколько дней Шаоюй один отправился на поиски сестры. Подойдя к подножью горы, на которой жила семья Люй, он увидел, как вдали передвигается какой-то огромный гриб. Лишь вблизи он понял, что это была большая корзина, набитая мелкими ветками и сухой травой. Корзина покачивалась, а под ней непрерывно передвигались вперед две маленькие ножки. И только подойдя вплотную, он разглядел под корзиной девочку, на вид лет пяти-шести. Шаоюй взял у нее корзину себе на спину, и спросил, как ее зовут. Девочка ответила:

– Меня зовут Шуанпин.

– О! Значит, ты и есть сестренка!

– А ты кто?

– Я твой старший брат!

Обнявшись, они с плачем и смехом прибежали домой. По дороге Шаоюй рассказал сестренке «историю» ее жизни, которую сам всего лишь несколько дней назад услышал от отца.

– Юй, сыночек, откуда ты привел эту бедную девочку – такую худенькую, маленькую, всю в лохмотьях? – спросила мать.

– Мама, ты внимательно вглядись: кто это?

Мать взяла девочку за ручку и внимательно посмотрела на нее.

– Ой! Это же моя Шуанпин!

Мать заплакала и не могла больше говорить. Сестренка тоже заревела.

Услышав новость, прибежали посмотреть на сестренку отец и старшая сестра. Они увидели ее в рваной одежде, испещренной дырами; волосы иссушенные, с желтизной, в них копошилось несметное число вшей.

Сестренка прожила дома, в кругу отца, матери, брата и сестры четыре месяца. Семья Люй ее долго искала, но, полагая, что ее сгрызли шакалы, не решались сообщать о ее пропаже ее родителям и родственникам. Позже они обнаружили, что девочка давно вернулась в родной дом, и тогда нелицеприятно заявили:

– Вы ее кормили только девять дней, а мы – шесть лет. Вы отдали ее нам «вскармливаемой снохой», потому что сами не могли ее прокормить. Теперь вы должны вернуть ее нам.

Мать, вся в слезах, сказала:

– Вы такие же, как и мы, бедные, трудовые люди. Вы не должны так притеснять ее. Посмотрите – вся ваша семья одета лучше ее, едите тоже лучше. Ей всего шесть лет, а вы заставляете ее работать как взрослая. Свекровь часто ее бьет…

Сама сестренка, прослышав о том, что из семьи Люй пришли за ней, сразу же спряталась. Отец после долгих поисков принес ее на руках к «гостям». Увидев «свекра» Люя, сестренка заревела и закричала, ухватившись крепко за одежду матери, просила не возвращать ее семье Люй. В результате она осталась в доме матери еще больше месяца.

Но однажды, когда сестренка играла на улице, ее схватил свекор Люй и унес домой. Свекровь, увидев ее, сразу же избила ее, строго запретила ей впредь бежать из дома. Тем не менее сестренка все же часто прибегала домой. Как-то отец, приведя ее обратно к свекру и свекрови и поспорив с ними о справедливости, заявил им:

– Если будьте еще обижать ее, то больше не приведу ее.

После этого случая свекор и свекровь стали лучше относиться к ней. Позже, во времена Советского района Хубэй-Хэнань-Анхуэй, сестренка Иньминь и ее муж Люй Чанцзы оба стали членами КПК. Муж ее был командиром роты Красной армии, погиб в бою во время Северо-западного похода. Их единственный ребенок тоже потерялся в пути похода. Сама младшая сестра шла вместе с Западной колонной 4-го фронта Красной армии. В провинции Ганьсу попала в плен к войскам мусульманского генерала Ма Буфана, где ее заставляли выполнять тяжелые штрафные работы. Только после достижения сотрудничества между Гоминьданом и КПК (в конце 1937 г.) она прибыла в Яньань. После освобождения страны она работала в Чунцине. О ее судьбе с началом «культурной революции» ничего уже неизвестно.

Выше говорилось, что тетка Шаоюя, третья из сестер отца, Цинсян, в 9-летнем возрасте из-за бедности семьи тоже была отдана «вскармливаемой снохой» семье Лю. При старом обществе говорили: «Выданная замуж дочь – как выплеснутая за дверь водица». Что же говорить о «вскармливаемой снохе» в чужом доме!

В год 15-летия этой тетки Шаоюя ее мать – бабушка Шаоюя попросила привезти ее домой, чтобы взглянуть на нее. Но когда Шаоюй привел ее домой, бабушка уже навсегда закрыла глаза, так и не увидев своей младшей дочери.

8. Листовки против начальника Лю

В Цзиньчжае находилось управление по взиманию лицзиня²¹. Оно было учреждено еще Цзэн Гофанем при подавлении Тайпинской революции.

Официально оно взимало пошлину с населения в помощь цинской армии, воевавшей против тайпинов. До Синьхайской революции начальником управления был маньчжур. Во время Синьхайской революции местное население разгромило управление, а его начальника прогнали. Обрадованные, тогда все думали, что с этим управлением покончено навсегда.

Однако провинциальное правительство прислало нового начальника управления – Лю Чаоаня, который по совместительству стал еще начальником местного миньтуаня²². Таким образом, управление по взиманию лицзиня стало также местом суда.

Лю Чаоань постоянно занимался вымогательством, за взятки мог даже убивать. Жители городка глубоко ненавидели его.

Однажды, – Шаоюю было 12 лет, – после занятий в школе он услышал по дороге домой про очередные злодеяния Лю. Шаоюй со своими друзьями из ребят договорились вывесить листовки против Лю. Всего было написано более 20 листовок, разоблачающих в форме парных надписей неприглядные делишки Лю. Листовки были расклеены всюду: на улицах и в переулках, на воротах и черном входе во двор самого Лю.

Весть об этих листовках быстро передавалась среди людей от одного к другому. Многие сами прочитали. Дед Шаоюя, узнав про листовки, отправился из Верхней пристани в сторону Нижней. Отец Шаоюя, тоже прослышавший о них, направился из Нижней пристани к Верхней пристани. Оба шли и читали расклеенные листовки. Встретившись, отец и сын сказали почти одновременно: «Листовки по большей части написаны Юйчиком».

Во время обеда отец в требовательном тоне спросил Шаоюя, кто написал листовки. Шаоюй не ответил. Дед заметил:

– Молодцы! Против начальника Лю – это всем по душе!

9. «Просвечивающий ум не ведет к долголетию»

С девяти лет Шаоюй писал стихи. Его первое стихотворение было приведенное выше – «Дневной сон», оно было направлено против конфуцианского запрета дневного отдыха для учеников. Чтобы написать такое стихотворение, требовалась смелость. К счастью, тогдашний учитель Юй Наньсэн не был склонен к рукоприкладству в отношении учеников, даже согласился с Шаоюем. С 12 до 15 лет Шаоюй учился у Ци Таоаня, который, как уже говорилось выше, был добрым, способным пробудить любознательность у учеников. Шаоюй написал в его честь стихотворение «Хороший учитель»:

 
Учитель наш не бьющий —
Выходящий из ряда вон.
Как Солнце весной над сливами
И персиками нас осеняет он.
Тремя тысячами учеников
Был Синьтань²³ окружен;
Разве касались их тел
Гибискус и каштан?²⁴
 

Ежегодно к прилету кукушек учитель задавал ученикам тему «Кукушка торопит пахаря» для сочинения стихотворения. В 1916 году (Шаоюю было 12 лет) учитель Ци Таоань тоже задал эту тему. И вот что Шаоюй сочинил:

 
Откуда же кукушка может
Земледелия сроки знать?
Летит, поет, половину находит,
Не думая никого в поле гнать.
Частных классов бедный учитель
Смысла сего не сумев понять,
Бездумно тему предложит,
Ученикам велит стихи писать.
 

В таком стихотворении критике подверглись сразу все учителя частных классов. Даже Ци Таоань взял в руки рейку; но сначала он все же спросил Шаоюя:

– Кто сказал тебе, что кукушка летит и поет в поисках «половины», а не пахаря торопит?

– Мне сказал дядечка – мамин младший брат, – ответил Шаоюй.

Учитель Ци улыбнулся и, отложив рейку, отказался от своих грозных намерений.

В 1919 году 15-летний Шаоюй на заданную учителем Ци тему «Летят гуси в первые заморозки» написал такое стихотворение:

 
Нефритовая роса холода несет,
Желтеют листья вперемежку с травой.
Шеренгой стройной неба поперек
Пролетают гуси над головой.
Россыпью в перьях пятна белеют
Или омываются уж снежинок волной?
Кости молодые испытание одолеют —
Первый иней сентябрьской порой.
К смене мест приучены поколения,
Улетают осенью, возвращаются весной.
За южными крепостями и северными селениями
Всюду находят дом родной.
Вот нахлынул ветер встречный,
Изогнулся в клин ряд прямой,
И за горизонтом этот вечный
Исчезает рисунок неземной.
 

Прочитав стихотворение, Ци Таоань подчеркнул третью и четвертую пары строк множеством красных кружочков, выражая свое одобрение. Его общей оценкой была: «Умница!». Удивительным было то, что учитель сказал еще:

– Юйчик! Все говорят, что ты умен. Посмотри на свое стихотворение, как умно написано! Эх! Только так просвечивает ум из написанного, что, боюсь, это не ведет к долголетию, или тебя погубят злые люди!

Если бы Ци Таоань дожил до 1941 г. и позже, узнал бы об от-равлении Шаоюя Мао Цзэдуном, то он сам удивился бы своей прозорливости.

III. В средней школе

Год с 15 по 16 лет Шаоюя был бедственным для их семьи. За год умерло трое стариков: прабабушка, бабушка и дедушка (все по отцовской линии). Положение в семье стало очень тяжелым. Не было больше денег для совместного с другими семьями найма учителя, да и все книги, какие были доступны в Цзиньчжае, Шаоюем были уже прочитаны. Очень хотелось ему учиться в средней школе. Однако легко только сказать, но куда же пойти в школу? Как раз в это время, когда, казалось, не было никаких надежд на продолжение учебы, Шаоюй встретился у соседей с Ван Цзыпином (позже он тоже стал членом КПК), который учился в средней школе города Кайфэн. От него Шаоюй узнал, что в средней школе изучают много таких предметов, с которыми он еще не был знаком. Ван Цзыпин сказал Шаоюю:

– Ты усвоил много старых знаний, но теперь этого уже недостаточно.

Эти слова только еще больше усилили желание Шаоюя учиться в средней школе. Позже он узнал, что в уездном городе Люань уже полтора года работает Третья сельскохозяйственная школа первой категории провинции Аньхуэй, которая была ближайшей от дома и, по-видимому, наиболее дешевой по плате за обучение.

Шаоюй обратился к инспектору этой школы Гуй Юэфэну за помощью. Гуй был крупный богач, совсем не желал, чтобы мальчик из бедной семьи получил образование. Он привел множество трудностей: во-первых, требуется свидетельство об окончании начальной школы высшей ступени; во-вторых, необходимо иметь шерстяную униформу; в-третьих, надо сдать экзамены по китайскому и английскому языкам, а также по арифметике. Гуй знал, что у Шаоюя не было свидетельства об окончании начальной школы высшей ступени, что он не изучал английского и арифметики, и тем более у него не было денег на шерстяную униформу. Впрочем, у самого Гуя двое сыновей и близкий родственник тоже не кончали начальной школы высшей ступени, но все они были приняты в эту среднюю школу.

Не имея другого выхода, Шаоюй вынужден был одолжить у 35-летнего Чэнь Цзяляна свидетельство об окончании начальной школы высшей ступени, полученное еще при цинской империи. А его получатель согласно записи именовался «заморским сюцаем». Пришлось также купить у одного дальнего родственника шерстяную униформу. Этот костюм уже много лет не надевался, но за него было затребовано 8 связок медных монет (что соответствовало 2 серебряным юаням). После многочисленных просьб родственник согласился отдать его Шаоюю в кредит. Однако костюм порвался в первый же день носки, поскольку он оказался весь изъеден молью. Но носить его все же пришлось и дальше с грехом пополам. Наконец, у некоего Лю Путана купили старый кожаный чемодан (тоже за 2 юаня серебром). На одном углу чемодана зияла большая дыра, с чем тоже пришлось свыкаться.

С таким багажом Шаоюй отправился в Люань поступать в среднюю школу. Только по приезде на место узнал, что требуется внести плату за место в общежитии, за питание, за учебные пособия, за одежду и т. д. – всего 25 юаней. Перед отбытием Шаоюя из дома отец сумел собрать для него на дорогу только два юаня, взятые взаймы. Всю остальную сумму пришлось одолжить у товарищей по учебе – в Третьей сельскохозяйственной школе, у друзей.

В школе один год он должен был проучиться на подготовительном отделении, затем только перейти на отделение сельского хозяйства. Результат же экзаменов был таков: по китайскому языку отлично; по английскому языку знал только алфавит и простейшие правила сочетания букв – это было усвоено непосредственно перед отъездом из дома; по арифметике знал лишь четыре основные действия. Но все кончилось благополучно.

Учитель, принимавший экзамен по китайскому языку, спросил Шаоюя:

– В каком году вы родились?

– Я не знаю. Знаю только, что родился в год дракона, – ответил Шаоюй.

– Значит, вы родились в 1906 году, – сказал экзаменатор.

Шаоюй поверил ему на слово. Только в 1938 году, встретившись с отцом в Ханькоу, выяснилось, что он родился в 1904 году.

Прошло три месяца со дня поступления на учебу, но отец еще не прислал денег. Ма Болян (помещик, после освобождения страны был расстрелян по требованию местных крестьян), который одолжил Шаоюю сразу 18 юаней, каждый день при встрече с ним ругался:

– Бедняк! Шут гороховый! Денег нет, а тоже учиться надумал!..

Шаоюю было очень не по себе, и вынужден был по возможности избегать его. В это время он написал стихотворение «Летят гуси на Юг»:

 
Поднимается в августе осенний ветер,
Открываются настежь Ворота гусей²⁵
Спешат птицы перелетные с Севера
Вернуться в края южных морей.
Я хочу, чтоб тепло не сменял холод
На свете среди всех людей
И во все четыре времена года
Всюду бы встречали мы только друзей.
 

Три с половиной месяца спустя по просьбе отца его знакомый на собственной спине принес в Люань 60 связок монет (стоимостью в 15 юаней). Кому же отдавать долг в первую очередь? Шаоюй решил начать с Ма Боляна. Но тот потребовал непременно сразу же вернуть все 18 юаней. Шаоюй пытался объяснить, что вскоре отец пришлет еще денег, и тогда он отдаст остальные 3 юаня. Ма не соглашался, громко шумел и спорил, чем привлек внимание товарищей Шаоюя по учебе. Все были удивлены: у Чэнь Шаоюя такая бедная семья, а учится он так хорошо… Многие из них сочувствовали ему. Из 25 учеников в классе 12 обменялись с Шаоюем «клятвенной надписью» и считались его «названными братьями». Они стали собирать по юаню с каждого для Шаоюя. Некоторые из них заявили Шаоюю: «Ты деньги не возвращай».

Во время летних каникул Шаоюй побывал дома. Отец сказал ему:

– Юйчик, у тебя очень хорошие отметки, надо бы дать тебе и дальше учиться, но…

– Не переживай, – ответил Шаоюй, – что-нибудь всегда можно придумать.

По окончании летних каникул Шаоюй снова отправился на учебу, имея при себе две связки монет.

В городе Люань был у Шаоюя товарищ по учебе по имени Сюн Ляньцюань, который дружил с ним, а теперь тоже стал его названым братом. Шаоюй помогал ему в учебе. Зная о том, что Шаоюю очень были нужны деньги взаймы, он привел его к себе домой, чтобы познакомить его со своим отцом. Отец его, Сюн Цзечэнь, заведовал «управлением по справедливой торговле табаком и вином» (т. е. налоговое управление) города Люань. Во время обеда в семье Сюнов за столом сидел один гость с бородой, который утверждал, что он знает гадание по чертам лица, добавив при этом:

– Ваш старый покорный слуга занимается этим делом уже больше сорока лет, и ни разу еще не ошибся, ни в одном человеке не ошибся.

Погладив свою бороду, он сказал дальше:

– Цзечэнь, у этого твоего гостя высокий, чистый лоб, правильные черты лица. Это человек с большим будущим.

Кто мог подумать, что Сюн Цзечэнь, услышав эти слова бородатого гостя, по собственной воле сразу одолжил Шаоюю 30 юаней, причем заявил, что не берет процентов, а вернуть можно неспеша. В последующие три года помимо средств добытых тяжким трудом отца, Шаоюю часто приходилось занимать деньги у Сюн Цзечэня. Помогали и несколько лучших друзей в школе. Таким путем удалось все-таки окончить среднюю школу.

Отец Шаоюя говорил: «Юйчик мог окончить среднюю школу только потому, что он хорошо учился и имел много друзей. Он всегда был первым учеником не только в классе, но и в школе. Мы были очень бедны. Друзья сочувствовали ему и помогали денежными средствами».

Третья сельхозшкола в Люане была сравнительно хорошо организована. Там преподавали много предметов. Были дисциплины обычной средней школы – китайский язык, английский язык, математика, физика, химия, география, история Китая, мировая география и т. д. Изучали еще восемь сельскохозяйственных предметов: геология, почвоведение, метеорология, растениеводство, садоводство, удобрения, болезни и вредители растений, животноводство. Проходили еще практику по растениеводству. Шаоюй учился отлично по всем предметам, что было совсем не просто. Заведующий учебной частью по сельскохозяйственным дисциплинам особенно ценил Шаоюя, часто хвалил его; по его распоряжению записи Шаоюя на уроках по удобрениям были размножены в качестве учебного пособия для учеников. На обложке этого пособия было выведено: «Прочитано Цзинь Юйхоу, записаны Чэнь Шаоюем».

Однако в обществе того времени усвоенные знания часто не находили применения. Формально, по окончании Третьей сельхозшколы можно было поступить в институт или же работать агротехником в уездном опытном хозяйстве. Но в тогдашнем Китае практически было крайне мало уездов, имевших свое опытное хозяйство. Немного было и мест, где можно было бы продолжать учебу или преподавать. Поэтому окончание учебы означало также стать безработным.

Люань был сравнительно отсталой местностью. Крупных политических движений не было. В Третьей сельхозшколе преподавал китайский язык Цянь Синьцунь (позже он стал известен под своим литературным псевдонимом Ацзя), который был довольно прогрессивно настроен. Он принес дух Движения 4 мая в школу. Он выступал за новую культуру, против догм старых укладов и традиций, пропагандировал стиль байхуа (разговорная речь) в литературе и стихосложении, поддерживал постановки пьес с антиимпериалистическим и антимилитаристским содержанием, призывал бойкотировать японские товары. Это происходило во второй половине 1921 – первой половине 1922 гг.

Во время учебы в Третьей сельхозшколе Шаоюй участвовал в организации вечерней школы для неимущих горожан, а также в кампании протеста против реакционного генерал-губернатора провинции Аньхуэй Ма Ляньцзя, по приказу которого был застрелен ученик Первой средней школы Аньхуэя Цзян Гаоци. В знак протеста объявили забастовку все учебные заведения провинции, начались демонстрации. В Третью сельхозшколу приходил ученик Первой средней школы с окровавленной одеждой Цзян Гаоци в руках, рассказал о происшедших событиях и просил поддержки. В Третьей сельхозшколе тоже начались забастовка и демонстрация, были направлены представители школы для участия в конференции представителей учащихся провинции Аньхуэй, созываемой в городе Банпу. Прогрессивные учителя и ученики, хотя и знали уже, что надо бороться против империализма, против милитаристов, против старых догм и обычаев и т. д., но у них было еще туманное представление о средствах и путях спасения Родины. Учителя, преподававшие обычные предметы, говорили, что Родину спасет просвещение; учителя по сельскохозяйственным дисциплинам говорили, что Родину спасет развитие сельского хозяйства; преподаватели физики и химии утверждали, что Родину надо спасать с помощью науки. Никто еще не слышал о марксизме-ленинизме, который только и сможет спасти Китай.

IV. Институт. Комсомол. Партия

В городке Цзиньчжай были два крупных шэньши – Ван Пэйчжи и Гуй Юйцзе. Зная о том, что в 1924 году Шаоюй должен закончить учебу в Третьей сельхозшколе, они решили помешать ему поступить в институт, для чего совместно открыли «лавку по продаже продукций гор». Они наняли бывшего старосту села Чжан Пэйцуня в качестве номинального хозяина лавки, а сами вкладывали в это дело деньги. Вследствие этого у отца Шаоюя дело сократилось более чем на половину – результат конкуренции. Упали и без того скудные доходы семьи Шаоюя.

Но и это не все. Ван Пэйчжи совершил и другую подлость. Семья Шаоюя уже сумела договориться с почтовым отделением в Мапуцзе о том, чтобы пункт его в Цзиньчжае находился в доме семьи Шаоюя, которой, согласно правилам, полагалось 8 юаней комиссионных в месяц. Этот шэньши Ван, как только прослышал об этом, тут же послал гонца в почтовое отделение и сообщил, что не позволит размещать пункт в семье Шаоюя, и потребовал расположить его в собственном доме. Доход в 96 юаней в год для Ван Пэйчжи ничего не значил, но если бы эта сумма досталась семье Шаоюя, то ее хватило бы с избытком на плату за обучение Шаоюя за год. Ван Пэйчжи как раз и стремился не допустить поступление Шаоюя в высшее учебное заведение.

Один товарищ Шаоюя по учебе из уезда Хоцю, Кань Жутан, пригласил Шаоюя к себе, в Каньцзяюй, преподавать в начальной школе высшей ступени китайский, английский и арифметику, с годовым жалованием в 300 юаней. Кань знал, что Шаоюй хорошо учился и поэтому мог бы вести сразу три предмета. Шаоюй советовался с родителями: может быть, сначала года два преподавать, накопить денег, а затем поступить в институт? Но отец Шаоюя сказал:

– Раз оба шэньши, Ван и Гуй, чинят препятствия, то в институт надо поступить непременно в этом году! И без денег надо поступить. Пусть они посмотрят!

Отец добавил далее:

– И бедствовать надо с достоинством.

Мать наставляла:

– Надо быть как пион древесный, а не травяной. Смотри: чем хуже пион травяной древесного пиона? Тем, что он бесхребетный – при первом же инее увядает.

Под впечатлением этих слов отца и матери Шаоюй тут же написал и показал родителям стихотворение под названием «Пион травяной»:

 
Ароматом дивным с бездонных небес
Державы цветка чести достоин он;
Величать вольно с улыбкой и без
Цветов царем другим травяной пион.
Грацией стеблей и лепестков без прикрас
Пиону древесному не уступает он;
Но выпал иней, и красы его поблекли враз,
Остова не имея, хрупок и стойкости лишен.²⁶
 

Хотя отец и мать оба были за поступление в институт, но все-таки где найти деньги для этого? Шаоюй вспомнил:

– Есть у меня два одноклассника. Одного зовут Не Мэнбо, другого – Чэнь Бижу. Они приглашали меня вместе с ними пойти поступать в институт, согласились дать мне денег взаймы при условии, что я помогу им сдать экзамены, поскольку они учились хуже. В ближайшие дни они должны прислать письмо.

Через несколько дней действительно получили от них письмо, в котором они предложили Шаоюю вместе отправиться в путь. Оба они проживали в Дуннансяне близ Люаня (в 15 километрах от города).

Отец в этот момент был в отчаянии, потому что у него не было ни одного юаня. Мать подошла к своей постели, вытащила из-под подушки семь юаней и сказала:

– Юй, сыночек! Я десятки лет берегла, только семь юаней накопила на черный день. Возьми все. Хоть и мало, но пусть будет на дорогу.

По этому поводу Шаоюй также сразу же написал стихотворение «Семь серебряных монет» (перевод Г. Ярославцева²⁷):

 
Под подушкой нащупала
семь серебряных юаней.
Мать вручала деньги сыну —
слезы в два ручья струились.
Знаю, кругляки восполнят
недоплату за ученье —
Годы, тяжкими трудами,
по грошам они копились.
 

Ходил Шаоюй в Лаодянь проститься с дедом Чэнь Путянем – родственником в пятом колене. А у того как раз нежданная напасть: кто-то опередил его и скупил дом, который он сам хотел и уже договорился было приобрести. Дед говорил по этому случаю:

– Нас обижают потому, что у нас, в роду Чэнь, нет ни денег, ни власти. Желаю Шаоюю в будущем занять в Цзиньчжае одно из восьми больших кресел.

Дело в том, что обычно собрание шэньши проводились при восьми креслах. Далее дед заявил:

– На учебу – дело хорошее. Дарю тебе 10 юаней на дорогу.

Однако эти «10 юаней» состояли из связок по 5 мао в каждой и стоили всего 5 юаней. Прибыв к Чэнь Бижу и Не Мэнбо, Шаоюй прожил у них несколько дней и израсходовал эти 10 малых юаней. К тому же Не Мэнбо раздумал поступать в институт, остался один компаньон – Чэнь Бижу. Возможности брать деньги взаймы стало еще меньше.

15 января 1924 года к Шаоюю явился гость – юноша 19 лет по имени Чжань Юйшэн (родом из местечка Чжанцзявань, что в 4 км от Цзиньчжая). Он учился в Первой средней школе города Аньцин²⁸. Он рассказал, что давно наслышан о Чэнь Луцине (официальное прозвище Шаоюя) из Цзиньчжая и специально пришел проведать его. Но он вскоре ушел, не посидев, не выпив даже чаю. Он сказал, что на другое утро он должен отбывать в Аньцин.

Не Мэнбо и Чэнь Бижу (товарищи Шаоюя по учебе в Третьей сельскохозяйственной школе, о которых говорилось выше) тоже не знали о том, что в провинции Аньхой нет высших учебных заведений. Все они думали, что, стоит прибыть в Аньцин, и можно будет поступать в какой-нибудь ВУЗ. Только теперь, находясь в Аньцине, Шаоюй и Чэнь Бижу узнали, что здесь нет ни одного института.

В Аньцине остановились больше чем на 10 дней. За Чэнь Бижу приехали из дома, и его вернули домой. Шаоюй остался один. Перед отъездом Чэнь Бижу оставил Шаоюю 5 юаней. Что можно делать на 5 юаней? Куда поступать учиться? Спустя еще несколько дней Шаоюй встретил на улице Лю Сяньли – директора Третьей сельхозшколы, который приехал в управление просвещения провинции Аньхуэй за печатью для свидетельств об окончании школы. Он вручил Шаоюю его свидетельство.

Из сообщения в газете стало известно, что управление просвещения провинции Аньхуэй отправляет, после специальных экзаменов, группу выпускников средних школ Аньхуэя в Ухань для поступления в педагогический институт и Высшее коммерческое училище. Оказалось, что в пединститут квота уже заполнена, поэтому оставалось лишь поступать в коммерческое училище. Но кончились деньги. Шаоюй обращался с письмами по разным адресам с просьбой одолжить деньги, но это не принесло никаких результатов. Вдруг ему вспомнился Чжань Юйшэн из Первой средней школы.

Увидев Шаоюя, Чжань Юйшэн сразу же покинул своего бывшего друга и «названного брата» по фамилии Сунь, переселился в гостиницу к Шаоюю и выразил желание вместе с Шаоюем поступать в институт (Чжань в это время уже перешел в 4-ю среднюю школу и учился в 4-м классе). Шаоюй нашел еще одного приятеля – Чэнь Буюня (ученик Первой средней школы высшей ступени Аньцина), который рассказал:

– На том берегу реки служит в конторе по взиманию лиизиня некий Чжан Чжунъю. Может быть, это тот самый, который часто гостил в твоем и моем домах и питался задарма. Пойдем, посмотрим – он ли это?

Однако, кто мог подумать, что этот господин Чжан, так любивший хвастаться своим заботливым отношением к молодежи, теперь встретил трех нуждающихся в помощи молодых людей без единой улыбки на лице, как будто совершенно забыл, что по десять дней и дольше проживал в доме Шаоюя бесплатно. Чэнь Буюнь заявил друзьям:

– А он, оказывается, мошенник!

