Kitabı oxu: «Место преступления – тело. Судмедэксперт о подозрительных смертях, вскрытиях и расследованиях»

Моей семье. Эта книга поможет вам понять, почему меня так часто не было рядом. Простите меня.

Правосудие не может восторжествовать только для одной стороны, оно должно свершиться для обеих.

Элеонора Рузвельт

© Иванова А.В., перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Предварительное вскрытие

«Виновен в убийстве», «Не виновен в убийстве, но виновен в непредумышленном убийстве», «Не виновен» и, как говорят в Шотландии, «Не доказано». Так заканчиваются процессы по делу об убийстве. Но как они начинаются и как мы добиваемся конечного результата? Что ж, я участвую в расследовании убийств и заявляю с характерным шотландским акцентом: я – судебный медик. Не то чтобы я всегда признавалась в этом. Раньше никто не знал, что это за профессия, но теперь, благодаря средствам массовой информации, все, кажется, думают, что мы – эксперты во всех областях судебной медицины. Спасибо сериалу «CSI»¹.

Фактически, немного сериалов могут похвастаться точным представлением нашей работы. Сериальный судебно-медицинский эксперт бывает отчасти патологоанатомом, отчасти полицейским, отчасти занимается судебной медициной. Поверьте, на экране все выглядит куда более захватывающе, чем в жизни.

Сериал «Таггерт»², вероятно, был наиболее точен в изображении этой профессии, поскольку там специалист не выходил из морга и по окончании вскрытия пропадал из кадра. Стоит отметить, что хоть и частично, но создатели сериала действительно знали, как идет процесс раскрытия убийства. Однако даже они не воссоздали точной картины того, как это происходит в Шотландии: из-за требования закона о подтверждении всех относящихся к делу фактов расследовать каждое убийство должны два судебных патолога. Вероятно, из-за бюджетных проблем в сериале был изображен только один – стереотипный бородатый мужчина средних лет.

Единственным судебным медиком, который мог бы считаться образцом своей профессии, был Джон – или, как его обычно звали, Джек – Харбисон, профессор судебной медицины и государственный патолог Ирландии. На любой судебно-медицинской конференции он играл роль выдающегося «мальчика с обложки» для своей профессии. Дабы соблюсти юридические тонкости, при съемке сцен в морге в «Таггерте» использовали пару резиновых сапог, подразумевая наличие второго судебного патолога – без дополнительных затрат. Только в 2001 году в сериал ввели женщину – судебного медика, примерно через 16 лет после того, как первая женщина – судебный медик стала работать в Глазго. И это несмотря на то, что я много лет была консультантом этого сериала.

В 1996 году появился сериал «Безмолвный свидетель», где ведущую роль играла именно женщина-судмедэксперт, что отражало растущее число женщин, занятых в данной области. Но ее роль пришлось усилить, и внезапно судмедэксперт стал ключевой фигурой в расследовании убийства, а не просто одним из закулисных персонажей. Теперь доктор Сэм Райан появлялась на допросе свидетелей – как будто бы полиция разрешала судебному медику заниматься подобным.

С тех пор в обществе возникло некоторое непонимание: что все-таки судебные патологи делают? Ответ прост: мы проводим аутопсию³, чтобы установить причину смерти, даже если порой эта причина кажется очевидной, и благодаря этому можем определить, стала ли смерть результатом убийства.

Вся система расследования смертельных случаев была создана для того, чтобы не упускать из виду смерти в результате убийства, однако сейчас ее роль разрослась: система помогает следить за здоровьем населения. Основная роль судмедэкспертов, впрочем, остается прежней: установить, было совершено убийство или нет.

Когда люди узнают, что я работаю судебным медиком, обычно я слышу вопрос: «Как и зачем ты решила им стать?», а дальше: «Какое дело было самым чудовищным?».

Вопрос «как» обычно задают школьники или студенты медицинского факультета, которые интересуются судебной экспертизой, не обязательно патологической анатомией, – им любопытно, легко ли попасть в мир криминалистов. Краткий ответ – непросто. Вопросом «зачем» задаются мои коллеги. В Глазго считалось, что я, наверное, не слишком хороша для того, чтобы быть больничным патологоанатомом (это не так, я даже стала членом Королевской коллегии патологов с первой попытки), но в Ирландии все немного по-другому: «Ты что, из ума выжила? Могла бы зарабатывать вдвое больше и не оставаться вечно на связи в ожидании вызова, не работала бы по ночам и в выходные». Справедливо, однако для меня эта профессия не про деньги, хотя это и не дает моим работодателям права наживаться на моем добродушии.

Что касается вопроса о том, какое дело было самым чудовищным, – обычно его задают либо мальчики-студенты переходного года⁴, либо будущие психопаты. Обычно я уклоняюсь от ответа, потому что потом, как пить дать, чья-нибудь мама позвонит мне с обвинениями в том, что я травмировала этим рассказом ее сына, или история во всех деталях появится на развороте газеты «The Sun» (такое уже случалось). Эта книга – моя попытка ответить на вопросы более подробно. А именно – провести читателя за ленту полицейского заграждения в реальный мир судебной экспертизы, не такой, как показано в сериале «Медэксперт Куинси»⁵ (если вы мои ровесники) или «Место преступления» и «Безмолвный свидетель» (для тех, кто помладше). Я расскажу об истоках судебной медицины, ее современном применении, а также поделюсь своими иногда захватывающими, иногда душераздирающими приключениями, случившимися за более чем 30 лет.

Глава 1
Начало

Летом 2000 года самолет, на борту которого была я, приземлился в Сьерра-Леоне⁶. По стандартам ООН, путешествие через Гвинею прошло без особых происшествий. Меня вместе с Робертом МакНилом, старшим специалистом, заведующим моргом в больнице Western Infirmary в Глазго, сотрудники ООН доставили в отель на берегу города Фритаун, столицы Сьерра-Леоне. Отель отдали ООН под штаб-квартиру в 1999 году, когда организация взяла на себя роль миротворца после гражданской войны, бушевавшей с начала 1990-х.

Там мы встретились с остальными членами команды. Наша миссия заключалась в том, чтобы вернуть тела небольшой группы солдат ООН, убитых в разгаре конфликта. Мы должны были установить личности погибших и определить причину смерти. Нам сказали, что попасть на место преступления может быть затруднительно, но также заверили, что все разрешится в течение одного-двух дней. Я выступала в качестве судмедэксперта и отвечала за определение причины смерти, Роберт же отвечал за оборудование. Я прилетела из Ирландии, он – из Глазго, но мы работали вместе с 1980-х, а потому были хорошими друзьями. Вскоре к нам присоединилась Сью Блэк, судебный антрополог из крупного и успешного университета в Данди. С ней мы уже работали над несколькими делами, когда я еще жила в Глазго. Она отвечала за опознание тел.

Еще с нами был судебный рентгенолог Марк Винер, эксперты-криминалисты, в том числе фотограф, дактилоскопист и сотрудник, ответственный за хранение вещественных доказательств, – все они прибыли из Англии, чтобы присутствовать при извлечении тел, записи и съемке места преступления. За нашу безопасность в Сьерра-Леоне отвечали нигерийская и индийская армии.

Траншея, в которой лежали тела, находилась в тылу врага, отсюда и сложности с попаданием на место преступления. Мы надеялись, что армия ООН сможет отбросить мятежников и удержать их, чтобы дать нам время достать тела.

Внезапно я поняла, что мой муж, возможно, был прав, когда раздражался из-за моего безрассудного отношения к собственной безопасности и к тому, как это может повлиять на всю нашу семью, если что-то пойдет не так. Британское правительство запретило Сью выходить из отеля, пока они не убедятся в ее безопасности, но, казалось, никто не беспокоился обо мне, Роберте и Марке – мы ожидали сообщения, что вражеская армия отброшена и появилось небольшое временное окно, чтобы попасть к телам и вернуться обратно.

Следующим утром нас забрали, посадили в вертолет и повезли в джунгли. Нигерийский командующий допросил нас, сказал, что нам необходимо двигаться, как только получим сигнал, и не поднимать головы: европейцы были легкой мишенью. На джипе мы заехали глубже в заросли. Казалось, там мы просидели несколько часов, пока не узнали, что мятежники отброшены, однако армия ООН не могла предугадать, сколько им удастся сдерживать вражеский натиск. Мы пробежали к окопу, не поднимая голов. В конце концов там мы проработали небольшое количество времени, раскопали тела и задокументировали все находки. Первая фаза прошла успешно, без происшествий.

Потом нас передали индийской армии – мы были приглашены на обед, – а затем мы вновь запрыгнули в джип и вернулись к своим.

Лагерь индийцев располагался недалеко от вражеской линии. Нам казалось, еду будут подавать в жестянках, однако мы не поверили своим глазам: посреди джунглей на поляне раскинулась невероятная палатка, походившая на миниатюрный Тадж-Махал.

Нам предложили горячую воду, чтобы умыться; я попробовала лучшую индийскую еду в своей жизни, а вино подавали в настоящих бокалах.

Мы вернулись в отель, чтобы сообщить коллегам последние новости и назначить вскрытие на следующий день. К счастью, местный судмедэксперт согласился предоставить нам свой морг. На следующее утро мы вновь отправились во Фритаун, на этот раз в больницу. Несмотря на очевидную бедность и тот факт, что многие местные жили в хижинах, по большей части люди казались вполне счастливыми: дети ходили в школьной форме, в ослепительно-белых рубашках и носках. Свидетельства войны были повсюду: многие мужчины носили ужасные шрамы, у некоторых недоставало конечностей, но жизнь продолжалась.

Морг оказался темным и сырым, в комнате находилось лишь базовое оборудование, но его нам было достаточно. Помещение вызывало приступы клаустрофобии, а смрад стоял невыносимый. Вскрытие не обещало трудностей: нам было необходимо опознать мужчин и установить причину смерти.

В какой-то момент я вышла из морга, чтобы подышать свежим воздухом. Здание находилось за больницей, вокруг рос густой кустарник. Я оперлась на дверь и огляделась: неподалеку стояло дерево без единого листика, а на ветви взгромоздились два стервятника и смотрели на вход в морг.

По спине пробежала дрожь. Как, скажите на милость, я оказалась здесь? Я ведь никогда не собиралась становиться судебным медиком. Как и многие определяющие события в моей жизни – брак, дети, переезд в другую страну, – это случилось как-то само собой. Я была средним ребенком в семье, отец работал поставщиком угля. Уверена, его клиенты думали, что у нас очаровательная жизнь, и мне тоже так казалось. Мы жили в муниципальном доме с одной спальней в небольшом городке Крейгнеек в 30 километрах от Глазго, но, когда мне исполнилось семь лет, переехали в дом с тремя спальнями в Уишо в нескольких километрах. Там у нас с младшей сестрой Моникой была спальня на двоих, а наш брат Джим – старше меня на семь лет – занял отдельную комнату. Нам казалось, дела пошли в гору.

Однако, сравнивая нашу жизнь с жизнью друзей, мы видели разницу: по пятничным вечерам и субботам мы работали на благо семейного бизнеса. Мы собирали «кредитные деньги» – деньги, которые получали за уголь, доставленный клиентам в течение недели. Особой квалификации для такой работы не требовалось: нужно было сложить стоимость двух мешков с углем, мешка углевого мусора и жидкости для розжига, а еще знать, сколько отдать сдачи с пяти фунтов. Как только мы овладели арифметикой, то стали получать зарплату. Вернее, не совсем, но у нас всегда были деньги на сладости, которые можно купить в школе. В классе я лучше других владела арифметикой, особенно счетом в уме.

Поэтому с шести или семи лет мы с Моникой стали помогать родителям. Иногда мы ездили по домам в машине, но куда веселее было ехать в грузовике. Маленькими мы порой запрыгивали на подножку грузовика, как ниндзя, а затем карабкались в кабину, часто во время движения. Мыслей о здоровье и безопасности даже не возникало. Я все еще помню, где была, когда узнала новость о смерти Джона Кеннеди: собирала деньги за уголь «на проселочной дороге». Отец никогда особо не запоминал названия дорог и деревень, но мы всегда понимали, о каком месте он говорит. Хуже дело у него обстояло с именами (думаю, это наследственное, потому что я страдаю тем же). Он перевел игру в ассоциации на новый уровень: «Кошатницей» стала женщина с несколькими кошками (я старалась не заходить к ней домой, пока она искала деньги, так как запах стоял убийственный), а «Фартучком» – пожилая леди, попросившая отца купить ей новый фартук или передник, чтобы надеть его на парад Оранжевого ордена⁷ («Пусть вы и католик, мистер Кэссиди»), сама она не могла попасть в магазин. Отец же был услужливым человеком.

Жизнь шла бы своим чередом, «нормально», если бы отец не избегал лечения так называемого уплотнения артерий – атеросклероза, вызванного частично генетической гиперхолестеринемией (у меня она тоже есть), но в основном курением больше восьми сигарет в день (этого я не делаю).

Помню, что отец уже не мог гулять с нами, потому что приходилось останавливаться каждые несколько минут из-за болей в ногах – состояние, известное как «перемежающаяся хромота». Потребовалось медицинское вмешательство и длительное пребывание в больнице. Бизнес отца пострадал, но я была рада возвращаться домой пораньше в пятничные вечера и в субботу, потому что у нас стало меньше клиентов. Вероятно, тогда и зародились первые семена интереса к медицине: большую часть воскресных дней я проводила в больнице у отца и навещала других бедных родственников.

Мои выходные проходили по-настоящему скучно: я работала по вечерам в пятницу и в субботу днем, а воскресенье проводила в больнице. Где же социальные службы, когда они так нужны? В любом случае, в школе все шло отлично, я все еще оставалась лучшей в арифметике, а в 11 лет отправилась в среднюю школу, где, как тогда бывало, увлекались науками больше, чем языками, что меня вполне устраивало. Мне действительно нравилась физика, а мистер Даффи, наш учитель, умел интересно ее преподавать. Все пять лет, проведенные в средней школе Элбвуд в городе Ботуэлл, прошли по большей части хорошо, однако должна вам признаться, что не очень-то любила школу. Думаю, дело было в других детях. Мне они никогда особенно не нравились – даже будучи сама ребенком, я их не жаловала. Мне хотелось окончить школу, но – параллельно работая последние девять-десять лет – мне не так уж сильно хотелось ее покидать только для того, чтобы после устроиться на работу в банк, как мечтали некоторые мои друзья.

Тем временем у отца случилось несколько сердечных приступов, и, несмотря на операции на ноге, ее в конечном счете пришлось ампутировать. Он попытался продолжить работу, однако это означало, что нам пришлось бы помогать ему как с поездками на грузовике, так и с работой вне транспорта, а в долгосрочной перспективе это было невыполнимой задачей. Тогда, вероятно, и определилось мое будущее.