Когда они втроем возвращались на лодке, было уже часов семь вечера. Разразился ураган, небо закрылось черными тучами. На лодке плыли два буйвола, которые на середине реки один за другим прыгнули в воду, из-за чего лодка зачерпнула много воды. Все стали вычерпывать воду, пока лодка плыла дальше. Вскоре навстречу лодке показался небольшой пароход, который в темноте не замечал лодки и шел прямо на нее. Лодочник в страхе заплакал. К счастью, у троих пассажиров лодки нашлась свежая газета, которую они сумели зажечь, как факел, и лодка не была опрокинута пароходом. Приплыв к Люаню, из-за ветра, дождя и темноты лодка не могла причалить к берегу и вынуждена была войти в какую-то маленькую заводь. Оттуда трое молодых людей пошли пешком. Добрались до постоялого двора только в три часа ночи. Вздохнув с облегчением, друзья заключили: «Денег не заняли, но жизни тоже не потеряли».

В Аньцине прожили два месяца. Шаоюй с Чжань Юйшэнем и Чэнь Буюнем стали инициаторами создания «Научного общества аньхуэйской молодежи». В Аньцине тогда были еще научные общества под другими названиями. Только по прибытии в Ухань выяснилось, что большинство из этих обществ – массовые организации под руководством комсомола.

В Высшем коммерческом училище устные экзамены принимал заведующий учебной частью училища Гэн Дань. Он спросил Шаоюя, как он относится к делу Цзян Гаоци. Шаоюй откровенно высказал свои антиимпериалистические взгляды. Гэн Дань кивал головой в знак согласия. Позже стало известно, что Гэн Дань – левый демократ. А еще позже, в 1927 году, когда Ван Цзинвэй предал революцию, очень реакционен был и гуйчжоуский милитарист Ху Цзундо – они казнили Гэн Даня, Лю Ханьцзюня и Ди Дабэя, приняв всех троих за коммунистов.

Заведующим учебной частью училища был Ван Шицзе, тоже ярый реакционер. Позже, в 1938 году, в Ухане он просил Шаоюя принять его, но ему отказали. Он был очень недоволен, говорил Цзоу Таофэну: «А ведь Чэнь Шаоюй мой ученик». Однако он не вспоминал, что в 1925 году он уже решил было исключить этого ученика, но не посмел.

В Высшем коммерческом училище Шаоюй, Чжань Юйшэн и их товарищи расширили Научное общество аньхуэйской молодежи и создали Научное общество хэнань-аньхуэйской молодежи. Шаоюй написал проекты устава и декларации общества. Комсомолец Лян Чжунмин (родом из уезда Хоцю провинции Аньхуэй) учился в Уханьской средней школе (Дун Биу в то время преподавал в этой школе); он познакомил с этими проектами Линь Юйнаня (Линь Гэнъи) – секретаря Хубэйского окружного комитета комсомола, который поправил их таким образом, чтобы они приобрели большее политическое звучание. Шаоюй был очень удивлен после прочтения исправленных текстов и спросил:

– Откуда он такое знает?

Лян Чжунмин стал разъяснять Шаоюю, что такое «CV» (комсомол), «CP» (компартия) и Гоминьдан, что есть страна СССР и т. д. Он также порекомендовал Шаоюю и Юйшэну прочитать такие книги, как «Манифест Коммунистической партии», «Стоимость, цена и прибыль», «Наемный труд и капитал», «Азбуки коммунизма», «Капитал» (в популярном изложении) и т. д. В дальнейшем были прочитаны еще Декларация I съезда Гоминьдана, «Классовая борьба» молодого Каутского, «История эволюции общества» (составитель Цай Хэсэн), «Три народных принципа» Сунь Ятсена и другие произведения. Регулярно стали читать журналы «Чжунго циннянь» («Китайская молодежь»), «Сяндао» («Путеводитель») и другие издания.

Тогда в Учане существовал книжный магазин «Шичжун шушэ» («Современный Китай»), созданный КПК и комсомолом. Внешне он продавал всякие книги, но работали в нем большей частью члены партии и комсомола. Этот книжный магазин сыграл большую роль в распространении революционных идей.

Линь Юйнань пригласил Шаоюя на беседу. Он предложил Научному обществу хэнань-аньхуэйской молодежи вступить в Объединенный союз молодежных организаций Хубэя. Шаоюй согласился. Линь Юйнань был избран генеральным функционером союза, а Шаоюй – функционером по пропаганде. Ян Сун (У Шаои), У Сюцюань, Пань Вэнью, Линь Бяо и др. были тогда активистами среди учащихся средних школ и их представителями, а Хуан Ли и др. представляли студентов. Чэнь Динъи во время штурма Уханя революционной армией бросал на горе Шэшань мины на артиллерийские позиции врага, был арестован и обезглавлен у Сымэнькоу. После занятия Уханя революционной армией ему поставили памятник.

Осенью 1924 г. Линь Юйнань и Лян Чжунмин рекомендовали Шаоюя в члены Коммунистический союз молодежи Китая. Внутри Научного общества хэнань-аньхойской молодежи была создана комсомольская ячейка, в которую вошли четыре комсомольца: Лян Чжунмин, Чэнь Шаоюй, Дун Ханьжу и Ляо Цзиин. Но Дун Ханьжу был отпрыском крупного помещика уезда Шуанчэн Дун Чанъю, показал себя не с лучшей стороны, а впоследствии от пассивности дошел до предательства дела революции. Ляо Цзиин не участвовала в собраниях, показала себя тоже с худшей стороны. Поэтому по существу в ячейке работали лишь двое – Чжунмин и Шаоюй.

В конце 1924 г., во время зимних каникул, по возвращении в Цзиньчжай они привлекли в ряды Научного общества хэнань-аньхуэйской молодежи некоторых новых членов. Было проведено учредительное собрание общества, на котором были приняты устав, декларация и гимн Общества, – их проекты были написаны Шаоюем. Он был избран генеральным функционером (председателем), а Лян Чжунмин – функционером по пропаганде. Издавали журнал Общества, ежемесячный. Члены Общества провели определенную пропагандистскую и просветительскую работу. К летним каникулам 1925 г. количество членов Общества возросло до 80 с лишним человек. Некоторые из них позже вступили в комсомол и в КПК.

Во время летних каникул 1925 г. Шаоюй и Лян Чжунмин выезжали в уезд Гуши провинции Хэнань, чтобы привлечь в Общество новых членов. С такой же целью в уезд Шуанчэн выезжали Чжань Юйшэн и Ху Пэйюй. Но в обоих случаях из-за плохого знакомства с обстановкой и слишком короткого времени успехи были скромными. В уезде Гуши Шаоюй повстречал руководителя уездного управления нелегального еще тогда Гоминьдана. Этот человек позже, в 1949 г., уже после освобождения страны, прислал письмо Шаоюю, в котором он писал: «Помните ли Вы, как в 1925 г. Вы приезжали в Гуши вербовать добровольцев в Объединенную антияпонскую армию молодежи Хэнани и Аньхуэя и членов научного общества? Я тогда же вступил в эти организации, уплатил членские взносы, получил Устав. Я сообщил Вам еще, что в Гуши имеется около 100 винтовок; когда дело дойдет до восстания, мы можем принять в нем участие…».

Все это действительно было. В то время были изготовлены печать Объединенной антияпонской армии молодежи Хэнани и Аньхуэя, декларация о призыве в эту армию и другие документы, которые хранились в доме Шаоюя. Однажды его отец и мать увидели все это и были очень поражены:

– Юйчик! Вы решили бунтовать? К такому делу надо тщательно готовиться!

Дом Шаоюя стал местом встреч, обмена информацией и собраний членов Общества, а также членов партии и комсомола. Родители Шаоюя заботились об этих десятках молодых людях как о собственных детях, всячески помогали им, кормили их на выручку от заклада своих вещей, размещали их в доме, чем глубоко растрогали их. Абсолютное большинство этой молодежи позже стало коммунистами и комсомольцами. Они составили костяк руководящих кадров организации КПК, Советской власти и Рабоче-крестьянской Красной армии Погранрайона Хэнань-Аньхуэй. Чжань Юйшэн, например, стал командиром первого полка Красной армии; из упомянутых ранее дядей Шаоюя второй брат матери Юй Чэнжун был секретарем райкома партии, а третий брат Юй Чэнсюй – политруком роты Красной армии (старший из ее братьев был крестьянин и рано умер). Чжань Муюй (старший брат Чжань Юйшэна), Чжан Юйцай, Ху Пэйюй, Хуан Цилин, Хуан Цижэнь, Юань Дасюнь, Ли Цзофэй, Лян Чжунмин, Ча Жуй, Сюй Чэньянь, Сюй Чэньи и многие другие. Какую работу выполнял каждый из этих людей в Советском районе, пока невозможно выяснить, но все они в то время были среди руководящего костяка, боролись за дело революции до последней капли крови.

В Высшем коммерческом училище существовало еще Землячество аньхуэйских студентов, со своим журналом «Вань гуан» («Свет Аньхуэя»), тоже выходившим раз в месяц. «Бюллетень Научного общества ханань-анъхуэйской молодежи» и «Вань гуан» выходили более 10 номеров – вплоть до отъезда Шаоюя из Уханя в СССР в декабре 1925 г. Оба издания редактировались Шаоюем.

1925 год был первым годом Великой революции 1925–1927 гг., проходившей под руководством Компартии Китая. В Ухане очень активно выступали рабочие, учащиеся и разные слои трудящихся. Так, к годовщине со дня смерти Сунь Ятсена партийные и комсомольские организации созвали митинг его памяти у подножия знаменитой Хуанхэлоу («Башня желтого аиста») с участием представителей общественности Уханя; издавали и распространяли листовки против реакционных высказываний Ху Шичжи и Чжан Тайяня. Частный Университет Чжунхуа был цитаделью националистов, его ректор Чэнь Ши обучался в Японии. В этом университете было довольно много студентов; когда они собирались на своих митингах, Шаоюй вместе с коммунистами и комсомольцами приходили к ним, разбрасывали листовки, провозглашали лозунги против национализма.

После трагических событий «30 мая» в Шанхае молодежь Уханя под руководством и влиянием партии и комсомола поднялась на поддержку антиимпериалистического и антимилитаристского движения рабочих и учащихся Шанхая, произошло Движение 2 июня в Ухане. Секретарем Хубэйского окружного комитета КПК был Цай Ичэн, который знал Шаоюя как революционно настроенного студента, комсомольца и одного из главных руководителей Движения 2 июня. В июне 1925 г. Цай Ичэн и Сюй Хун рекомендовали Шаоюя в члены Коммунистической партии Китая (Сюй Хун ранее учился в Высшем коммерческом училище, по окончании которого служил директором торгового училища в г. Цзюцзян, а теперь вернулся в ВКУ вести партийную работу).

Движение 2 июня протекало в общих чертах следующим образом.

По инициативе партийных и комсомольских организаций учащиеся различных учебных заведений Учана избрали своих представителей (по два человека от каждого учебного заведения) для участия в работе «Комитета в поддержку Движения 30 мая в Шанхае». Комитет решил поднимать рабочих, учащихся и торговцев на забастовку – в знак солидарности с патриотическим движением шанхайских рабочих и учащихся. Вечером 1 июня в ВКУ было созвано собрание представителей студентов и школьников Учана. На собрании был официально создан «Комитет общественности Учана в поддержку Движения 30 мая в Шанхае». Цай Ичэн был избран генеральным функционером, а Шаоюй – функционером по пропаганде. Комитет принял решение об организации забастовок рабочих, учащихся, торговцев и уличных демонстраций в поддержку рабочих и учащихся Шанхая.

Когда в ВКУ избирали своих представителей, реакционные профессора (Ли Ханьцзюнь, Ху Чжунхэ и др.) выступили против забастовок. Шаоюй поднимался на трибуну и выступал с критикой их взглядов. Чжань Юйшэн, вскочив на трибуну, провозглашал лозунги: «Долой реакционеров!», «Долой предателей Родины!». В результате студенты с шумом прогнали профессоров-реакционеров. Шаоюй и Сюй Хун были избраны представителями от ВКУ.

Учащиеся всех высших и средних учебных заведений Учана тоже собирались в ВКУ потому, что в ВКУ была хорошая массовая база, которую составляли главным образом члены Научного общества хэнань-аньхуэйской молодежи. От пединститута требовалось тоже всего два человека, но они нарочно прислали восьмерых, причем все были националистами, которые тоже выступали против забастовок. Шаоюй вновь поднялся на трибуну, критиковал их позицию. Но они упорно стояли на своем взгляде и, в результате, тоже были изгнаны студентами.

Никто не предполагал, что эти националисты побегут к генерал-губернатору Сяо Яонаню с доносом.

В три часа ночи Сяо направил войска, которые заняли все магазины. Перед каждым магазином были выставлены по два солдата с заряженными винтовками для предотвращения забастовки торговцев.

Комитет решил выслать студенческие пропагандистские отряды для агитации среди торговцев и солдат. Предполагалось, что три дня – 2, 3 и 4 июня – будут вести пропаганду в Учане, а три дня – 5, б и 7 июня – в Ханькоу. Но многие студенты побоялись идти. Утром 2 июня члены Научного общества хэнань-аньхуэйской молодежи во главе с Шаоюем и Юйшэном с развернутыми знаменами первыми отправились в путь. Когда они выступали на городских улицах, солдаты приветствовали их аплодисментами. Продавцы из магазинов и некоторые лавочники угощали их чаем. Постепенно стали подходить и пропагандистские отряды других учебных заведений.

Пропаганда шла три дня подряд, охватив многие оживленные улицы и площади, на которых населению Учана были сообщены сведения об антиимпериалистической патриотической деятельности шанхайских рабочих, учащихся и широкой общественности. Однако из-за вмешательства вооруженной полиции забастовку торговцев не удалось организовать.

4 июня Цай Ичэн как представитель Хубэйского провинциального управления Гоминьдана созвал совещание представителей различных учебных заведений, на котором было принято решение вести пропаганду в Ханькоу.

5 июня члены Научного общества хэнань-аньхуэйской молодежи вновь вышли авангардом и с развернутыми знаменами направились в Ханькоу. У городских ворот Ханьян на их пути оказалась рота солдат, поставленных там на страже. Увидев студенческий пропагандистский отряд, солдаты немедленно закрыли ворота. Вышел командир взвода и заявил:

– Начальство приказало – во избежание дипломатических инцидентов не пропускать студентов на тот берег заниматься пропагандой.

Подошли пропагандистские отряды и других учебных заведений, в каждом из них было несколько десятков человек. Всего около 400 пропагандистов собралось у ворот Ханьян. Но над воротами и перед ними стояло по взводу солдат, направивших на них винтовки с примкнутыми штыками.

Построив отряды студентов, Шаоюй пошел к командиру взвода на переговоры об открытии ворот. Тем временем около них собиралось все больше прохожих и рикш. Шаоюй начал выступать перед солдатами и собравшейся массой людей, рассказывал им о трагических событиях «30 мая» в Шанхае, взывая к их патриотическим чувствам. Все улицы в окрестностях ворот Ханьян, большие и малые, были запружены людьми. Многие домохозяйки слушали Шаоюя с детьми на руках; они принесли ему табуретку, чтобы он говорил, стоя на ней. Среди слушателей то и дело раздавались аплодисменты. Члены пропагандистских отрядов, пользуясь случаем, тоже занялись пропагандой среди разных групп собравшихся, которые одобрительно относились к патриотической деятельности студентов, поддерживая их выступления аплодисментами и возгласами.

Заколебались и многие солдаты. Они опустили к земле дула винтовок, направленные было на студентов. Члены пропагандистских отрядов вместе с собравшимися горожанами требовали открыть ворота, они рыдали и плакали. Из рядов солдат вышел командир роты и, отвесив выступавшему с табуретки Шаоюю поклон, спросил:

– Как ваша фамилия?

– Моя фамилия Чэнь. А ваша?

– Моя фамилия Ху. Я, ваш младший брат, во времена «4 мая» тоже был патриотом. Но теперь как человек военный не могу не подчиняться приказу начальства.

Шаоюй заявил ему:

– Воины обязаны защищать отечество и соотечественников, должны быть патриотами и защитниками народа. Ваше начальство тоже должно любить свою Родину…

В этот момент пропагандисты и зрители, подняв кулаки, скандировали:

– Солдаты-патриоты, откройте ворота!

Это было неподдельное единодушие многотысячной толпы, голос которой сотрясал всю окрестность. Комроты Ху предложил:

– Господин Чэнь, давайте условимся вот о чем: если вы распорядитесь, чтобы все пропагандисты свернули свои знамена и развернули бы их только после пересечения середины реки, то я открою ворота и пропущу вас на переправу.

Дело было в том, что по ту сторону от середины реки была уже «не его» территория. Шаоюй ответил:

– Мы можем согласиться с вашим требованием.

После краткого разъяснения пропагандистам Шаоюй скомандовал:

– Свернуть знамена!

В считанные мгновения были свернуты десятки знамен пропагандистских отрядов. Ху со своей стороны тоже отдал приказ:

– Открыть ворота!

Тот же командир взвода вытащил из кармана большой, больше 30 сантиметров длиной, ключ и отпер ворота. Собравшиеся за два часа у ворот Ханьян более 20 тысяч человек выражали свою радость, и все предлагали одно:

«Пусть первыми переправятся пропагандисты».

Но на пристани люди с парохода сказали:

– Генерал-губернатор приказал не перевозить пропагандистские отряды студентов через реку.

Студентам пришлось сесть в лодки. Но, еще не достигнув середины реки, взбудораженные члены пропагандистских отрядов развернули знамена и продвигались вперед с песней. Увидев это, войска дали три залпа из винтовок, но все выстрелы – в воздух. Неопытные студенты вначале растерялись, но после объяснения Шаоюя успокоились, продолжая движение с песней.

Три дня подряд, с 5 по 7 июня, вели пропаганду также в Ханькоу, где рабочие, служащие магазинов и патриотически настроенные жители так же, как и в Учане, горячо приветствовали студентов. Однако, с 6 числа в Учане и Ханькоу были мобилизованы многочисленные реакционные жандармы и полицейские, и обстановка еще более ухудшилась. Пропагандисты решили рассредоточиться и отправиться в рабочие кварталы. Вместе с Шаоюем к рабочим пошли Чжань Юйшэн, У Шаои (Ян Сун), Пань Вэнью, Чэнь Динъи и другие, всего восемь человек. Они могли лишь нелегально общаться с рабочими ткацкой фабрики и железнодорожниками. Рабочие рассказывали, что со времени грандиозной забастовки «7 февраля» 1923 г., резко усилился полицейский надзор, и теперь возможны лишь мелкомасштабные действия.

7 июня руководители пропагандистских отрядов собрались на совещание в храме Бога огня в Ханькоу, на котором было решено на следующий день отправиться на набережную Янцзы для агитации рабочих на забастовку. Но 8 июня, прибыв на набережную, они услышали от расквартированных там солдат:

– Сегодня расстреляли еще восьмерых рабочих. Есть приказ начальства – вас туда не пускать.

Генерал-губернатор Сяо Яонань распорядился досрочно распустить студентов и школьников на летние каникулы, немедленно прекратить подачу питания во всех вузах и школах и запретить учащимся проживание в общежитиях учебных заведений.

V. Первый раз в Советском Союзе

Вернувшись после летних каникул 1925 г. в ВКУ, Шаоюй узнал, что московский Университет имени Сунь Ятсена объявил прием абитуриентов, причем принимают как членов Гоминьдана, так и членов КПК. Первая группа коммунистов и комсомольцев должна выехать на учебу в Советский Союз в октябре. Но говорили также, что квота абитуриентов от Хубэйского провинциального комитета КПК уже заполнена. Как раз Сюй Хун снова приехал в Ухань из провинции Цзянси. Он обещал по возвращении в Цзянси зачислить Шаоюя в квоту от Цзянси.

22 октября получена телеграмма от Сюй Хуна. В ней сообщалось, что обо всем уже договорились, и Шаоюю предлагалось немедленно отправиться в Цзюцзян, чтобы затем вместе с Сюй Хуном выехать в Наньчан для оформления документов. 26 октября Шаоюй выехал из Уханя в Цзюцзян. Но по прибытии на место узнал, что Сюй Хун только что отправился на вокзал. Когда Шаоюй спешно добрался до вокзала, поезд уже тронулся. Увидев Шаоюя из окна вагона, Сюй Хун крикнул ему; Шаоюй стремительно побежал к вагону, прыгнул на ходу, а Сюй Хун подтянул его сверху, и он наконец оказался в вагоне. С удивлением смотрели на них пассажиры. Один из них сказал:

– Еще чуть-чуть, и отстал бы от поезда!

Директор наньчанской средней школы товарищ Чэнь (его имя уже трудно вспомнить) был руководителем окружного комитета партии. Он вручил Шаоюю и двум его спутникам, которые тоже направлялись в Советский Союз, два рекомендательных письма. Одно письмо было адресовано Чжу Цзицину (ответственный за набор абитуриентов от Гоминьдана), который, возможно, был председателем комиссии по набору будущих студентов. Товарищ Чэнь сказал им, что в случае возникновения трудностей они могут обратиться за помощью к товарищу Юнь Дайину (он, по-видимому, был ответственным за набор абитуриентов от КПК). Другое письмо было адресовано товарищам Вэнь Цзюаньсюэ и Фу Цинхуа, уже находившимся в Шанхае. Вэнь был руководителем среди абитуриентов-коммунистов (позже он проучился недолго в Университете им. Сунь Ятсена и вернулся на работу в провинцию Цзянси, где погиб), а Фу – руководителем среди абитуриентов-комсомольцев (какова его судьба после «культурной революции» – не известно).

Приемная комиссия в Шанхае располагалась по адресу: Хуаньлун лу, дом 24. Этот дом был пожертвован Сунь Ятсену китайцами-иммигрантами, проживавшими за рубежом Китая (хуацяо). По этому же адресу в дальнейшем проживала Сун Цинлин (вдова Сунь Ятсена).

Когда Шаоюй впервые пришел к Чжу Цзицину, тот сразу же заявил, что квота уже заполнена. С ним говорил Юнь Дайин, но он не давал согласия. При второй встрече Чжу по-прежнему отказывал. Споря с ним, Юнь Дайин заявил:

– Не дадите согласия – я сам пойду и договорюсь с советским капитаном.

Чжу был вынужден дать согласие.

Чжу Цзицин был одет в европейский костюм, в кожаных ботинках; на Юнь Дайине – синий хлопчатобумажный халат и такие же туфли на ногах. И внешность, и манеры у обоих были совершенно разными. Так что с первого же взгляда было ясно, кто из них гоминьдановец, а кто – коммунист. Хотя Шаоюй тогда увидел Юнь Дайина впервые.

Две недели прошли в Шанхае в ожидании. Наконец прибыл советский пароход.

25 декабря 1925 г. Шаоюй в первый раз прибыл на родину победившего социализма – Советский Союз. Тем же рейсом прибыли также Шэн Цзэминь, Чжан Вэньтянь, Ван Цзясян, Хуан Ли, Чжан Циньцю, Чжао Фэнпэй и другие товарищи. Вместе с ними прибыли, по делам Коминтерна и Профинтерна, некоторые ответственные товарищи, например, Цай Хэсэн, Сян Цзинъюй, Ли Лисань и другие.

Шаоюй вместе с Шэн Цзэминем, Чжан Вэньтянем и другими были первой группой студентов, прибывших в Московский университет им. Сунь Ятсена. Сразу же у них начались занятия. Но официально Университет начал свою работу 14 марта 1926 г., в день второй годовщины со дня смерти Сунь Ятсена.

Вскоре Шаоюй был избран членом бюро комсомольской ячейки, ответственным за пропаганду (Шаоюю было 21 год, и он состоял одновременно в комсомоле, из которого вышел только во второй половине 1927 г.). В течение полгода (1926 г.) он помогал Университету в издании учебных пособий на китайском языке стеклографическим способом, поскольку этим производством тогда занималась только одна женщина по фамилии Марченко, которая не успевала отпечатывать всю продукцию. В декабре 1925 г. Шаоюй начал изучать русский язык. Спустя 4–5 месяцев он, продолжая учебу, уже работал переводчиком.

В начале 1926 г. Шаоюй возглавил борьбу против правых гоминьдановцев и против «московской ячейки» КПК. Главными представителями правых гоминьдановцев в Университете им. Сунь Ятсена были Кан Цзэ – впоследствии один из главарей гоминьдановских спецслужб (возглавлял «Общество возрождения», которое называлось «Молодежный союз трех народных принципов»; был арестован после освобождения страны, но Мао Цзэдун сохранил ему жизнь и, возможно, выпустил на свободу), Ли Бинчжун и Хэ Чжунхань (позже тоже были членами «Общества возрождения»). Эти трое ранее уже были членами «Общества изучения суньятсенизма» – антикоммунистической организации в Военной школе Вампу. Кроме них, были братья Гу Чжэнган и Гу Чжэндин, посланные Ван Цзинвэем на учебу в Германию, откуда и приехали в Москву, а в Университете их притянули к чанкайшистам. Эти пятеро и были главными правыми гоминьдановцами в Университете. Вначале они требовали, чтобы перед началом любого собрания обязательно зачитывали «Завещание Президента» (Сунь Ятсена); пытались запретить критику «трех народных принципов» и каких-либо ошибок Гоминьдана. Позже они стали тайно заниматься антисоветской и антикоммунистической деятельностью, вербовали новых членов «Общества изучения суньятсенизма». Поэтому везде и всюду приходилось бороться против них. Так продолжалось до тех пор, пока Чан Кайши и Ван Цзинвэй один за другим не предали революцию, а гоминьдановцы не уехали в Китай.

Главным руководителем «московской ячейки» КПК тогда был Жэнь Цзосюань, позже ставший известным троцкистом под именем Е Цин. Чэнь Дусю (генсек ЦК КПК) перевел его из Франции в Москву, чтобы он возглавил «8 боссов»²⁹. Вначале все они – 8 чэньдусюистов – слушались его, поскольку его прислал Чэнь Дусю для создания «московской ячейки КПК». В политическом плане они выступали против изучения ленинизма, советского опыта и против изучения русского языка. Свою деятельность они скрывали от советских людей. В быту они наставляли учащихся направлять свое внимание на всякие мелочи, например, какая студентка лишний раз смотрелась в зеркало, кто из студентов лишний раз причесался. Если студента и студентку заставали за беседой, то считали, что они «крутили любовь». Всё это клеймили как проявления «мелкобуржуазности».

В то же время «боссы» утверждали, что каждый член партии – всего лишь винтик, а руководитель – мастер с гаечным ключом. Каждый день, при любой паузе в расписании занятий, собирали «летучки», на которых заставляли студентов заучивать наизусть написанные Жэнь Цзосюанем и отпечатанные олеографическим способом, объемом не более 3 тысяч иероглифов и пустопорожние по содержанию «Тезисы военного обучения» (назывались они также «Железное обучение»).

В организационном отношении они провоцировали коммунистов и комсомольцев на взаимные нападки, взаимную подозрительность; всем было предписано доверять только одному человеку – Жэнь Цзосюаню.

Все эти методы Жэнь Цзосюаня очень похожи на приемы Мао Цзэдуна, применяемые им от «Кампании по упорядочению стиля» в Яньане (с 1942 г.) до «культурной революции»; разница лишь в том, что у Жэнь Цзосюаня не было власти и армии.

Против Жэнь Цзосюаня стояло большинство членов партии и комсомола. Его положение стало критическим. По решению Коминтерна и ЦК ВКП(б) «московская ячейка» была распущена. Жэнь Цзосюань бежал из университета в Китай (Жэнь Цзосюань носил псевдоним Рафаил, поэтому советские товарищи, критикуя нравы в «московской ячейке», называли их «рафаильщиной»).

Шаоюй тогда входил в состав бюро ячейки ВКП(б) Университета им. Сунь Ятсена, отвечал за пропаганду, и одним из первых выступил против «московской ячейки». По решению бюро ячейки ВКП(б) он написал статью «Московская ячейка с разных сторон», которая была помещена в стенгазете университета. В ней с разных сторон разоблачены неприглядные подоплеки деятельности «московской ячейки», а также распространяемые троцкистами и чэньдусюистами клеветнические измышления. Позже, в 1937 году, эту статью мы привезли с собой в Яньань, где ее тоже читали. После того, как осенью 1941 г. Мао Цзэдун начал пресловутую «Кампанию по упорядочению стиля», а осенью 1941 и весной 1942 годов по его указке Ван Мина несколько раз отравляли, Мао, пользуясь случаем пребывания Ван Мина в больнице, послал своих людей выкрасть эту статью и некоторые наши записные книжки и рукописи. Мы не раз обращались к начальнику секретариата ЦК Жэнь Биши с просьбой об их возвращении. Он отвечал: «Председатель Мао распорядился эту статью и ваши записные книжки пока не возвращать вам». Но и в дальнейшем их так и не вернули нам (в начале «культурной революции» в 1966 г. Мао Цзэдун направил хунвэйбинов к нашему дому в Пекине, откуда они выкинули на улицу моих родителей и мачеху Ван Мина, унесли или предали огню множество рукописей и книг Ван Мина и моих…).

В конце 1926 г. Шаоюя избрали председателем студенческой коммуны Университета им. Сунь Ятсена. Ма Цзюнь, коммунист из дунган, был избран секретарем коммуны. Этот товарищ в конце 1927 г. вернулся в Китай на нелегальную работу, был секретарем Пекинского горкома КПК. В Пекине он был арестован и погиб смертью героя. Шаоюй тогда написал в память о нем стихи (перевод В. Швыряева):

 
Погиб мусульманин,
Замечательный сын и брат,
Герой-коммунист,
Чья доблесть не знала преград.
Тысячи тысяч
Сегодня рыдают над ним.
Скорбь близких
И мы в своем сердце храним.
 

Студенческая коммуна занималась не только вопросами быта учащихся, но главным образом содействовала партийной и комсомольской организациям в деле политического воспитания студентов.

Как только закончилась борьба против правых гоминьдановцев, тут же началась открытая борьба против троцкистов, против К. Б. Радека.

В Университете им. Сунь Ятсена раньше не было открытой борьбы с троцкистами, поскольку вначале она была лишь внутренним делом ВКП(б). И вот в 1926 г. Университет им. Сунь Ятсена позаимствовал у КУТВ (Коммунистический университет трудящихся Востока) конференц-зал для Торжественного заседания по случаю 15 годовщины дня «10 октября» (Синьхайская революция 1911 г.). Когда на трибуне выступал Радек (ректор Университета им. Сунь Ятсена), преподаватель КУТВ Б. З. Берман и другие провозглашали лозунги: «Долой Радека!», «Долой Троцкого!», «Мы за ленинизм!», «Да здравствует ЦК ВКП(б)!».

На следующий день Радек созвал заседание ректората Университета им. Сунь Ятсена. В нем участвовали: ректор Радек, проректор П. А. Миф (М. Фортус), завуч Агор, секретарь партячейки Игнатов, председатель студенческой коммуны Голубев (такой псевдоним носил тогда Шаоюй). Эти пять человек и составляли ректорат. Стенографировал на заседании Погуляев – зам. завуча и завхоз, не имевший права голоса.

Радек потребовал принятия ректоратом письма-протеста к КУТВ в связи с «обструкцией» торжественного заседания Университета им. Сунь Ятсена и «оскорблением» его ректора. При голосовании оказалось, что Миф, Агор и Игнатов были «против». Когда Радек попросил проголосовать председателя студенческой коммуны, секретарь партячейки сказал Шаоюю:

– Ты член партии, должен быть с нами.

– Я голосовать не буду, потому что не разобрался еще, – ответил Шаоюй.

– Голубев молодец! Не уяснил – не голосует, – заметил секретарь ячейки.

После заседания секретарь партячейки Игнатов подробно рассказал Шаоюю о троцкистах и борьбе с троцкистами. Он пояснил также, что ранее было решено не обнародовать этот вопрос в Университете им. Сунь Ятсена. Но теперь, с согласия ЦК партии, решено в ближайшее время развернуть эту борьбу и в Университете.

Через несколько дней было созвано для начала расширенное заседание бюро партячейки по вопросу о борьбе с троцкизмом в Университете. Из принявших в нем участие китайских товарищей, – кроме присланных Чэнь Дусю «8 боссов», – были лишь двое: Шаоюй и Шэн Цзэминь. Последний был член КПК с 1921 г., честный и прямой человек, учился тоже хорошо. Но, поскольку он не был прислан Чэнь Дусю, его не привлекали к руководящей работе в Университете; поручали ему лишь преподавание и перевод, что было неправильно. В заседании также участвовали десятки советских товарищей.

Преподаватель истории стран Запада Вокс на заседании выступил против развертывания борьбы с троцкистами в стенах Университета им. Сунь Ятсена. Он считал, что «борьба с троцкистами – внутреннее дело ВКП(б), не следует посвящать в нее иностранных коммунистов и учащихся». Шаоюй подверг точку зрения Вокса критике, назвав ее неправильной, страдающей национализмом. Только позже выяснилось, что Вокс сам был троцкист.

Все студенты тогда знали о Троцком и троцкизме лишь то, что говорилось в курсе истории ВКП(б)³⁰. О том же, как после кончины Ленина действовали в 1924–1926 гг. «новая оппозиция» и троцкисты, студенты не имели представления. Поэтому после расширенного заседания бюро партячейки было созвано общее собрание коммунистов и комсомольцев Университета, на котором секретарь партячейки Игнатов выступил с докладом о троцкизме. Так началась в Университете острая борьба против троцкистов.

В то время открытыми троцкистами в Университете им. Сунь Ятсена были: среди членов партии – Лян Ганцяо и Рой (гуандунец, китайское имя которого уже забыто), среди членов комсомола – Гао Хэн, Цзян Цзинго (сын Чан Кашли) и Лу Юань. Лян, Гао и Лу по возвращении в Китай пошли на службу к Гоминьдану. Были еще другие, до поры скрытые троцкисты.

7 ноября 1927 г., в день 10-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, троцкисты из Университета им. Сунь Ятсена участвовали на Красной площади в демонстрации троцкистов, даже в нападении на людей. Они избивали тех студентов, которые провозглашали лозунги в поддержку ВКП(б), в поддержку ленинизма.

Центральным вопросом, по которому происходила тогда дискуссия с троцкистами, была возможность построения социализма в одной стране – в СССР. Троцкисты считали это невозможным. Они, как позже Ли Лисань и Мао Цзэдун, стояли за то, чтобы Красная армия силой оружия завоевала победу мировой революции. В китайском вопросе их взгляды относительно характера, задач, движущих сил и прочих проблем китайской революции были целиком ошибочными. Они выступали также против Коминтерна (обо всем этом достаточно подробно говорилось в соответствующих решениях Коминтерна, а также в произведении И. В. Сталина «Об оппозиции»).

Борьба против троцкистов в Университете им. Сунь Ятсена продолжалась до конца 1929 г., когда Университет был расформирован.

Здесь нельзя не сказать о том, что в процессе борьбы против правых гоминьдановцев и троцкистов выявилось немало активистов среди коммунистов и комсомольцев, а вовсе не так называемых «28 с 1/2 большевиков», версию о которых сочинили троцкисты, а позже поддержал Мао Цзэдун. Насколько мы помним, а также согласно рассказам Шэн Цзэминя, Бо Гу, Хэ Цзышу, Ся Си, Инь Цзяня, У Юйчжана, Линь Боцюя и других товарищей, среди активистов борьбы против правых гоминьдановцев и троцкистов в 1926–1929 гг. были:

– из поступивших в 1925 г. – Шэн Цзэминь, Чэнь Шаоюй, Чжан Вэньтянь, Ван Цзясян, Ян Сун (У Шаои), Уланьфу, Фан Инь (Фан Юнъчжи), Чэнь Юаньдао, Хуан Ли (жен.), Пань Вэнью, Ма Цзюнь, Ван Ланьин (жен.), Чжао Фэнпэй (жен.), У Сюцюань, Янь Цзюньчжун, Ли Пэйцзэ (жен.), Чэнь Вэймин, Ли Цзиньюн, Чжан Циньцю (жен.), Лян Чжунмин (летом 1927 г. был переведен на учебу в военную академию), Мо Пинлань (жен.), Вэй Сюин (жен.), Цинъ Бансянь (Бо Гу), Инь Цзянь, Ян Шанкунь, Чэнь Чанхао, Чжан Гошу, Тан Юйкунь, Гань Сыци (Цзян Фэнвэй), Янь Бифан (жен.), Ли Бочжао (жен.), Ли Ичао (Чжао Имань, жен.), Кай Фэн (Хэ Кэцюань), Чжан Ханьфу;

– из поступивших в 1927 г. – Хэ Цзышу, Цзэн Чжуншэн, Хэ Шухэн, У Юйчжан, Сюй Тэли, Линь Боцюй, Фан Вэйся, Мэн Циншу (жен.), Чжан Цзечжи, Пэй Цзихуа, Сюй Исинь, Сун Паньминь, Сунь Сяобао, Фу Вэйюй, Чжу Цзычунь (жен.), Лю Цюньсянь (жен.), Чжу Агэн, Чжу Цзыму (жен.), Гэ Яосань, Ван Шэнжун, Тань Гофу (жен.);

– из поступивших в 1928 г. – Ся Си, Не Хунцзюнь, Цай Шуфань, Цай Цземинь, Тун Жичан.

Список этот, естественно, не является полным. Годы поступления отдельных людей в Университет тоже, возможно, не совсем точны. Но бесспорно то, что многие из них стали марксистами-ленинцами, руководителями и ответственными работниками КПК. Многие из них отдали свои жизни в борьбе с империалистами, гоминьдановцами-чанкайшистами и другими реакционерами, или стали жертвами маоцзэдуновских репрессий.

Несгибаемое мужество перед лицом врага проявили женщины – бывшие студентки Университета – Хуан Ли, Ван Ланьин, Мо Пинлань, Ли Ичао (Чжао Имань), Чжао Фэнпэй и другие. Так, Чжао Фэнпэй была варварски расчленена реакционерами из ее родных мест пятью лошадьми; Хуан Ли погибла в нанкинской тюрьме, в которой она продолжала бесстрашно пропагандировать марксизм-ленинизм и Советский Союз; Ли Ичао стала комиссаром полка в Объединенной антияпоснкой армии Северо-Восточного Китая и погибла от пули японских захватчиков, став известной всей стране героиней; Ван Ланьин была схвачена в Гуанчжоу вместе с мужем – Чжан Куньди, перед расстрелом их провели по улицам города, они во весь голос провозглашали: «Да здравствует коммунистическая партия!».

Чэнь Юаньдао, Инь Цзянь, Хэ Цзышу, Чжан Гошу и Янь Бифан длительное время просидели в тюрьме, а затем были убиты. Причем Чэнь Юаньдао, Инь Цзянь, Хэ Цзышу и другие товарищи даже в тюрьме преподавали товарищам уроки основ марксизма-ленинизма (среди их слушателей был, например, Лю Гэпин).

Сунь Сяобао и Фу Вэйюй оба вышли из рабочих, во время Шанхай-Усунской обороны 1932 г. против японских захватчиков создавали антияпонские добровольческие отряды шанхайских рабочих и руководили ими в боях. Оба погибли смертью героя.

Шэн Цзэминь и Фан Юньчжи были замучены предателем Чжан Готао. Цзэн Чжуншэн отличался исключительным умом и организаторскими способностями, под его руководством Красная армия Соврайона Хубэй-Хэнань-Аньхуэй одержала множество побед над «карательными войсками» Чан Кайши. Он также написал ряд военных произведений. Тоже был замучен Чжан Готао.

Еще больше людей погибло в ходе «Кампании по упорядочению стиля» и «культурной революции» Мао Цзэдуна.

Все эти товарищи, находясь в московском Университете им. Сунь Ятсена, переименованном в конце 1927 г. в Коммунистический университет трудящихся Китая (КУТК), основательно изучали марксистско-ленинскую теорию и историю ВКП(б), активно боролись против правых гоминьдановцев и троцкистов. Они были близкими соратниками Шаоюя. Это были настоящие китайские коммунисты, китайские большевики. История борьбы каждого из них достойна специального освещения.

Зимой 1927 г., в КУТК, Шаоюй впервые познакомился со мной (Мэн Циншу).

P. S. Ван Мин рассказывал, как один раз он видел и слушал Троцкого «вживую» (кажется, в начале учебы в Москве): после долгого ожидания всего зала вдруг резко подняли занавес над сценой, и появился Троцкий, с пышной («львиной») шевелюрой. Троцкисты в зале устроили шумную овацию – кричали, хлопали в ладоши и, что крайне удивило Ван Мина, громко стучали каблуками. О чем Троцкий говорил – не отложилось в памяти, – что-то банальное. Запомнились только театральность и истеричность действа.

VI. От Гуанчжоу до Уханя

Идя навстречу просьбе ЦК КПК, Отдел агитпропа ЦК ВКП(б) решил послать на помощь в работе нескольких советских и китайских товарищей в Китай и создал «Рабочую группу Отдела агитпропа ЦК ВКП(б) в помощь Отделу агитпропа ЦК КПК». В группу входили 8 советских и 4 китайских товарищей. Советские члены группы были: П. А. Миф (руководитель группы), Прагар, Догмаров, Г.Н.Войтинский, Петросян, Догманян, В.Н.Кучумов (он уже находился в Гуанчжоу) и еще один товарищ. Китайские – Чэнь Шаоюй (Голубев), Янь Цзюнчжун (Желтов), Пань Цзячэнь (Клюев) и Лю Гочжан (Фогель).

Основными задачами рабочей группы были две. Первая – помочь ЦК КПК наладить издание ежедневной газеты (для основания этого предприятия группа имела при себе 50 тыс. долларов). Вторая – создать курсы подготовки рабоче-крестьянских военно-политических кадров. Время обучения на этих курсах предполагалось от 3 до 6 месяцев, контингент – от 3 до 5 тысяч человек, которые по окончании курсов должны стать костяком для расширения революционной армии, руководства вооруженными формированиями крестьян и проведения аграрной реформы. По окончании работы 4 китайские товарища вернутся в Университет для продолжения учебы.

В начале 1927 г. Шаоюй был принят в члены ВКП(б). В начале февраля 1927 г. рабочая группа отправилась в путь, вначале из Москвы во Владивосток. Советские герои-моряки проложили особый морской путь от Владивостока до Гуанчжоу. По нему рабочая группа прибыла в Гуанчжоу к 20 марта. Здесь группа работала больше 10 дней, кое-что успела увидеть и узнать.

В конце марта проводился 200-тысячный массовый митинг, в котором участвовали не только рабочие и торговые служащие, но также более 20 тысяч крестьян из пригорода Гуанчжоу, многие крестьянки пришли на митинг с детьми на спине. Однако профсоюз механиков Гуанчжоу оставался в руках реакционеров во главе с У Течэнем, завоевать его на нашу сторону не удалось. На митинге рабочие-механики стояли в стороне со знаменем, на котором изображено зубчатое колесо. Они всегда были не вполне сплочены с большинством рабочих, то и дело затевали конфликты. Поэтому не случайно, что позже они были использованы реакцией для подавления Кантонской коммуны. Вначале намечалось, что рабочая группа пешком пройдет через провинцию Цзянси до Уханя, чтобы по пути понаблюдать за обстановкой в деревне. Однако в начале апреля из Шанхая была получена телеграмма от Генерального консульства СССР о том, что в политической ситуации в стране, возможно, произойдут перемены, в Гуанчжоу поэтому нельзя надолго задерживаться, и следует поскорее прибыть в Ухань. Одновременно секретарь Гуандунского провинкома КПК My Цин и начальник тылового управления армии Северного похода Сунь Бэньвэнь тоже предупредили, что ситуация в городе неустойчива. На улице висели прокламации взаимоисключающего содержания, среди них были и антикоммунистические. Были прокламации Чан Кайши от 20 марта 1926 г. против коммунистов, но были и его же прокламации от 5 мая того же года с признанием своих «ошибок». Прогрессивные армейские части – 3 дивизии корпуса Чжан Факуя (Е Тина, Цай Тинкая и Цзян Гуанная) отправились в Северный поход, в тылу остались лишь части Ли Цзишэна.

Поэтому после контрреволюционного переворота Чан Кайши «12 апреля» в Шанхае Ли Цзишэн совершил контрреволюционный переворот «15 апреля» в Гуанчжоу, что не было случайным.

1. Через преграды и опасности

Рабочая группа покинула Гуанчжоу 9 апреля, а прибыла в Шанхай 14 апреля, поэтому о перевороте «12 апреля» она еще не знала.

В Шанхае советским судам никогда не предоставляли пристани, поэтому пришвартоваться к берегу советский корабль не мог. Он бросил якорь посредине Янцзы, к востоку от Шанхая – за районом Яншупу. Отсюда до берега надо было еще добираться на лодке. Не дожидаясь прибытия представителя советского Генконсульства, Миф распорядился, чтобы 4 китайские товарища первыми поднялись на берег; хотя все четверо не знали еще о перевороте «12 апреля» и плохо знали вообще обстановку в Шанхае.

Вчетвером они наняли лодку и, следуя совету лодочника, поплыли в сторону Цзянваня, чтобы подняться на берег, на улицу Цзюньгун. Хотели поехать дальше на такси в городское правительство, но долгие поиски машин были безуспешными, поэтому они вынуждены были нанять четыре рикши.

Находясь в Гуанчжоу, они знали только о том, что 20 марта шанхайские рабочие подняли третье восстание и победили. Товарищ Ло Инун после восстания стал мэром Шанхая. Поэтому теперь Пань Цзячэнь предложил: поскольку он лично знает Ло Инуна, надо прямо идти в городское правительство. Шаоюй же хотел сперва съездить к своему дальнему родственнику – дяде Чэнь Юлу, учителю средней школы при Хуцзянском университете, что как раз в районе Яншупу, и узнать у него обстановку в городе. Но Пань Цзячэнь настаивал на поездке прямо к городскому правительству, и все с ним согласились.

Неожиданности начались в английском сеттльменте, где полицейские трижды спрашивали: «Откуда?». Рикша Шаоюя шла первой, и первый раз он ответил:

– Из Хуцзянского университета!

На втором и третьем заслонах спрашивали: «Проверяли?». Отвечали: «Проверяли!».

Выйдя из английского сеттльмента, попали во французский, где так же спрашивали: «Откуда? Проверяли?». Отвечали: «Из Хуцзянского университета. На английском сеттльменте уже проверняли!».

Преодолев таким образом два заслона на Французском сеттльментте, достигли, наконец, китайского квартала. Пока рикши проходили через английский сеттльмент, из-за широты улицы невозможно было различить содержание прокламаций на стенах. На французском сеттльменте улица была узкой, и можно было понять, что прокламации были совершенно противоположны друг другу. Были лозунги времен третьего восстания шанхайских рабочих: «Коммунистическую партию Китая поддерживаем!», «Да здравствует победа третьего восстания шанхайских рабочих!», «Добро пожаловать, главком Чан Кайши!» и т. д. Но висели также лозунги, появившиеся после «12 апреля»: «Ликвидировать всех коммунистов!», «Коммунистов расстреливать на месте!» и т. п. Поэтому, прибыв в китайский квартал, Шаоюй предложил не ходить к городскому правительству, поселиться пока в ближайшей гостинице, разобраться в обстановке, а затем принять решение.

Как только остановились в гостинице, Пань Цзячэнь беспечно спросил:

– Хозяин! Где находится городское правительство?

Хозяин ответил с суровой неприязнью:

– Не знаю!

Шаоюй немедленно вышел на улицу и купил свежий номер газеты, из которой узнали наконец, что ситуация в корне изменилась. Все четверо срочно запихнули в гостиничный шкаф книги на русском языке и тетради с записями, сделанными во время учебы в Москве, которые занимали большой чемодан. Шкаф затем заперли, а ключ унесли с собой. В освободившийся чемодан переложили часть одежды, – внешне по-прежнему у каждого было по два чемодана. Снова наняли рикши и отправились в путь.

Но куда идти? Сняли номер в другой гостинице, а затем тут же переселись в третью… Так за день поменяли пять гостиниц, но все еще не вышли из китайского квартала. Только они поднялись наверх в пятой гостинице, как услышали, что внизу вошел человек и поинтересовался:

– Не приходили ли к вам четверо в европейской одежде?

Тут же все они, оставив при себе только деньги и забросив все вещи, бежали через черный ход из гостиницы. Добежав до улицы Сымалу на английском сеттльменте, остановились в маленькой гостинице. Шаоюй позвонил своему дяде, преподававшему в средней школе при Хуцзянском университете, и тот немедленно прибыл к ним. Он рассказал им всю историю третьего восстания шанхайских рабочих и контрреволюционного переворота «12 апреля». С уважением и сожалением рассказал он:

– Я был в городском правительстве, видел вашего мэра Ло. Вот это действительно был народный мэр. У него ничего не было, только длинная деревянная скамейка. Какая скромность! К сожалению, эта власть просуществовала только 22 дня!

Дядя Шаоюя вышел на улицу и купил всем четверым китайскую одежду, а также чемоданы, туфли, носки и т. д., собрал снятые ими с себя советские костюмы; помог им, таким образом, изменить внешний облик.

2. Капитан-реакционер

15 апреля купили билеты на английский пароход, идущий в Ханькоу, по 5 юаней за каждый билет. К отходу парохода 18 апреля стоимость каждого билета уже возросла до 25 юаней. На пароходе было множество людей в рабочей одежде. Когда контролеры проверяли билеты, эти люди сказали, что у каждого из них было только по 5 юаней, 25 юаней ни кого не было. В результате англичане с палками в руках выгнали всех рабочих с парохода. Шаоюй очень переживал за этих людей, потому что было видно, что эти рабочие были нашими товарищами, которым нельзя было оставаться в Шанхае, и поэтому каждому из них было выдано по 5 юаней, чтобы они могли добраться до Уханя. Но проклятый английский капитан повысил стоимость билета до 25 юаней, а затем безжалостно выгнал их с корабля.

Этот английский пароход сопровождали два военных корабля – американский и английский, поскольку в районе Нанкина еще продолжались сражения между Сунь Чуаньфанем и Чан Кайши. Когда пароход находился километров за 30 до Цзюцзяна, Ли Лисань, Чжэнь Чаоминь и другие запели «Интернационал», который подхватили почти все пассажиры на корабле. А Пань Цзячэнь, распевая, еще пустился плясать «лезгинку». Шаоюй и Лю Гочжан напомнили ему: надо быть осторожнее, а то англичане могут вернуть пароход в Шанхай. В ответ Пань бросил им:

– Вы просто трусы!

Но, прибыв в Цзюцзян, пароход встал на 5 часов, отказываясь следовать дальше. Когда 22 апреля прибыли в русский сеттльмент в Ханькоу и нашли Мифа с советскими товарищами в гостинице, выяснилось, что они приплыли на том же пароходе. Но они находились в верхних купейных каютах, поэтому в пути их не видели. Пань Цзячэнь с чувством обиды стал жаловаться Мифу. Но Миф сказал:

– Вы, Клюев, неправы. А Голубев прав – пароход чуть было не вернули в Шанхай!

Присутствовавший здесь М. М. Бородин рассказал:

– Этот английский капитан – ярый реакционер. Он как услышал, что вы поете «Интернационал», послал телеграмму английскому генконсулу в Шанхае с просьбой разрешить ему вернуть пароход в Шанхай. Генконсул не дал согласия. Капитан попросил тогда генконсула запросить английское посольство в Пекине. Посольство ответило: «Действуете по своему усмотрению». Наконец генконсул решил: пароход в Шанхай не возвращать. Если бы генконсул согласился вернуть его в Шанхай, всем вам пришел бы конец!

Только теперь Пань Цзячэнь признал свою оплошность.

3. Почему не реализованы планы

По прибытии в Ханькоу Миф вместе с Шаоюем посетили ответственных товарищей из Политбюро ЦК КПК. Встретившись с Чэнь Дусю, Миф рассказал ему, что главными задачами рабочей группы являются помощь ЦК КПК в налаживании издания ежедневной газеты и создание курсов подготовки кадров. Миф сказал Чэнь Дусю также о том, что для этих целей они доставили 50 тысяч американских долларов. Но неожиданно Чэнь Дусю заявил:

– Мы сейчас очень заняты, некогда нам заниматься такими вещами!

Миф пытался разъяснить ему, почему необходимы эти работы и какие предлагаются конкретные меры. Но Чэнь Дусю упорно не соглашался с ним.

Согласно первоначальному плану на курсы должны быть приняты от 3 до 5 тысяч человек. Из них будут подготовлены командиры от отделений до рот – будущий костяк для развертывания 3 корпусов – всего на 150 тысяч человек. Е Тин и другие коммунисты должны были стать комкорами. В сущности, это был план создания Рабоче-крестьянской Красной армии и действительного вооружения рабочих и крестьян. Предполагалось из провинций Хубэй, Хунань, Цзянси, Аньхуэй, Хэнань и Гуандун перевезти на подготовку сознательных рабочих, крестьян и революционно настроенных представителей интеллигенции. По окончании курсов часть из них будет направлена в армию, другие – в деревню для руководства аграрной революцией и вооруженной борьбой. Курсанты должны на 75 % состоять из рабочих и крестьян, на 25 % – из молодых учащихся.

Чэнь Дусю с таким составом был не согласен. Он считал, что на курсы надо принимать на 25 % из рабочих и крестьян, на 75 % из учащихся. После долгих дискуссий было достигнуто компромиссное соглашение: рабочие и крестьяне составят 50 %, учащиеся – тоже. Чэнь Дусю поручил Чжан Цюжэню найти подходящее помещение для этих курсов. Но вплоть до эвакуации ЦК КПК из Уханя помещение так и не было найдено. На самом деле Чэнь Дусю просто не хотел открытия таких курсов.

Встретившись с Цай Хэсэном (он возглавлял Отдел пропаганды ЦК КПК), Миф и Шаоюй также рассказали ему о плане создания газеты и курсов. Цай Хэсэн горячо поддержал его, но сказал, что он не может решать. Он также сообщил, что в Отделе пропаганды всего два человека – он сам и И Куань (заведующий сектором пропаганды), который к тому же часто не выходит на работу. Существовал еще сектор по сбору материалов из трех человек (там работали Чэнь Бода и Чжу Цзыму). Цай Хэсэн поручил Шаоюю быть референтом Отдела пропаганды ЦК, а Мифу – заведующим сектором пропаганды Отдела. Он назначил также Жэнь Цзосюаня заведующим издательским сектором, но тот так и не вышел на работу.

О своем плане Миф и Шаоюй сообщили и Цюй Цюбо, который тоже горячо поддержал его. Цюй Цюбо тогда был главным редактором журнала «Сяндао» и председателем Комиссии крестьянского движения, но он сказал, что ни редколлегию, ни заседание комиссии созвать не удается. Цюй Цюбо подарил Мифу и Шаоюю свою брошюру «Третий Интернационал или Нулевой Интернационал?». По своему содержанию брошюра была в основном направлена против правого оппортунизма, представителем которого был Пэн Шучжи. Пэн и его сторонники были не согласны с выводом VII пленума ИККИ о некапиталистической перспективе китайской революции, с резолюцией пленума по вопросу аграрной революции и т. д. Миф и Шаоюй выразили поддержку позиции Цюй Цюбо. Цюй Цюбо предложил Шаоюю поработать членом редколлегии «Сяндао», сказав при этом:

– По крайней мере, мы сможем вдвоем заседать и обмениваться мнениями.

Действительно, неорганизованность и недисциплинированность в то время приняли очень серьезный характер в учреждениях ЦК КПК. Члены редколлегии «Сяндао» не желали являться на заседание. На заседании редколлегии обычно бывали только Цюй Цюбо и Шаоюй. Работник Отдела пропаганды ЦК И Куань не пожелал пойти на заседание даже тогда, когда Шаоюй пришел за ним к нему домой.

При встрече с Чжан Готао (он тогда был председателем Комиссии по военным делам) Миф и Шаоюй также посвятили его в планы выпуска ежедневной газеты, создания курсов и развертывания армии. Чжан Готао выразил согласие с ними, но сказал, что необходимо согласовать со Стариком (т. е. Чэнь Дусю).

Миф и Шаоюй посетили еще Пэн Шучжи (тоже член Политбюро), который произвел на них самое худшее впечатление. Пэн Шучжи избегал высказывать свое мнение по крупным текущим вопросам, говорил преимущественно междометиями, неизвестно о чем. Миф в возмущении отказался от дальнейшей беседы с ним, сказав Шаоюю:

– Пэн Шучжи в Москве носил прозвище «Конфуций». Он и теперь Конфуций!