Когда меня спросили, что бы мне хотелось изучать в университете, я ответила: «Медицину», – чем привела в ужас монахинь. Те считали, что мы, девочки, должны становиться учителями, монахинями, нянечками или женами и матерями. Я и себя удивила этим выбором, но, как только слово вылетело, назад пути не осталось.

Я пришла домой, объявила о своем решении отцу, который тогда был прикован к постели, и он пришел в восторг. Через несколько месяцев у него случился еще один приступ, и он умер. А я должна была закончить начатое.

Я еще не рассказала о своей маме. Она была Скарлетт О’Хара для своего Ретта Батлера⁸. Он сам сколотил свою жизнь, она была очаровательной и веселой, а завтрашний день был всего лишь очередным днем для них. Но жизнь оказалась совсем не такой, какой мама себе ее представляла, когда выходила замуж за единственного завидного жениха во всей деревне. Как только здоровье отца ухудшилось, ей пришлось взять ответственность за все дела на себя. На смену жизни в относительной праздности пришла грязная работа, и мама сама садилась в грузовик, чтобы убедиться в том, что наша семья получит свои деньги. Бог знает, что говорил ей парикмахер, видя, что ее обычно светлые кудри припорошены угольной пылью. В конце концов и она признала, что не справляется: бизнес сошел на нет, а ко мне неожиданно вернулись выходные дни.

Через несколько недель после смерти отца я уже сдавала экзамены, чтобы попасть в университет. К счастью, моих результатов оказалось достаточно, и меня приняли в университет Глазго. В 17 лет я уже была на пути к получению медицинского диплома. Как обычно, ситуация с деньгами меня не слишком-то волновала. В Шотландии, как ребенок из неполной семьи (мама теперь работала страховым агентом, а это означало, что по субботам мне снова приходилось собирать деньги), я могла подать на грант, чтобы покрыть стоимость учебы, оплату проезда и расходы на жилье. Несмотря на стесненные обстоятельства, у нас по-прежнему существовал предполагаемый родительский вклад, что мама интерпретировала как мой вклад в помощь родителям: этим я была занята по вечерам в пятницу, а по субботам в местном баре и ресторане зарабатывала себе на проезд и некое подобие социальной жизни.

Университет оказался школой жизни. Внезапно из прилежной девочки, входящей в 10 % самых умных ребят школы, я стала довольно средним студентом в сравнении с другими. Теперь в списке результатов экзаменов я уже искала свою фамилию, начиная не сверху, а снизу, и выдыхала только в тот момент, когда понимала, что набрала больше 50 %.

Первое знакомство с «пациентом» произошло на втором году обучения, на занятиях по анатомии в 1972 году. Спасибо людям, жертвующим свои тела науке: студенты-медики изучают анатомию во время скрупулезного вскрытия настоящего человеческого тела. Как правило, анатомические отделения представляют собой темные здания с тошнотворным запахом бальзамирующих жидкостей. Группе из восьми человек предстояло работать с телом взрослого мужчины. Нам не дали никакой информации о том, кем он был и как умер. Теперь я знаю, что подробности держатся в секрете, чтобы студентов не сбивали с толку различные анатомические особенности, естественные или приобретенные в ходе хирургических вмешательств.

Люди, ответственные за выбор тел для анатомических занятий, очень придирчивы. К счастью, к тому моменту, когда процесс отбора идет полным ходом, донор уже не может знать о происходящем и не будет расстроен, если ему откажут в полном вскрытии из-за ожирения, слишком большого количества операций или банального несоответствия требованиям.

Тем не менее в таких случаях человек может стать, например, донором роговицы, а остальные части тела пойдут на исследования.

На «нашем» теле была татуировка – сердце с именем Бесси внутри, – поэтому мы стали ласково звать его «парень Бесси». Мне нравится думать, что в течение года мы узнали о нем больше, чем Бесси могла себе вообразить. В связи с этим в моей голове поселилась мысль о том, что татуировки полезны, когда нужно опознать тело. Но если уж вы фиксируете на теле – в цвете и эффектно – имена любовников, возможно, стоит подумать о том, чтобы зачеркивать тех, кого больше нет в вашей жизни. Просто на всякий случай.

Медицинским школам, возможно, следует внимательно следить за студентами на курсе анатомии, так как на этом этапе становятся заметны личностные черты, которые помогают определить, к какой отрасли медицины лежит душа у студента. Мне всегда хотелось проводить вскрытие медленно и тщательно, однако меня – хрупкую и самую юную в группе – выталкивали более решительные студенты, которым хотелось провести как можно меньше времени в секционном зале. В результате их чрезмерного энтузиазма о некоторых частях тела у меня до сих пор туманное представление. Однако даже мне не хотелось корпеть над каждой костью рук или ног слишком долго. Слава богу, на свете есть антропологи. Впрочем, не было большой разницы в том, много мы проводили времени в зале или нет, от нас все равно пахло формалином. Плюсы в этом есть: всегда можно разогнать студентов в обычно переполненном баре, куда я, став старше, стала часто заглядывать. В любом случае анатомия заставила меня кое о чем задуматься.

Как только мы изучили азы, наступило время знакомиться с живыми пациентами. Вот когда все пошло не по плану. Два года обучения позади, еще четыре впереди. Возможно, такой вводящий в систему подход, представляющий пациентов еще на заре обучения, может помочь с решением поменять специальность, если студент поймет в процессе, что не создан для этой работы. Мой путь начался с гемодиализа⁹. Предполагается, что все просто: вполне здоровые люди ждут, пока из крови уйдут токсины, и радуются, что кто-то составляет им компанию и разгоняет скуку ожидания. Вот как было у меня: кровь бежала по трубке между мужчиной и аппаратом, а следующее, что я помню – я проснулась на койке рядом с приятным пациентом, с которым я болтала во время процедуры.

Затем была операционная. Проводили геморроидэктомию¹⁰. А пол оказался довольно твердым, когда я на него приземлилась… Что ж, по крайней мере, я начала понимать, для какой области медицины я точно не рождена. Следующие четыре года я вычеркивала специальности с набирающей обороты скоростью. Беременные и младенцы? Нет. Дети? Даже консультант сказал мне «нет». Что-то, связанное с работой в отделении, в том числе по ночам – тоже нет. Это решение пришло ко мне, когда я работала врачом в местном хирургическом отделении. В то время студенты медицинского института должны были подменять ушедших на каникулы или в отпуск интернов. Помню, как стояла во втором часу ночи у окна в хирургическом отделении и думала: «Что я вообще здесь делаю и почему отвечаю за всех этих больных людей?»

Обучение заканчивалось, а я все еще не представляла, чем хочу заниматься. Через шесть месяцев мне предстояло стать врачом. Медицина дала мне шестилетнее образование, чтобы я преуспела в профессии. Я завалила всего один экзамен по дисциплине «общественное здравоохранение», но в свою защиту хочу сказать, что вопросы задавали об акушерстве и гинекологии где-то в Африке, а у меня и без того было достаточно проблем с ними в Глазго. Мне пришлось пересдавать, и эта пересдача дала полугодовую передышку.

Вместо того чтобы сразу стать интерном, я на месяц отправилась в отпуск и вернулась куда более счастливой, потому что теперь у меня была цель: патология. Никаких живых пациентов, только органы в банке и вскрытие тела. Значит, я могла получить диплом, пройти интернатуру, и моя карьера встанет на нужные рельсы.

Интернатура окончательно убедила меня в том, что оставить живых пациентов было хорошим решением, хотя оказалось сложно принять тот факт, что после более чем шести лет обучения приходится всего лишь фиксировать результаты анализов крови. Однако, работая в больницах на периферии, я часто замечала, что я действительно самый молодой врач, а по ночам и выходным остаюсь единственным человеком в больнице. Было даже удивительно, что кто-то из нашей больницы уходил живым. Часы работы тоже казались странными: наша обычная неделя состояла из трех 12-часовых смен, одной расширенной смены, длившейся до полуночи, и одной ночной смены. Мы дежурили на дому по выходным раз в три недели, а если кто-то из коллег заболевал, то, бывало, и каждые выходные.

Дежурство на дому начиналось в пятницу утром и заканчивалось утром в понедельник. Иногда старший врач, отлично отдохнувший за игрой в гольф на выходных, мог сжалиться над нами и отпустить пораньше после обхода отделения, но только после того, как мы возьмем у пациентов кровь и занесем результаты в бланк. Порой нам доводилось выполнять процедуры, опыта в которых у нас не было, но они входили в «карманный справочник интерна». Однажды пожилой мужчина попросил промыть ему уши перед выпиской. В «карманном справочнике» ничего не говорилось о том, что лучше использовать для этого теплую воду, потому что холодная может вызвать слишком быстрое движение глаз, отчего у пациента иногда начинаются тошнота и головокружение¹¹. Что ж, по крайней мере, мужчина расслышал мои извинения. Этот тест с холодной водой в ушах теперь используют для того, чтобы понять, мертв ли мозг у человека. Тот пожилой господин определенно был жив.

Год я провела, кочуя из отделения в отделение, от специальности к специальности. Однажды в пятницу вечером я совершила ошибку: забыла выписать пенициллин пациенту, прибывшему после операции. Обычно такое строго наказывается. Ошибку заметили только утром, во время обхода отделения. Когда врач-консультант выпустил пар, высказавшись относительно некомпетентности интерна (моей, то есть), пациент вставил слово… Он забыл предупредить о том, что на пенициллин у него аллергия. Врач тогда спустил собак и на пациента. Мне пришлось извиняться перед обоими за свою ошибку. Конечно, я ничего не сказала о том, что случайно спасла пациенту жизнь. Однако с тех пор я свой урок выучила и всегда проверяю, нет ли у пациентов аллергической реакции. Я всегда следую инструкции.

Я едва не сбилась с намеченного пути, когда работала в приемном отделении скорой помощи. Там все было именно так, как показывали по телевизору. Люди появлялись на пороге в мыле и в ярости.

Головные боли, дорожные происшествия, сломанные руки и ноги, разбитые носы и кровотечения, люди с ментальными расстройствами и прорва прочих жалоб. Прелесть работы там заключалась в том, что после лечения эти люди уходили и чаще всего никогда больше не появлялись. Больница стояла в захолустье, врачей не хватало. Мне приходилось быть пластическим хирургом, когда я зашивала лица после того, как люди вылезали из машин через разбитые в аварии лобовые стекла; лором, когда останавливала носовые кровотечения и промывала уши (помня о том, что нужно использовать теплую воду); даже офтальмологом, когда приходилось вытаскивать посторонние предметы из глаз. Ничто из этого сейчас невозможно без предварительной практики, да и тогда не следовало такого допускать.

Еще одной моей обязанностью стало накладывание гипса на сломанные конечности. «Лепщики гипса» не работали по ночам и выходным дням, а этому навыку в медицинской школе нас не учили. Старая аксиома гласит, что если с чем-то справится человек с одним только школьным образованием в загашнике, то и человек с медицинским дипломом сможет это сделать. Вы когда-нибудь клеили обои? Ну, вот и все. К счастью, все мои пациенты с переломами на следующий день обращались к хирургу-ортопеду для хирургического вмешательства. Поэтому при обращении с переломами все, что от меня требовалось, – убедиться в том, что в ближайшие сутки пациенту не станет хуже, чем есть. И я накладывала как можно больше гипса. После этого моим только что загипсованным пациентам требовался грузовик, чтобы увезти их из отделения, зато конечности у них были зафиксированы прочно.

Во время интернатуры я подала заявку на участие в нескольких программах обучения патологии. Их преподаватели, похоже, от меня не были в таком восторге, в каком я пребывала от них, поэтому я решила немного изменить курс и попробовать силы в приемном отделении скорой помощи. Я только переехала в Данди, чтобы занять пост, когда услышала о перестановках в отделении патологии. Произошли изменения в старшем составе, и тогда на время отложили письмо с предложением мне занять у них место стажера. Я решила, что, может, стоит дать шанс отделению скорой помощи, и сама отложила принятие решения о своем будущем на потом.

Королевский лазарет Данди оказался намного больше тех больниц, где я работала, будучи интерном. К тому же там были все необходимые специалисты, в отличие от больниц на периферии. Теперь я занимала должность своеобразного инспектора дорожного движения в коридорах больницы: осматривала пациентов и отправляла их к нужному специалисту. Такая работа гарантировала сохранность больных, но мне было скучновато. Поэтому я решила: иду в патологию.

В 1979 году началось мое обучение. Сразу стало понятно, что комфортнее всего мне на вскрытиях.

С порога меня ждал настоящий марафон, занявший весь день, и сложнее всего было набраться храбрости, чтобы взять в руки скальпель и разрезать тело. В конце концов мой босс потерял всяческое терпение: «Он мертв, хуже ты точно не сделаешь».

Когда мы закончили, я все еще не понимала, от чего этот человек умер, пока мне не указали на свернувшуюся кровь, которую я тщательно удалила из сосудов в легких, – она свидетельствовала об эмболии легких, т. е. тромб из ноги попал в сосуд легких, чем вызвал смерть. Тромбоз глубоких вен – частое осложнение в случае, когда человек прикован к постели, при этом врачи прилагают усилия, чтобы избежать возникновения тромбоза.

В отделение патологии в больнице Глазго привозили людей, умерших на больничной койке, поэтому вскоре я научилась определять смерть от сердечного приступа, от раковых метастазов, кровоизлияния в мозг и сепсиса. От любых естественных причин, разрушающих тело и вызывающих смерть. Порой я удивлялась, как человек прожил столько лет, когда все его органы находились далеко не в лучшем состоянии.

В морге я показывала хорошие результаты, но с лабораторией не складывалось. Лаборанты тщательно обрабатывали ткани, отделенные от тел, нарезали тонкими полосками и окрашивали красителями, чтобы клетки было лучше видно, помещали ткани на предметные стекла и отправляли патологам в картонных лотках размером с лист бумаги. Все шло своим чередом. Предметные стекла осторожно устанавливались под микроскоп, настраивался фокус. Когда я смотрела на них, казалось, будто гляжу в калейдоскоп – столько разных цветов. Такая мистерия. Я понятия не имела, на что смотрю. Единственной подсказкой мне служил запрос из лаборатории, которая возвращала ткани с описанием. Другой стажер, приступивший к работе в одно время со мной, весело определял не только ткани, но и патологии. Катастрофа, учитывая, что моя карьера стояла под вопросом. Поблажки делались, чтобы дать стажерам шанс войти в курс дела, однако рано или поздно наступал момент, когда нужно определить, подходит человек для этой работы или нет. Я решила придерживаться плана, который помог мне на выпускных экзаменах: не говори ничего, возможно, сойдешь за идиота, но доказательств этому не будет. Мне нравился процесс вскрытия и люди на работе, мне не хотелось уходить, однако была вероятность, что мой контракт могли не продлить после полугодовой стажировки.