По поводу развертывания армии Чэнь Дусю было сказано сразу же по прибытии рабочей группы в Ухань, но он все тянул и не ставил этого вопроса перед Ван Цзинвэем. Лишь незадолго до эвакуации из Уханя Миф и Шаоюй пошли к Ван Цзинвэю с этим вопросом. Ван Цзинвэй выразил одобрение этого плана, но спросил, откуда можно будет получать оружие. Миф ответил, что для начала оружие можно будет собирать с Ханьянского арсенала и других местных источников; вскоре Фэн Юйсян из провинции Шэньси выйдет в провинцию Хэнань; как только эта дорога будет пробита, Советский Союз окажет помощь оружием.

Однако, к большому сожалению, Фэн Юйсян наших надежд не оправдал. Самый отборный полк из лучших бойцов войск E Тина во главе со своим командиром Цзян Сяньюнем в полном составе погиб при штурме города Чжэньчжоу, чтобы открыть дорогу Фэн Юйсяну. Но последний, как только прибыл в Чжэньчжоу, начал переговоры с Чан Кайши; выступил с декларацией, потребовав от уханьского правительства отказа от классовой борьбы. Недооценили мы заранее того факта, что Фэн Юйсян – католик, придерживавшийся англо-американской ориентации, и к тому же привык к политическим спекуляциям.

Поскольку Чэнь Дусю не желал выпускать ежедневную газету, уже через несколько дней после прибытия в Ухань Миф решил разделить рабочую группу на три группы, в каждой по два советских и одному китайскому товарищу. Пань Цзячэнь с двумя советскими товарищами отправились в Шанхай. Лю Гочжан с двумя советскими товарищами поехали в Чанша. Янь Цзюнчжун с двумя советскими товарищами вернулись в Гуанчжоу (позже Янь там погиб).

Шаоюй говорил позже, что такое преждевременное распыление сил теперь кажется неверным. Потому что в тех местах не было нужды в них, а силы рабочей группы были разбросаны. Если бы все оставались в Ухане, то с помощью Цюй Цюбо и Цай Хэсэна можно было все же наладить выпуск ежедневной газеты. Хотя, конечно, правокапитулянтская линия Чэнь Дусю и его патриархально-авторитарный стиль объективно создавали большие трудности.

Несмотря на то, что разработанный ранее план рабочей группы не был осуществлен, Шаоюй все же сумел с пользой поработать в Отделе пропаганды ЦК и редколлегии «Сяндао». В 197-м номере «Сяндао» (8 июля 1927 г.) была напечатана его статья «К вопросу о разрыве дипломатических отношений между Англией и Россией», которая предназначалась для разъяснения аргументов создания «Англо-русского комитета»³¹. А в 198-м номере этого журнала (15 июля 1927 г.) была опубликована статья Шаоюя «К вопросу о перспективе китайской революции и гегемонии в революции», в которой выдвигалась задача борьбы за некапиталистическую перспективу китайской революции. Одновременно Шаоюй преподавал на курсах подготовки кадров Всекитайского совета профсоюзов и на курсах подготовки кадров Ханькоуского горкома партии. Начальником курсов ВСПС был Сюй Чжичжэнь, а начальником курсов горкома была секретарь горкома Сян Цзиныой.

Шаоюй напряженно работал с конца апреля до начала июля, когда покинул Ухань.

4. На V съезде КПК

V всекитайский съезд КПК состоялся в начале мая 1927 г. в одной из классных комнат цяокоуской начальной школы. Прибыв на место заседаний съезда, товарищи из рабочей группы сразу же почувствовали, что это место весьма удалено от центра Уханя, довольно малолюдно, не похоже на место проведения съезда крупной партии. Кроме делегации Коминтерна, на съезде присутствовала еще делегация Красного Профинтерна, которая принимала участие в Тихоокеанской конференции профсоюзов.

Делегатов съезда было несколько десятков – меньше ста человек. Съезд работал всего 5–6 дней. Ван Цзинвэй был единственным гостем съезда из китайцев. Он пришел, произнес приветственную речь и сразу же ушел.

Чэнь Дусю выступил на съезде с докладом. В центре его доклада стояла дилемма: «Поход на север или поход на восток?». Поход на север означал наступление в сторону Пекина через провинцию Хэнань – против бэйянских милитаристов. Поход на восток означал войну против Чан Кайши в провинциях Цзянсу, Чжэцзян, Аньхуэй. Сам Чэнь Дусю стоял за поход на север. Он хотя и говорил, что «приветствуем некапиталистическую перспективу китайской революции», но не поставил официально столь важного вопроса в повестку дня съезда, не предложил также какого бы то ни было конкретного плана борьбы за такую перспективу.

На съезде выступили все члены Политбюро ЦК. Цюй Цюбо и Цай Хэсэн выделяли важность вопросов аграрной революции, вооружения рабочих и крестьян и т. д. Хотя Чэнь Дусю открыто не сказал, что он «против», но он ничего не делал на практике, а другие тоже не могли ничего предпринять. На съезде не было открытой дискуссии, не было также запоминающегося обсуждения. Съезд принял резолюции по политическому, аграрному и другим вопросам. В результате состоявшихся выборов Политбюро осталось без изменения.

Политический курс V съезда КПК был в целом правильным. Но не произошло организационных изменений, Чэнь Дусю остался генеральным секретарем, они с Пэн Шучжи и иже с ними и не думали выполнять резолюции съезда партии.

Секретариат съезда возглавлял Чэнь Цяонянь (он был заведующим Орготделом ЦК КПК). В работе секретариата участвовали Ван Жофэй (личный секретарь Чэнь Дусю), Хуан Чжижун (начальник секретариата ЦК) и др. Шаоюй тоже участвовал в работе секретариата, в основном как переводчик.

Во время работы V съезда партии Мао Цзэдун присутствовал только один раз, причем посидел немного и ушел. Чэнь Дусю спросил как-то Чэнь Цяоняня:

– Говорят, Мао Цзэдун пришел. Почему не вижу его?

Чэнь Цяонянь ответил:

– Он посидел недолго и ушел. Не отпрашивался, и неизвестно, куда ушел.

Мао Цзэдун был избран членом ЦК на III съезде партии. Поскольку его правооппортунистические взгляды подверглись критике со стороны Дэн Чжунся и других товарищей, на IV съезде партии он не был избран в ЦК. На V съезде партии он снова был избран кандидатом в члены ЦК.

Представитель Коминтерна еще на III съезде КПК критиковал правые взгляды Чэнь Дусю и «левые» взгляды Чжан Готао. Но к V съезду партии ошибки обоих по существу не были исправлены.

5. Первое Мая в Ханькоу

Шумным и веселым было празднование Первого Мая 1927 г. в Ханькоу. Митинг состоялся на Цяокоуской площади. Участников митинга было 300 тысяч, из них около 200 тысяч рабочих, от 20 до 30 тысяч крестьян.

Здесь же была делегация Профинтерна. Ее главой был А.Лозовский (генсек Красного Профинтерна), членами делегации были англичанин Том Манн и француз Мунисо – известные руководители профдвижения и ораторы. Все они выступили на митинге. Том Манн был хорошим агитатором: выступая с речью, поднимал в руках большое красное полотнище.

Хотя люди не понимали английского, тем не менее, горячо аплодировали ему.

Особо следует упомянуть уханьских бойскаутов. После окончания митинга, отойдя немного от места его проведения, Шаоюй увидел, как 5–6 бойскаутов остановили человека в длинном халате и обратились к нему:

– Господин! Весь год – ваш праздник. А сегодня наш праздник. Подчинитесь-ка один день нам – снимите с себя ваш халат!

Тот не желал снимать. Бойскауты стянули с него халат, разорвали его, а затем разрезали его ножницами. Шаоюй в тот день тоже был в халате, но бойскаут сказал ему:

– Вы наш.

– Откуда знаешь? – спросил Шаоюй.

– Разве не вы только что переводили на трибуне выступление вон того бородача?

Шаоюй рассмеялся, но халат все-таки снял с себя. Шагая по улицам и наблюдая за происходящим вокруг, Шаоюй дошел до Саньили в английском сеттльменте. На всем этом пути встречались бойскауты, которые говорили примерно то же самое. Когда Чэнь Дусю узнал об этом, он распорядился отобрать у бойскаутов палки, обвинив их в перегибе. Бойскауты плакали и не хотели отдавать. Говорят, через несколько дней палки детям вернули.

Торговцы после событий «21 мая» стали прятать медные монеты, пытаясь вызвать валютный кризис. С ними вели борьбу бойскауты, производили у них обыски и находили монеты.

6. Возможна ли победа?

После V съезда КПК, 16 июня 1927 г. Миф и Шаоюй беседовали с Чэнь Дусю в помещении ЦК КПК в Ханькоу. Вошел Чэнь Цяонянь (сын Чэнь Дусю, член Политбюро ЦК КПК) с письмом в руках и спросил:

– Как быть, по-твоему? В одном цзянсиском уезде начальником уезда стал наш товарищ. Что ты предлагаешь делать?

Чэнь Дусю сказал:

– На что же это похоже?! Коммунист стал чиновником?! Отправь телеграмму или письмо, чтобы они там немедленно отказались от должности!

Миф спросил его:

– Почему же коммунист не может стоять у власти?

Чэнь Дусю ответил:

– Китайская революция имеет только два этапа. Первый этап составляет «гражданская революция», то есть «буржуазная революция»; второй этап составляет социалистическая революция, то есть пролетарская революция. На первом этапе коммунистическая партия не может руководить революцией, только буржуазия может руководить революцией. Правительство и вооруженные силы должны быть отданы в руки буржуазии. На этом этапе, если коммунист возглавит армию, он станет милитаристом; если он встанет во главе правительства, то превратится в чиновника-бюрократа. Массовые движения не должны развиваться до такой степени, чтобы они угрожали буржуазии. Победа революции должна полностью принадлежать буржуазии, надо позволить буржуазии длительное время развивать капитализм. Только к тому времени, когда капитализм разовьется настолько, что возможно будет совершить пролетарскую революцию, коммунистическая партия совершит вторую революцию. Тогда только компартия сможет руководить революцией; коммунист тогда может возглавлять армию и не быть милитаристом, может стать во главе правительства и не быть чиновником-бюрократом. Только в таких условиях можно будет вооружать рабочих и крестьян, проводить аграрную революцию, осуществлять строительство социализма… Эта система нашей теории и методов, конечно, отличается от той системы теории и методов, которой придерживается Москва, но мы считаем, что наша является правильной.

Пэн Шучжи специально написал статью, в которой тоже утверждалось, что в буржуазно-демократической революции вооруженные силы и власть должны быть отданы буржуазии. В будущем произойдет еще одна революция, которая только станет социалистической революцией, тогда только можно будет овладевать вооруженными силами и властью. Поэтому признание Чэнь Дусю и Пэн Шучжи на V съезде КПК некапиталистической перспективы китайской революции было лишь на словах. Чэнь Дусю сильно тяготел к домостроевским замашкам. Центральные органы партии страдали анархией и фактически парализованы. Часть руководящих кадров были разложены и перерождены (например, Чжэнь Чаолин – заведующий отделом пропаганды Хубэйского провинциального комитета партии и И Куань – заведующий сектором Отдела пропаганды ЦК часто посещали публичные дома, по ночам не возвращались домой).

А. Лозовский спросил Мифа:

– Как, по-вашему? Сможет ли такой ЦК привести китайскую революцию к победе?

– Спросите китайского товарища – Голубева, – ответил Миф.

– По-моему, не сможет, – сказал Шаоюй.

Лозовский заключил:

– Правильно, не сможет. Если бы смог привести к победе, это было бы просто чудо!

VII. Второй раз в Советском Союзе

1. События в Тарасовке. Инсинуации троцкистов

Когда Шаоюй вместе со всей группой вернулся из Уханя в Москву, в Университете (переименованном в КУТК) были еще летние каникулы. Студенты выехали на отдых в дом отдыха в Тарасовку – недалеко от Москвы. Здесь продолжалась и углублялась борьба между «сторонниками учебной части» и «сторонниками бюро партячейки», начавшаяся еще до каникул.

Причинами возникновения конфликта послужили следующие события. Поскольку Чэнь Дусю отказался создавать курсы подготовки военных кадров из рабочих и крестьян, Коминтерн и ЦК ВКП(б) решили направить группу студентов КУТК в различные военные учебные заведения СССР для изучения военного дела. Было решено также отобрать лучших из студентов и направить в Институт красной профессуры для углубленной подготовки. Однако учебная часть утвердила список направляемых в военные учебные заведения без согласования с бюро партячейки.

Учебной частью тогда заведовал Агор, а бюро партячейки возглавлял ее секретарь Ситников. Присланные Чэнь Дусю «8 боссов» стояли на стороне учебной части, были против предварительного согласования с бюро партячейки. Еще до начала летних каникул они представили в Коминтерн и ЦК ВКП(б) список студентов, направляемых на изучение военного дела. Коминтерн и ЦК ВКП(б) не знали, конечно, что список этот не был одобрен бюро партячейки и в нем были неуместные кандидатуры. Поэтому студентов отправили по этому списку. Вследствие чего, с другой стороны, многие студенты, приехавшие еще в 1925–1926 гг., были разосланы на учебу в разные города. Бюро партячейки выступило с критикой товарищей из учебной части и «8 боссов». Те не принимали критики. Началась борьба. Райком партии тоже не мог разрешить конфликт.

Среди китайских студентов сторонниками учебной части были Чжоу Давэнь, Юй Сюсун, Дун Исян и др., а сторонниками бюро партячейки были Шэн Цзэминь, Чжан Вэньтянь, Ван Цзясян и др. Обе стороны вербовали себе сочувствующих среди студентов, которые из-за этого не могли спокойно учиться. Бывший ректор Радек уже был снят с работы как троцкист. Райком партии и проректор Миф обратились к Шаоюю с просьбой помочь в разрешении этого конфликта.

Шаоюй выслушал мнения обеих сторон, проанализировал и раскритиковал ошибки обеих сторон. Прежде всего он раскритиковал как неправильные действия Чжоу Давэня и других, а также некоторых товарищей из учебной части, которые отправили студентов без согласования с бюро партячейки. Затем он сказал, что обе стороны были неправы в том, что они толкали студентов на противостояние друг другу и вербовали среди них сочувствующих, из-за чего студенты не могли спокойно заниматься учебой.

Конфликт был разрешен.

Шэн Цзэминь, Чжан Вэньтянь и другие товарищи, хотя они тоже подверглись критике, относились по-прежнему лояльно ко всем. Чжан Вэньтянь и Ван Цзясян и после ухода из КУТК (на учебу в Институт красной профессуры) часто возвращались в него, преподавали некоторые предметы, помогали в работе. Но Чжоу Давэнь, Юй Сюсун, Дун Исян и компания затаили не только обиду, но и злобу. Через своих сторонников они продолжали заниматься провоцированием конфликтов, поднимали шум под надуманными предлогами и т. п.

Многие студенты просили Шаоюя рассказать о положении в Китае. Шаоюй выступил с докладом, в котором помимо рассказа об общей обстановке в стране открыто критиковал ошибки Чэнь Дусю, поддержав позицию Цюй Цюбо. Этим были крайне недовольны Чжоу Давэнь и другие чэньдусюисты, которые в один голос завопили: как может КПК обходиться без Чэнь Дусю? Цюй Цюбо, мол, ничего не понимает и т. д., при этом они сосредоточили огонь своих нападок на Шаоюя. Сначала они утверждали, что Шаоюй входит в «группировку Цюй Цюбо». Затем, увидев, что большинство студентов поддерживали Шаоюя, они стали клеветнически утверждать, что в КУТК появилась «группировка Чэнь Шаоюя».

Вступивший вместе с Чжоу Давэнем в организацию троцкистов Цзян Цзинго (сын Чан Кайши) был послан Чжоу и другими в Ленинград на учебу в Военно-политическую академию Красной армии. Там Цзян Цзинго широко пропагандировал о существовании в КУТК «группировки Чэнь Шаоюя». Обучавшийся тогда в Академии Красной армии Сяо Цзингуан специально приезжал в Москву к Шаоюю, чтобы разобраться, в чем тут дело. Они встретились в парке перед КУТК, после беседы оба поняли истинные подоплеки слухов.

После летних каникул 1927 г. райком партии решил направить Чжоу Давэня, Юй Сюсуна, Дун Исяна и других в Международную Ленинскую школу на учебу и работу, а Шэн Цзэминя, Чжан Вэньтяня, Ван Цзясяна и Чэнь Шаоюя – в Институт красной профессуры для углубленной подготовки. Шаоюй хотел пораньше вернуться в Китай на практическую работу и не хотел проучиться еще 5 лет (на эту вакансию пошел учиться Го Шаотан (А. Г. Крымов). После того, как были опубликованы решений «Совещания 7 августа» 1927 г. ЦК КПК и Коминтерна о китайской революции, троцкисты и чэньдусюисты еще откровеннее обнажили свои физиономии врагов Коминтерна и ЦК КПК, они открыто ненавидели сторонников линии Коминтерна.

Чжоу Давэнь, Юй Сюсун, Дун Исян, Цзян Цзинго и компания, хотя уже и покинули КУТК, через чэньдусюистов и троцкистов в КУТК продолжали свою деятельность против Коминтерна и ЦК КПК. Они клеветнически утверждали, что активных коммунистов и комсомольцев в КУТК было якобы всего «28 с половиной человека» («28 с 1/2 большевика»), что они являются «мифистами», «сталинистами», «цюйцюбоистами», «чэньшаоюйцами» и т. п. Утверждали даже, что такие-то активистки являются кандидатками в «наложницы» таких-то членов КПК, в отношении них допускались непристойные выходки, угрозы расправы, убийства и т. д.

Несмотря на обструкции троцкистов и чэньдусюистов, на партийном собрании после летних каникул 1927 г. Шаоюй и другие поддерживавшие линию Коминтерна товарищи вновь были избраны членами бюро партячейки. Шаоюй отвечал в бюро за пропаганду и продолжал участвовать в руководстве борьбой против чэньдусюистов и троцкистов в КУТК.

2. Борьба против «второй линии»

Зимой 1927 г. Шаоюй уехал на отдых. Шэн Цзэминь замещал его в должности члена бюро партячейки, отвечающего за пропаганду. Пользуясь случаем, отдельные троцкисты и чэньдусюисты в КУТК вновь затеяли борьбу против бюро партячейки. Секретарем партячейки был Берман, а секретарем комсомольской ячейки – Большакова.

Главными зачинщиками смуты были Чжан Юйфу, Инь Эрбин, Ли Сюэлэй, Ли Бэньи, Юй Цзинъюй и другие (Чжан Юйфу и Инь Эрбин – уроженцы провинции Шэньси, троцкисты; Ли Бэньи – из провинции Аньхуэй, чэньдусюист; Юй Цзинъюй – из провинции Хубэй, Ли Сюэлэй – из провинции Гуанси, оба троцкисты). Среди более десятка провокаторов было несколько членов бюро партячейки и несколько партгрупоргов. Среди комсомольцев зачинщиком смуты был троцкист Симэнь Чжунхуа (инструктор по пропаганде бюро ячейки комсомола). Эти люди утверждали, что Шэн Цзэминь, Чжан Вэньтянь, Ван Цзясян, Фу Чжун, Ли Цзюньчжэ (Ли Цзожань) и другие – «пережитки Московской ячейки», поэтому они не могут работать в бюро ячейки, которое надо «реорганизовать», а Шэн Цзэминя, Чжан Вэньтяня и др. надо вовсе «изгнать» и т. д. Эти провокаторы ходили по учебным группам и пропагандировали эти требования, в результате студенты снова были выбиты из нормальной учебной колеи.

Когда вернулся с отдыха Шаоюй, к нему обратился Шэн Цзэминь³² со словами:

– Ты вернулся как раз кстати. Я не могу тебя замещать – они опять подняли смуту.

Другие члены бюро партячейки тоже обращались к Шаоюю. Шаоюй выслушал также мнения другой стороны. На следующий же день было созвано заседание бюро партячейки (в коридоре стояло еще человек 30, по большей части из числа оппозиционеров). Первыми выступили секретарь партячейки Б. З. Берман и Шэн Цзэминь, затем – Чжан Юйфу и Инь Эрбин. Слово взял Шаоюй:

– Существо нынешних споров отнюдь не в каких-то «пережитках Московской ячейки», которые служат лишь предлогом. В действительности происходит борьба между двумя линиями в работе ячейки. Линия бюро ячейки – это линия Коминтерна, ЦК ВКП(б) и ЦК КПК, суть которой заключается в создании условий для спокойного изучения китайскими коммунистами и комсомольцами марксизма-ленинизма, опыта ВКП(б) и опыта китайской революции, чтобы по возвращении на Родину лучше работать для партии, для революции. Ради этой цели необходимо раскритиковать троцкизм и чэньдусюизм, враждебные марксизму-ленинизму, ВКП(б), Советскому Союзу, Коминтерну и КПК. Надо сделать все, чтобы студенты поняли, почему троцкизм-чэньдусюизм порочен, почему чэньдусюизм был одной из главных причин поражения китайской революции. А троцкисты-чэньдусюисты, наоборот, прибегая ко всевозможным открытым и тайным приемам, выступают против бюро ячейки и администрации Университета; но бюро ячейки и администрация Университета проводят именно курс Коминтерна, ЦК ВКП(б) и ЦК КПК на подготовку кадров. Под различными предлогами они создают хаос, подрывают сплоченность и провоцируют раскол рядов коммунистов и комсомольцев. Подобные их действия как раз совпадают с приемами бывшей «Московской ячейки». Люди среди нынешнего состава бюро партячейки, уже известные как троцкисты-чэньдусюисты, что бы они ни говорили, в действительности проводят вторую линию, основное содержание которой – против изучения ленинизма, продолжение деятельности «Московской ячейки». Надо разоблачать их темные замыслы, чтобы студенты могли учиться спокойно.

Пока Шаоюй говорил, в коридоре стояли и слушали в полной тишине. Главари оппозиционеров вынуждены были заявить, что не действовали сознательно против бюро партячейки, а только были недовольны отдельными методами работы бюро, и что сами, возможно, тоже в чем-то неправы.

После собрания секретарь бюро ячейки комсомола Большакова, обращаясь к Мифу, Шэн Цзэминю и секретарю партячейки Берману, говорила:

– Какая большая голова у Голубева! Он сразу выступил по принципиальному вопросу, нанес удар им не в бровь, а в глаз. Мы целый месяц с ними спорили, били друг друга, но в основном мы заняли оборонительную позицию. А чем больше мы оборонялись, тем больше они наступали на нас. После выступления Голубева они сразу отступили. Я прошу товарища Голубева завтра выступить на заседании бюро ячейки комсомола.

Берман сказал:

– Это хорошо! Надо подумать, как нам поступать дальше. Я думаю, дальше сделаем так: во-первых, Голубев напишет две статьи, в одной объяснит, что такое «Московская ячейка», в другой объяснит, что такое вторая линия; во-вторых, провести собрание партийного и комсомольского актива; в-третьих, созвать общие собрания партийной и комсомольской ячеек.

Таким образом, главари антипартийных элементов оказались в изоляции. Студенты стали заниматься в спокойной обстановке. С этого времени постепенно обнажилось, кто – троцкист, кто – чэньдусюист. Среди них были люди обманутые, которых удалось переубедить. Например, Ху Шицзе, Цзяо Югун и ряд других, были активными в оппозиции; на общем собрании они поднялись разоблачать методы действия антипартийных элементов.

Борьба в КУТК против троцкистов и чэньдусюистов была завершена как определенный этап лишь в 1930 г., к роспуску КУТК. Как в то время в КУТК, так и позже в Китае, китайские троцкисты и чэньдусюисты были едины в своей враждебности к правильному ряководящему курсу в китайской революции, как и ко всем верным этому курсу руководителям, кадровым работникам и членам КПК. Поэтому они всегда находились в тесном сговоре друг с другом и вместе творили темные дела. С самого начала они вошли в контакт с империалистами и их ставленниками в Китае – китайскими реакционерами, став их верным орудием в борьбе против коммунизма. Это вполне естественно.

Троцкисты-чэньдусюисты десятилетиями считали Шаоюя главным представителем в КПК верных сторонников марксизма-ленинизма и Коминтерна. В разные периоды они прибегали к различным приемам клеветы и преследования против Шаоюя и других марксистов-ленинцев. Это нетрудно понять.

3. Встречая Горького, встретились со Сталиным

В 1928 г. по случаю возвращения А. М. Горького на Родину в ГАБТ СССР была организована торжественная встреча. По предложению секретаря партячейки КУТК Бермана, Шаоюй в качестве представителя студентов КУТК участвовал во встрече и выступил с речью.

На встрече первым выступил Н. И. Бухарин с докладом. Затем с приветствиями выступали представители общественности. После выступления Шаоюя его пригласили в президиум собрания и посадили между М. Н. Покровским и И. В. Сталиным, а с другой стороны от Сталина сидел Горький. Когда Шаоюй после приветственного слова пожимал руку Горького, тот сказал:

– Весьма тронут. Весьма тронут.

Покровский обратился к Сталину:

– Дайте мне, пожалуйста, пять таких молодых людей, как Голубев, для изучения истории (в Институте красной профессуры).

– Можно, – ответил Сталин

Несмотря на неоднократные аплодисменты и просьбы присутствующих, Горький не выступил с речью, ответив лишь:

– Спасибо вам всем! Вы знаете, что я умею только писать, не умею говорить.

По окончании собрания члены президиума выходили из зала через боковую дверь. Сталин предложил:

– Голубев, пойдемте вместе.

Они прошли вместе от Большого театра до Кремля. В дороге Сталин спросил:

– Вы неплохо говорите по-русски. Где изучали русский? В Китае или в КУТК?

– В КУТК, – ответил Шаоюй.

– Где вы были, когда я приезжал в ваш Университет? Почему я вас не видел? – спросил Сталин.

– Тогда меня не было в Университете. Возвращался в Китай, участвовал в рабочей группе по пропаганде и агитации, посланной в Китай ЦК ВКП(б).

– А-а, была такая группа. Знаете ли вы, что идет подготовка к созыву VI съезда КПК? – снова спросил Сталин.

– Знаю. С самого начала этого года я участвую в этой работе.

– Знакомы ли вы со Страховым? – задал еще вопрос Сталин.

Шаоюй знал, что Страхов – псевдоним Цюй Цюбо. Он ответил

– Мы знакомы с ним. В Ухане мы с ним вместе работали.

– Знаете ли вы, что Цюй Цюбо уже в Москве? – спросил Сталин.

– Не знаю, – ответил Шаоюй.

Затем Сталин спросил:

– Знакомы ли вы с Чэнь Дусю?

– Знаком. Тоже в Ухане имел с ним некоторые контакты. Я участвовал в V съезде КПК.

– Как вы оцениваете Чэнь Дусю как человека? – поинтересовался Сталин.

Шаоюй ответил:

– Если говорить о нем просто как о человеке, то он, наверное, человек неплохой. Живет очень скромно, говорит откровенно. Но как руководитель коммунистической партии он не годится.

– Почему? – спросил Сталин.

– Он слишком мало разбирается в марксизме-ленинизме, – пояснил Шаоюй, – политически слаб. Его взгляды по основным вопросам китайской революции все ошибочные, а стиль у него домостроевский; не прислушивается к мнениям других…

– Правильно. Другие рассказывали мне о нем примерно так же, как и вы.

Далее Сталин спросил:

– В каких учебных заведениях в Китае вы учились?

– Я учился в Учанском торговом университете.

– Это у вас был не университет, а только институт, – заметил Сталин.

– Почему? – удивился Шаоюй.

– Понимаете ли вы разницу между университетом и институтом? – спросил Сталин.

– Не понимаю, не слышал.

Сталин разъяснил:

– В университете должно быть много факультетов как естественных, так и общественных наук, – как в нашем Московском университете. Вы были в Московском университете?

– Я был там только один раз, тоже как представитель студентов КУТК, поэтому я плохо его знаю, – ответил Шаоюй.

– Во скольких городах у вас в Китае имеются университеты? – задал вопрос Сталин.

– Если следовать вашему критерию, то их очень мало. Возможно, они имеются только в Пекине, Тяньцзине, Нанкине, Шанхае и Кантоне. Но все они по масштабам меньше Московского университета….

В этот момент они дошли до здания Коминтерна. Сталин задал еще один вопрос:

– Хотите ли вы пойти к Покровскому изучать историю?

– Сколько лет надо учиться? – спросил Шаоюй.

– Пять лет.

– Я хочу проучиться год-два и вернуться на практическую работу, – сказал Шаоюй.

– Ладно, – сказал Сталин, – я уже дома, а вам еще идти. До свидания!

– До свидания!

Вернувшись в КУТК, Шаоюй рассказал Мифу о своей встрече со Сталиным. Миф сообщил ему:

– Цюй Цюбо уже приехал. Он просил вас зайти к нему, чтобы обсудить работу по подготовке к VI съезду партии.

Через несколько дней Шаоюй пришел на Пятницкую улицу, дом 25. Туда уже прибыли Цюй Цюбо, Чжоу Эньлай, Ли Лисань, а также Дэн Иньчао (жена Чжоу Эньлая), Ян Чжихуа (жена Цюй Цюбо) и другие товарищи.

4. VI съезд КПК

Еще в начале января 1928 г. Миф сообщил Шаоюю, что Коминтерн и ЦК КПК решили созвать в Москве VI съезд КПК. Шаоюю предлагалось выделить время для участия в двух видах деятельности: во-первых, в составлении и переводах документов; во-вторых, в помощи Бюро связи Коминтерна. Чтобы сам съезд не слишком затянулся и в то же время дал бы должные результаты, Восточный секретариат Коминтерна решил заранее написать по главным вопросам проекты соответствующих документов. За составление проекта политической резолюции отвечал Восточный секретариат Коминтерна. Составление проекта резолюции по организационной работе было поручено Б. З. Берману и другому советскому товарищу, а по пропагандистской работе – Шаоюю и А. Я. Норину – преподавателю истории ВКП(б) в КУТК. В составлении проекта резолюции о Красной армии и военных вопросах оказывало помощь 4-е (разведывательное) управление Реввоенсовета СССР. Был написан еще проект резолюции по аграрно-крестьянскому вопросу, авторами которого были М. Волин (С. Н. Беленький) и Е. С. Иолк. Большинство из этих проектов было переведено на китайский язык Шаоюем. Проекты политической резолюции и резолюции по крестьянскому вопросу не были закончены в период подготовки к съезду и были дописаны уже во время работы съезда, в их переводе Шаоюй тоже принимал участие. Во время работы съезда в переводах участвовал также Шэн Цзэминь. Цюй Цюбо, редактируя проекты, везде расставил подзаголовки.

Помимо проекта резолюции по военным вопросам 4-е управление РВС СССР подготовило еще брошюру о вооруженном восстании³³. В ней подытоживался опыт трех восстаний шанхайских рабочих и кантонского восстания, собраны статьи об опыте Декабрьского (1905 г.) и Октябрьского (1917 г.) вооруженных восстаний в России, а также восстаний в Германии, Болгарии и др. странах. Эта брошюра была целиком переведена на китайский язык Шаоюем. П. А. Миф и Я. К. Берзин (П. Кюзис) предложили Шаоюю написать предисловие к брошюре с кратким изложением и разъяснением ее содержания. Так Шаоюй впервые написал на русском языке статью по военным вопросам. Просмотрев черновик предисловия, А. А. Догмаров (преподавал в КУТК, впоследствии герой по спасению «Челюскина», был секретарем партячейки экипажа самолета) исправил только окончания некоторых слов и говорил Мифу:

– Голубев так хорошо написал, я просто не могу различить: где Ленин говорил, а где он говорит.

Миф после прочтения тоже сказал, что у него нет замечаний. Затем дали на просмотр Берзину, который тоже сказал, что написано очень хорошо и у него замечаний нет. Под этим предисловием впервые был поставлен псевдоним автора «Шао Юй». Брошюра была напечатана стеклографическим способом в 200 с небольшим экземпляров для делегатов VI съезда КПК. После съезда ЦК КПК издал ее также в Шанхае обычным типографским способом.

Эта подготовительная работа к VI съезду КПК началась еще в КУТК. Шаоюй тогда еще преподавал и выполнял устный перевод. А. Я. Норин, читая лекции по истории ВКП(б), говорил ему:

– Я скажу немного, а вы побольше разъясните; все равно слушатели по-русски не понимают, а вы в истории ВКП(б) хорошо разбираетесь.

Кроме того, Шаоюй еще помогал Бюро связи Коминтерна в работе. Например, он встречал на вокзале всех делегатов съезда, передвижение которых было строго засекречено. Помогал он Бюро связи и в разрешении некоторых трудностей с китайской стороны. Поезда тогда часто опаздывали, порою на десятки часов. Приходилось по несколько раз ездить на вокзал, чтобы встретить очередную группу прибывающих делегатов.

Часть подготовительной работы Шаоюй проводил вместе с руководством КПК. В особняк на Пятницкую улицу, 25 часто приходили И. А. Пятницкий и П. А. Миф. В задачу Шаоюя входило, прежде всего, обеспечение «внешней связи»; поскольку руководители и делегаты все находились в засекреченном положении, то вся связь с Коминтерном, КУТК и т. д. проходила через Шаоюя. Он выполнял также устный перевод.

Пятницкий и Миф приходили в основном в связи с конкретными вопросами организации съезда. Но по двум, самым главным в то время вопросам – относительно ситуации в китайской революции и ее этапов – руководство КПК придерживалось мнений, отличавшихся от мнений Коминтерна.

IX пленум ИККИ (декабрь 1927 г.) принял резолюцию по китайскому вопросу. Проект резолюции был предложен от имени Сталина, а также Сян Чжунфа и Ли Чжэньиня³⁴. Она исправила две главные ошибки ноябрьского совещания ЦК КПК, на котором утверждалось, что китайская революция по своему характеру уже вступила в этап социалистической революции и что революционная ситуация продолжает неуклонно возрастать. Фактически руководители КПК во главе с Цюй Цюбо тогда были не согласны с мнениями Коминтерна. Поэтому после их приезда Восточный секретариат ИККИ решил пригласить Н. И. Бухарина (в то время член Президиума ИККИ) для беседы с ними, чтобы убедить их поправить свои взгляды по этим вопросам. Но Бухарин, несмотря на двухчасовую беседу, не смог переубедить их. Доводы Бухарина по обоим основным вопросам не были достаточно убедительными. Здесь попутно приведем два примера, показывающие примитивизм, которым порою страдал Бухарин в деловых беседах (оба раза переводил Шаоюй).

Пример первый – беседа с Е Тином. Центральным вопросом было обвинение, выдвинутое Политбюро ЦК КПК и Гуандунским провинциальным комитетом КПК против Е Тина, (главком восстания) за его преждевременный уход из главного штаба восстания, который они считают одной из причин поражения Кантонского восстания. Сам Е Тин утверждал, что он сражался до последней возможности, прежде чем ушел. Спор был напряженным и зашел в тупик. Будучи человеком с упрямым характером, Е Тин ни в чем не признавался. Отправив его в Москву, ЦК партии просил Коминтерн помочь переубедить его с тем, чтобы оставить его в рядах партии и на учебе в Москве. Когда Е Тин прибыл, Миф поручил Шаоюю пойти с ним вместе на беседу с Бухариным. Вот содержание этого разговора:

Бухарин:

– Товарищ Е Тин, признаетесь ли ыы в том, что ыаш преждевременный уход из штаба был одной из причин поражения восстания?

Е Тин:

– Не признаюсь. Потому что я дрался до последнего. Только уже когда не было возможности сражаться дальше, я покинул штаб.

Бухарин:

– И ЦК КПК, и Гуандунский провинциальный комитет утверждают, что вы ушли слишком рано. Вы не признаете их мнения, – вы, что же, не хотите больше быть членом партии?

Е Тин:

– Я не признаю их мнения. Если из-за этого нельзя быть членом партии, то я не буду членом партии.

Бухарин:

– Не будьте членом партии – куда же вы пойдете?

Е Тин:

– Поеду в Германию.

Бухарин:

– Что вы будьте делать в Германии?

Е Тин:

– Буду продавать соевый творог.

Бухарин:

– До свидания, Е Тин!

Е Тин:

– До свидания, Бухарин!

Вот какую «помощь» Бухарин оказал КПК.

Пример второй – беседа с Дэн Яньда. Последний выступал против предательства революции Ван Цзиньвэем, Чан Кайши и др., одобрял политику КПК по крестьянскому вопросу и аграрную революцию. Но он не разделял политику КПК на руководство крестьянством со стороны пролетариата. ЦК КПК не смог его переубедить, просил Коминтерн помочь. По прибытии Дэн Яньда в Москву Шаоюй пошел с ним к Бухарину. И вот какая состоялась беседа:

Бухарин:

– Мистер Дэн Яньда³⁵, говорят, вы поддерживаете крестьянское движение?

Дэн Яньда:

– Да, я поддерживаю крестьянское движение.

Бухарин:

– Вы также поддерживаете аграрную революцию?

Дэн Яньда:

– Да, я поддерживаю аграрную революцию.

Бухарин:

– Но, говорят, вы не одобряете руководства рабочего класса крестьянством – так?

Дэн Яньда:

– Да, не одобряю.

Бухарин:

– Это самый ключевой, самый коренной вопрос. Раз вы этого пункта не одобряете, значит, нам с вами не по пути. Так что, мы с вами, мистер Дэн Яньда, должны распроститься.

Дэн Яньда:

– Я не одобряю… Я не понимаю, зачем это. Если из-за этого нам не по пути, то ладно. Прощайте!

Бухарин:

– Куда вы поедете?

Дэн Яньда:

– Во Францию поеду.

Так просто все и кончилось. Хотя Шаоюй тогда был еще очень молод, всё же он чувствовал это упрощенчество. Он спрашивал Мифа, почему так примитивно? Миф ответил: «А черт знает!».

Как показали впоследствии факты, Е Тин и Дэн Яньда оба могли быть переубеждены и принесли бы огромную пользу.

Дэн Яньда пользовался большим влиянием в гоминьдановских вооруженных силах. Они с Чэнь Чэном были «названными братьями». Возвратившись в Китай после начала антияпонской войны сопротивления, Дэн Яньда был арестован Чан Кайши. Чэнь Чэн хотел выступить с поручительством за него. Чан Кайши, опасаясь неблагоприятных для себя реакций на такие события, немедленно расстрелял Дэн Яньда.

С началом войны сопротивления Е Тин тоже вернулся в Китай. Он был восстановлен в партии (в 1938 г., в Ханькоу), стал командующим Нового 4-го корпуса. Попав в плен к Чан Кайши, едва избежал казни. Позже стал одной из жертв авиакатастрофы 8 апреля 1946 г.

Аналогично не смог Бухарин переубедить и руководителей КПК. Тогда Пятницкий пригласил Сталина для разъяснительной беседы.

Однажды (в мае или июне 1928 г., за несколько дней до открытия VI съезда КПК) вечером, часов в семь, приехал Сталин. Поужинал вместе с делегацией КПК. Беседа началась в восемь часов вечера.

Вначале в течение трех часов подробнейшим образом, с точки зрения теории и практики, разъяснялись вопросы о характере, этапах и положении китайской революции:

– почему характер китайской революции в настоящее время остается буржуазно-демократическим, а не социалистическим;

– почему Кантонское восстание было арьергардным боем китайской революции;

– почему подъем китайской революции уже кончился и она теперь находится между двумя подъемами, в положении временного спада;

– почему во время спада революционной волны нельзя придерживаться наступательной тактики, нельзя организовывать восстания в городах, а нужно следовать тактике подготовки и накопления сил, быть готовыми встретить новый революционный подъем.

Разъяснялось также, что в силу неравномерности развития китайской революции по территории страны в тех местах, где слабо вражеское господство, а крестьянское движение завоевало определенную базу, необходимо и возможно организовать Красную армию и Советы, развертывать партизанскую войну. Это движение, возможно, станет одной из движущих сил нового подъема революционного движения в будущем.

Однако в центральных городах с сильным вражеским господством сейчас ни в коем случае нельзя вести вооруженную борьбу, можно лишь готовить условия для будущей вооруженной борьбы.

Поскольку ни одна из основных задач антиимпериалистической национальной революции и буржуазно-демократической аграрной революции не была выполнена, то наступление нового подъема китайской революции неизбежно. Наша центральная задача теперь – подготавливать приход этого нового подъема.

Пока Сталин говорил, китайские товарищи – участники беседы задали ему много вопросов. Он обстоятельно ответил на все вопросы. Подробно разъяснил, что на этапах буржуазно-демократической революции и социалистической революции разными являются и объекты свержения, и решаемые задачи, и характер создаваемой революционной власти. Поэтому и союзники пролетариата на этих двух этапах будут разными, и методы борьбы во многом различны.

Присутствовавшие товарищи в целом согласились с мнениями Сталина. Даже на некоторые наивные до смешного вопросы Сталин терпеливо дал ответы.

Например, рисуя на бумаге разные линии, Ли Лисань спросил:

– А революционный подъем вот так прямо и поднимается вверх, да?

При этих словах он провел прямую линию снизу вверх. Затем спросил: означает ли спад революции падение прямо вниз; при этом он провел прямую линию сверху вниз. Или же, спросил он дальше, должна быть извилистая кривая (и такую линию тоже нарисовал).

Сталин ответил, что революционный подъем, возможно, поднимается не прямо вверх, а с частичными зигзагами и спадами, но его общей тенденцией является движение вверх. Так было в русской революции, так было и в китайской революции. Например, от Движения 30 мая до предательства уханьского правительства был период революционного подъема. Предательство Чан Кайши 12 апреля 1927 г. нанесло тяжелый удар рабочему и революционному движению Шанхая и его окрестностей, революционное движение там временно пошло на спад. Однако другая часть Национально-революционной армии продвигалась к Уханю, в Хунани и Хубэе не только продолжался подъем рабочего движения, но поднималось и крестьянское революционное движение. Если бы тогда Фэн Юйсян и Ван Цзинвэй не пошли на предательство, то революционное движение с центром в Ухане имело бы возможность значительного и продолжительного подъема. Но они стали предателями. Они нанесли тяжелый удар местным организациям компартии и революционному движению. В это время уже начался спад революции. Китайские рабочие и крестьяне под руководством КПК попытались спасти положение; они подняли Наньчанское восстание, вернулись в Гуандун, намеревались восстановить революционный центр. К сожалению, тоже потерпели поражение. Кантонское восстание было последней попыткой, но тоже потерпело поражение. Поэтому сейчас мы переживаем период спада революции.

Другой пример. Сян Чжунфа спросил:

– Сколько помещиков должно будет казнено в ходе китайской революции, прежде чем можно будет сказать, что уже достаточно?

Сдвинув брови, Сталин ответил:

– Пять тысяч.

Далее он добавил:

– У вас в Китае население большое, поэтому, возможно, придется столько казнить. У нас в России столько не убивали.

Сян Чжунфа спросил еще:

– Сколько теоретиков понадобится КПК?

Растопырив пальцы руки, Сталин сказал:

– Наверное, пятьдесят.

Затем он добавил еще:

– Это самая трудная проблема. Партия должна затратить огромные усилия, чтобы подготовить несколько десятков теоретиков. Конечно, речь идет о настоящих теоретиках, а не о тех, которые умеют только выкрикивать на Нанкинском проспекте³⁶ «Долой империализм!», «Долой Гоминьдан!», «Да здравствует коммунистическая партия!» и прочие лозунги. Имеется в виду знание основ марксизма-ленинизма, стратегии и тактики революции, методов и задач революции, а также способность возглавить массы на осуществление задач революции в каждый период. Мы, русские коммунисты, затратили десятки лет труда и теперь имеем группу теоретически подкованных людей. Могу вам сказать: до сих пор нет пятидесяти. У вас население огромное, врагов много, задачи революции сложные и тяжелые, поэтому необходимо подготовить пятьдесят человек.

Далее Сталин сказал:

– Если у вас больше нет вопросов ко мне, то я задам вам один вопрос: почему партия пролетариата – коммунистическая партия должна руководить крестьянским движением и аграрной революцией? В чем основная цель такого руководства?

Отвечая ему, одни говорили, что это необходимо для ликвидации класса помещиков, другие – для уничтожения феодальных пережитков; одни – ради развития экономики, другие – для разгрома империализма, свержения Гоминьдана.

Сталин подытожил:

– Все ваши ответы правильные, но все они не коснулись коренной цели руководства пролетариата крестьянством и аграрной революцией. По-моему, она состоит в создании прочного союза с крестьянством. В привлечении миллионов крестьян к вступлению в организованную компартией Рабоче-крестьянскую Красную армию. Чтобы компартия могла, используя силу этой могучей армии, не только разбить империалистов и Гоминьдан, завершить задачи буржуазно-демократической революции, но и осуществить социалистическую революцию, направленную против буржуазии и капитализма, обеспечить установление диктатуры пролетариата и строительство социализма в Китае.

Закончив свою мысль, Сталин спросил, согласны ли присутствующие с ним. Все были согласны. Беседа закончилась в восемь часов утра следующего дня. Сталин поинтересовался, остались ли еще какие-нибудь вопросы и сомнения; если есть, то можно задавать их дальше. Все говорили, что больше нет вопросов.

Сталин сказал:

– Проголодались? Пора подкрепиться.

Затем добавил:

– Голубев, такому переводчику, как вы, надо дать Орден Ленина.

Цюй Цюбо, знающий русский язык, услышав эти слова, засмеялся и сказал:

– Да, правильно, товарищ Сталин.

– Перевод – техническая работа. Не стоит говорить, – сказал Шаоюй.

– Что вы! – возразил Сталин. – Перевод – далеко не техническая работа.

Летом 1928 г. Шаоюю исполнилось всего лишь 24 года. Он хорошо владел и китайским, и русским языком, а во время учебы в КУТК постоянно работал переводчиком. К этому времени он не только стал квалифицированным переводчиком, но получил определенную политическую и теоретическую подготовку, был уже достаточно осведомленным особенно в вопросах китайской революции. Поэтому и Восточный секретариат Коминтерна, и руководители КПК все время требовали Шаоюя для перевода. Он мог синхронно, слушая русский текст, тут же свободно перевести его на китайский. С окончанием речи говорившего по-русски заканчивался и его перевод на китайский. Это не только экономило время, но и делало саму речь живой и интересной. Он часто говорил позже, что участие в работе VI съезда КПК и его подготовке была хорошей школой, благодаря которой он научился многому, чему нельзя было научиться в аудиториях и на книгах.

В этом особняке на улице Пятницкого, 25 происходили и иные события.

Два товарища из ГПУ несли здесь ответственность за охрану. Они предупреждали всех при вселении в дом, что выходить из него без разрешения не полагается, чтобы не нанести ущерба безопасности делегатам, которым предстояло возращение в Китай, и просили всех соблюдать это правило. Однако Ли Лисань открывал окно и убегал на улицу. Хуан Пин раз за разом выбегал на улицу погулять; товарищи из ГПУ пытались задерживать его, но он вырывался силой. Каждый раз товарищи из ГПУ подвергали их критике (при этом Шаоюй был переводчиком). Наконец их предупредили, что при новом нарушении они будут задержаны и силой возвращены назад. Хотя они больше не посмели убегать, но были очень недовольны, излагали Шаоюю свою «обиду». По возвращении в Китай Хуан Пин был арестован и «покаялся» перед Гоминьданом. А Ли Лисань затаил злобу, переросшую в ненависть.

5. VI конгресс Коминтерна

Сразу после окончания VI съезда КПК, в августе 1928 г., открылся VI Всемирный конгресс Коминтерна. Шаоюй выполнял всю работу по переводу на китайский язык, связанную с президиумом конгресса; отвечал за организацию и редактирование всех переводов на китайский язык. Кроме устного перевода, он участвовал в переводе Программы Коминтерна и других основных документов.

Вначале делегациям из разных стран был роздан для ознакомления проект Программы Коминтерна, подготовленный Бухариным. Позже делегации получили другой проект Программы, составленный Сталиным от имени ЦК ВКП(б). Содержания того и другого проектов были совершенно разными.

Бухарин утверждал, что капитализм уже вступил в стадию «организованного капитализма», что стабилизация капитализма является не временной, а длительной; поэтому, мол, войны и революции могут происходить лишь в отдаленном будущем.

В проекте Сталина говорилось, что послевоенный капитализм разделяется на три периода: первый – цикл революций и войн; второй – период временной, относительной стабилизации капитализма, когда социалистический Советский Союз тоже стабилизуется; третий – период неизбежного наступления нового цикла революций и войн. У Сталина говорилось также о четырех категориях стан с различным характером революций, общим направлением для которых является движение к социализму.

К первой из них относились страны с высоко развитым капитализмом: США, Англия, Германия, Франция и т. д. В них произойдет непосредственно пролетарская, социалистическая революция.

Вторая категория состояла из стран с относительно развитым капитализмом, но в них остались феодальные пережитки. Они должны будут пройти через буржуазно-демократическую революцию и быстро перейти к социалистической революции. Это такие страны, как Япония, Польша и др.

Третья категория охватывала колониальные и полуколониальные страны со значительно развитым капитализмом и значительным по количеству пролетариатом. Эти страны, пройдя этап антиимпериалистической, антифеодальной демократической революции, могут перейти на путь некапиталистического, то есть социалистического развития. Это – Китай, Индия, Египет и т. д.

Четвертая категория включала в себя колониальные и полуколониальные страны, где отсутствовали и капитализм, и пролетариат. Такие страны от антиимпериалистической, антифеодальной революции могут перейти к этапу социалистического развития, минуя капитализм, – например Монголия, многие отсталые страны Африки.

Но для последних двух категорий стран внешним условием перехода к социализму является помощь Советского Союза. Позже Шаоюй говорил:

«Теперь очевидно, что если в таких странах, особенно в странах третьей категории, имеются компартии, и они у власти, то переход этот может совершаться быстрее». Но в то время подробности еще не рассматривались.

Процесс обсуждения этих двух разных программ был замечательным случаем для делегатов из всех стран в выяснении проблем тенденции послевоенного международного развития. Этому тоже нельзя было научиться в обычных учебных аудиториях.

Работа Шаоюя не закончилась и после отъезда большинства из делегатов КПК из Москвы. От переутомления он заболел. Врач назначил ему отдых, но он не захотел. Вернулся в КУТК на партийную и преподавательскую работу, которую выполнял вплоть до возвращения на Родину.

6. Нападки предателей и троцкистов

Однажды в октябре 1928 г. переутомившийся Шаоюй не мог работать, отдыхал на своей койке. Вдруг кто-то пришел и сообщил, что Юй Фэй (член делегации КПК в ИККИ) разражается сердитыми криками в Восточном отделе Коминтерна, требуя непременно Чэнь Шаоюя как переводчика. Он не желал для этого ни Шэн Цзэминя, ни кого бы то ни было другого. Берман, проживавший с Шаоюем в одной комнате, объяснил:

– Голубев действительно болен. Вчера лег, даже не поужинав. И сегодня еще не завтракал.

Но Юй Фэй не унимался, требовал Шаоюя и только. Шаоюй вынужден был отправиться в Восточный отдел Коминтерна. Увидев его, Юй Фэй разразился бранью:

– Как такой молодой человек мог заболеть?! По-моему, ты просто заносишься!.. Заболел? Умер бы – всё равно обязан был прийти! Может быть, ты не хочешь работать переводчиком? Заставим тебя всю жизнь быть переводчиком!

Шаоюй, однако, начав переводить, вскоре почувствовал головокружение и не смог переводить дальше. Услышав ругань Юй Фэя, пришли Миф и Цюй Цюбо, поинтересовались, в чем дело. Шаоюй хотел объяснить, но не смог закончить фразу и упал в обморок. Миф уложил его в своем кабинете отдохнуть. Врач, осмотрев его, определил сердечную недостаточность вследствие переутомления. Это был первый диагноз о неврозе сердца.

В ноябре того же года Шаоюй однажды занимался в Институте проблем Китая. В это же время Хуан Пин (член делегации КПК в ИККИ) всюду звонил и искал Шаоюя для перевода. Лишь много времени спустя поиски привели к этому институту. Когда Шаоюй прибыл в Восточный отдел Коминтерна и предстал перед Хуан Пином, тот тоже заругался:

– Что у тебя за противное зазнайство?! Не позволим тебе увиливать от работы! Мы обязательно заставим тебя всю жизнь работать переводчиком!..

Его брань оказалась точно такой же по смыслу, как у Юй Фэя.

Юй Фэй во время пребывания в Москве тайно вступил в организацию троцкистов. После IV пленума ЦК КПК 6-го созыва вступил в группировку Ло Чжанлуна, распространял антипартийные, антикоминтерновские листовки, был исключен из партии.

Хуан Пин вскоре по возвращении в Китай был арестован и «покаялся» перед гоминьдановцами. Сначала даже Пятницкий и некоторые другие товарищи не могли поверить, что Воровский (Хуан Пин) мог стать изменником, думали, что это вражеская клевета. Поверили в его измену только тогда, когда услышали антикоммунистическое интервью, данное им нанкинскому радио.

Летом-осенью 1929 г. в КУТК проходила чистка партии. Но мы с Шаоюем еще задолго до этого уехали в Китай. Как рассказывали позже Бо Гу, Ян Шанькунь и другие товарищи, в начале чистки положение сложилось весьма тревожное. Юй Фэй представлял делегацию КПК в Коминтерне на заседаниях комиссии по чистке партии. Пользуясь неосведомленностью К. И. Кирсановой, входившей в комиссию, он потребовал прежде всего подвергнуть чистке Шэн Цзэминя, Чжан Вэньтяня, Ван Цзясяна, Цинь Бансяня (Бо Гу), Хэ Цзышу и других сторонников линии Коминтерна. Будучи представителем КПК в Коминтерне, Юй Фэй постоянно поддерживал антипартийных элементов в КУТК. В делегации КПК в Коминтерне он ведал организационной работой. Поскольку Юй Фэй и находившаяся у него на поводу К. И. Кирсанова (директор Международной Ленинской школы) стояли на стороне темных людей, в начале чистки обстановка создалась критическая.

К счастью, председателем комиссии был старый большевик А. А. Сольц (Ленин относился к нему с большим уважением, выдвинув его в члены ЦКК ВКП(б)), отличавшийся серьезным и принципиальным отношением к делу. Он решительно защищал честных людей, отметал нечестных. Исходя из своего опыта, он не соглашался выступать против Шэн Цзэминя и других товарищей. Он разглядел Ли Цзяньжу и других, которые, хотя и вышли из рабочих, вели себя недостойно. «К счастью» было и то, что позже обнаружили в кармане повесившегося (из страха перед разоблачением) троцкиста по прозвищу «Товарищ Мама» (настоящее имя его забыто; свое прозвище он получил, возможно, из-за ворчливой манеры разговора) список членов троцкистской организации в КУТК. Этот «Товарищ Мама» у троцкистов занимался оргвопросами. После этого острие чистки, наконец, было повернуто против антипартийных элементов.

VIII. В Шанхае

1. Возвращение в Китай. Дискуссия о кулачестве

В начале февраля 1929 г. Миф и Цюй Цюбо сказали Шаоюю: «Вы ведь давно хотели вернуться в Китай работать? Теперь представился случай. Говорят, между Ли Лисанем и Цай Хэсэнем разгорелся ожесточенный спор по вопросу о кулачестве. Ли Лисань даже исключил Цай Хэсэня из членов Политбюро. Цай Хэсэнь собирается в Москву. Делегация КПК совместно с Восточным отделом Коминтерна готовят письмо (в основном по вопросу о кулачестве). Однако, пока оно будет написано и принято, пройдет еще несколько месяцев, затем только может быть отправлено. Поэтому вас посылаем туда сообщить ЦК, чтобы больше не спорили по этому вопросу. Они знают, что вы работаете в Коминтерне, вам поверят. Вот почему решено поручить вам передать сообщение».

Здесь попутно коснемся вопроса о кулачестве. Практически этот вопрос был решен только в 1934 г., когда Шаоюй написал статью «Экономическая политика Советской власти в Китае». В прошлом споры вели, на одной стороне, Ли Лисань с Цай Хэсэнем, а на другой – Бухарин с Мифом. Бухарин стоял за союз с кулачеством, Миф был против. Как рассказывал впоследствии Миф, с ним был согласен Сталин, – в том, что в буржуазно-демократической революции в Китае нельзя идти на союз с кулачеством, так как кулаки были полупомещиками, которых можно называть полуфеодальными эксплуататорами. Письмо Восточного отдела Коминтерна и делегации КПК было написано на основе этого мнения.