А затем кое-что произошло. Готовая к очередному разочарованию, я припала к микроскопу… и смогла распознать, на что смотрю. Передо мной лежал материал, собранный в ходе выскабливания матки в фазе пролиферации: ацинозно-клеточная опухоль кишечника и совершенно нормальная ткань молочной железы без признаков рака или кожных полипов. Игра началась.

Следующие пять лет прошли без особых приключений, я, похоже, нашла свою нишу. На горизонте маячил заключительный экзамен по патологии, больше формальность, чем настоящее испытание. А потом я перестала считаться стажером и должна была начать поиски работы.

Никаких перспектив в Глазго не было, и я сомневалась в своих шансах вскоре получить место консультанта¹². Пока я устроилась в больнице Стобхилл и понимала, что нравлюсь не всем. Для начала, я искренне любила патологию и с нетерпением ждала начала рабочего дня. В то время меня отправили в другое отделение гистопатологии, в Королевский лазарет Глазго. Многие убили бы за возможность поработать в нем или Западном лазарете. Другие больницы, включая Стобхилл, считались третьесортными.

Однако быть врачом в крупной больнице не так уж легко. Единственной отрадой для меня стал тот факт, что за короткий промежуток моего пребывания в Королевском лазарете ни один из стажеров в их отделении патологии не хотел делать вскрытия и мне выпал шанс провести много времени в морге. Это нисколько не остудило мой пыл, что не осталось незамеченным. Когда однажды утром понедельника профессор патологии взглянул на меня и спросил: «Чего ты так сияешь? Утро понедельника на дворе!», я позвонила Роду, своему боссу в Стобхилле, и попросилась обратно, домой. К счастью, стажер, с которой я тогда поменялась местами, в Стобхилле чувствовала себя еще хуже и отчаянно искала возможность вернуться в родное отделение.

Еще одним существенным недостатком оказался мой внешний вид. Я носила высокие каблуки и красила волосы, каждый раз получая на выходе разные цвета. Похоже, вся лаборатория делала ставки, споря, с каким цветом я появлюсь утром в понедельник. Домашние окрашивания бывают непредсказуемыми. Поэтому частенько меня называли легкомысленной, хоть Род и защищал меня. Когда я с первого раза попала в Королевский лазарет, профессорам пришлось признать, что я не совсем безнадежна.

Шотландию и Англию разделяла не только большая стена, но и законодательная система – она оказалась совершенно другой. Когда я искала место консультанта в Англии, то поняла, что система вскрытия и процесс расследования по делу о смерти тоже отличаются.

Я смутно припоминала лекции по судебной медицине на четвертом курсе – им я уделяла столько же внимания, сколько и лекциям по тропической медицине, а учитывая тот факт, что дальше Майорки я не ездила, мне казалось, что знания о лейшманиозе мне вряд ли пригодятся.

Я узнала, что в Шотландии при подозрении, что человек погиб в результате неестественных причин, тело отдавали на экспертизу судмедэксперту. Мне также сообщили, что в Глазго работают три судмедэксперта. Они никак не зависели от отделений патологии в местных больницах и работали в городских моргах в центре города, где имели дело с дорожно-транспортными происшествиями, смертями в результате повешения и передозировки, с людьми, погибшими на улицах, а также убитыми. В Англии расследования внезапных смертельных случаев, а также смертей от неестественных причин проводили медики из больницы, однако если подозревали убийство, тело отдавали на исследование судебному медику. К тому моменту я могла делать вскрытия с закрытыми глазами, но никогда ко мне в руки не попадались те, кто погиб при пожаре, утонул или умер в результате насильственных действий – только люди, которые умерли в больнице от естественных причин. Мне бы пришлось столкнуться с другой стороной своей работы, если бы удалось заполучить место консультанта в Англии.

Как-то я встретилась со своим профессором патологии, чтобы обсудить перспективы. Он заверил меня, что, если я продержусь здесь, какая-нибудь работа рано или поздно подвернется и у меня есть все шансы ее получить. Что в переводе означало: шансов нет, если только всех стажеров Королевского и Западного лазаретов не смоет цунами в местную реку Клайд. Я обсудила с ним возможность переезда на юг и объяснила, что для этого мне нужен опыт в судебной патологии. Его это ошарашило. В середине 1980-х годов у судебных патологов, мягко говоря, была не лучшая репутация: считалось, что это люди, которые не справились с гистопатологией и теперь разбираются со смертями отбросов общества. Профессор быстро пришел в себя, пообещал посмотреть, что можно сделать, а потом поскорее ушел. Мне тут же пришла в голову мысль, что вот оно: я превратилась из легкомысленного медика в токсичного. Позже в тот же день он позвонил мне, чтобы сказать, что я могу присоединиться к судебно-медицинскому отделению на две недели. Я была вне себя от счастья. Профессор также сказал, что есть потенциальное место для меня. Заинтересована ли я в карьере в области судебной патологии? Есть вакансия, на которую не могут найти человека. На этот раз пришла моя очередь застыть от удивления. Я поблагодарила его за щедрое предложение, но ответила, что двух недель мне будет достаточно. Тогда я еще не представляла, что этот звонок изменит мою жизнь.

Через пару недель я отправилась в городской морг. Я знала, что провожу вскрытия лучше других стажеров, но сомневалась, смогу ли понять, что делать с теми повреждениями на телах, которые увижу. В голове еще оставались свежие воспоминания о работе в отделении скорой помощи: люди, кричащие от боли, повреждения, которые хирурги не знали, как лечить. И это я говорю о тех счастливчиках, у кого был шанс выжить.

Живые должны дойти до больницы сами, чтобы получить помощь, мертвых же привозят в здание морга через пять минут с главной улицы Глазго. Я всегда говорила, что единственным преимуществом моей работы была бесплатная парковка в центре Глазго в рождественский период.

Снаружи морг – суровое здание – больше напоминал общественный туалет. Внутри все выложено кремовой плиткой, очень практично: легко мыть. Впрочем, приняли меня тепло: трое работников морга были явно рады видеть новое лицо, тем более женщину. Мне предложили чай с тортом. Я подумала, что это особая церемония из-за моего прихода, однако позже поняла, что они часто так делают, и была даже рада перерыву на чашечку чая, когда на работе случались тяжелые периоды. Джеки, Фентон и Алек станут моими «дядями» в морге и еще несколько лет будут присматривать за мной.

Я сразу отметила, насколько тихо в помещении. Повсюду пахло карболовым мылом – любимым чистящим средством Джеки. Зона общественного пользования была тускло освещена, я решила, что эта особая атмосфера создана для скорбящих родственников погибшего, но вскоре узнала, что дело в очередной причуде Джеки и его бережливом подходе к управлению моргом: он убирал дополнительные лампочки, чтобы не расходовать электричество. Уверена, отцы городского совета Глазго были бы рады, узнав, что один из работников блюдет их интересы. Между нами шла непрекращающаяся война. Фентон – мой главный союзник – вечно вкручивал недостающие лампочки и выливал в слив огромное количество карболового мыла – что, на мой взгляд, было правильным решением, учитывая, сколько всего вместе с мылом уходило в сток.

Профессор Уотсон, глава судебно-медицинского отделения, элегантный джентльмен, всегда ходил в костюме в тонкую полоску, даже когда приезжал на вызов в предрассветные часы. В волосах его пробивалась седина, на носу сидели очки без оправы, а говорил он с британским выговором. Он был тем авторитетным человеком, которого так любила судебная система. Я помнила его с тех пор, как была студенткой, он вел у меня лекции; теперь он рассказывал мне о том, как работает система, однако я хотела одного – попасть в секционный зал. В то время я понятия не имела, как отреагирую: надеялась только, что не хлопнусь в обморок, когда увижу тела и кровь.

Что ж, для начала, этот морг кардинально отличался от обычных больничных моргов: здесь все больше напоминало операционные, блестело нержавеющей сталью, стояли передовые вентиляционные системы, в комнатах для переодевания имелись душевые – в здании были представлены все современные удобства. Морг обладал каким-то диккенсовским очарованием. В качестве кладовой и одновременно прохода в секционный зал использовалась импровизированная раздевалка. Вместо обычных халатов, одноразовых фартуков и перчаток мне указали на гору зеленых льняных рабочих халатов, легко очищающихся пластиковых фартуков и перчаток большого размера. 30 с лишним лет прошло, а мне все еще кажется, что морги предназначены для того, чтобы в них трудились очень высокие люди с огромными конечностями. У профессора был свой личный фартук, на котором несмываемым маркером было написано «ПРОФ». Мне пришлось довольствоваться фартуком с надписью «ИБС» – позже я узнала, что имелось в виду сокращение от «ишемической болезни сердца», любимого диагноза судмедэксперта. Этот диагноз и меня выручал время от времени. Разумеется, фартук был слишком длинным, и мне пришлось изловчиться, чтобы не запутаться в нем и не расшибиться о мраморный пол.

Переодевшись, мы прошли в секционный зал – большой и светлый, в нем стояло три белых фарфоровых стола. Каждый был рассчитан на два тела, что сейчас считается неприемлемым, да и в те времена не стоило так делать, но в ходе своей работы я выяснила, что на мертвых тогда денег не выделялось. Уже позже, когда судебная медицина стала неотъемлемой частью расследований, городские морги смогли позволить себе обновить оборудование, так как существовал риск испортить улики, содержащие в себе ДНК-материал.

Нас ожидали четыре тела, все на разных этапах вскрытия, все со своими трогающими за душу историями – они жаждали нашего внимания, мы должны были изучить их и установить причину смерти.

Первая смерть была от пожара, дальше двое пожилых, умерших внезапно, и один молодой человек – первый наркоман, которого я видела. Как Алиса в Стране чудес, я прыгнула в кроличью нору и открыла для себя ранее неизведанный мир. Как и она, я встретила интересных, странных и замечательных людей, живых и мертвых – мир, из которого не хочется уходить.

Следующие 13 лет я оттачивала мастерство в Глазго. За это время я провела более пяти тысяч вскрытий, большая часть смертей были неожиданными – вследствие несчастного случая или самоубийства, – однако мы жили в Глазго, поэтому встречались и убийства. В основном смерти от ножевых ранений: где-то один удар, а где-то больше сотни. Ранения наносились разными предметами: от простого карандаша до декоративного самурайского меча – это обычное украшение гостиных в Глазго в 1980-х годах. На втором месте шли тупые травмы, часто повреждение головы в результате ударов кулаками, ногами или любым увесистым предметом, например, молотком, разводным ключом или камнем – в сущности, тем, что под руку попадалось.

Через несколько лет появились и огнестрельные ранения. В руках бандитов Глазго оказалось новое оружие, и судмедэкспертам тоже пришлось включаться в игру. Я съездила в судебно-медицинское отделение в Белфасте, чтобы вникнуть в курс дел со стрельбой, которая нередко случалась во времена Смуты в Северной Ирландии¹³. Вдобавок ко всему, стали появляться случаи удушения.

Помимо этого мы преподавали студентам медицинского и юридического факультетов, а также создали программу для всех, кто имеет отношение к судебно-медицинской экспертизе, от медсестер и врачей до пожарных и юристов.

Судебно-медицинская экспертиза отнимает все ваше время. Вы не можете заниматься ею вполсилы: долгие смены, пропавшие выходные и пропущенные праздники в этой профессии норма. Коллеги становятся друзьями, а ваша семья должна с пониманием относиться к этому, партнер на время становится родителем-одиночкой, а вы едите, спите и дышите смертью.

В 1998 году я уехала из Глазго в Ирландию, чтобы в Дублине при профессоре Джеке Харбисоне занять место заместителя государственного патолога. Мне предстояло заниматься той же работой, что и прежде, однако я вдруг оказалась в публичном поле, что в Англии считалось неприемлемым. В Шотландии судебные патологи были известны небольшому кругу лиц, участвоваших в расследовании, а публика либо мало интересовалась, либо не интересовалась вовсе тем, кто мы и чем занимаемся.

Джека я знала много лет, и он всегда рассказывал нам о своей работе судмедэксперта. Однажды ему предстояло посетить Глазго в качестве внештатного эксперта на судмедэкспертизе для студентов-медиков. Он перепутал время прилета, поэтому машина, отправленная за ним в аэропорт, вернулась пустая. Позже, когда он добрался до аэропорта Глазго, никто его не встречал, и, разумеется, он обратился к полицейскому, попросив отвезти его в офис профессора Ванезиса. Полицейский понятия не имел, кто такие Джек и Ванезис, однако согласился обратиться к старшему офицеру. В конце концов они выяснили, что Джеку нужно в судебно-медицинское отделение, и позвонили нам. Джек ехал, полный энтузиазма, и удивился, что ни один человек в Глазго – явное преувеличение – не знает профессора с судебно-медицинского отделения. «Разумеется, любой в Ирландии меня знает». Ну конечно знает, Джек!

Перенесемся на несколько лет вперед. После громкого убийства Софи Тоскан дю Плантье¹⁴ на востоке графства Корк в 1996 году стало понятно, что один судмедэксперт не может заниматься расследованием каждой подозрительной смерти по всей стране. Джек тогда связался со мной и спросил, не будет ли мне интересно присоединиться к нему в расследовании в Ирландии. Я ответила, что подумаю, и предложила заехать к нему, чтобы войти в курс дела. Когда я приехала в Дублин, Джек меня не встретил. Око за око! Из громкоговорителя раздалось: «Доктор Кэссиди, прошу вас подойти к стойке информации». Рассчитывая услышать, что Джек опаздывает, я удивилась, когда подошли двое полицейских и объяснили, что профессор Харбисон сейчас на месте преступления и попросил отвезти меня к нему.

Меня посадили в полицейскую машину, и мы поехали из Дублина в Грейнджгорман, где нашли тела двух женщин. Я и не заметила, как разговорилась с судебными экспертами о следах: что важнее, сделать анализ ДНК или идентифицировать кровавые отпечатки? Дискуссия продолжилась и в Глазго. Речь шла об ужасном двойном убийстве, и тогда я не знала, что его не раскроют еще много лет. Мой приезд поставил точку: нужно ехать в Ирландию. А также позволил удостовериться, что все действительно знали Джека.

Так что вторым этапом в моей карьере стала Ирландия, офис государственного патолога. Та же работа, но отличная во многих отношениях.

Ирландцы одержимы смертью. Здесь посещение похорон – национальный вид спорта, в то время как в Шотландии нужно иметь непосредственную связь с умершим: быть членом семьи или близким другом, – чтобы тебя допустили к мясному пирогу, особой изюминке мероприятия.

В Ирландии о смертях объявляют по местным радиостанциям, и вместо того, чтобы проверять гороскоп или разгадывать кроссворд, люди смотрят газетные развороты, чтобы узнать, не умер ли кто поблизости, – это и есть веский повод зайти на похороны. У иных другие поводы, например «Я знал его кузину» или «Моя бабушка жила прямо за углом». Помню, на маминых похоронах мы знали каждого присутствующего в церкви, кроме одного человека – представителя из министерства юстиции. Приятное беспокойство, однако совершенно ненужное в Шотландии на похоронах. Он не остался на пирог. Но спасибо, что зашел, Ноэль.

Восхищение смертью выражалось в том, что пресса писала о разных случаях, не только убийствах, и поэтому Джек стал публичной фигурой. Он наслаждался славой, а я чувствовала себя некомфортно от такого внимания. Попробуйте сделать покупки в супермаркете – чего, как я знаю, Джек не делал, – и люди обязательно подойдут поговорить. Мило, но я ведь знаю, что они оценивают содержимое моей тележки. Этого почти достаточно, чтобы стать трезвенником. Почти.

В следующие 20 лет я бросила все свои силы на расследования подозрительных смертей в Ирландии. За это время судебная медицина сильно продвинулась вперед, а роль судмедэксперта изменилась. Его присутствие на месте преступления, по мнению следователей, было излишним, однако я никогда не отказывалась от поездки. Достижения в области оказания помощи при травмах и модернизированная дорожная система привели к сокращению времени реагирования скорой помощи. Это означало, что тяжелораненых быстро доставляли в больницу и успешно реанимировали, а «простые» случаи, вроде единичного ранения колюще-режущим предметом или травм головы, никогда до нас не доходили. Дела, которые мы расследовали, стали более сложными. Несмотря на это, процесс оставался неизменным на протяжении многих лет, и, хотя морги также претерпели изменения, судмедэксперт в своей работе по-прежнему полагался на острый нож, ножницы и пилу, желательно электрическую.

Так было не всегда. Быстрые изменения в судебно-медицинской системе расследования смертей отражают изменения в науке и технологиях, а это влияет на все сферы нашей жизни. Однако, как и с любой сферой жизни, в реальности прогресс в области расследования преступлений занял несколько столетий.

Глава 2
Уроки смерти

Пока развивался процесс расследования смертей, оформилась роль судмедэксперта, мы вступили в новую эпоху и стали по-новому смотреть на проявления смерти.

До недавнего времени изучение тела в рамках расследования, призванное найти причину и определить обстоятельства смерти, проводилось скорее из любопытства, чем в попытке раскрыть дело. Первым зарегистрированным случаем вскрытия тела после убийства было дело Юлия Цезаря. 23 ножевых ранения и фатальный удар в грудь, пробивший аорту: «И ты, Брут». Вполне очевидный исход даже по современным меркам. Однако в целом вплоть до 1100-х годов смерть буквально была концом всему. Двигаемся дальше.

В течение восьми сотен лет после того, как норманны высадились в Ирландии в конце 1100-х годов, страна жила в тени Англии и перенимала ее законы. Даже уже независимая Ирландия еще цеплялась за отголоски прошлого, включавшие корониальную¹⁵ систему расследования преступлений.

Если в Англии власти едва ли проявляли заинтересованность в том, чтобы блюсти интересы граждан, особенно бедных, то в Ирландии дела обстояли и того хуже. Горожане рассчитывали, что правители будут о них заботиться, защищать их интересы, однако, разумеется, за все приходилось платить. Английская корона поняла, что расследование смертей на родной земле и за ее пределами может принести пользу: власти якобы защищали интересы жителей, а на деле, пользуясь ситуацией, захватывали имущество умершего человека – возможно, это стало предвестником налога на наследство, – и штрафовали людей, причастных к преступлению. Человек, отдававший приказ от лица Короны, назывался коронером – некто между шерифом Ноттингема и братом Туком¹⁶, он присваивал имущество покойного любящего мужа, принося соболезнования безутешной вдове.

В 1194 году статьи Эйра закрепили роль коронера в расследовании смертельных случаев в Англии, следовательно, по умолчанию, и в Ирландии тоже. В Англии коронер должен был установить личность погибшего и определить причину и характер смерти, чем он и занимался в ходе проведения дознания. Тогда – и до недавнего времени – проведение дознания немногим отличалось от вполне спокойных слушаний в зале суда.

Коронер вместе с присяжными – кучкой достойных людей города – собирались в общественном месте и осматривали тело – получалось что-то похожее на современное вскрытие. Часто единственным помещением с подходящей для тела широкой поверхностью и возможностью разместить присяжных был местный трактир.

В те времена ни у коронера, ни у присяжных не имелось медицинской подготовки, однако коллективным разумом они доходили до решения о причине смерти. Все было просто, если несчастного затоптала лошадь или забили в пьяной драке. Работа сделана.

Странно это или нет, но подобная практика открыла в Ирландии определенные возможности, и должность трактирщика переплелась с должностью владельца похоронного бюро. В 1846 году закон о коронерах закрепил это на официальном уровне. Во время Великого голода в Ирландии в 1845–1849 годах число смертей превысило все показатели, медицинские службы и учреждения не справлялись: сейчас подобное назвали бы режимом «масштабного бедствия». Чтобы взять ситуацию под контроль, закон о коронерах постановил переносить все тела в ближайшие трактиры и хранить в пивных погребах, так как они оказались единственным доступным прохладным местом, а за это время коронеры производили дознание. Закон о коронерах от 1962 года отменил это постановление, к тому моменту уже появились похоронные бюро – более удобные места для содержания покойников; однако многие трактирщики сохранили интерес к этой стороне предпринимательства.

В сельской местности Ирландии до сих пор можно встретить трактирщика, гробовщика и местного лавочника в одном лице. И хотя тела давно перестали хранить в подвалах для пива, эти люди могут предложить вам целый спектр услуг: от организации похорон до поминок.

Ирландское решение ирландской проблемы, и все законно. Никакой бокс не может соревноваться с этим.

К тому же в прошлом коронеры имели право собирать посмертные пошлины, а также конфисковать имущество преступника от имени Короны. В сущности, установление личности погибшего и причины смерти было всего лишь способом добраться до денег.

Разумеется, если смерть наступила в результате естественных причин или несчастного случая и некого было наказать за нее, коронер или его начальство получали совсем немного. В целом, у людей и так было немного средств за душой, а учитывая тот факт, что коронерам не платили и жили они на проценты от сделок, неудивительно, что система стала коррумпированной. Со временем процедура дознания изменилась, и к 1500 году единственной задачей коронера стало расследование насильственных смертей. Где насилие – там деньги. Введение денежного взноса за проведение дознания было попыткой обеспечить честность и непредвзятость коронера в расследовании. Так появился коронер, каким мы знаем его сегодня.

Шотландия давно стремилась обрести независимость от Англии. Страна отвергла английскую законодательную систему, хоть и осталась в составе Соединенного Королевства. Юристы, отучившиеся в Шотландии, не могли вести дела в Англии, и наоборот. Поэтому Шотландия разработала свою систему расследования смертельных случаев, позаимствовав ее у Европы. Там нет коронера: человек, ответственный за ведение расследования, – это прокурор. И хотя его роль аналогична роли коронера, основная особенность заключается в том, что он также выступает государственным обвинителем. Эта роль впервые упоминается в 1400-х годах, через много лет после появления должности коронера. В те времена в обязанности прокурора входило выявление и преследование правонарушителей и преступников. Прокуроры «охраняли» население и были предшественниками современной полиции, а когда в 1800 году в Глазго появилось полицейское управление, его обязали подчиняться напрямую прокурору. Закон о шерифских судах от 1867 года ратифицировал должность прокурора и отдал ему полную ответственность в проведении расследований преступлений в Шотландии.

К 1830-м годам в Англии и Ирландии у коронера имелось право отправить врача на осмотр тела. Подобные подвижки в процессе были сделаны и в Шотландии. Частью расследования стало посмертное изучение тела, или вскрытие, и так появился новый член команды – судебный патолог.

В Европе с 1200-х годов медицинским школам предоставлялся доступ к телам преступников для изучения анатомического строения тела. Вскрытия происходили в операционных, студенты наблюдали. Известно, что Леонардо да Винчи и Микеланджело проводили подобные вскрытия: в те времена анатомия больше интересовала художников, чем медиков. Впрочем, Пикассо вряд ли бы прославился как пластический хирург. В течение следующих сотен лет все больше и больше тел было исследовано, выявлены причины, способные привести к смерти, – на основе того, как выглядели внутренние органы. Врачи все больше понимали человеческий организм: как на него влияют легкие и тяжелые болезни, как они приводят к смерти – понимание ширилось и быстро росло, положив начало современной медицине. Анатомы стали предшественниками современных судмедэкспертов.

Такие анатомы, как Джон Хантер, основавший в 1760-х годах в Лондоне анатомическую школу, каталогизировали свои находки, сохраняя аномальные органы в стеклянных контейнерах для образцов. Так появился музей человеческих внутренностей. В нем можно было найти и «диковинки»: сиамских близнецов и зародышей с врожденными смертельными аномалиями. Посещение такого музея входило в обязательную программу каждого студента-медика.

Медицинские школы любой ценой пытались приобрести тела для обучения своих студентов, и порой это приводило к ужасным последствиям.

В 1827 году в Эдинбурге предприимчивые Уильям Берк и Уильям Хэр увидели в этом возможность помочь науке, а также заработать несколько фунтов. Они доставляли тела доктору Роберту Ноксу, профессору патологии Эдинбургской медицинской школы. Когда тела, полученные законным путем – повешенные преступники, люди без семьи, а также бедняки, у которых не было денег позаботиться после смерти о своих телах, – закончились, Берк и Хэр стали выкапывать свежие трупы из могил. Так как работа оказалась рискованной и тяжелой, они решили взять дело в свои руки и принялись душить слабых, недееспособных и пьяных людей. В целом, до того, как в 1828 году их «карьера» подошла к концу, они успели отправить на тот свет 16 человек. Возможно, среди воров еще гуляет понятие чести, но, похоже, не среди убийц: Хэр дал показания против Берка, и того повесили, а тело отправили в секционный зал к анатомам. Идеальный финал и, возможно, единственный бескорыстный поступок Берка, пусть и посмертный.

Когда правда о деятельности Берка и Хэра открылась, последовал общественный резонанс, который привел к попытке урегулировать «отрасль» с помощью Закона об анатомии от 1832 года. Медицинские школы получили официальную лицензию на вскрытие тел, пожертвованных науке. Тем не менее всегда есть лазейки, и, хотя закон защищал богатых людей, бедные по-прежнему находились под ударом: скорбящие родственники всегда могли получить пару фунтов, если продавали тело любимой бабушки в отдел анатомии.

Основным прорывом в исследовании смертельных случаев и болезней стало появление микроскопа в 1830‐х годах. Теперь у анатомов и медиков была возможность еще глубже погрузиться в тело человека. Они могли не только рассматривать органы целиком, но и видеть, что каждый из них представляет собой набор более мелких частиц, составляющих характерные формы и узоры. Это положило начало такой дисциплины, как гистопатология – определение причины смерти и понимание причин заболеваний и недугов на микроуровне.

В 1832 году планету охватила эпидемия азиатской холеры, забирая жизни и принося разрушения. В одном только Глазго погибло более трех тысяч человек. Представители общественного здравоохранения признали, что вскрытия тех, кто погиб в этот период, могут помочь идентифицировать смерть от инфекции (а также исключить смерть в результате других причин). Это, в свою очередь, поможет установить точное число пострадавших от болезни, понять, как инфекция распространяется и почему одни люди более восприимчивы к ней, чем другие, а также определить, каковы глобальные последствия заболевания.

Успех этого предложения дал толчок к тому, чтобы вскрытия проводились в результате любой смерти. Однако кто этим займется? Что ж, по-хорошему, это дело судмедэкспертов, заинтересованных в здоровье общественности. Вот только таких людей не существовало.

В университетах Шотландии и Лондона открылась новая кафедра: отделение медицинской юриспруденции и общественного здравоохранения. Некий гибрид закона и медицины на базе общественных интересов. Но можно ли найти преподавателей-гибридов? Люди, занимавшие профессорские должности, в ту пору интересовались либо медицинской юриспруденцией, либо общественным здравоохранением, но никак не обеими дисциплинами сразу. Некоторые предпочитали обучать студентов, а не проводить вскрытия или участвовать в исследованиях. Порочный союз двух далеких друг от друга дисциплин имел переменный успех, и раскол был неизбежен.

В 1900-х годах судебная медицина неожиданно заняла центральное место. Вероятно, всему виной интерес к вымышленному персонажу, Шерлоку Холмсу. Вышли на сцену и стали знаменитостями новые детективы-медики, в их числе значились Бернард Спилсбери в Лондоне, Глестеры в Глазго, Литтлджоны и Сидней Смит в Эдинбурге. Наступила эпоха медицинского шоу-бизнеса. Легендарными были не только дела, за которые они брались, но и их выступления друг против друга в суде – словно гладиаторские схватки. Места для публики в судах были переполнены. Безусловно, лучший способ стать участником зрелища – оказаться в самом его центре.

Когда судебные медики не ходили гоголем перед судом или прессой, то закладывали основы судебно-медицинской экспертизы, какой мы знаем ее сейчас. Они были начинающими следователями, их не окружали эксперты в различных сферах, как меня сегодня. Тогда судмедэксперт был мастером на все руки: патологом, ученым, токсикологом и психиатром.

Джон Глестер-старший подготовил почву для возникновения отделения судебной медицины и токсикологии в Глазго – места, ставшего моим домом на многие годы. В 1902 году он выпустил учебник «Медицинская юриспруденция», новшество в своей области, так как в книге использовались фотографии в качестве иллюстраций к тексту. Учебник регулярно обновлялся по мере того, как развивалась судебная медицина. Сын автора, Джон Глестер-младший, проявлял большой интерес к судебной медицине и сыграл важную роль во внедрении нового типа тестирования крови, волос и волокон. Его метод теперь часто используют в ходе расследований.

Пройдет еще 20 лет, прежде чем случится окончательный раскол, и патологоанатомы, ученые и полиция разойдутся и станут независимыми специалистами, а судмедэксперты признают, что являются экспертами не во всех отраслях судебной медицины.

Некоторые профессора судебной медицины стали известны потому, что их привлекали к расследованию громких дел. Бернард Спилсбери давал показания по делу «Невесты в ванной». Серийный убийца избавлялся от своих жен, топя их в ванне. Если все твои жены умирают одинаково, это легко вызывает подозрения. Спилсбери не верил, что смерти происходили случайно, и продемонстрировал способ, которым жертв хватали за лодыжки и затаскивали под воду. Версию о случайности смертей доказать было сложно, однако и физические улики, поддерживающие теорию Спилсбери, были довольно шаткие: голая теория, преподнесенная с невероятным апломбом судье и зрителям. Может, Спилсбери и был прав, однако на сегодняшний день суду требуется нечто большее, чем театральное представление, чтобы доказать вину человека.