Проекты Конституции, Закона о земле, Закона о труде и т. д. для Китайской Советской республики были написаны в 1930 г. делегацией КПК (во главе с Цюй Цюбо) и Восточным отделом Коминтерна (во главе с О. В. Куусиненом). Они были отвезены в Китай Цюй Цюбо и Чжоу Эньлаем, и в большинстве своем содержали левацкие ошибки. Только в 1934–1935 гг. в статье Шаоюя об экономической политике, его выступлении на УП конгрессе Коминтерна, в статье «Новая ситуация и новая политика» и т. д. эти ошибки постепенно были исправлены. В Центральном советском районе Китая тогда получили только статью об экономической политике, которая была напечатана в журнале «Доучжэнь» («Борьба»). Крупные ошибки в вопросе о кулачестве совершал тогда и Мао Цзэдун, который был против статьи об экономической политике.

В написанном в 1930 г. проекте Закона о земле еще больше были развиты левацкие ошибки в вопросе о кулачестве. В нем устанавливалось, что земля кулаков конфискуется наравне с помещичьей землей. При перераспределении земли помещики не получали надела, а кулаки получали часть худшей земли.

Шаоюй увидел этот проект после IV пленума ЦК КПК 6-го созыва в 1931 г. Он тогда же считал этот проект неверным, поскольку последний практически означал не только ликвидацию помещиков, но и ликвидацию кулачества, что было неверным на этапе буржуазно-демократической революции, ибо кулаки представляли собой сельскую буржуазию. В результате Сян Чжунфа, Чжоу Эньлай и Чжан Готао втроем письменно представили мнение Шаоюя представителю Дальбюро ИККИ (Дальневосточное бюро Исполнительного комитета Коммунистического Интернационала) в Шанхае. Но Миф не согласился с этим. Тогда произошел впервые спор по вопросу о кулачестве между Шаоюем и Мифом.

В течение 1932–1933 гг. Шаоюй неоднократно поднимал в Коминтерне вопрос об исправлении указанной установки, но Миф был решительно против этого. В 1934 г. Ван Мин (Шаоюй принял этот псевдоним в 1932 г.) написал брошюру об экономической политике, но Миф по-прежнему возражал. Однако Пятницкий согласился с исправлением установки и спросил Мифа о его мнении. Миф все равно был «против». Он заявил:

– Открою вам секрет: во время нашего спора с Бухариным Сталин поддержал меня.

Ван Мин ответил:

– Во-первых, характер революции не тот; во-вторых, революция происходит в условиях войны; в-третьих, революция победила еще только на очень маленькой территории… Я не верю, что это мнение Сталина.

Ван Мин предложил написать письмо Сталину, чтобы узнать, каково же все-таки его мнение. В результате Миф тоже согласился с мнением Ван Мина в вопросе о кулачестве. Но дело задержалось из-за несогласия Пятницкого с Ван Мином по вопросу о мелких помещиках. Только в 1936 г. Г. Димитров сказал, что он согласен с Ван Мином, и надо телеграфировать ЦК КПК об изменении политики в отношении кулачества. Но, к сожалению, было уже поздно. Красная армия оставила Советские районы, проводить аграрную реформу уже невозможно. А в 1937 г., с началом переговоров с Гоминьданом, была официально приостановлена аграрная революция.

2. «Кандидат в корреспонденты»

Перед отъездом Шаоюя из Москвы в феврале 1929 г. Цюй Цюбо направил его к Юй Фэю, отвечавшему за организационные дела в делегации КПК. Тот дал Шаоюю явочный адрес шанхайской больницы «Баолун».

Прибыв в Шанхай, Шаоюй несколько раз писал по этому адресу, но никто не приходил устанавливать с ним контакт. Лишь накануне 1 Мая он встретил на улице Чэнь Юаньдао и, таким образом, был найден контакт. Чэнь Юаньдао был в то время инспектором Орготдела ЦК партии. Он сказал с возмущением:

– Адрес этой больницы «Баолун» уже больше полугода как провалился. Мы давно сообщили делегации об этом. Почему Юй Фэй все же дал тебе этот адрес, а другим давал не этот?!

Спустя три дня после того, как Чэнь Юаньдао сообщил в ЦК о прибытии Шаоюя, Ли Лисань пришел в гостиницу «Шоуянгун», где остановился Шаоюй. Увидев Шаоюя, Ли Лисань сразу же принял сердитый вид и, со сдвинутыми бровями, багровый от гнева, спросил: какие у Коминтерна мнения? Шаоюй рассказал ему, что к чему. Затем Ли Лисань произнес:

– Вы хоть и учились в Москве, но не имеете опыта практической работы, должны пойти на самую низовую, самую трудную и тяжелую работу.

Шаоюй ответил:

– Можно.

Ли Лисань послал Шаоюя в Западный район Шанхая корреспондентом газеты «Хунци». Но по прибытии в Западный район Шаоюй узнал, что там уже работает корреспондент – Гао Цзесань, который рассказал:

– Я смогу уйти отсюда только через полгода. Вас прислали кандидатом в корреспонденты, моим помощником. Ваша задача – ежедневно получать и разносить газеты. В шесть утра отправляетесь в Общество молодежи на Северо-Сычуаньской улице за газетой «Шанхай жибао»³⁷, возьмите экземпляров 70. Половину я распределю в райкоме, а другую половину вы сами распространите и расклейте на заводах, улицах и в других местах. «Шанхай жибао» – нелегальная газета, надо уметь прятать ее от врагов. В трамвае ее следует положить под подошвами. Часто бывают обыски, проверки. Будьте осторожны…

Как-то в мае 1929 г., отправившись в Общество молодежи за газетами, Шаоюй встретил там Ли Цюши (член Секретариата ЦК комсомола). Он, как и Линь Юйнань и некоторые другие, были недовольны многими действиями тогдашнего ЦК партии.

Он спросил Шаоюя, зачем пришел. Шаоюй ответил, что за газетами.

– Вы курьер? – спросил Ли Цюши.

– Я кандидат в корреспонденты, – ответил Шаоюй.

Ли Цюши был удивлен:

– В райкоме курьеры. Я никогда не слышал о каких-то кандидатах в корреспонденты! Кто дал вам эту работу?

Шаоюй сказал:

– Это Асань³⁸ послал меня на самую низовую, самую трудную и тяжелую работу.

Ли Цюши заметил:

– А не можете ли вы пойти к нам, в редакцию, работать? Вы же вполне можете писать!

Только через три месяца Шаоюй был переведен в Восточный район Шанхая заведующим отделом пропаганды райкома партии. Иногда ему приходилось замещать секретаря райкома и другие должности.

3. Трехдневник «Хунци»

С 12 ноября 1929 г. до 1 января 1930 г. Шаоюй, переведенный на работу в Отдел пропаганды ЦК КПК, редактировал трехдневник «Хунци». Ранее это издание редактировал Пань Вэнью, который по совместительству был референтом Отдела пропаганды ЦК и еще редактировал журнал «Большевик». Се Цзюецзай в то время тоже принимал участие в работе редакционного совета «Большевика», но вел только рубрику «Цуньте» («Дюйм железа») – писал фельетоны.

Было установлено, что «Большевик» должен выходить раз в полмесяца, а «Хунци» – раз в три дня. Но оба издания никогда не выходили вовремя. Для них часто писали Ли Лисань и другие руководители ЦК. Но как только Шаоюй стал редактором, все они перестали писать. Причем Ли Лисань откровенно заявил Шаоюю еще следующее:

– Во-первых, вам запрещается употреблять свое имя, ни в коем случае нельзя подписываться «Чэнь Шаоюй», «Шао Юй» и т. п.; во-вторых, выпускать надо непременно раз в три дня; в-третьих, курьеравам не дадим, сами будьте относить рукописи в типографию.

Таким образом, Шаоюй один писал статьи, относил в типографию и редактировал гранки. Жил он на улице Синься в Западном районе, а типография находилась возле Тиланьского моста в Восточном районе. Для каждого номера газеты надо было написать 16 тысяч иероглифов (что равно двум полосам крупной газеты, не считая заголовок). Шаоюй выпускал газету по графику, что встречало всеобщее одобрение. Поскольку Шаоюй был единственным автором, то все номера (около 15) трехдневника «Хунци», выпущенные с середины ноября 1929 г. до 1 января 1930 г. (в этот день Шаоюй был арестован и заключен в тюрьму), содержали только статьи, написанные им одним. Они подписаны псевдонимами «My Ши», «Ин Ши», «Цин Шу», «Хуа Ин», «Чжао Юй», «Лу Цин» и т. д. Содержание трехдневника «Хунци» включало: внутренние и зарубежные новости, информацию о Красной армии и Советских районах, отповедь антикоммунистическим выпадам Гоминьдана, сообщения о борьбе народных масс, ознакомление читателей с Советским Союзом и прочее.

4. В тяжелые дни 1930 года

О процессе борьбы против линии Ли Лисаня, против правой группировки Ло Чжанлуна и троцкистов-чэньдусюистов в 1930 г. Шаоюй уже немало рассказал в своей книге «Борьба за дальнейшую большевизацию КПК». Но, как отметил автор в «Послесловии ко второму изданию» – «О процессе борьбы против линии Ли Лисаня в период до IV пленума ЦК», по поводу этого процесса его «подробности никак не могут быть изложены в работе небольшого объема». Относительно сущности линии Ли Лисаня и борьбы Шаоюя и других товарищей против этой линии имеется подробное разъяснение в книге «Борьба за дальнейшую большевизацию КПК»³⁹. Здесь мне хотелось бы привести только некоторые моменты, которые помогают понять тогдашнюю обстановку.

Прежде всего о гонениях, которым подвергал лилисаневский ЦК Шаоюя, Бо Гу и других товарищей; особенно о пяти историях, когда Шаоюй подвергался преследованиям со стороны Ли Лисаня и других.

История первая 

1 января 1930 г. Ли Лисань сказал Шаоюю:

– По решению ЦК и Цзянсуского провинкома, актив красного профсоюза⁴⁰ всех районов Шанхая созывается сегодня, на котором будет сообщено о решении ЦК и провинкома – организовать предновогоднюю (по лунному календарю) забастовочную борьбу рабочих. Но место сегодняшнего собрания таково, что мне туда идти нельзя. Вам придется пойти на это собрание вместо меня и сделать доклад о международном и внутреннем положении и наших задачах.

– Ранее было договорено, – продолжал Ли Лисань, – что Сян Ин и Сюй Сигэн⁴¹ пойдут со мной вместе. Они сейчас ждут меня в чайной… Вы пойдите сначала к ним и скажите им, что я не могу идти, пусть идут с вами.

Когда Шаоюй увидел Сян Ина и Сюй Сигэна в чайной и рассказал им всё как было, оба, не сговариваясь, усмехнулись. Сян Ин сказал Шаоюю:

– А-а, значит, Лисань сам не пойдет. Ну хорошо. Идите, Шаоюй, вперед. Мы скоро придем.

Но Шаоюй только добрался до места собрания, не успел еще сесть, как подкатились уже полицейские фургоны. Шаоюй и более 20 участников собрания были арестованы.

Тут Шаоюй только понял, почему Ли Лисань сам не пошел, а Сян Ин и Сюй Сигэн лишь усмехались, но тоже не пошли. Ли Лисань и его окружение знали, что место собрания уже раскрывалось врагами раньше. Тем не менее они посылали туда других «бороться» за легальность⁴². Сами же они не желали бороться. Поэтому назначили по-прежнему в этом месте проводить актив профсоюзных и партийных кадров с участием более 20 человек, на который не только послали Шаоюя вместо Ли Лисаня, но еще двух членов Политбюро ЦК (Сян Ин и Сюй Сигэн) – выходцев из рабочих.

Как рассказывал позже Сян Ин, когда дело касалось людей из собственной группировки Ли Лисаня – например, Гуан Сянъина и Сяо Юаня (занимался внутренней курьерской службой ЦК, приемный сын Сян Чжунфа), Ли Лисань сразу же, как только их арестовали, потратил крупные суммы денег и выручил их из тюрьмы. Но когда арестовывали людей, не входивших в их группировку, – например, Юнь Дайина и Цай Хэсэня, они не предпринимали мер для их спасения (на VIII съезде КПК (в 1956 г.) Ли Лисань и Чжоу Эньлай открыто признали гибель Юнь Дайина и Цай Хэсэня результатом своих ошибок сектантского характера).

История вторая 

18 февраля 1930 г. Шаоюй был освобожден из тюрьмы как представивший поручительство. Он снял с себя демисезонный халат, отнес его в ломбард и, получив 2 юаня, поселился в маленькой гостинице «Цичан» на улице Чжэцзянлу. На другой день он вышел на улицу – пройтись, надеясь встретить кого-нибудь из товарищей, чтобы восстановить связь с партийной организацией. Пройдя немного, на улице Сымалу он встретил Жэнь Биши, который дал ему 5 юаней и обещал сообщить о нем в Орготдел ЦК, чтобы прислали к нему человека для контакта.

Но прошло еще дней двадцать, прежде чем Ли Лисань прислал к нему Чэнь Гэна. Тогда Шаоюй еще не знал, что Чэнь Гэн – ответственный сотрудник Особого отдела ЦК; думал, что он работник Орготдела ЦК.

Расспросив Шаоюя, Чэнь Гэн сказал:

– Ваш рассказ совпадает с тем, что нам известно. Вы ждите. К вам придут, дадут вам работу…

Весной 1931 г. (уже после IV Пленума ЦК КПК 6-го созыва), когда враги объявили денежную награду за поимку Шаоюя и других руководителей ЦК, нам часто приходилось по два-три раза в день менять местожительство, чтобы избавиться от слежек и преследования. Однажды мы поселились на улице Синься в маленьком монашеском доме (верхняя его часть сдавалась в наем). Три монахини днем облачались в буддистские рясы, стучали в «деревянные рыбки»», а ночью, намазанные и напудренные, принимали «клиентов». Мы жили у них на втором этаже. Из-за производимого ими шума не знали покоя, задумали переселиться. Как раз в это время пришел Чэнь Гэн. Он сразу сказал:

– Почему вы поселились здесь? Тут шпана всякая шныряет.

Затем, понизив голос, он продолжал:

– Товарищ Шаоюй, сегодня я пришел охранять вас. А когда год назад⁴³ я навестил вас в той маленькой гостинице, где вы жили, я имел задание вовсе не охранять вас. Наоборот, Лисань приказал мне отвести вас в „большой дом“ нашего отдела. Теперь вы уже знаете, что за место этот „большой дом“? Туда можно только войти, но оттуда нельзя выйти! Я говорил Лисаню: из 20 с лишним человек, арестованных вместе с Шаоюем, за исключением Чжан Гуанмина и Ляо Хуа⁴⁴, все были освобождены по представлении поручительства. Но Лисань приказал мне: «Вы обязательно поговорите с ним. Если обнаружите хоть крупицу подозрительного – немедленно отведите его в „большой дом!“». Последнюю фразу он даже несколько раз повторял, боясь, что я не пойму его. После беседы с вами в гостинице я тем более убедился, что подход Лисаня абсолютно лишен основания. Вот видите, если бы я был приспособленцем, подлаживающимся к начальству, то разве не был бы уничтожен и такой хороший человек, как вы?! И это было бы не только преступлением Лисаня, но и моим преступлением перед партией!

Летом 1931 г. в присутствии Чжоу Эньлая, Оуян Синя (по прозвищу «Толстяк») и других Чэнь Гэн снова рассказал упомянутую историю. На этот раз он говорил еще:

– Теперь я очень горжусь своим характером, не признающим приспосабливания к чьим бы то ни было симпатиям. Но часто, как вспомню эту историю, так весь вспотею! Потому что на нашей работе надо быть чрезвычайно осторожным. Обязательно ставить на первое место партийные принципы и свою совесть.

В марте 1961 года Ван Мин, увидев в газете сообщение о кончине Чэнь Гэна, написал в память о нем стихотворение «Близкий друг». Вот какие слова, полные горечи, написал Ван Мин 21 марта 1961 г.:

 
В монашеском доме с тобой
встречи я не ожидал…
На постоялом дворе разговор
был сердечен от начала.
И я счастлив был,
хоть и немало пострадал,
Что в такой беде
я друга повстречал.
Телом и духом крепясь,
в ста битвах ты побывал.
Летели годы и над лесами облака…
я тебя не забывал.
Вдруг грянула горькая весть,
как над сердцем запал.
И кажется, все равно будет мало,
сколько бы я слез ни проливал…
 

Чэнь Гэн родился в 1903 г. В 1922 г. вступил в партию. Умер 16 марта 1961 г., будучи к тому времени членом ЦК КПК, зам. министра обороны КНР и зам. начальника генштаба НОАК, генералом армии.

Здесь надо отметить, что Чжан Гошу (младший брат Чжан Готао), увидев Шаоюя после его выхода из тюрьмы, радостно обнял его и сказал:

– Я верил, что ты выйдешь из тюрьмы, потому что китайский народ не может быть столь несчастным!

История третья 

В марте 1930 г., поскольку Чэнь Гэн не исполнил приказа Ли Лисаня и не уничтожил Шаоюя, Ли Лисань придумал другой способ репрессировать его. Он велел Шаоюю переселиться из гостиницы в Дом приезжих ЦК. Там жили только те, кого собирались направить на периферийну работу, а также приехавшие из разных мест товарищи.

Вначале среди соседей Шаоюя были Чжан Гошу с женой (Чжан и его жена Янь Бифан по возвращении из Москвы некоторое время работали в аппарате ЦК). Ли Лисань велел им вернуться на работу в провинцию Цзянси. Чжан Гошу говорил Шаоюю:

– Одного из моих старших братьев уже послали в Цзянси, и он погиб. Мне тоже нельзя возвращаться. Потому что враги уже давно объявили розыск всех нас, братьев. Но Лисань ругает меня трусом. Придется ехать. Неизвестно только, какую пользу партии приносят такие действия Лисаня?!

Действительно, вскоре по возвращении в Цзянси Чжан Гошу и Янь Бифан были арестованы и погибли.

Теперь Ли Лисань велел Шаоюю отправиться в советский район Хэнань-Аньхуэй вместе с прибывшими оттуда товарищами. Шаоюй вначале и не думал, что у Лисаня был недобрый замысел. Очень скоро Шаоюй нашел общий язык с товарищами, прибывшими из соврайона Хэнань-Аньхуэй. Двое товарищей – Сюй Цзишэнь и Сюн Шоусюань были тогда руководителями соврайона Хэнань-Аньхуэй, они были также среди основателей этого соврайона. Шаоюй прожил с ними более 20 дней, каждый день преподавал им уроки по марксизму-ленинизму. Но обо всем этом заведующий Домом приезжих донес Ли Лисаню, и тот пришел в Дом приезжих, громко крича, стал ругать Шаоюя:

– Не поедете вы в соврайон Хэнань-Аньхуэй!

Шаоюй спросил почему. Ли Лисань ответил:

– Потому что если бы вы туда поехали, вы бы овладели вооруженными силами и выступили против ЦК!

Шаоюй спросил, на чем основано его утверждение. Продолжая кричать еще громче, Ли Лисань сказал:

– Не спрашивать! Сказали вам ехать – поезжайте; сказали вам не ехать – не езжайте!

Сказал и ушел. После его ухода Сюй Цзишэнь и Сюн Шоусюань рассказали Шаоюю:

– Ли Лисань называл вас опасным элементом. Он хотел отправить вас в наш соврайон, а там – «пустить в расход»!

История четвертая 

В апреле 1930 г. Шаоюя послали работать референтом партгруппы в ВСПС и по совместительству редактором газеты «Лаодун» («Труд»), выходившей также раз в три дня. С этого времени началась борьба против линии Ли Лисаня. Поскольку на страницах органов ЦК «Большевик» и «Хунци» было опубликовано несколько статей Ли Лисаня, имевших принципиальные ошибки.

Сначала Шаоюй приходил к члену Политбюро ЦК, руководителю ВСПС Сян Ину и беседовал с ним больше десяти раз. Сян Ин выражал полное согласие с мнениями Шаоюя.

Затем несколько раз беседовали с Сян Чжунфа, которого просили передать Ли Лисаню, чтобы тот обратил внимание на свои ошибки и исправил их. Но Ли Лисань не прислушался к критике.

В начале июня Шаоюй был переведен в Отдел пропаганды ЦК референтом (заведующий отделом был Ли Лисань). Шаоюй, а также Ван Цзясян (тоже работал в этом отделе), Цинь Бансянь (Бо Гу) и Хэ Цзышу беседовали с Ли Лисанем, искренне желали, чтобы он исправил свои ошибки. Они также доброжелательно советовали Политбюро ЦК не вносить ошибочные мнения Ли Лисаня в резолюцию ЦК. Однако ознаменовавшая вершину лилисаневщины резолюция ЦК от 11 июня 1930 г. все-таки была опубликована. (см. «Борьба за дальнейшую большевизацию КПК» на кит. яз., изд. 2-е, М., 1934, С. 155–167).

Ли Лисань созвал собрание работников ЦК, на котором открыто травили Чэнь Шаоюя, Цинь Бансяня, Ван Цзясяна и Хэ Цзышу. Объявили их «правыми оппортунистами», «тайными агентами ликвидаторов». Затем поручили тогдашнему номинальному генсеку ЦК Сян Чжунфа «побеседовать» с упомянутыми четырьмя товарищами, готовясь наложить на них организационные взыскания.

В конце июня 1930 г. Сян Чжунфа, взяв с собой Сян Ина, снова вызвал четверых на разговор. Сян Чжунфа сразу же разразился бранью – от «мелкобуржуазности» до «собачьих щенков», «черепашьих яиц» и т. д.

Сян Ин так и не проронил ни слова.

Все четверо отказались «признать свои ошибки». Сян Чжунфа от имени лилисаневского ЦК объявил Чэнь Шаоюю «последнее серьезное предупреждение», а остальным троим – по «серьезному предупреждению» каждому.

7 августа 1930 г. Сян Чжунфа вновь вызвал Чэнь Шаоюя, Цинь Бансяня, Ван Цзясяна и Хэ Цзышу в Отдел пропаганды ЦК на заседание. Он также велел Дэн Чжунся (зам. зав. отделом) и Пань Вэнью (помощник Ли Лисаня) принять участие и помогать ему травить четверку. На этот раз Сян Чжунфа начал с объявления:

– Красная армия уже заняла город Чанша. Кто еще смеет говорить о том, что линия ЦК неверна? Кто против Ли Лисаня – тот против партии, кто против партии – тот контрреволюционер! Так что сегодня я пришел сюда проводить с вашей четверкой контрреволюционное заседание!

– Ну, я пошел! – сказал Шаоюй, вставая.

– Почему? – спросил Сян Чжунфа.

– Мы все коммунисты, кто же будет проводить с Вами контрреволюционное заседание! Если вам нужно проводить контрреволюционное заседание, то не надо было сюда приходить!

Все молчали, Сян Чжунфа тоже долго не произнес ни слова.

– Старик!⁴⁵ Если вы признаете, пусть молча, что неправильно сказали, то мы продолжим с вами заседание, – сказал Шаоюй и сел.

– Дискутировать с вами невозможно – вас все равно не переспорить. Но партия в наших руках. Мы можем вас наказывать! Наказывать! И еще раз наказывать! – заявил Сян Чжунфа.

Затем Пань Вэнью тоже отругал четверых. Но Дэн Чжунся до конца не произнес ни слова.

Все четверо, которых травили, еще раз разъяснили, почему линия Ли Лисаня неправильная.

Шаоюй сказал:

– Статья Ли Лисаня «Некоторые вопросы накануне нового подъема китайской революции» была первой ошибкой, резолюция от 11 июня – второй, а наступление Красной армии на Чанша и проведение вооруженных восстаний в разных частях страны – третьей, еще более крупной ошибкой! Первая и вторая являются ошибками теоретическими. Третья – ошибкой в действии.

Далее Шаоюй продолжал:

– Товарищ Пань Вэнью! У вас есть свое мнение, но боитесь высказываться. Многие другие товарищи тоже имеют свои мнения и не смеют высказываться. Это ненормальное явление. Это трагедия партии!

Дело в том, что и до и после опубликования резолюции ЦК от 11 июня Шаоюй беседовал с Пань Вэнью. Тот говорил тогда:

– Я согласен со всеми вашими мнениями. Но советую вам не говорить. Потому что Ли Лисань человек чрезвычайно злопамятный. Я тоже как-то высказал ему небольшое замечание, так он вынудил меня признать свою ошибку, – чуть не довел меня до смерти! Не только тогда, когда вы с ним не согласны, он вас преследует; но и когда он с вами не согласен, он вас тоже преследует. Так что нельзя высказываться. Иначе он вас затравит до смерти!

Пань Вэнью носил псевдоним «Доронин». После ареста он написал Чжан Сюэляну «письмо в 10 тысяч иероглифов». Давал Чжан Сюэляну уроки марксизма-ленинизма. Впоследствии был убит агентами Чан Кайши.

На этот раз дело кончилось тем, что Сян Чжунфа от имени лилисаневского ЦК объявил новые наказания всем четверым: Чэнь Шаоюю вместо былого «последнего серьезного предубеждения» дали «временное оставление в партии сроком на шесть месяцев под наблюдением», каждому из других троих – по «последнему серьезному предупреждению». Вот так проходило заседание, прозванное «Второй конференцией „7 августа“».

По прибытии в Москву в конце 1931 г. Шаоюй встретил одного из представителей Коминтерна в Китае в 1930 г., немецкого товарища (кажется, это был Герхард⁴⁶), который рассказал:

– Во время совместного заседания Дальбюро Коминтерна и Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК 3–5 августа 1930 г. Ли Лисань, Сян Чжунфа и другие требовали исключить вас четверых из партии. Поскольку мы были против этого, заменили временным оставлением в партии для наблюдения и последним серьезным предупреждением. Мы все равно были против и такого, но они нас не послушались!

Вскоре после упомянутого заседания 7 августа, 15 августа, Шаоюй был снят с должности секретаря Отдела пропаганды ЦК. Его направили в сектор архивов на сбор материалов. Затем его еще понизили и отправили в отдел пропаганды Цзянсуского провинкома номинально инструктором по пропаганде, фактически ему поручили охранять несколько больших деревянных ящиков со старыми документами. Ван Цзясян был отправлен в Гонконг – номинально корреспондентом газеты «Хунци», фактически безо всякой работы. Хэ Цзышу был направлен в Северный Китай, где вскоре был арестован и погиб.

История пятая 

Шла осень 1930 г., ЦК КПК уже получил указания Коминтерна об ошибочности линии Ли Лисаня. После III Пленума ЦК объявили об отмене взысканий, наложенных на Чэнь Шаоюя, Цинь Бансяня, Ван Цзясяна и Хэ Цзышу. Тем не менее тогдашнее руководство ЦК по-прежнему ненавидело этих людей, выступивших против линии Ли Лисаня. После III Пленума ЦК (в конце сентября) Чэнь Шаоюя и Цинь Бансяня отстранили от всякой работы.

Еще до III Пленума ЦК Шаоюй и Бо Гу, узнав о том, что ИККИ приял новую резолюцию по китайскому вопросу (речь идет о резолюции от июля 1930 г.), дважды писали Цюй Цюбо с просьбой дать им возможность поговорить с ним лично. Но Цюй Цюбо даже не ответил им, он послал Чжоу Эньлая, после III Пленума ЦК на «собеседование» с Шаоюем и Бо Гу от имени Политбюро ЦК. Чжоу Эньлай решительно требовал от них согласия поехать в Центральный советский район. Они же оба давно слышали о том, что лилисаневцы-сектанты способны убивать чужими руками, – уже отправили двух товарищей в Центральный советский район, которых там казнили… Поэтому Чжоу Эньлаю был задан вопрос:

– Какую вы дадите нам рекомендацию или характеристику?

Чжоу Эньлай не отвечает.

– Если вы собираетесь отправить нас как контрреволюционеров в соврайон и чтобы там нас казнили, то мы не поедем! – заявили Шаоюй и Бо Гу.

– Не поедете – всё равно не дадим вам работу! Не дадим вам и на пропитание! – сказал Чжоу Эньлай.

– Мы предпочитаем голодную смерть такой поездке!

– Мы предпочитаем быть казненными Чан Кайши революционерами, но не можем позволить опозорить нас как антипартийцев и контрреволюционеров! – единодушно заявляли Шаоюй и Бо Гу.