Его преемник, Кит Симпсон, участвовал в деле об «убийстве в кислотной ванне». Мужчина убивал женщин средних лет. Ему удавалось избавляться от тел, растворяя их в кислоте, однако последняя жертва стала его погибелью. Он, как мог, растворил тело в ванне, в подвале ее дома убитой, однако из-за того, что там не было стока, он собрал останки и выбросил их в кучу мусора во дворе. Во время расследования дела об исчезновении женщины в этой куче мусора обнаружили часть ступни. К тому же Симпсон установил наличие 60 килограммов человеческого жира, почечных камней и части зубного протеза, по которому стоматолог погибшей смогла ее опознать, – и все это произошло до того, как миру стал доступен анализ ДНК.

И хотя первые годы существования судебной медицины были захватывающими, недостаток научных исследований порой провоцировал судмедэкспертов на весьма категоричные заявления, которые не подвергались сомнениям, а лишь укрепляли позиции следователей по делу, обеспечивая обвинительный приговор и смерть предполагаемого преступника. Сейчас же подобную самонадеянность никто бы не спустил им с рук.

По мере развития судебной медицины отпала необходимость в самоуверенном судмедэксперте, убеждающем суд и общественность в виновности подсудимого, даже когда речь шла о непростых делах. У полиции появились вещественные доказательства, которые связывали подозреваемых с жертвами, судебная медицина оказалась важнее судмедэксперта, и ей пришлось стать серьезней.

Глава 3
Место смерти

Вспомним доктора Гарольда Шипмана, известного тем, что он отправил на тот свет пару сотен пациентов, используя в качестве оружия инъекции морфина. Он, будучи семейным врачом убитых и, вероятно, врачом, которого полиция вызывала для диагностирования смерти, имел все возможности препятствовать расследованию и контролировать происходящее.

Если врач считал, что смерть произошла от естественных причин, в дальнейшем расследовании не было необходимости, особенно когда смерть наступала дома или, как в случаях Шипмана, в его операционной. Таким образом, подтверждая естественную причину смерти, доктор Шипман мог позаботиться о том, чтобы дальнейшего расследования не было.

Передозировка морфина никогда не указывалась как основная причина смерти в медицинском заключении, официальном документе, который выдается врачом, когда смерть происходит от естественных причин. Да и кто бы стал задавать вопросы врачу?

Зачем ему врать? И кто бы смел поспорить? Стала бы семья требовать альтернативного мнения?

Как только врач выдает заключение, семьи могут регистрировать смерть и заниматься организацией похорон. Если бы не придирчивость гробовщика, который задался вопросом о высоком уровне смертности среди пациентов Шипмана, тому все сошло бы с рук. Честное расследование зависит от честности каждого участника производственной цепи, а доктор Шипман был слабым ее звеном, к тому же последним, поэтому с уверенностью полагал, что его действия никто не станет проверять. Недостаток любого расследования – опора на человеческую честность.

В Англии этот недостаток исчез с появлением судебно-медицинской системы: эксперты стали расследовать любые смертельные случаи, а врачам больше негде было спрятаться. Каждую смерть тщательным образом изучал независимый врач, неважно, умер человек у себя дома, в больнице или в доме престарелых, неважно, при каких обстоятельствах. Если были какие-то вопросы относительно его смерти, лечения – в больнице и за ее пределами – или конфликтов в семье, все это изучалось экспертами.

В Ирландии, в отличие от Великобритании, коронеры всегда понимали, что система не идеальна, поэтому здесь вскрытия происходили куда чаще. К счастью, в Ирландии это не мешает семьям устраивать похороны; большинство тел возвращаются родственникам в течение нескольких дней. В Великобритании же в случае вскрытия семьям приходится ждать пару недель, чтобы вернуть тело. Но главное – найти работающую систему, которая может защитить население.

Процесс расследования смертельных случаев развивался с годами. В каждой стране проводятся аналогичные процедуры. Различается только ответственный персонал: речь может идти о полиции, представителях судебной власти или коронерах (или аналогичных должностях). Система разработана для предотвращения насильственных смертей, особенно когда убийство остается неустановленным. Однако ее надежность зависит от стараний и честности каждого причастного к расследованию, включая членов семьи, друзей, врачей и медицинский персонал, а также полицию и следователей, которые любые свои опасения доводят до сведения властей.

Осмотр погибшего человека на месте преступления – это первый шаг, именно в этот момент все может пойти в нужном направлении или свернуть не туда. Доктор Шипман приезжал на места смерти своих пациентов. В его интересах было прервать следствие на корню и предотвратить дальнейшие расспросы по делу, он убеждал полицию в том, что никаких действий с их стороны не требуется. Чаще всего врачи, вызванные для оценки места преступления, выносят верный вердикт. К счастью, таких врачей, как доктор Шипман, немного.

Первое, что нужно сделать, – установить, произошла ли смерть по естественной причине или необходимо дальнейшее расследование. В случае естественной смерти погребение или кремация последуют быстро, особенно в Ирландии. Если существует хоть малейшее сомнение в естественности смерти или ее обстоятельствах, проводится более тщательное расследование, которое может потребовать вскрытия тела – это вторая фаза следствия. Если что-то проглядели на месте преступления, во время вскрытия эта недоработка должна быть устранена.

Неужели внешний и внутренний осмотр тела поможет найти нечто неестественное и, более того, установить причину смерти? Хотелось бы, однако все зависит от тщательности процесса осмотра и квалификации врача, который проводит вскрытия.

Ничего не могу сказать о том, как много насильственных смертей не фиксируется и сколько тел попадает к судмедэкспертам, однако правда открывается только благодаря их усердию. Сколько судмедэкспертов обратили мое внимание на неожиданные находки или на то, что, по их мнению, не совпадало с предоставленной следствием информацией! Многие из тех смертей произошли ввиду естественных причин, однако некоторые все же оказались насильственными. Все-таки система работает.

Один такой случай произошел с целой семьей. В рождественское утро 2008 года я готовила завтрак. Санта уже заходил, поэтому мои дети, – 19 и 20 лет – счастливые, спорили из-за того, сколько у каждого подарков. Я работала на дому, поэтому прислушивалась к радио в ожидании новостей о происшествиях, ведь у смерти не бывает выходных.

Я услышала сообщение о том, что в районе Килкенни загорелся дом, погибли мать и двое детей. Через какое-то время мне позвонили из полиции и сказали, что не считают смерть семьи Уиланов подозрительной: вероятно, огни на елке остались включенными, это привело к возгоранию; случайность, полагали они, хоть и трагичная. Я провела день дома, ожидая звонков, но все-таки расслабилась и наслаждалась Рождеством. Мне кажется, Рождество – лучший день в году.

На следующий день мне позвонил полицейский с извинениями. После того как он поговорил со мной, они обнаружили кое-что странное. Местный судмедэксперт пришел рано, чтобы провести вскрытия, так как понимал, что на дворе праздники, а семьям нужно поскорее получить тела для похорон. В ходе вскрытия детей он обнаружил следы копоти в легких: следствие смерти от удушения дымом или токсичными веществами.

Однако в легких матери не было таких следов. Судмедэксперт сообщил полиции о своей необычной находке: похоже, мать умерла до того, как начался пожар.

– Вы не могли бы взглянуть на тело миссис Уилан?

Разумеется, я могла, но решила исследовать все три тела и взяла себе в помощь целую команду судебно-медицинских экспертов.

Весь день я провела в морге региональной больницы Уотерфорд, все еще надеясь получить разумное доказательство, что – как все думали – произошел несчастный случай. Может, у женщины остановилось сердце и она умерла раньше, может, приступ случился от того, что она увидела пожар в собственном доме. Может, она выпивала или принимала наркотики. Вскрытие должно было показать все.

Я занялась своим делом, хотя большая часть вскрытия миссис Уилан уже была проведена. В трахее и правда не оказалось следов копоти. Однако вскоре я обнаружила, что ее адамово яблоко¹⁷ было повреждено. На шее остались повреждения, и, что хуже, щитовидный хрящ и подъязычная кость были сломаны. У меня не осталось сомнений, что ее задушили. Все в помещении затихли, когда я попросила полицейских подойти.

Их веселые рождественские истории оборвались на полуслове, как только я сообщила, что миссис Уилан не погибла при пожаре: она уже была мертва, когда он начался. Ее убили.

Все присутствующие вдруг осознали серьезность ситуации, ведь если миссис Уилан убили, то дом подожгли специально, чтобы замести следы, а поскольку ее дети задохнулись от дыма, то все три смерти – насильственные.

К счастью, место преступления никто не потревожил, оттуда лишь забрали тела. Сомнений относительно смерти матери у меня не оставалось, я также согласилась с другим судмедэкспертом, что дети погибли в результате пожара, но лишь полноценный осмотр места преступления мог установить, был ли это поджог или случайность. Команда криминалистов вернулась на место преступления.

А я продолжила исследовать тело миссис Уилан. Признаки удушения налицо, поэтому я принялась искать дальше: ей перекрыли доступ к кислороду, задушили руками или перетянули шею удавкой? Не всегда удушение бывает преднамеренным. Жертвами в таких случаях чаще становятся женщины, и удушение – в большинстве своем – является следствием сексуальной активности. Я искала свидетельства недавнего полового акта: это помогает обрисовать общую картину случившегося и подойти к финальной стадии расследования, а также может поспособствовать установлению личности преступника. Принцип Локара: любой контакт оставляет след. На теле присутствовали явные признаки недавней сексуальной активности. Обычно врач не может сказать точно, по взаимному ли согласию был секс или нет, если на теле нет явных повреждений, однако из последующего расследования стало очевидно, что Шерон Уилан своего согласия не давала.

Вернувшись на место преступления, техническое бюро¹⁸ подтвердило, что пожар был преднамеренным. Сотрудникам показали, где были найдены тела: Шерон Уилан лежала лицом вниз на полу в своей спальне, один ребенок – в колыбели, другой – в своей кровати. Из улик следовало, что Шерон, вероятно, убили в гостиной и перетащили ее тело в спальню. Вскрытие тел детей не выявило никаких повреждений, они погибли, задохнувшись дымом. Соседи, заметившие дым, были в отчаянии, они видели детей внутри дома, но не могли их спасти: через разбитое окно они пытались пробраться внутрь, однако слишком поздно, пожар уже унес маленькие жизни. Никто не мог предотвратить их смерть, кроме мужчины, позже признавшегося в поджоге и убийстве матери. По его словам, он испугался того, что она может раскрыть их «отношения».

Любое расследование начиналось с телефонного звонка. В зависимости от времени суток мне могли позвонить полицейские, прокурор/коронер или мой офис. Место преступления – это место, где случилось правонарушение, а в случае с предполагаемым убийством еще и место, где лежит тело. Отсюда начинается расследование. У преступления могут быть свидетели: будь это шумная пьяная драка у паба или на улице; родственники или друзья приходят домой, а там тело; собачник может наткнуться на труп; полиция получит информацию, которая приведет к телу человека, объявленного без вести пропавшим. Сколько тел, столько и способов их найти.

Как только тело обнаружено, поступает звонок в полицию, который запускает цепь дальнейших действий. Все зависит от содержания звонка: если смерть очевидно насильственная, например от пулевых ранений, на место преступления немедленно выезжает вся команда судебно-медицинских экспертов. В случае если смерть выглядит случайной или неожиданной, на место выдвигается передовой отряд местной полиции, чтобы оценить ситуацию. Именно они решают, считать ли смерть подозрительной, т. е. потребуется ли дальнейшее вскрытие, после которого может понадобиться осмотр места преступления криминалистами. При подозрении на убийство вся команда судмедэкспертов требуется на месте преступления с самого начала расследования.

Если решено считать смерть подозрительной, на место вызывают всех специалистов: это детективы, судмедэксперты, дактилоскописты, фотографы. Предполагаемое место преступления огораживается полицейской лентой, закрывается, войти туда можно по приглашению.

В Ирландии полицейский обязан проинформировать коронера, официального представителя власти, который несет юридическую ответственность за расследование, о том, что было обнаружено тело и требуется полная судмедэкспертиза: у коронера есть полномочия запросить поддержку у любого из правительственных ведомств. Однако задачи коронера ограничены: он должен установить личность жертвы, выяснить подробности о жизни, а также детали того, где, когда и при каких обстоятельствах человек умер. Что важно: коронеры не могут устанавливать виновного, иными словами, они не могут привлекать лицо (или лица) к ответственности. Поэтому если на начальных стадиях все ключевые игроки подчиняются приказам коронера, то последующие стадии расследования зависят от ответа на вопрос «как»: как человек умер? Остается затаить дыхание в ожидании того момента, когда судмедэксперт сделает первый разрез. Вот он, тот самый момент в расследовании, когда этот медик солирует на сцене, чтобы сказать: убийство или нет.

Если это не убийство, коронер остается за главного и может сам провести расследование. Если убийство, расследование продолжает полиция, а коронер отходит на задний план. Как только судмедэкспертиза проведена, а у полиции есть подозреваемый, улики передаются в офис генерального прокурора, ответственного за преследование преступников, в том числе убийц. В задачи прокурора входит анализ улик: достаточно ли доказательств, чтобы передать дело в суд.

Сперва, после обнаружения тела, все нужные представители государственных структур собираются на месте преступления. Полиция, криминалисты и судмедэксперты – все смотрят на место преступления со своей стороны: полиция ищет информацию, которая укажет на события, приведшие к смертельному исходу; криминалисты озабочены физическими уликами, которые помогут установить личность умершего или предполагаемого нападавшего; судмедэкспертов же интересуют тело и причина смерти.

В реальности мест преступления может быть несколько: место, где нашли тело, где жертву видели живой в последний раз, где совершилось нападение, куда жертва убежала или отползла, куда ее оттащили, любой транспорт, связанный с преступником или жертвой.

Намного проще, когда сцена преступления одна, а преступника ловят тут же с поличным. В противном случае команда криминалистов вынуждена разделиться. Но для судмедэксперта место преступления там, где лежит тело.

На первом полицейском, приехавшем на вызов, лежит важная обязанность: сохранить место преступления и все улики нетронутыми. Он должен не подпускать к ним никого, кроме сотрудников полиции. Нельзя затаптывать место преступления, поэтому его огораживают лентой. В Шотландии, вдобавок к этому, перекрывали дорогу и огораживали довольно большую территорию вокруг места преступления. В Ирландии всего лишь не допускали людей слишком близко, так что пресса часто подбиралась вплотную. Я познакомилась с фотографами при полиции в Ирландии, когда прибыла на свое первое место преступления и меня попросили подождать, пока вся команда подготовится. Чтобы не скучать, я разговорилась с фотографом, стоявшим рядом; тело лежало в паре шагов от нас. Когда мне дали знать, что все готово, я попросила фотографа следовать за мной и ужасно удивилась, узнав, что это сотрудник не полиции, а прессы. К счастью, с ним мы обсудили все, кроме обстоятельств смерти.

Нет ничего более неприятного, чем приехать на место преступления и узнать, что тело уже в машине скорой помощи, которая направляется в морг. Самым сложным для меня оказалось то, что при наличии большого количества сотрудников полиции по выходным на дому дежурил только один судмедэксперт, хотя подозрительных смертельных случаев могло быть несколько. И все они могли быть разбросаны по стране. Я иногда раздражаюсь, если приходится ждать, пока приедет команда судмедэкспертов, или если меня не пускают на место преступления. Меня беспокоит, что где-то в другом месте произойдет инцидент и люди будут меня ждать. Ненавижу тратить чужое время. В моей профессии время – не деньги, однако промедление влияет на ход следствия, ведь нужно прежде всего решить, убийство перед нами или нет.

Пока я не увижу тело, я не узнаю, что на месте преступления является важной уликой: пятна крови, вероятное оружие, прочие детали. Бывало, я ошибалась.

Однажды я приехала на место преступления: в гостиной многоквартирного дома в Глазго на полу лежало тело. Во время пьянки разразилась драка, и жертва получила ножевое ранение. Был нанесен один удар в грудь, как впоследствии выяснилось, неким предметом с широким лезвием. В попытке установить, что это было, я прошлась по квартире.

Тело лежало перед старым порванным диваном, на котором повсюду виднелись пятна и прожженные сигаретами дырки. На кофейном столике стояли стаканы и банки пива, пепельницу переполняли окурки. Окна задернуты шторами, из освещения только лампочка, свисавшая с потолка. Цвет ковра я разглядеть не смогла, потому что все вокруг было покрыто едой, пятнами от выпивки и сигаретным пеплом, а из-под тела натекла кровь, но вокруг ни следа ножа. В кухне все было заставлено банками пива и бутылками водки, на столе лежал хлеб с маргарином. Несколько ножей нашлось в раковине, но на них не было следов крови, только кусочки еды.

В спальне лежал одинокий матрас, покрытый пятнами, рядом стоял стул, служивший одновременно шкафом и корзиной для белья. Никаких пятен крови, ничего интересного для меня. Оставалась только ванная комната. Обычно я стараюсь не заходить в ванные в подобных обстоятельствах. Они редко сохраняют приятный вид. Здесь же панель ванной была выбита ногой и лежала на полу, наполовину под ванной. Фарфоровая раковина была разбита, стены и оконная занавеска в крови. Туалетное сиденье сорвано с петель, ручка слива валялась на полу. Унитаз заполнен до краев. Похоже, именно здесь началась драка.

Могла ли кровь в ванной принадлежать убитому и, если так, мог ли он проползти из ванной в гостиную, уже получив ножевое ранение? Никаких следов крови я не обнаружила, однако мелкие капли могли легко затеряться в ворсе ковра. Я надеялась, что вскрытие поможет прояснить ситуацию.

Когда хозяин квартиры протрезвел и смог отвечать на вопросы, его воспоминания о том, как его лучший друг оказался зарезан другим их лучшим другом, были довольно туманными. Что ж, с такими-то друзьями… Однако он точно помнил, что все происходило в гостиной, а ванную разгромили несколькими неделями ранее. Кровь принадлежала другому его дружку. Перед нами был ложный след, а нож – так и не найденный – наверняка присоединился к бессчетным тележкам из супермаркета на дне местной реки Клайд.

Моя роль – осмотреть тело там, где его нашли. Я ищу любые детали, связанные с причиной смерти: например, меня больше интересуют травмы головы в результате удара молотком, а не те, которые получены при падении на пол. На месте преступления иногда я могу за пару минут оценить, стоит ли предполагать убийство. Разумеется, все приходит с опытом: я побывала на сотнях мест преступлений, в помещениях и на улице, на побережьях, я видела тела, которые находили в море, на вершинах холмов и в долинах.

На некоторых местах преступления ориентироваться легче. И хотя в домах сухо и относительно тепло, жилищные условия некоторых людей поражали и порой разбивали мне сердце. Редко поступали вызовы из богатых районов города. Богатые не привиты от смерти и нападений, однако, похоже, в таких кругах насилие случается реже. Не поверите, сколько людей живет в далеко не идеальных условиях из-за нехватки денег. Некоторые имеют физические и ментальные ограничения, не могут позаботиться о себе и своей семье. Нищета и разруха – это образ жизни, и очень сложно себя из него выдернуть. Какое влияние он может оказать на чувство собственного достоинства? Возможно, посети присяжные дом, где произошло убийство, они бы прониклись большим сочувствием к обвиняемому.

И хоть на открытой местности порой к телу трудно подобраться, лучше уж так, чем в замкнутом пространстве, где запахи усиливаются и вид места преступления впечатляет еще больше. Речь не только о запахе смерти, но и о запахе жизни: в кухне громоздятся тарелки и сковородки, оставленная еда гниет, ванные часто используются не по назначению. Я могла выносить запах смерти, хотя других от него едва не выворачивало: да, неприятно, однако это естественный процесс, а не пренебрежение чистотой. Но даже я готова признать, что лучше уж недавняя смерть, чем месяцами разлагавшийся труп.

К счастью, сейчас обязательно надевать защитный костюм, прежде чем зайти на место преступления. В мое время приходилось засовывать руки в карманы и стараться ничего не трогать. Вокруг крови, рвоты и испражнений – животных и человеческих – мы ходили на цыпочках.

Мне повезло: из-за того, что я обычно оказывалась ниже ростом, чем все присутствующие коллеги, кто-то из них всегда мог подхватить меня, если я вдруг поскользнусь. Я быстро поняла, что на место преступления не стоит надевать то, что нельзя запросто закинуть в стиральную машину или выбросить, поэтому никакой дорогой одежды. Защитный костюм стал обязательным элементом после того, как повсеместно начали использовать анализ ДНК, и все ради того, чтобы защитить улики.

Вся защитная одежда предоставляется техническим бюро, специально подготовленной командой, которая приезжает на место преступления, чтобы собирать улики и документировать процесс. В команду входят фотографы, дактилоскописты и специалисты по баллистической экспертизе. Много лет назад эти должности занимали исключительно мужчины, однако сейчас появляется все больше женщин. Впрочем, кто бы ни отвечал за поставку костюмов, из экономии – а это важно, когда дело касается бюджетных средств, – обычно заказывают размеры XL и XXL. Если вдруг попадается размер L, мне его преподносят как редкую находку. На месте преступления я выгляжу как талисман компании Michelin – человечек, обмотанный висящими слоями белой ткани.

Мое мнение, основанное на осмотре места преступления, не имеет большого значения, потому что затем последует полноценное вскрытие и судмедэкспертиза. Чем быстрее полиция поймет, с чем имеет дело, тем быстрее продвинется расследование. Теплое тело – теплые следы и, вероятно, удачный исход дела. Признаю, на месте преступления я бываю занудой: мне хочется поскорее попасть к телу и понять, в чем трудности. И меня иногда расстраивают очень важные процессы расследования, которые, кажется, длятся вечность.

Порой безопасность – решающий фактор, когда нужно попасть на место преступления, особенно если смерть случилась при пожаре. Впрочем, в отличие от Ирландии, в Глазго нет угрозы наткнуться на зажигательное устройство или мину-ловушку. Если бы мне приходилось каждое утро проверять, нет ли у меня чего-то под машиной, я бы задумалась, нужна ли мне такая работа.

В Глазго судмедэксперт должен приехать на место преступления в течение часа после того, как обнаружили тело. Полиция ужасно довольна тем, что успевает огородить тело до появления прессы, даже если для этого они вынуждены выезжать посреди ночи, а такое случается часто, так как нападения происходят после закрытия баров. Поздние вскрытия – настоящая головная боль любого судебного медика.

В 1980-х годах, до мобильных телефонов, у нас были пейджеры. Хорошо, если рядом оказывался стационарный телефон, но чаще всего пейджер вибрировал, когда я ехала в машине из морга в морг. Приходилось искать телефонную будку, чтобы связаться с полицией или офисом. Появление мобильников изменило нашу жизнь, но не сказать, что в лучшую сторону. С судмедэкспертами стало куда легче связаться, но нам приходилось таскать с собой предмет, по весу и размеру больше напоминающий кирпич. К тому же теперь мы были доступны круглые сутки семь дней в неделю.

В то же время у меня развилась боязнь звонков.

Каждый раз, когда звонит телефон, я уже в полной боеготовности, немногословна и почти груба. Я не хочу знать, как прошли ваши выходные, заканчивайте болтовню, просто скажите, зачем вы звоните. Что мне нужно сделать, куда подъехать?

Моя семья уже и не думает звонить мне просто так, и я предпочту пройтись минут десять, чтобы встретиться с кем-то лично, – это лучше, чем звонить мне по телефону.

Вскоре после моего переезда в Ирландию однажды поздно ночью в районе Баллимун Дублина произошло убийство, и, получив всю информацию о деле от полицейского управления, я выехала на место преступления. Когда я добралась, стояла глубокая ночь, а у дверей дома дежурил полицейский. Сперва он решил, что я назойливая соседка или журналистка, однако, узнав, кто я, сообщил, что все разъехались по домам и вернутся утром. Я не поверила своим ушам. Разве они не знают, как важно начать расследование по горячим следам? Так меня учили в Шотландии.

Утром я не услышала извинений за то, что напрасно приехала на место ночью. Когда комиссар полиции узнал об этом, то лишь весело рассмеялся, его позабавило, как сильно мне хотелось попасть на место преступления. Поразмыслив, я поняла, что он прав, ведь можно потерять куда больше, если блуждать во тьме.

Порой мое рвение работало против меня. В одном деле меня захотели видеть на месте преступления как можно скорее, и я сообщила, что приеду в течение часа в зависимости от пробок. Из небольшого городка Сордс до центра Дублина обычно минут 20 на машине, однако в восемь утра ехать можно и час. Слишком долго, поэтому за мной отправили полицейскую машину. Я подумала, что это отличный вариант, потому как парой недель ранее я отправилась в город Голуэй на праздники и застряла в пробке на старой трассе N4. После того как я простояла около получаса, за мной приехала полиция, расчистила середину дороги и вывела меня из пробки. Так что, как мне казалось, путь по улицам Дублина будет сущим пустяком.

За мной приехали двое полицейских на мотоциклах, они попросили меня держаться между ними и включить фары. Я засомневалась, учитывая габариты машины и мотоциклов. Единственной моей роскошью всегда была машина. Я не особенно вела социальную жизнь, не ходила ни ужинать, ни в клубы по выходным, потому что всегда была на связи. Смысла покупать дорогую одежду не было, так как все время я проводила в морге, и машина стала моим единственным удовольствием. Еще одной слабостью стала обувь, она правда мне нужна для хорошего самочувствия, даже если она непрактичная. Я предпочитаю хоть и старые, но приятные глазу машины, вместо новых, функциональных и практичных, и в то время у меня как раз была старая Honda Prelude, гладкая, низкая и широкая. Удобная на прямой дороге, но неманевренная в пробках. Разве для этого не созданы мотоциклы? Все шло отлично, пока мы ехали мимо аэропорта по дороге с двусторонним движением. Возле церкви Уайтхолл мотоцикл позади выехал на перекресток, чтобы остановить движение. Мотоцикл передо мной рванул вперед, включив фары и сирену. Я держалась на безопасном расстоянии.

И совершила большую ошибку. Всегда есть водитель, который хочет втиснуться, если между тобой и машиной впереди образовался небольшой зазор. Меня окутала паника, я ускорилась и попыталась обогнать влезшего передо мной водителя, однако оказалась на другой полосе. К счастью, сопровождающий меня мотоциклист притормозил, чтобы я смогла его нагнать. Я решила больше не допускать подобного, поэтому сократила дистанцию между мной и мотоциклом. Он поехал быстрее. Я тоже ускорилась. Перекрестки проносились как в тумане, пока мы мчались по городу. Наконец мотоцикл остановился, когда мы подъехали к старому зданию городского морга на Стор-стрит. Я порадовалась, что выжила. Полицейский слез с мотоцикла и подошел ко мне. Я только собиралась поблагодарить его за сопровождение, как вдруг он начал кричать и подпрыгивать на месте:

– Вы что вообще творите?

Я опешила.

– Я следовала вашим указаниям и старалась держаться поближе к вам, – мое объяснение его не впечатлило. – Вы же сопроводите меня обратно? – уточнила я.

Он сел на мотоцикл и сорвался с места, шины взвизгнули. Больше я не соглашалась на сопровождение. Спасибо Господу или Евросоюзу за автострады.

Моя бедная машина не пережила такого путешествия: через пару недель у нее лопнуло уплотнительное кольцо. Она с трудом доковыляла до парковки у городского морга, откуда я позвонила техникам и объяснила, что моя машина уже не жилец.

– Где сейчас ваша машина, мадам?

– В городском морге. – Мне показалось, они сбросили звонок специально. Тогда пришлось перезвонить и объяснить, что это не розыгрыш.

Впервые я попала на место преступления в Глазго спустя пару недель после того, как перешла на темную сторону и стала судебным медиком, хоть и всего лишь проходила обучение. Профессору показалось, то дело – неплохое начало для меня, так как место преступления оказалось близко к моргу и он мог бы, в случае чего, приехать и помочь мне. Согласно полицейским данным, дело вряд ли можно было считать убийством. Молодого человека в его же доме нашел один из родственников. Мужчину не видели до этого несколько дней, и все прекрасно знали, что он употребляет наркотики. Дверь была не заперта, а врач, подтвердивший смерть, упомянул, что вокруг тела имелась кровь.

Стоял дождливый, темный, мрачный день. Я припарковалась недалеко от многоквартирного дома и побежала к перекрытому входу. Полицейский у двери меня остановил.

– Вы куда это, дамочка?

– Я доктор Кэссиди…

– Чем докажете?

Я объяснила, откуда я, но полицейский продолжил:

– Послушайте меня, не ходите туда, женщинам там точно не место!

Однако это была моя работа, и переубедить меня у него не вышло. Неохотно полицейский все же впустил меня и проследовал за мной до квартиры на первом этаже. Он открыл дверь, и в нос ударил запах, которого я никогда прежде не ощущала.

Запах разлагающегося тела – то еще испытание для всех органов чувств. Бывают же счастливчики-судмедэксперты, у которых отсутствует обоняние. Проблема еще и в том, что этот запах въедается в одежду и волосы – даже если вы не чувствуете, что воняете тухлой рыбой, ваши друзья и родственники явно не будут в восторге.