Чжоу Эньлай отругал их за «мелкобуржуазность», «неподчинение распоряжению партии» и т. д., затем сердито ушел.

Не дают работу, значит, не дают и на пропитание. В условиях подполья это было трудно вдвойне! Шаоюй и Бо Гу поселились на мансарде маленькой вермишелевой на берегу р. Сучжоухэ (недалеко от ул. Чжэцзянлу). Часто голодали. Хорошо еще, что хозяин вермишелевой иногда соглашался одалживать им немного вермишели. В их комнатушке были всего лишь одна узенькая деревянная кровать, одна деревянная табуретка. Шаоюй всегда спал на полу. Не было никакой другой мебели и даже денег на ночную посуду…

Я была арестована и заключена в тюрьму 30 июля 1930 г. К началу октября Шаоюй перенес к себе из моих вещей раскладушку, столик, две табуретки и прочее, после чего у них стало немного из «обстановки».

Шаоюй и Бо Гу каждый день видели множество лодок на реке Сучжоухэ, видели живших на них круглый год лодочников-ассенизаторов и их семьи; эти лодки образовали целый район бедноты, неописуемый своими лохмотьями. У Шаоюя и Бо Гу на кроватях и под ними были груды марксистско-ленинской литературы на китайском, русском и английском языках. От такого сопоставления они повеселели…

Шаоюй перевел книгу Розы Люксенбург «Социальная реформа или социальная революция?» и получил несколько десятков юаней гонорара.

Жена Бо Гу (Лю Цюньсянь) приезжала с их родины – уезда Уси – проведать его, привезла ему чувство теплоты от его заботливой матери. Оба они (Шаоюй и Бо Гу) ни на час не прекращали руководить борьбой как против врагов, так и против линии Ли Лисаня. Комнатушка их часто была переполнена людьми. Одни товарищи приходили к ним за знаниями по марксизму-ленинизму и истории ВКП(б), другие – посоветоваться по вопросам борьбы против линии Ли Лисаня. Они все время были очень заняты.

22 ноября 1930 г. я вышла из тюрьмы. 23-го числа мы с Шаоюем поженились. На маленьком подворье у нас не только не было никакого свадебного церемониала, но не было также ни белья для смены, ни жилища. 24-го мы с Шаоюем пришли на мансарду вермишелевой, где они жили с Бо Гу. Весело разговаривали и смеялись втроем. Мне показалось, что вернулись «домой». Однако Бо Гу еще укрывался моим одеялом, когда спал. У Шаоюя одеяло было совершенно рваное и до жалости крошечное. Нам пришлось уйти из этой комнатушки и искать другое жилище.

Только после прибытия в Шанхай Мифа – представителя Коминтерна Чжоу Эньлай переменил тон. Однажды он пришел на мансарду вермишелевой, чтобы навестить двух товарищей, на которых были наложены суровые взыскания. Чжоу Эньлай сказал им:

– К вам сюда приходит слишком много людей. Это очень опасно. Скорее переселяйтесь!

Позже, 25 ноября 1930 г., по предложению Чжоу Эньлая Шаоюй был избран секретарем Цзянсуского провинциального комитета КПК. А после IV Пленума ЦК КПК 6-го созыва Бо Гу был выдвинут на работу генерального секретаря ЦК комсомола. На IV Пленуме ЦК Шаоюй и Шэн Цзэминь были кооптированы в члены ЦК, Шаоюй был избран также членом Политбюро ЦК.

Как говорилось выше, мы с Шаоюем встретились впервые зимой 1927 г. в Москве, а поженились в Шанхае через два дня после моего выхода из тюрьмы. Я в то время работала при Политбюро ЦК КПК (на технической работе с секретными документами), часто переезжала с места на место, иногда по несколько раз в день. При очередном отъезде я разрывала на мелкие куски секретные документы. Но однажды в ящике от стола осталось немного мелких бумажек. Рядом с покинутой мной мансардой жили супруги Ло (их имена уже не могу вспомнить). Вскоре к ним в поисках меня пришел Шаоюй, увидев пол-иероглифа на бумажном клочке, он сказал супругам Ло:

– Да, вы правильно сказали, она была здесь.

– Вот это да! По пол-иероглифа узнаёт свою! – восхитился Ло.

5. Как работали при лилисаневщине

«1» Почему никто не желал высказываться?

В середине августа 1930 г. из-за оппозиции лилисаневщине Шаоюй был понижен Ли Лисанем с должности референта Отдела пропаганды ЦК и назначен номинально инструктором отдела пропаганды Цзянсуского провинкома, а практически ему поручили, как сказано выше, сторожить несколько больших деревянных ящиков со старыми документами. Но Шаоюй продолжал борьбу против лилисаневщины. Он часто беседовал с референтом отдела пропаганды провинкома Ли Чули, чтобы быть в курсе событий. Как-то раз Ли Чули сказал ему:

– Проведу вас в Западный район на собрание партячейки Университета «Фудань». У них там спор; вы поможете им разрешить его.

В назначенный день собрание ячейки состоялось нелегально, на кладбище. Участвовали в нем шесть товарищей. Эта ячейка опекалась заведующим отделом пропаганды Западного райкома Ван Жэньшу⁴⁷, который часто присутствовал на собраниях ячейки; но между ним и членами ячейки были разногласия, так и не получившие разрешения. Все шесть членов партии, присутствовавших на собрании, имели очень недовольный вид, большинство из них лежало неподвижно на траве. Нередко, говорили, с ними вообще не удавалось проводить собрание.

Когда Шаоюй и Ли Чули пришли, Ван Жэньшу велел секретарю ячейки объявить собрание открытым. Ван Жэньшу спросил, у кого какие имеются мнения. Один товарищ заявил:

– Ой, райком!⁴⁸ У меня сегодня живот страшно болит!

Когда тот же вопрос был задан другому товарищу, он сказал:

– Райком! У меня сегодня голова ужасно болит!

Ван Жэньшу заметил:

– Что бы ни болело, говорить-то можете!

Но все молчали. Тогда Ли Чули произнес:

– Товарищи! Мы двое из отдела пропаганды провинкома, являемся вышестоящей инстанцией для Ван Жэньшу. Какие у вас имеются разногласия – все можете выкладывать. Мы пришли помочь вам разрешить их.

Услышав это, все поднялись с земли и сели. Секретарь ячейки начал говорить:

– В таком случае я расскажу, в чем именно наши разногласия. Товарищ Ван Жэньшу велел нашим товарищам открыто выпускать стенгазету в университете от имени ячейки. В ней мы должны писать «Долой империализм!», «Долой Гоминьдан!», «Поддерживаем Красную армию и Советы!». Мы говорили ему, что не следует выпускать стенгазету от имени ячейки. Лозунги можно наклеивать на стены. Ван Жэньшу не соглашается. Он говорит, что надо бороться за легальность.

Далее секретарь ячейки рассказал еще:

– Мы и несколько сочувствующих и так уже находимся под подозрением у университетских властей. Если станем действовать подобным образом, то совсем выдадим себя и не сможем оставаться в университете. Какая будет от этого польза? И еще – нам не разрешается читать документы в доме старушки. Мы решили хранить документы партии в доме старушки одного друга, ежемесячно выплачивая ей немного денег. Уже обо всем договорились. Она будет отвечать за их сохранность, а мы будем приходить к ней читать. Но Ван Жэньшу утверждает, что это проявление трусости, стремление жить в ладу с законом. Наконец, где мы должны вывешивать трехдневник «Хунци»? Ван Жэньшу велел нам расклеивать в университете. Мы говорили, что нас еще мало, нам нелегко соблюдать конспирацию; можно пока расклеивать вне университета, в людных местах в окрестности. Он не согласен.

Тут секретарь ячейки зарыдал и, размазывая по лицу слезы, продолжал:

– Он каждый раз ругал нас трусами, упрекал за невыполнение решений руководства, за боязнь перед участием в восстании, за правый оппортунизм и т. п. Если бы мы боялись смерти, то не вступали бы в коммунистическую партию. Но смерть должна приносить пользу. В университете много гоиньдановских шпиков. Вы призываете нас к восстанию – где оружие? Когда и где дали бы нам немного военной выучки? Если партия пошлет нас участвовать в восстании, то мы обязательно пойдем!

Ван Жэньшу объяснил:

– Все это не было моим мнением или мнением райкома. Вооруженное восстание и борьба за легальность – это по решению ЦК и провинциального комитета.

Ли Чули предложил:

– Попросим этого теоретически подкованного товарища Вана⁴⁹ высказать свои соображения.

Шаоюй сказал:

– Мнения товарищей из ячейки правильные. Сейчас нет возможности для какого-то восстания. Борьба за легальность тоже должна проходить в соответствующих условиях.

В теоретическом и практическом планах Шаоюй разъяснил им взаимосвязь между легальной и нелегальной формами работы, методы борьбы за существование в рамках законов и т. д. После этого товарищи из ячейки встали и разговорились. Все выражали одобрение сказанному Шаоюем, настроение стало приподнятым, никто больше не жаловался на болезни.

Но Ван Жэньшу потом доложил обо всем секретарю райкома Чжао Хэ, а тот – секретарю провинкома Ло Маю (Ли Вэйхань). Ло Май вызвал Ли Чули и отчитал его:

– Какое вы имели право приводить Чэнь Шаоюя на собрание ячейки, чтобы он выступал там против райкома?! В дальнейшем вам категорически запрещается так поступать!

– Я тоже согласен с мнением Шаоюя, – заявил Ли Чули в ответ.

«2» «Три штрейкбрехера» и другие.

Трое товарищей, Сюй Амэй, Чжоу Сюэсян и Чжу Сюэфань, были старыми шанхайскими рабочими, вступили в компартию еще во время Движения 30 мая и трех восстаний шанхайских рабочих. Но, из-за их противодействия некоторым неразумным, вредным распоряжениям и установкам периода лилисаневщины все трое были исключены из партии и заклейменены как «штрейкбрехеры». Шаоюй познакомился с ними в 1930 г. В то время он работал референтом партгруппы ВСПС и поэтому имел возможности услышать и увидеть связанные с ними факты; вот некоторые примеры.

Для встречи Красного Мая 1930 г. лилисаневцы предложили: организовать во всех районах Шанхая забастовки и демонстрации под лозунгом «Общешанхайская забастовка Красного Мая». ЦК решил создать генеральный забастовочный комитет для руководства общешанхайской забастовкой. На деле, к сожалению, лишь рабочие трамвайного треста в Восточном районе Шанхая, принадлежавшего английскому капиталу, бастовали в течение месяца. Во всех остальных районах забастовка не удалась.

А забастовка рабочих англо-трамвайного треста состоялась главным образом потому, что на этом предприятии было более десятка коммунистов. Все они были в медницком (ремонтном) цехе, все вступили в партию в 1925–1927 гг. Однако по-настоящему активными были только трое из них: Цзинь Ботан, Цяо Шэнфа и Фэн Асян. Все остальные были очень пассивны, проявляли интерес обычно только к докладам на темы текущей политики, а конкретные поручения выполнять не желали. На этот раз в результате разъяснений и агитации они тоже активизировались. Бывший секретарь ячейки Цзинь Ботан еще в 1929 г, был арестован чанкайшистами и расстрелян (он был очень способный: помимо секретаря ячейки, по совместительству являлся еще заведующим орготделом Восточного райкома Шанхая). После гибели Цзиня секретарем ячейки стал Цяо Шэнфа. Данную забастовку возглавили Цяо Шэнфа и Фэн Асян вдвоем.

Требованиями бастующих были увеличение зарплаты и пособие на рис (цена на рис часто подскакивала вверх). У коммунистов и масс настроение было боевое. Если следовать лилисаневским установкам, то каждая экономическая борьба должна сопровождаться политическими лозунгами, например, «Долой империализм!», «Долой Гоминьдан!», «За Красную армию и Советы!» и т. д. Но Цяо и Фэн считали, что накладывать такую связь нельзя, поскольку условия не созрели, и такие действия могут отпугнуть подавляющее большинство рабочих. В результате с нами останутся только члены партии и передовые рабочие, а забастовка сорвется. Генеральный забастовочный комитет был вынужден согласиться с этим.

Председатель ВСПС Сян Ин был в то время и председателем этого комитета. В него входили еще девять членов – члены ВСПС и партийные работники (Хэ Куньжун, Чэнь Гочжэнь и др.). Секретарь Цзянсуского провинкома Ло Май тоже участвовал в заседаниях комитета. Шаоюй выполнял тогда обязанности референта партгруппы ВСПС и главного редактора органа ВСПС трехдневника «Лаодун», а теперь еще стал референтом генерального забастовочного комитета и редактором забастовочной многотиражки-«молнии».

У рабочих англо-трамвайного треста был свой забастовочный комитет из семи человек, и ежедневная забастовочная многотиражка-молния считалась газетой этого комитета. Хотя газета выходила каждый день объемом в один лист (около 3 тысяч иероглифов), но Шаоюй был единственным автором и редактором. Только после трех часов ночи у него находилось время заниматься этой газетой, так как днем он должен был еще выпускать трехдневник ВСПС «Лаодун», а также заниматься другими текущими делами, – особенно тем, что приходилось каждый день подыскивать новое место для проведения заседаний генерального забастовочного комитета, к чему вынуждали соображения безопасности. Подыскав место, надо было еще сообщить о нем Сян Ину, Ло Маю и другим. Поэтому только к трем часам ночи Шаоюй мог пойти в сектор олеографии ВСПС и начать выпуск очередного номера забастовочной газеты.

Строку за строкой Шаоюй писал черновик газеты, а товарищ из сектора олеографии (практически там был один Сюнь Лэй) тут же строку за строкой переносил на вощеную матрицу, затем немедленно отпечатывал газету, а к семи часам утра отвозил ее в забастовочный комитет. В этой газете-«молнии» помимо новостей о самих рабочих англо-трамвайного треста по возможности печатались сообщения о важнейших событиях в стране и за рубежом, причем особое внимание уделялось пропаганде успехов СССР, а также китайской Красной армии и Советских районов.

Шанхайские рабочие достойны самой сердечной признательности. У них была высокая сознательность. Как только в цехи заводов доставлялись такие издания, как партийная газета «Хунци», трехдневник ВСПС «Лаодун» или забастовочная многотиражка-«молния», и члены партии и беспартийные рабочие наперебой расхватывали их и старались быстрее прочесть их. Вот почему Шаоюй, хоть и спал всего по 3–4 часа в сутки, работал с возрастающей энергией. Так он работал непрерывно более 20 дней вместе с забастовщиками, пока не возникли новые проблемы.

Проблема первая – как бороться с врагами забастовщиков?

Забастовка рабочих англо-трамвайного треста началась 1 мая. К 25 мая хозяева подкупили группу русских белоэмигрантов, сбежавших в Шанхай после Октябрьской революции, чтобы те водили трамваи вместо бастующих. Это вызвало колебания среди части рабочих-вагоновожатых, боявшихся потерять работу. К этому времени, капиталисты, хотя и не согласились на надбавки к зарплатам рабочих, но уже согласились ежемесячно прибавлять по 2 юаня каждому как пособие на рис.

Поэтому Забастовочный комитет рабочих считал: следует воспользоваться этой победной ситуацией для благоразумного завершения забастовки, чтобы сплотить большинство рабочих, которые пошли бы за нами и в следующий раз. Однако товарищи Фэн и Цяо не решались выдвигать такое предложение, зная, что провинциальный комитет с этим не согласится. Провинком стоял за продолжение забастовки, еще надеясь на общешанхайскую генеральную забастовку.

Действительно, узнав о поведении русских-беляков, Ло Май предложил избивать их, но продолжать забастовку. Рабочие-коммунисты сказали, что бить нельзя, поскольку у большинства рабочих нет решимости пойти на это; к тому же это может вызвать вооруженное вмешательство властей, которое создало бы еще больше трудностей для продолжения забастовки. Ло Май с такими доводами не посчитался, а Сян Ин тоже не решался выступать против мнения Ло Мая. В результате было решено сперва попробовать уговорить и предупредить беляков.

В номере забастовочной «молнии» от 26 мая Шаоюй поместил сверхкрупными иероглифами фразу: «Кто не слушается уговоров, остается проучить его кулаком». Этот номер газеты был доставлен белякам, но те не обращали внимания и водили трамваи, как прежде. Тогда решили избить одного-двух из них для пробы. В итоге капиталисты завербовали еще больше белых для вождения трамваев, а к каждому трамваю приставили вооруженную охрану – двух полицейских. Все это породило колебания еще большего числа рабочих-вагоновожатых, заколебались и рабочие-кондукторы.

Проблема вторая – как организовать поддержку бастующих?

Когда Сян Ин доложил обстановку Ли Лисаню, тот заявил:

– Работу нельзя возобновлять! Надо поддержать их извне.

Решили организовать забастовку рабочих электрической компании, принадлежавшей французскому капиталу, для поддержки рабочих англо-трамвайного треста. Генеральный забастовочный комитет послал Сюй Бингэня (в то время кандидат в члены Политбюро ЦК КПК и член ВСПС) к Сюй Амэю (старый член партии, являлся председателем гоминьдановского профсоюза во франко-электрической компании) с предложением немедленно возглавить забастовку рабочих франко-электрической компании для поддержки рабочих англо-трамвайного треста. Сюй Амэй сказал, что понадобится по меньшей мере неделя времени для согласования, разъяснения и подготовки, прежде чем забастовка сможет состояться. Ли Лисань и Ло Май упрекали Сюй Амэя: «Вы и так страдали „желтой“ тенденцией, а теперь ваши взгляды стали еще более „желтыми“. Сюй Амэй вынужден был согласиться с предложением Ло Мая: Сюй Амэй проведет Сюй Бингэня и одного рабочего (имя которого забыто, он тоже был член ВСПС) в цех, своими руками выключат рубильник; рабочие, естественно, не смогут дальше работать, тогда Сюй Амэй и объявит забастовку.

Как только они втроем выключили рубильник, тут же были арестованы. Рабочие, узнав об аресте Сюй Амэя, единодушно потребовали от капиталистов и гоминьдановских властей немедленно освободить его; в противном случае рабочие начнут общую забастовку. Враги в то время знали, что забастовка рабочих англо-трамвайного треста продолжается уже больше 20 дней, а Сюй Амэй пользовался большим авторитетом среди рабочих франко-электрической компании и, если его не выпустить немедленно на свободу, рабочие компании действительно могут забастовать. Поэтому Сюй Амэй сразу же был освобожден. Но Сюй Бингэня и другого рабочего бросили в тюрьму.

После освобождения Сюй Амэя Ли Лисань хотел поднять рабочих на спасение Сюй Бингэня и его товарища из тюрьмы. Но рабочие не откликнулись, так как не знали лично этих двоих. Сюй Амэй рассказал:

– Я не мог открыто говорить рабочим, что они оба коммунисты. Я мог только говорить, что тоже не знаю, что они за люди.

Ли Лисань снова отругал Сюй Амэя. Эти действия Ли Лисаня показывали его оторванность от масс и политическую несостоятельность. Но во время обсуждений этих вопросов на партгруппе ВСПС «против» выступал только один Шаоюй. Сян Ин не разделял взглядов Ли Лисаня, но не решался говорить. Ло Май решительно требовал от ВСПС исполнять указания Ли Лисаня. Другие тоже не решались что-либо сказать. Таким образом, организация поддержки забастовки тоже не удалась.

Проблема третья – как лучше возобновить работу?

28 мая часть рабочих (кондукторов и вагоновожатых) самостоятельно начала выходить на работу. Товарищи из партячейки высказали такие соображения: капиталисты уже согласились на ежемесячное пособие в 2 юаня на рис (на увеличение зарплаты не согласились), просили профсоюз прислать 29 мая своих представителей для переговоров и заключения соглашения с фирмой; 30 мая можно будет созвать торжественное собрание по случаю победы забастовки. Такое завершение будет гораздо полезнее, чем заставлять рабочих продолжать забастовку.

Но этому по-прежнему возражали Ли Лисань, Ло Май и др., они настаивали на выжидании общешанхайской генеральной забастовки. Вместе с тем на всех других предприятиях тогда не удалось осуществить забастовку; 29 мая еще большее число рабочих вышло на работу; дальнейшее продолжение забастовки приведет к выявлению и изоляции членов партии и членов красного профсоюза. 30 мая, докладывая партгруппе ВСПС и провинкому обстановку, Цяо Шэнфа и Фэн Асян заявили:

– Провинком! Никак нельзя бастовать дальше!

Ло Май опять не согласился с ними.

31 мая Цяо Шэнфа и Фэн Асян сами тоже вынуждены были выйти на работу. Спустя много часов их отыскали и привели к руководству. Они заявили:

– Мы всегда подчинялись решению партии. Но такое возобновление работы уж очень унизительно. Не будет ли солиднее созвать митинг по случаю победы забастовки и объявить о возобновлении работы?

Сян Ин снова доложил Ли Лисаню весь процесс возобновления работы. Ли Лисань сказал:

– На этот раз «усилиями девяти волов и двух тигров»⁵⁰ все-таки удалась столь длительная забастовка. Это – как-никак достижение. «Два тигра» – это Сян Ин и Ло Май, а «девять волов» – товарищи из райкома и партячейки.

Сян Ин заметил:

– Вы пропустили одного человека – товарища Шаоюя. Он был референтом забастовочного комитета и по совместительству редактором многотиражки-«молнии». Он был занят больше всех нас. Можно считать его тигром или волом – все равно. Недаром этот товарищ в Москве учился – и работал хорошо, и тактику понимал. По нескольким важным вопросам у него были правильные мнения.

По возвращении домой Сян Ин рассказал Шаоюю о своем разговоре с Ли Лисанем. Шаоюй тогда же говорил Сян Ину:

– Благодарю вас за лестную оценку, но нам скоро придется из-за этого расстаться. Хотя мне не хочется уходить из ВСПС, поскольку работа только начала налаживаться, но Асань вскоре переведет меня отсюда.

– Разве это возможно?! – возразил Сян Ин.

– Вот увидите. Ведь Асань не хочет, чтобы я где бы то ни было достиг успехов в работе, – сказал Шаоюй.

2 июня Сян Ин ходил на встречу в ЦК. Вернувшись, он рассказал:

– Асань уже сообщил мне, что вас переводят обратно в Отдел пропаганды ЦК референтом.

Сказав это, Сян Ин вздохнул.

3 июня Шаоюй вернулся в Отдел пропаганды ЦК. Но ему больше не дали работать редактором трехдневника «Хунци». Будучи номинально референтом, Шаоюй был поселен в комнату со старыми документами – сторожить архив. Вскоре после этого началась борьба против лилисаневщины, о чем уже говорилось выше.

Какой стала судьба Чжоу Сюэсяна и Чжу Сюэфаня?

Чжоу Сюэсян был председателем профсоюза табачной фирмы «Хуачэнь», член партии со времени Движения 30 мая. Чжу Сюэфань был председателем Профсоюза связистов Китая, тоже член партии со времени Движения 30 мая. При лилисаневщине им было приказано выйти из «желтых» профсоюзов, они не вышли. Они приводили причины своего несогласия с выходом из них: красным профсоюзам трудно развертывать деятельность, надо использовать гоминьдановские профсоюзы (использование легальности), поскольку в «желтых» профсоюзах были рабочие массы.

До предательства Чан Кайши существовали только красные профсоюзы, которые шанхайские рабочие называли «старыми профсоюзами». Руководимые коммунистами «старые профсоюзы» имели высокий авторитет. После предательства Чан Кайши профсоюзы попали под контроль Гоминьдана, им требовалась регистрация, но часто бывшие руководители оставались на своих постах, поскольку престиж у них был высок. Члены КПК через «желтые» профсоюзы могли играть руководящую роль среди рабочих. К сожалению, в то время не понимали значения использования легальности, многие члены партии вышли из профсоюзов. То, что Сюй Амэй, Чжоу Сюэсян и Чжу Сюэфань сумели остаться в гоминьдановских профсоюзах и продолжали руководить рабочими, было обстоятельством положительным. Увы, все трое были названы лилисаневцами «крупными штрейкбрехерами» и исключены из партии.

После освобождения страны Чжу Сюэфань был Министром связи КНР. Судьба остальных двоих неизвестна.

6. Из работы партгруппы по культуре

В начале июня – середине августа 1930 г., когда Шаоюй был снова переведен в Отдел пропаганды ЦК референтом, он отвечал за работу партийной группы по культуре в Шанхае. По этой работе он познакомился тогда со многими коммунистами – деятелями культуры того времени.

Секретарем партгруппы по культуре был Пань Ханьнянь. К ведению этой группы относились основные партийные кадры в различных областях культуры. В заседаниях партгруппы обычно присутствовали следующие девять товарищей – коммунистов, деятелей культуры:

– Пань Ханьнянь – старый член партии, из «Общества творчества», секретарь партгруппы;

– Линь Босю – философ и социолог, профессор одного из университетов. В 1938 г. Ван Мин встречал его в Ханькоу, когда его звали «Ду Гоцян». Неизвестно, которое его имя настоящее. Умер он, кажется, в начале 1940-х гг. Был самым старшим по возрасту среди всех девяти. Говорят, сидел в тюрьме;

– Фэн Сюэфэн – литературовед;

– Кэ Бонянь – изучал политэкономию, позже преподавал в Институте марксизма-ленинизма в Яньане;

– Фэн Найчао – литературовед;

– Чжу Цзиньво – его звали еще, кажется, «Пэн Кан». Тогда в Шанхае он по поручению партии заведовал книжным магазином «Цзяннань», который служил прикрытием для деятельности партии, где распространялись прогрессивные издания, произведения левых писателей и т. д. Номинально он был хозяином магазина. Говорят, впоследствии, когда враги раскрыли роль магазина, он был арестован и посажен в тюрьму. К началу «культурной революции» он был ректором Юго-Западного университета и, по сообщениям печати, был репрессирован Мао Цзэдуном;

– Шэн Дуаньсянь – он же Ся Янь, драматург и театровед, во время «культурной революции» тоже подвергался гонениям;

– Ли Иман – в то время носил имя «Ли Минчжи», изучал литературу, занимался издательским делом;

– Ван Сюэвэнь – занимался политэкономией, позже преподавал этот предмет в Институте марксизма-ленинизма в Яньане. Был честен, немногословен, настоящий человек науки. Тоже был репрессирован во время «культурной революции». Мао Цзэдун всегда недолюбливал его, – по-видимому, из-за того, что он не был склонен к подхалимству.

Впрочем, во время «культурной революции», как известно, были репрессированы и почти все другие старые кадры партии, работавшие в области марксистской политэкономии, других областях общественных наук, в литературе и т. д.

В 1930 г. Тянь Хань не участвовал в работе партгруппы. Возможно, он вступил в партгруппу только после перевода Пань Ханьняня в 1931 г. на работу заведующим отделом пропаганды Цзянсуского провинциального комитета партии. Говорят, он стал секретарем партгруппы. В 1930 г. Тянь Хань и Хун Чэнь (беспартийный драматург) создали «Общество Южного Китая», художественную школу и другие учреждения.

Кроме того, среди коммунистов – деятелей культуры того периода можно назвать еще Цянь Синьцуня и Ху Епина, которые тогда (в 1930 г.) не участвовали в работе партгруппы по культуре. Ли Чули, старый член партии, был членом «Общества творчества», в 1930 г. его перевели в Цзянсуский провинциальный комитет партии референтом отдела пропаганды. Он в то время тоже не участвовал в работе партгруппы; хотя неизвестно, участвовал ли он в ней до этого. Партгруппой по культуре непосредственно руководил Отдел пропаганды ЦК КПК.

7. О Лиге левых писателей

Лига левых писателей была создана весной 1930 г. (точнее, 2 марта). По решению ЦК КПК ее председателем стал Лу Синь; не только потому, что Лу Синь разделял взгляды компартии, но и потому, что он не был членом КПК, и ему относительно проще действовать легально и оказывать влияние на беспартийных деятелей культуры.

Вначале Лу Синь не соглашался стать председателем Лиги левых писателей, поскольку большинство из коммунистов, участвовавших тогда в работе партгруппы по культуре и работавших в области литературы и искусства, было из «Общества творчества». Лу Синь вел с ними дискуссии и не хотел с ними сотрудничать. Только в результате проведенной с ним разъяснительной работы, особенно через Цюй Цюбо, с которым у него были близкие отношения, он дал согласие.

Принимая в 1930 г. решение просить Лу Синя быть председателем Лиги левых писателей, партия помогала Лу Синю, и влияла на него через коммунистов – писателей. Эти члены партии, возможно, тоже не всегда во всем были правы; но они исполняли решения партии. Среди этих коммунистов были члены партии с 1920-х годов – Пань Ханьнянь, Фэн Найчао, Ли Чули, Чэн Фанъу, Го Можо и др. Были члены партии с 1930-х годов – Фэн Сюэфэн, Лоу Шии, Хун Чэнь (беспартийный), Ли Иман (Ли Минчжи) и др. Кроме Хун Чэня, все они в разное время участвовали в работе партгруппы по культуре. Многие из них сидели в тюрьме, например, Пань Цзынянь, Ли Чули, Фэн Сюэфэн и другие, которые вышли на свободу только с началом Антияпонской войны в 1937 г.

8. О судьбе одной роты

В Нанкине среди охранных войск Чан Кайши была рота, целиком находившаяся под влиянием компартии. Командир роты, многие офицеры и солдаты были негласными членами КПК. Однажды на собрании группа солдат роты случайно была застигнута агентами секретной службы. Этих солдат арестовали, повели на расстрел вместе с ранее схваченными коммунистами, среди которых были Тун Жичан и Тан Юйкунь, которые учились в КУТК и были хорошо знакомы Шаоюю. Но расстрел поручили солдатам этой же роты, поэтому все арестованные были уверены, что будут спасены своими товарищами. По дороге к месту казни арестованные и конвоиры обменивались приветствиями и даже хором пели революционные песни. Однако случилось невероятное: по приказу командира роты арестованные были расстреляны.

А ведь дело происходило на пустыре, кругом никого не было и товарищам нетрудно было устроить побег. Позже выяснилось, что командир роты получил личное указание Ли Лисаня – расстрелять приговоренных, чтобы сохранить роту в составе охранных войск вне подозрения. Он рассчитывал использовать ее как «личную» вооруженную силу во время всеобщего восстания… Финал этой трагической истории был таков: после расстрела своих товарищей все солдаты роты швырнули наземь винтовки и с душераздирающими воплями и проклятиями разбрелись кто куда – ушли не только со службы, но и от КПК. Сам командир роты самовольно выехал в Шанхай и там трое суток подряд пытался с заряженным маузером подкараулить Ли Лисаня, чтобы, как он сам говорил, «посмотреть, что это за человек и человек ли он вообще», а затем застрелить его.

9. IV пленум ЦК КПК и фактически главный руководитель партии

IV пленум ЦК КПК 6-го созыва проводился с 6 часов вечера 7-го до 7 часов утра 8-го января 1931 г. Присутствовали более 20 человек, представителем Коминтерна был один немецкий товарищ (возможно, Герхард⁵¹). Сян Чжунфа выступил с докладом, в котором признавались ошибки лилисаневщины, критиковались ошибки III пленума ЦК. Открыто выступили против пленума только Ло Чжанлун и Юань Найсян. Они потребовали созыва «чрезвычайной конференции». Ло Чжанлун утверждал: «Линия КПК, начиная с конференции «7 августа», вся была неверна», «линия Ли Лисаня еще хуже, чем Чэнь Дусю и Троцкий». Они требовали провести пересмотр всех решений, начиная с конференции «7 августа», снять всех членов ЦК с того времени и исключить их из партии и т. п. Юань Найсян к тому же громко кричал и мешал проведению пленума. Только после вмешательства товарищей из Особого отдела ЦК он успокоился (подробнее об антипартийной деятельности группировки Ло Чжанлуна описано в книге Шаоюя «Борьба за дальнейшую большевизацию КПК»).

Еще до IV пленума ЦК Шаоюй и Шэн Цзэминь были приглашены участвовать в одном из заседаний Политбюро ЦК. Затем по предложению Жэнь Биши IV пленум ЦК кооптировал Шаоюя в члены ЦК и члены Политбюро ЦК, а Шэн Цзэминя – в члены ЦК. Вплоть до ареста Сян Чжунфа Шаоюй по-прежнему по совместительству выполнял еще обязанности секретаря Цзянсуского провинциального комитета партии.

Шаоюй был главным оратором на IV пленуме ЦК. В его выступлении содержались: поддержка линии Коминтерна, осуждение линии Ли Лисаня; осуждение антипартийной деятельности правой группировки Ло Чжанлуна под прикрытием «борьбы» против лилисаневщины, их заговорщической попытки открыть путь для возвращения в руководящие органы партии троцкистско-чэньдусюистской группировки; международное и внутреннее положение; внутрипартийная обстановка и задачи партии, и многое другое (тезисы выступления и его стенограмма были сданы в секретный архив ЦК на хранение).

Представитель Коминтерна тоже выступил на пленуме.

Было принято обращение ко всем членам партии. Ли Лисань был освобожден от обязанностей члена Политбюро ЦК.

После пленума был создан Постоянный комитет Политбюро ЦК в составе Сян Чжунфа, Чжоу Эньлая и Чэнь Шаоюя. До своего ареста и измены Сян Чжунфа оставался номинально генсеком; но, поскольку политический и культурный уровень у него был очень низок, Шаоюй был фактически главным руководителем.

Этот факт позже вынужден был признавать и Мао Цзэдун на II пленуме ЦК КПК 7-го созыва в марте 1949 г., когда он говорил:

– И Бо Гу, и Ло Фу были лишь номинальными генсеками. От антилилисаневского IV пленума ЦК до начала «Кампании по упорядочению стиля» главкомом партии был Ван Мин… Я именно решил взять (Ваше политическое положение) и заменить собой.

Это высказывание Мао Цзэдуна имело двоякий смысл. С одной стороны, он не мог не признать за Ван Мином высокий авторитет во всей партии. С другой же стороны, он хотел превратить некоторые тактические ошибки периода Временного Политбюро ЦК в Шанхае и V пленума ЦК КПК 6-го созыва в «ошибки политической линии» и, добавив туда еще собственные фальсификации, приписать все эти «ошибки» Ван Мину.

Весной 1931 г. Шаоюй от имени ЦК партии написал «Письмо ЦК КПК Бюро ЦК КПК по Советским районам по поводу исправления ошибок в борьбе против контрреволюции», которое было исключительно важным документом. В то время, после «футяньских событий», Мао Цзэдун под предлогом борьбы против «эйби-туаней» («АБ-отряды» – от «Антибольшевистские отряды») всё расширял масштаб кампании «борьбы против контрреволюции»; даже член Политбюро ЦК, бывший секретарь Бюро ЦК Сян Ин и председатель Цзянсиского провинциального Совета Цзэн Шань были заподозрены в «контрреволюции». Создалась атмосфера всеобщего страха. Жэнь Биши (тогдашний секретарь Бюро ЦК КПК по Советским районам) послал Оуян Синя в Шанхай доложить ЦК обстановку и получить указания. Содержание упомянутого письма было основано на выступлении Шаоюя на заседании Постоянного комитета Политбюро. Помимо критики порочной практики расширения кампании «борьбы против контрреволюции» в письме указывалось, что главными причинами этих ошибок были нечеткость классовой линии, слабая работа в массах. К сожалению, это письмо не доставили в другие советские районы, кроме Центрального; поэтому ошибочное расширение «борьбы против контрреволюции» имело место также в советских районах западных частей Хунани-Хубэя и Хубэя-Хэнани-Анхуэя.

Написанное Шаоюем зимой 1931 г. циркулярное письмо ЦК КПК тоже было важным документом. Оно касалось правильного использования возможностей борьбы в рамках законов и борьбы за легальность, в нем также критиковались ошибочные взгляды Ли Лисаня и других по этим вопросам.

Письмо помещалось в малоформатном журнале «Наньчжэнь» («Компас»), который совместно редактировали Шаоюй и Чжоу Эньлай в период после событий «18 сентября» 1931 г. Тогда Чжоу Эньлай печатался под псевдонимом «Су Гуан», а Шаоюй – под псевдонимом «Шао Юй»; употреблялись и другие псевдонимы. К сожалению, вышло всего лишь несколько номеров этого малоформатного журнала, после чего ввиду крайне ухудшающейся обстановки в Шанхае, когда враги объявили большие награды за поимку Шаоюя и Чжоу Эньлая, они один за другим выехали из Шанхая согласно директивам Коминтерна, и журнал прекратил свое издание.

10. Почему Цюй Цюбо не было на IV пленуме ЦК КПК 6-го созыва

За день до открытия IV пленума ЦК КПК Постоянный комитет Политбюро ЦК и Дальбюро ИККИ провели вместе заседание, обсудили вопросы предстоящего пленума (от Дальбюро присутствовали П. А. Миф, И. А. Рыльский и немецкий товарищ – возможно, А. Эверт). Члены Постоянного комитета Политбюро ЦК Сян Чжунфа, Чжоу Эньлай, Цюй Цюбо участвовали в заседании. Неожиданно на этом заседании было решено вывести из членов Политбюро не только Ли Лисаня, но и Цюй Цюбо. Будучи недоволен этим, Цюй Цюбо не участвовал в работе IV пленума ЦК. Шаоюй узнал об этом решении лишь за два часа до начала работы пленума: на явочном пункте ЦК он увидел, что в повестку дня пленума включен вопрос об исключении Цюй Цюбо из Политбюро. Шаоюй тут же выразил сомнение по этому поводу.

Сян Чжунфа сказал:

– Цюбо тоже совершал множество ошибок.

Шаоюй возразил:

– Совершенные им в прошлом авантюристические ошибки уже исправлены VI съездом партии. Последние годы его не было в стране, он не может нести ответственность за лилисаневщину. В этот раз, по возвращении на Родину, он занял было ошибочную позицию в отношении линии Ли Лисаня. Отказывался беседовать с товарищами, выступавшими против лилисаневщины. На III пленуме ЦК признал за линией Ли Лисаня только отдельные тактические ошибки, не признавая ее как ошибочную политическую линию. После III пленума ЦК он продолжал притеснять товарищей, боровшихся против лилисаневщины, а письмо Коминтерна надолго задержал, не желая объявлять о нем партии. Все это было неправильным. Но он уже признался в этих ошибках и выразил готовность лично раскритиковать их на IV пленуме ЦК. Почему же теперь к Цюбо должно быть такое же отношение, как и к Лисаню – исключение из Политбюро? Людей с солидной марксистско-ленинской подготовкой и политическими способностями в нашей партии не так уж много. Поэтому я не одобряю исключения Цюбо из Политбюро.

Чжоу Эньлай объяснил:

– Так решило совместное заседание Постоянного комитета Политбюро и Дальбюро Коминтерна. Главной причиной послужило сообщение товарищей из Дальбюро о том, что Цюбо, будучи представителем КПК в Коминтерне, вместе с Чжан Готао, Юй Фэем и Лу Динъи тайком читали троцкистские документы и не сообщали об этом Коминтерну. Позже, узнав об этом, Малая комиссия ИККИ вызывала их на собеседования, подвергла их критике и дала каждому из них по предупреждению.

Чжоу Эньлай по этому поводу говорил еще:

– Я узнал об этом еще в прошлом году в Москве. Юй Фэй по возвращении действительно ушел с троцкистами. Поэтому с данным мнением Дальбюро мы тоже согласились. Цюбо сам тоже участвовал в этом совместном заседании.

Шаоюй сказал:

– Между Цюбо и Юй Фэем все-таки есть разница. Юй Фэй в Москве был замечен в некоторых действиях, особенно во время чистки партии, подозревался в связях с троцкистами. Потому что среди учащихся он провоцировал выступления против Коминтерна, против ВКП(б), преследовал тех китайских учащихся, которые поддерживали Коминтерн и ВКП(б). Материалы, которые читал Цюбо, по-видимому, переданы ему Юй Фэем. По возвращении Юй Фэй присоединился к Ло Чжанлуну. Но Цюбо, вернувшись, поступил иначе. Я предлагаю поговорить с товарищами из Дальбюро, чтобы оставить Цюбо в Политбюро.

Однако Чжоу Эньлай и Сян Чжунфа настаивали: уже поздно, все участники пленума уже прибыли; чтобы связаться с Дальбюро, необходимо предварительно договориться о месте и времени встречи, да и решение совместного заседания не так просто можно будет немедленно изменить.

– На IV пленуме ЦК я выступлю в защиту Цюбо, – заявил Шаоюй.

Сян Чжунфа и Чжоу Эньлай возразили: «Этого нельзя делать! Если вы покажете свое несогласие с нами, да еще с Дальбюро, то это может вызвать неразбериху. Отложим это дело, займемся потом».

Такое решение было неподходящим. Следовало оставить Цюй Цюбо членом Политбюро и позволить ему выступить на IV пленуме ЦК с самокритикой, что было бы гораздо лучше.

Позже и Миф упорно не соглашался оставить Цюй Цюбо в Политбюро.

Шаоюй неизменно доброжелательно относился не только к Цюй Цюбо, но и к Ли Лисаню, помогал ему, например, в углубленном изучении марксистско-ленинской теории, в исправлении допущенных ошибок, привлекал его к работе делегации КПК в Коминтерне, советовался с ним по разным поводам; никогда не относился к нему со злопамятством или дискриминацией.

11. О Гу Шуньчжане и Сян Чжунфа

«1» Арест и измена Гу Шуньчжана

В один из дней апреля 1931 г. во время заседания Политбюро ЦК Чэнь Гэн вызвал Чжоу Эньлая с заседания «на несколько слов» (поскольку Чжоу ведал работой Особого отдела ЦК). Вернувшись через некоторое время, Чжоу Эньлай сообщил:

– Гу Шуньчжан арестован и выдал 12 адресов наших органов!

Все присутствующие, пораженные услышанным, спрашивали Чжоу Эньлая, как это произошло.

– На небольшом катере Особого отдела, – сказал Чжоу Эньлай, – Гу Шуньчжан сопровождал товарищей Чжан Готао, Шэнь Цзэминя, Чэнь Чанхао и Чжан Циньцю, направлявшихся на работу в соврайон Хубэй-Хэнань-Аньхуэй. При возвращении он неизвестно зачем остановил катер у причала в Нанкине, а сам вышел на берег что-то посмотреть. Кто бы мог подумать, что на причале как раз находился Малыш Алянь, работавший прежде в Особом отделе, а затем ставший предателем; вот Гу и схватили!

«Малыш Алянь» – это кличка. Чжоу Эньлай, по-видимому, знал его настоящее имя, как и то, когда он был арестован и стал предателем. После своей измены Малыш Алянь не осмеливался действовать в Шанхае, зная о том, что группы действия Особого отдела ЦК могут его уничтожить. Он лишь отваживался вести агентурную работу для Гоминьдана в районе Нанкина.

Заседание Политбюро пришлось прервать. Постоянный комитет решил немедленно перевести в другие места все органы и явки, о которых знал Гу Шуньчжан, прервать все нити, ведущие к Гу и от него; так как он знал не только эти 12 органов, но также и места расположения партийных, комсомольских, профсоюзных и других организаций. Конечно, самыми важными из выданных Гу Шуньчжаном пунктов были адреса членов Постоянного комитета Политбюро ЦК, которым тем более необходимо было незамедлительно переселиться.

Первым об аресте Гу Шуньчжа и его предательстве сообщил в Особый отдел Лао Бао («Старина Бао», которого звали также «Ванбадань» («Черепашье яйцо») – это все его партийные клички; настоящее имя его было известно, по-видимому, Чжоу Эньлаю). Он служил начальником агентурной группы в Полицейском управлении английской концессии в Шанхае. Он был негласным членом КПК. Получив от главаря секретной службы Гоминьдана Чэнь Лифу приказ немедленно произвести облаву по выданным Гу Шуньчжаном 12 адресам, этот старый товарищ, много лет оберегавший органы и кадры нашей партии, сразу же доложил в Особый отдел ЦК об аресте и предательстве Гу Шуньчжана.

Вскоре из Нанкина в Шанхай сбежали два наших товарища – Ли Кэнун и Цянь Чжуанфэй. Оба они были членами КПК, внедренными в главное управление секретной службы Чан Кайши во главе с (братьями) Чэнь Лифу и Чэнь Гофу, а Гу Шуньчжан знал об их работе. Поэтому, услышав случайно, как кто-то позвонил Чэнь Лифу и сообщил: «Главарь агентурной службы компартии Гу Шуньчжан арестован и назвал 12 органов», они немедленно бежали. Услышанное же ими совпадало с информацией, полученной Лао Бао.

Постоянный комитет Политбюро решил немедленно реорганизовать Особый отдел ЦК, усилить его руководство. Раньше вся разведывательная, оперативная и другая работа в Особом отделе находилась в руках Гу Шуньчжана, поэтому он один знал множество органов и пунктов связи, а жизнь и работу самого Гу Шуньчжана никто не контролировал и не проверял.

Теперь было решено для коллективного руководства Особым отделом создать тройку, которая должна распределить между собой обязанности и находиться под непосредственным руководством и контролем Постоянного комитета Политбюро. Учреждались должности начальника Особого отдела и его заместителя.

Начальник и сотрудники Особого отдела должны были удовлетворять требованиям: быть политически надежными и хорошо знать обстановку в Шанхае. Чжоу Эньлай предложил на должность начальника Особого отдела тогдашнего заместителя заведующего Орготделом ЦК Чжао Жуна (его настоящее имя Чжан Шаоао; только после приезда в Москву в 1933 г. его стали звать Кан Шэном). Шаоюй же предложил назначить начальником Особого отдела Чэнь Юня (Ляо Чэньюня) – в то время заведующего орготделом Цзянсуского провинциального комитета КПК, в пользу которого приводились следующие доводы: Чэнь Юнь – член ЦК, а Чжао Жун – только член ЦКК; Чэнь Юнь знает обстановку в Шанхае лучше, чем Чжао Жун. В результате проведенного обсуждения Сян Чжунфа и Чжоу Эньлай согласились, чтобы Чэнь Юнь стал начальником Особого отдела, а Чжао Жун (Кан Шэн) – его заместителем. Одновременно в Особый отдел был переведен заведующий отделом пропаганды Цзянсуского провинциального комитета КПК Пань Ханьнянь для укрепления руководства Особым отделом, на него возлагалась ответственность за связь и разведку; Пань был политически надежен и отлично знал обстановку в Шанхае. Так была образована тройка руководства Особым отделом – Чэнь Юнь, Чжао Жун и Пань Ханьнянь.

Ввиду исключительной остроты и серьезности обстановки многие учреждения партии должны были немедленно переведены в новые места, тем более что факты предательства Гу Шуньчжана непрерывно подтверждались. Его тесть, теща и жена не были членами партии и были политически отсталыми, слушались только повелений Гу. К тому же Гу часто использовал их для работы по связи между учреждениями партии и, следовательно, они знали многие органы и работников КПК, в особенности персонал Особого отдела, в случае установления связи между ними и Гу Шуньчжаном число вражеских агентов сразу же увеличилось бы на три человека. Поэтому Постоянный комитет Политбюро утвердил предложение товарищей из Особого отдела о немедленной ликвидации этих трех лиц и об обыске на квартире у Гу.

Жилище Гу Шуньчжана и его упомянутой выше семьи оказалось обставлено с большой роскошью. Кроме многих дюжин банок очень дорогих куриных и мясных экстрактов (стоимостью 4–5 юаней каждая банка) и большого свертка опиума (Гу и его родичи курили опиум), там обнаружены были также контракты на покупку земли в окрестностях Шанхая, на что Гу Шуньчжан тратил партийные деньги. На контрактах были проставлены имя и фамилия его тестя.

В момент, когда товарищи из Особого отдела пришли обыскивать жилище Гу Шуньчжана, бывшая с ним в тесных отношениях его служанка Сяо Нянъи («Маленькая тетка») уже успела скрыться. Она в дальнейшем и оказалась той нитью, которая помогла врагам напасть на след и арестовать Сян Чжунфа, поскольку она обычно ходила также в дом Сяна, обслуживала его; в особенности, она вместе с наложницей Сян Чжунфа ходила в некую швейную мастерскую на пошив одежды.

Гу Шуньчжан (его партийная кличка «Большой босяк») в период трех восстаний шанхайских рабочих был командиром большой рабочей дружины. С тех пор, как в 1927 г. после поражения революции ЦК партии был переведен в Шанхай, он был руководителем Особого отдела ЦК. Поэтому после VI съезда КПК его избрали членом Политбюро ЦК. Хотя он проделал некоторую работу по уничтожению шпионов и предателей и охране подпольных органов и кадров партии, сам был сильно пропитан люмпен-босяцким духом, политический и культурный уровень его был очень низок. Как и в отношении других кадровых работников из рабочих, лилисаневский ЦК не уделял должного внимания его политическому и теоретическому воспитанию, ему дали бесконтрольно распоряжаться крупными суммами партийных средств. В результате он уже давно разложился. Разложился как в идейном, так и в бытовом отношениях.

Гу Шуньчжан после своего ареста одного за другим выдал врагам Ли Кэнуна, Цянь Чжуанфэя и Лао Бао, рассказав об их связях. Ли и Цянь немедленно бежали и потому избежали беды. Лао Бао, вызванный к английскому консулу на допрос, заявил там:

– Это главарь коммунистических агентов Гу Шуньчжан притворяется изменником, да еще меня хочет погубить. Я сам поеду в Нанкин к Чэнь Лифу и разъясню ему обстановку.

Прибыв в Нанкин и увидев Гу Шуньчжана, Лао Бао прежде всего влепил ему пару затрещин и сказал:

– Ах, мерзавец! Ты притворяешься перешедшим к нам, и меня еще хочешь опорочить! Ни один из названных тобой 12 адресов не оказался настоящим. Я посылал всюду людей, но никого не схватили. Это показывает, что ты только претворяешься перебежчиком!

Из-за этого враги так и не поверили полностью в измену Гу Шуньчжана. Лао Бао вернулся на английскую концессию и по-прежнему служил начальником агентурной группы. Хотя англичане и главное управление секретной службы Гоминьдана уже не доверяли ему так, как прежде, но пока и не снимали его с должности. После ареста Сян Чжунфа ЦК партии посоветовал Лао Бао отправиться в Советские районы, но он сказал:

– Сейчас уже невозможно уходить. Следят за каждым шагом, не удастся покинуть английскую концессию.

Позже англичане его уволили, но по-прежнему держали под наблюдением. Когда японцы заняли английскую концессию в Шанхае, Лао Бао руководил в Шанхае антияпонским движением, был убит японцами.

Хотя Гу Шуньчжан и не смог добиться ареста руководящих деятелей ЦК партии, но он предал врагу даже Юнь Дайиня, арестованного в апреле 1930 г. в начале осуществления линии Ли Лисаня, который содержался в нанкинской тюрьме. После поражения Великой революции (1925–1927 гг.) Юнь Дайин часто подвергался третированию и дискриминации со стороны Ли Лисаня и его окружения. В апреле 1930 г. Юнь Дайин был направлен в Восточный район Шанхая руководителем модного тогда так называемого «комитета действия». Когда Юнь Дайин в очках от высокой близорукости шел смотреть один из «летучих митингов» рабочих, он был арестован врагами просто как лицо подозрительное. Поскольку он умел себя вести в сложных ситуациях, к тому же проглотил находившиеся в кармане адреса подпольных учреждений и явок, то вследствие полного отсутствия улик враги так и не догадались, что он – Юнь Дайин. Переведя его из Шанхая в Нанкин, враги бросили его в тюрьму. Ли Лисань из-за своего сектантства не предпринимал мер к спасению Юнь Дайина. Только после IV пленума ЦК новый состав Постоянного Комитета Политбюро принял решение о спасении Юнь Дайина. Все было подготовлено, осталось всего несколько дней, и Юнь Дайин покинул бы тюрьму. И вот – неожиданная измена Гу Шуньчжана, который предает Юнь Дайина (на VIII съезде КПК в 1956 г. Ли Лисань открыто признал, что он совершал сектантскую ошибку в вопросе о Юнь Дайине).

Гу Шуньчжан заверил Чэнь Лифу, что он найдет способ арестовать Сян Чжунфа, Чжоу Эньлая и Чэнь Шаоюя. В то же время Чан Кайши объявил награду за поимку Сяна, Чжоу и Чэня, обещая за каждого из них по 100 тыс. юаней (после ареста Сян Чжунфа награда за поимку Чэня и Чжоу была увеличена до 150 тыс. юаней за каждого). На всех важнейших дорогах и улицах были расставлены переодетые шпики.

Тот факт, что секретные органы ЦК КПК могли существовать и действовать в Шанхае после поражения революции в 1927 году, объясняется главным образом следующими обстоятельствами:

Во-первых, постоянной и регулярной информацией, поступавшей от многих коммунистов и сочувствующих, укрывшихся в различных учреждениях и организациях врага и, в особенности, благодаря связи и информации, добывающейся Лао Бао, Ли Кэнуном, Цянь Чжуанфэем и другими товарищами, которые действовали в самом сердце врага;

Во-вторых, работой Особого отдела ЦК, особенно действиями «отрядов ликвидации собак» (отряды действия), непосредственно подчиненных этому Отделу. «Отряды ликвидации собак», находившиеся под руководством Чэнь Гэна, являлись организациями, специально нацеленными на борьбу с вражескими агентами и предателями. Например, когда осенью 1929 года по тайному доносу предателя Бай Синя, являвшегося секретарем Военной комиссии ЦК, были арестованы Пэн Бай и Ян Инь, то очень скоро после этого доноса Бай Син был убит публично перед подъездом ресторана «Хуэйчжун» на улице Сымалу бойцами отряда действия Особого отдела. Это была выдающаяся операция, всколыхнувшая всю страну; сообщения о ней публиковались во всех шанхайских газетах. После этого агенты особой службы и предатели здорово перетрусили.

Вражеский агент Тан Юй скрывался в одной из партийных организаций района Худун (Восточный район) Шанхая. По его доносу в начале февраля 1831 г. был арестован Хэ Мэнсюн (Тан Юя звали также Ван Чжоуфу, а Хэ Мэнюн даже по ошибке считал его своим другом!). Он очень боялся после своего доноса возмездия со стороны «отряда ликвидации собак». Гоминьдановцы не решились оставить Тан Юя в Шанхае, перевезли его ночью на американский пароход – «на учебу» в США.

Создалось сложное положение. Гу Шуньчжан хорошо знал состояние секретной работы в органах ЦК партии и других учреждениях. Теперь он арестован и пошел на предательство. Он сорвал контрразведывательную работу самых отважных и надежных работников партии, находившихся в самом логове врага. Он также нанес большой ущерб деятельности оперативных отрядов Особого отдела, создав огромную угрозу безопасности секретных руководящих органов и руководящих деятелей партии, комсомола и профсоюзов, и в первую очередь органов и руководителей ЦК партии. Поэтому помимо принятия указанных выше мер Постоянный Комитет Политбюро ЦК решил временно прекратить созыв заседаний членов Постоянного Комитета и Политбюро ЦК

Только трем членам Постоянного Комитета разрешалось собираться поочередно на их квартирах. За текущую работу ЦК должны были отвечать Бо Гу, Чэнь Юнь, Ло Фу, Чжао Жун (Кан Шэн), а в случае возникновения важных вопросов их следовало передавать на совместное рассмотрение тройки Постоянного Комитета. Поскольку Гу Шуньчжану было известно, что Бо Гу являлся генеральным секретарем ЦК комсомола, Постоянный Комитет решил вывести Бо Гу из ЦК комсомола и перебросить на работу в ЦК партии. Ло Фу же в это время только что прибыл из Советского Союза в Шанхай и совсем недавно стал работать в органах ЦК, и Гу совершенно не знал его.

«2» Арест и измена Сян Чжунфа

В один из дней в конце мая – начале июня 1931 г., то есть примерно недели через три-четыре после ареста Гу Шуньчжана, товарищи из Особого отдела были извещены: Гу Шуньчжан и Сяо Нянъи установили между собой контакт. Сяо Нянъи побывала уже в некой швейной мастерской и наводила там справки о местопребывании Старика. Выше уже говорилось о том, что Сяо Нянъи была домработницей у Гу Шунчьжана. Получив такое известие, товарищи из Особого отдела немедленно уведомили Старика о необходимости переменить квартиру. Впоследствии стало известно, что Старик, не хотевший, чтобы товарищи из Особого отдела узнали, что он имеет любовницу, возражал против того, чтобы его вещи были перенесены на другую квартиру людьми из Особого отдела.