Запах разложения – то, что нельзя забыть и к чему невозможно привыкнуть. Не надейтесь на ментоловое средство для носа или пропитанные духами носовые платки, которые так любит полиция. Даже маски не обеспечат вас достаточной защитой, если только на месте у вас не будет собственного баллона с кислородом, который используют в крайних случаях. Просто дышите ртом, и скоро адаптируетесь. Еще один совет – надевайте двойные перчатки и два слоя курток, а первую пару перчаток смазывайте ароматным мылом, иначе потом придется есть бутерброд вонючими руками.

Однажды мы с коллегой исследовали сильно разложившийся труп, найденный в лесу. Смерть, вероятно, наступила в результате употребления алкоголя или по другой причине, не связанной с криминалом. Закончив в обед, мы решили зайти в торговый центр. Коллега отправился в отдел мужской одежды на цокольном этаже, а я поднялась наверх в детский магазин. Взяв подгузники, я встала в очередь на оплату. Две женщины передо мной обсуждали, что в магазине ужасно пахнет, и я вдруг осознала, что они говорят обо мне. Бросив подгузники, я сбежала вниз по лестнице, где столкнулась со своим коллегой, устремившимся к выходу.

– От нас воняет! – воскликнули мы в унисон и поспешили обратно к моргу.

Запах на месте преступления – это сигнал о том, что рядом творится что-то ужасное. В моем первом деле он свидетельствовал о том, что рядом находится сильно разложившийся труп. Я почувствовала себя смелее от того, что меня не вывернуло тут же за углом, поэтому пересекла комнату и наткнулась на черную кишащую массу. Присмотревшись, я поняла, что на теле уже поселились личинки. И хотя я впервые столкнулась с вспухшим разложившимся трупом, я читала в книге профессора Кена Массона о том, какие изменения с телом происходят после смерти, но теперь поняла, что фотографии не способны передать реальную картину.

Кен создал исчерпывающий учебник по судебной медицине для юристов. Благодаря его подробным описаниям разнообразных способов встретить свою преждевременную смерть много юристов довольно рано поняли, что им не хочется участвовать в делах по расследованию смертей и убийств. Несколько лет спустя я работала с отделом спецэффектов в сериале «Таггерт». В одном из эпизодов нужен был разложившийся труп, и они пришли ко мне, чтобы узнать, как его смоделировать. Я показала им несколько фотографий и получила закономерную реакцию: «Это же отвратительно!» И это еще они не чувствовали запах. Вскоре начался процесс создания разложившегося тела, а через несколько недель я увидела результат.

– Это отвратительно, – сказала я, и продюсеры, похоже, были со мной солидарны, потому что, когда эпизод вышел, на экране мелькнула только почерневшая ступня. Что ж, это шоу-бизнес.

Но вернемся к месту преступления в Глазго. Полиция показала мне «кровавое пятно», которое обеспокоило установившего смерть врача. По линолеуму растеклась коричневатая жидкость. Больше следов крови я нигде не обнаружила, и сложно было определить, откуда она, потому что очевидных ран на теле не оказалось.

– Поняла, – со знанием дела сказала я, – это гнилостная жидкость. Часть процесса разложения. Внутренние органы разжижаются, а жидкость вытекает через отверстия. Так что это не кровь.

Высказавшись, я развернулась на пятках и ушла, желая как можно скорее покинуть квартиру. Я не опозорилась, не свалилась в обморок и не повела себя так, как нормальные люди при виде разложившегося тела, поэтому во мне родилась уверенность: я справлюсь с любой смертью, свалившейся на мои плечи.

Вернувшись на базу, я проверила факты до того, как тело и улики привезли на судмедэкспертизу.

В остальном, вскрытие прошло штатно. Иными словами, ничего, что указывало бы на убийство, я не нашла. Токсикологическое отделение обнаружило следы героина в печени. Фух! К сожалению, я много раз видела смерти от наркотиков в Глазго – такая напрасная трата молодых жизней. Большинство умирали в полном одиночестве. На той стадии моей карьеры мир делился на черное и белое. Наркоманы были на черной стороне. Меня поражало, насколько сильна зависимость, когда раз за разом я видела наркоманов на столе в морге и в их жилищах.

Было бы так просто отвергнуть этих людей и обвинить во всем социальные условия, в которых они выросли (ведь довольно большая часть населения Дублина и Глазго жила в бедности), и запросто решить, что эти люди сами загубили собственную жизнь, но я видела их семьи. Большинство – обычные люди, опустошенные потерей сыновей и дочерей, они не могли понять выбор собственных детей. Однако никто не освещал эти смерти в Шотландии, не привлекал общественное внимание, которое подтолкнуло бы расследование, поэтому семьи горевали в одиночестве без возможности выяснить, что случилось с их детьми. Это несправедливо.

Основная причина, по которой я бралась за вскрытие, – дать семье результат и помочь понять, что случилось. В Глазго мы организовали «Клинику смерти». Если дело не расследовалось полицией, смерть не произошла в результате несчастного случая (и проводилось коронерское расследование) и не нашлось никаких свидетельств криминала, то семьям предоставлялась возможность встретиться с судмедэкспертом. Это занимало пару часов в неделю, но семьи были благодарны, что кто-то с уважением относится к ним и их умершему родственнику. Иногда я была единственным человеком, с которым они могли поговорить о смерти, – и это тоже один из важных процессов примирения с ней. Это еще один урок, который я выучила на своей работе.

В Дублине случаи смерти, связанной с наркотиками, подлежат расследованию – это означает, что семьи имеют доступ к информации о причине и обстоятельствах смерти. Однако когда я работала в Дублине, семьи не просто хотели знать ответы на вопросы «как» и «почему».

Представители некоторых семей прагматично подошли к делу, когда решили ограничить ущерб от наркотиков: им хотелось дать наркозависимым способы избежать преждевременной смерти и начать лечение таких людей. Им не нужны были банальности в виде покровительственного «Сожалеем о вашей утрате. Следующий!» от властей, для которых любое действие – простая игра. Мне посчастливилось стать свидетелем действий таких семей. Они занимались сбором информации обо всех смертях в Ирландии, случившихся из-за наркотиков, вне зависимости от того, расследовались эти смерти или нет. Я надеюсь, что у этих людей хватит сил не бросить свою деятельность, потому что без них в Ирландии останется жить потерянное поколение, а нам ведь нужно как-то заботиться о своих детях.

В конце 1980-х – начале 1990-х годов в Глазго за явку судебного судмедэксперта на место преступления отвечал главный полицейский офицер. Ключ к успешно проведенному расследованию – это получение информации как можно раньше, а также мнение эксперта о причине смерти. До того как анализ ДНК вошел в арсенал криминалистов, те корпели над отпечатками пальцев и гоняли полицейских добывать им необходимые улики. В то время экспертиза чаще была коллективной, все работали скорее как команда наподобие CSI, чем как разрозненные специалисты. Теперь же судмедэксперт – единовластный правитель на месте преступления, а ДНК лишь подтверждает его право носить корону. Нам также следует признать, что сегодня судебный патолог не разберется в произошедшем, просто посетив место, где нашли тело.

Многое можно сказать, только увидев тело, особенно если на месте преступления имеются многочисленные пятна крови и признаки, например, борьбы. Для судмедэксперта тело – уже место преступления. Мне нравится работать, отталкиваясь от этого. Где лежит тело? Есть ли рядом с ним кровь или другие улики? Имеются ли очевидные повреждения или они скрыты одеждой или кровью? Как они были получены? Нужно ли полиции искать нож или пистолет? Есть ли следы крови, ведущие от тела? Могли ли травмы быть нанесены в другом месте? Если да, то жертва сама пришла на то место, где теперь лежит труп, или есть признаки того, что ее тащили?

Часто причина смерти – не вопрос, а цепочка событий, которые могут пролить свет на обстоятельства гибели.

Имеем ли мы дело с быстрым внезапным нападением или нет? Порой на месте преступления целое море крови, и сложно добраться до тела. В таких случаях на пол устанавливаются специальные подставки, по которым мы можем пройти, не задев потенциальные улики. Единственная проблема в том, что подставки устанавливают люди выше меня, у которых шире шаг. Мне часто приходилось перепрыгивать с подставки на подставку, а я, помнится, делала это на восьмисантиметровой шпильке. Джинджер Роджерс как-то сказала, что делала то же, что и Фред Астер¹⁹, но задом наперед и на каблуках. К счастью, мне не приходилось ходить спиной вперед. Может, вы сейчас думаете, что вот теперь, лет 30 спустя, я наконец-то решила носить более «разумную» обувь, но нет.

Однажды меня вызвали на место смерти пожилого мужчины. Его сын позвонил в скорую и сообщил, что отец потерял сознание. Скорая приехала, но мужчина уже был мертв. Полиция прибыла сразу же за скорой и увидела мужчину, лежавшего в коридоре. Кровь обнаружили на стене, на полу вокруг мужчины и на теле. Сын был в отчаянии и признался полиции, что поругался с отцом во время украшения дома и бросил в отца банку с краской. Он уверял, что не хотел причинять отцу вред и что банка точно в него не попала.

Место преступления находилось недалеко от морга, поэтому я прошлась пешком. У дверей меня быстро ввели в курс дела. Я взглянула на тело и развернулась, сказав, что видела достаточно и тело нужно везти в морг как можно скорее. Было очевидно, что «кровь» на стене и вокруг мужчины на полу – всего лишь красная краска. Мне понадобилось несколько бутылок скипидара, чтобы оттереть краску от тела погибшего. Как сын и говорил, на теле отца не было ни одной царапины, а вот его органы многое мне поведали: на сердце обнаружился рубец от инфаркта. Ссоры с сыном по поводу украшения дома было достаточно, чтобы спровоцировать новый приступ. Исход был бы тем же, побеги он за автобусом. Однако сына все же обвинили в непредумышленном убийстве отца, и мне пришлось давать показания в суде. К счастью, судья и присяжные сошлись во мнении, что было бы несправедливо отправлять молодого человека в тюрьму, поэтому он получил условный срок.

Большое количество крови всегда вызывает беспокойство, и это правильно.

Может показаться странным, однако при смерти от ножевого или огнестрельного ранения место преступления может быть довольно чистым: смерть наступает так быстро, что жертва не успевает истечь кровью и умирает от не совместимых с жизнью повреждений внутренних органов, а не от кровопотери.

Разумеется, если тело пролежит какое-то время, кровь вытечет из отверстий. Например, при ранении в сосуды шеи она может хлынуть потоком и забрызгать все вокруг, однако такие ранения – редкость, хотя брызги крови при них – отражающие подъем и спад кривой кровяного давления – легко распознать.

В отличие от относительно чистых мест преступлений при смерти от ножевого ранения, места нападения с применением тупого предмета могут быть ужасно грязными, особенно если речь об ударах по голове. Обычно такие нападения связаны с множественными кровоточащими рваными ранами на теле, к тому же на голове много сосудов. Да и смерть обычно наступает не сразу.

Место происшествия, которое может особенно поразить полицию и медиков, – это место смерти от желудочно-кишечного кровотечения. Оно может случиться из-за язвы желудка или 12-перстной кишки или эрозии стенки желудка вследствие разрыва подслизистой артерии. Ослабленный сосуд в конце концов разрывается, а кровь потоком льется в желудок и затем в кишечник, причем быстрее, чем организм успевает с этим справиться. Результат – кровавая рвота. Когда опухоль прорастает в артерию и повреждает ее, происходит то же самое. Интерном меня как-то вызвали в отделение, когда кого-то из пациентов рвало кровью. Я думала, что сейчас увижу пожилого джентльмена, сидящего на кровати с головой в специальной миске из папье-маше. Реальность больше походила на сериал «Экзорцист». Мужчина сидел на кровати, а кровь разлеталась по палате, пачкая всех присутствующих. Медсестра выглядела ошеломленной, я и сама была в шоке, но хуже было тому бедняге, он был в ужасе. Я ничего не могла сделать, в той ситуации толку от меня было, как от влажных салфеток, но даже пришедший на помощь хирург не смог его спасти. Упокой Господь его душу, что за ужасная кончина.

Более распространенный сценарий в моей сфере деятельности – алкоголики с разрывом расширенных варикозных вен пищевода. Рано или поздно человека находят мертвым, а на нем и вокруг обилие пятен крови. Обычно затяжной алкоголизм – это разнообразные «приключения», которые приводят к тому, что человеком начинает интересоваться полиция. Первичный осмотр покажет синяки на непокрытых кровью местах. Такие повреждения обычно трактуются как подозрительные, пока не доказано обратное. Для судмедэксперта это легкая задача. Кровь на месте преступления не ярко-красная, не артериальная. Она даже не темно-фиолетовая, венозная, то есть не от кровотечения. Она красно-коричневая, мы называем ее «кофейной гущей». Это кровь, вступившая в реакцию с соляной кислотой в желудке, поэтому и место кровотечения мы ищем где-то в той области. Более детальный анализ покажет желтушный цвет кожи и белков глаз.

Ага! Понимаю, о чем вы думаете. Поражение печени и цирроз, вызванный алкоголем. Рубцевание печени влияет на кровоток, и одним из осложнений является варикозное расширение вен пищевода – узловатые вены, выступающие в пищевод. Если они повреждены, то будут кровоточить, и это кровотечение трудно остановить. К сожалению, алкоголики часто не понимают всю серьезность ситуации, их рвет кровью до потери сознания и последующей смерти. Картина внешних и внутренних повреждений рассказывает печальную историю самоуничтожения. Не убийство, а просто еще один человек, попавший в сеть зависимости.

Порой само место происшествия становится причиной смерти. Один молодой человек был найден мертвым, сидящим в кресле в собственной гостиной. Он жил с женой и двумя детьми и страдал астмой. Поскольку предыдущей ночью его мучил приступ, он не лег спать вместе с семьей, к тому же он чувствовал себя лучше сидя, чем лежа.

В пятницу вечером я добралась до его маленького домика с террасой. Место было чистым и ухоженным, никаких признаков взлома, никаких следов на теле, мужчина выглядел так, словно уснул в кресле: мирная смерть, не о чем беспокоиться. И я согласилась, что, вероятно, с ним случился приступ астмы, вот только… что-то в цвете его лица меня беспокоило.

Лицо у него было румяное. Может, это связано с астмой, но такой цвет бывает, когда смерть происходит от переохлаждения или отравления угарным газом. В этом уютном доме о переохлаждении речь не шла. Тогда угарный газ?

Несмотря на то что все сошлись во мнении о естественных причинах смерти и решили, что вскрытие подождет до понедельника, я все же взялась за дело, учитывая, что на выходных может появиться что-то еще. Ненавижу откладывать смерть на потом.

По пути в морг я связалась с токсикологом и спросила, может ли он сделать срочный тест на угарный газ.

В таком случае ему пришлось бы остаться в пятницу допоздна, что никому не нравится, однако он все же согласился. Находок при вскрытии было не слишком много. Изменений было достаточно, чтобы подтвердить астму: легкие и сердце немного увеличены в размере, а дыхательные пути забиты слизистыми пробками. Но кровь оказалась ярко-розового цвета: не бесспорное свидетельство отравления угарным газом, но явный сигнал. Образец крови в лабораторию доставил неприветливый полицейский, который должен был в это время отдыхать дома с женой и детьми. В те дни большинство детективов были мужчинами, впрочем, как и судебные медики.

Через пару часов мне позвонил токсиколог, он был в панике: в крови более 50 % карбоксигемоглобина²⁰ – достаточно, чтобы отравить человека с поврежденными легкими. Вместо того чтобы испытать облегчение от оправдавшейся догадки, я и сама ударилась в панику, ведь мы оставили семью в доме и в опасной ситуации, а вместе с ними, возможно, и многих людей, которые придут выразить соболезнования. Если не будем действовать быстро, можем получить много новых смертей.

К счастью, полиция все еще находилась в морге. И хотя поначалу они не горели желанием бросаться на место преступления и всех оттуда выводить, краткая беседа с токсикологом заставила их осознать всю серьезность ситуации. Выяснилось, что погибший установил новый газовый баллон, но не слишком хорошо в этом разбирался и к тому же поставил особенные двойные стеклопакеты. В ту роковую ночь он не пошел спать вместе с семьей, в доме было прохладно, и он впервые решил включить отопление.

Случай показал опасность отказа от помощи квалифицированных специалистов при выполнении сложных работ по дому. А какую цену вы готовы заплатить за свою жизнь и жизнь своей семьи?

Как правило, первый полицейский на месте преступления должен решить, следует ли рассматривать смерть как подозрительную. В большинстве случаев решение принять нетрудно: к нему подводит большое количество крови, ужасные травмы и признаки борьбы. Но порой попросту приходит ощущение, что что-то не так.

Есть и более интересные места преступлений. Вот, например, одно из дел начиналось как предположительное самоубийство.

Смерть Шиван Кирни в 2006 году подходит под определение «загадки Агаты Кристи»: женщину нашли мертвой в запертой спальне. Кто-то из родственников обнаружил ее ребенка дома одного и догадался, что Шиван закрылась в спальне и, должно быть, с ней что-то случилось. Вскоре в дом хлынули родственники, которые смогли выломать дверь. На полу в комнате они обнаружили мертвую Шиван. На ее шее была отметина, а рядом лежал провод от пылесоса, сложенный петлей.

Первая мысль – трагичное самоубийство: женщина закрылась, чтобы ее не нашел ребенок. Однако когда на место прибыла полиция, детективы заподозрили что-то неладное. Мне позвонили со словами: «Здесь что-то не так», чем пробудили интерес.

Я выехала на место преступления. Нужный дом оказался в неожиданно хорошем районе. Меня провели наверх, и я увидела всю сцену: все было именно так, как мне описали, и ощущение неправильности посетило и меня тоже. Осматриваясь, я прошлась по спальне. На полу возле двери лежали ключ и фотография. Передо мной стояла кровать. Постельное белье сбито слишком сильно, даже для человека, который провел беспокойную ночь в размышлениях о самоубийстве. Комната была большая, а в нескольких метрах от кровати на спине лежала молодая блондинка в свитере и пижамных штанах.

Самым поразительным было ее бордовое лицо – отчасти оно стало таковым из-за множества мелких петехиальных кровоизлияний. На шее виднелась отметина, а на подбородке – мелкие ссадины. Без сомнений, смерть наступила в результате асфиксии, т. е. недостатка кислорода. След говорил о том, что удавка передавила сосуды на шее, перекрыв поток крови по яремной вене, чем вызвала подъем давления в капиллярах, которые, в свою очередь, полопались…

Меня заверили, что тело никто не двигал и девушку нашли именно в этой позе. Она лежала на полу в правом углу комнаты, довольно далеко от двери. Рядом с телом стоял пылесос, провод от которого был согнут и завязан наподобие петли. За головой девушки были зеркальные шкафы с одеждой, справа – дверь в примыкающую ванную. Тело лежало далеко от всего этого, не обнаружилось никаких признаков того, что удавка была к чему-то привязана, – а ведь именно этого ожидаешь, когда перед тобой самоубийство через повешение. К тому же удавка лежала рядом, а не обвивала шею. Странно.

Я уже сталкивалась со случаями повешения. Обычно люди выбирают довольно прочный материал, и зачастую тело еще висит, когда его находят. Иногда удавка не выдерживает и обрывается, и петля остается на шее, а тело оказывается под местом крепежа. Бывает и так, что удавка рвется сразу от натяжения, поэтому человек тут же валится на землю. В нашем случае ничего из перечисленного не подходило.

Меня многое беспокоило в этом деле, начиная от положения тела и заканчивая отметинами и травмами на шее и лице. Если бы женщина совершила самоубийство, то ее, скорее всего, нашли бы еще висящей, и мы точно увидели бы место крепежа. След от удавки на шее Шиван имелся, но сама удавка была не на шее. При повешении удавка принимает на себя вес тела и затягивается под его тяжестью, смерть наступает более быстро, остается след в виде странгуляционной борозды, которая имеет особенности, характерные именно для повешения. Отметины же, которые остались на лице Шиван, не поддавались никакому объяснению.

Поэтому я подозревала, что либо на месте преступления похозяйничали те, кто нашел тело, но не хотел в этом признаваться, либо все представили так, будто Шиван совершила самоубийство. Я склонялась ко второму варианту. Состояние постели свидетельствовало о том, что напали на девушку там, может, она даже спала, и там же она боролась с нападавшим. Полицию беспокоил найденный ключ, его положение говорило о том, что он не мог выпасть из замочной скважины, если Шиван закрыла дверь изнутри. Он лежал возле фотографии на полу, поэтому детективы предположили, что дверь заперли снаружи, а ключ швырнули под дверь. Все эти нестыковки наводили на мысли о том, что смерть подозрительная.

Однако свои интуитивные предположения в суде не предъявишь. У вас есть теория – докажите ее. Тогда за дело и берется судебный патолог. При вскрытии выяснилось, что петля с большей вероятностью была затянута кем-то посторонним. Повреждения шеи, особенно адамова яблока, были серьезнее, чем обычно при повешении. Однако предположения – еще не доказательства. Можно ли найти другое, менее зловещее объяснение произошедшего? Могла ли она повеситься, но не висеть при этом? Может, она привязала веревку так, чтобы ноги касались пола: да, это снижает вероятность того, что удавка оборвется, но может объяснить красный цвет лица, ведь смерть в таком случае наступает не так быстро, как если бы человек висел. Однако эта теория не объясняла другие повреждения на лице. К тому же, пусть все и отрицали тот факт, что тело двигали, ведь кто-то же мог сдвинуть ее, чтобы тщательно осмотреть.

Улики, собранные на месте преступления, подтверждают версию убийства или самоубийства?

Только криминалисты могут вывести расследование на следующий уровень. Исходя из предположения, что мы имели дело с самоповешением, специалисты попытались реконструировать события того дня, приведшие к смерти Шиван, и объяснить положение ее тела. Прочесав место преступления на предмет крепежа, эксперты поняли, что не могут найти эту точку. В лабораториях тестировали шнур от пылесоса не только для того, чтобы доказать, что тот выдержал бы вес Шиван (он выдержал), но и для того, чтобы узнать, какую силу нужно приложить, чтобы этот шнур порвался.

Ничто не объясняло положение тела. Работа выдалась кропотливой, но в конце концов улики выстроились в единую картину. Судмедэксперт и криминалисты пришли к выводу: это не самоубийство. Генеральный прокурор согласился: доказательств достаточно, чтобы предположить убийство, и муж – главный подозреваемый в деле. Эксперты наглядно продемонстрировали суду всю сцену, чтобы объяснить, что самоубийство никак не могло произойти. Эксперимент и доказательства, предоставленные судмедэкспертом, убедили присяжных признать мужа Шиван виновным в ее убийстве.

Ирландия необычна еще и тем, что в стране существует «традиция» сокрытия тел. Если речь идет о Шотландии, то там под «сокрытием» подразумевают случаи, когда тело укутывают чем-то, выбрасывают в мусор или в очистительную систему. Последнее – довольно редкий случай. Одно из дел началось с обнаружения тела на водоочистительной станции в Глазго. Удивительно, но это было уже второе найденное там тело. Первым мы обнаружили труп с огнестрельным ранением. От тела быстро избавились, но полиция так же быстро установила личность жертвы. Со вторым пришлось попотеть.

Как я уже говорила, в Шотландии в расследовании принимают участие два судмедэксперта. Так меньше вероятность ошибиться, однако и это не гарантия. На месте преступления работает только один, тогда как вскрытие проводят вдвоем.

Я отправила на место преступления своего заместителя, напомнив ему захватить пару резиновых сапог и сменную одежду (запах сточных вод…). Из положения тела было понятно, что его не сбросили в открытый резервуар на очистительной станции, а сперва оно прошло через канализационную систему. Пока полиция работала на месте, тело доставили в морг.

Перед нами был полностью одетый мужчина. Судя по довольно сильному разложению, мертв он был уже несколько недель. Голова была повреждена, что могло указывать на смерть в результате удара по голове, однако мы не знали, какие повреждения можно получить, если пройти через канализационную систему. По обеим сторонам тела зияли отверстия, внутренние органы отсутствовали. Оставшаяся на груди кожа была обожжена – это свидетельствовало о том, что тело пытались сжечь. Что хуже: отсутствовали руки – и не в результате разложения, что порой случается, нет, – их отрубили по локоть. Нет рук, нет пальцев, нет отпечатков. Кому-то очень не хотелось, чтобы мы установили, кем был этот мужчина. Основа любого расследования – установить личность жертвы, потому что именно это приведет полицию к преступнику.

Рабочая гипотеза заключалась в том, что мужчина стал жертвой нападения, повлекшего за собой смертельную травму головы, после чего была совершена умышленная попытка скрыть преступление путем избавления от тела.

Вскрытие подтвердило, что смерть наступила в результате травмы головы, череп раскололся, а мозг частично вытек. Из-за посмертных изменений, естественных и искусственных, мало что могло бы помочь нам установить личность погибшего и определить обстоятельства смерти.

Вокруг тела была обмотана веревка, однако она могла зацепиться за него и в канализации. Одет мужчина был довольно дорого, на ногах сидели модные кожаные шнурованные ботинки. Определенно, перед нами человек с хорошим достатком, и кто-нибудь точно должен его разыскивать. В попытке выяснить, кем был погибший, я обратилась к нашему судебному стоматологу, чтобы тот сделал слепок зубов, и если у полиции появится предварительная версия, кто же перед нами, мы могли бы запросить стоматологическую карточку этого человека, чтобы сверить ряды зубов.

Тем временем полицейские развлекались тем, что кидали пластиковые канистры в канализацию, чтобы понять, где могли выбросить тело. Эксперимент показал, что, попав в канализацию, канистра оказывается в очистительных сооружениях в течение суток. Это не соответствовало нашей гипотезе о том, что мужчина был мертв несколько недель. Тогда где же хранили тело, прежде чем сбросить его в канализацию?

В полицию обратилась женщина с заявлением о пропаже ее мужа, Джорджа Холла. За несколько недель до этого ночью они вместе отдыхали в местном караоке-баре. Она отлучилась в уборную, а когда вернулась, его и след простыл. С тех пор она его не видела и решила подать заявление в полицию. Возможно, она услышала в новостях, что в городе нашли неизвестный труп. Мог ли наш покойник быть Джорджем? Зная имя, полицейские отправились на поиски его стоматолога, чтобы запросить карту.

Они также зашли в бар, чтобы навести справки, однако тот оказался частично уничтожен при недавнем пожаре. Владелец бара ничем не смог им помочь. Через несколько дней все же нашлись свидетели, которые были в том же баре в ночь, когда пропал Джордж Холл. Один из них вспомнил, что видел пару, сидевшую напротив: в какой-то момент мужчина остался один, раздался свистящий звук, и вдруг мужчина рухнул и его вырвало чем-то красным. Из кухни неожиданно появились двое, подбежали к нему, подняли и увели за собой. Через некоторое время вернулась женщина, забрала свои вещи и ушла. Тот ли это человек, который лежал у нас в морге? К сожалению, судебный стоматолог уехал на несколько дней сразу после вскрытия, но я попросила его заняться этим делом как можно скорее. Полиция принесла ему стоматологическую карточку Джорджа Холла, и он подтвердил, что зубы совпадают. Погибший и правда оказался Джорджем Холлом.

Я стала размышлять о свидетельстве очевидца. Свист, а затем мужчина падает. В него стреляли?

В морге не было рентгеновских аппаратов, зато они были в стоматологической клинике. И хотя клиника предназначалась для живых пациентов, в помощи нам не отказали. Рентген показал деформированную пулю, застрявшую в верхнем шейном отделе позвоночника.

Бинго. У нас появилась причина смерти. Но как сложить все улики воедино? Мы вместе с детективами и экспертами по баллистике отправились в полусгоревший бар, чтобы восстановить место преступления. Мы знали, кто где находился. Кухня была единственным подходящим местом, откуда могли выстрелить так, чтобы никто не заметил. Джордж с женой сидели прямо напротив, и, учитывая его положение, если бы Джорджа застрелили из кухни, то пуля попала бы в грудь, а не в голову и шею. Значит, выстрел последовал позже, когда его вывели из бара. Рана на груди не оказалась смертельной, поэтому нападавшим пришлось убить Джорджа выстрелом в голову. Удивительно, но, несмотря на прошедшее время и недавний пожар, в ведре и на швабре в кухне остались следы крови Джорджа Холла, что окончательно связало его с местом преступления.

Оставался вопрос: как и почему тело оказалось в канализации несколько недель спустя? Вскоре в полицию поступила информация, что какой-то мужчина вместе с женой был в том же баре за пару ночей до пожара: вдвоем они развлекали публику историей о том, как мужчина наткнулся на тело. Женщина держала всех в напряжении, рассказывая, как ее муж отправился в местный лесок с веревкой для белья, намереваясь повеситься. Однако деревья были небольшие и не выдержали бы его веса. Тогда ему пришла в голову идея привязать веревку к стволу дерева, а затем спрыгнуть в дренажную систему. Он поднял крышку люка и, что неудивительно, был потрясен, увидев тело на выступе в нескольких метрах от себя. Мужчина помчался домой и рассказал обо всем жене. Предположительно, чтобы подбодрить его, она предложила пойти выпить – не самый действенный способ, если хотите справиться с депрессией. Вполне вероятно, кто-то из причастных к смерти Джорджа тоже слушал эту историю и побежал в лес, чтобы все проверить. Представьте, как он удивился, увидев тело Джорджа на выступе. Не было иного выхода, кроме как слезть туда и столкнуть тело вниз. Через несколько часов Джордж всплыл на водоочистной станции.