Kitabı oxu: «Робеспьер. Портрет на фоне гильотины»

© Armand Colin 2020, 2nd edition, new presentation, Malakoff

© Кабалкин А. Ю., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри ®

⁂

Введение Робеспьер. Вопросы

В мае 2011 года Французское государство сообщило, что выставляет на аукцион Sotheby’s рукописи Робеспьера и Леба, а Общество робеспьеристских исследований совместно с Институтом истории Французской революции и рядом других учреждений и организаций открыло подписную кампанию. Набралась тысяча подписчиков, что позволило собрать сумму, необходимую для приобретения этих рукописей, хранящихся теперь в Национальном архиве. Каждый делал взнос сообразно своим средствам, осознавая значение истории Великой французской революции для строительства нашей Республики. Многие подписчики сопровождали свои переводы письмами или записками с объяснениями своего решения, часто очень эмоциональными. Один человек в возрасте 91 года написал, что когда-то его научили «тяге к революционной добродетели» и что еще в 12 лет он прочел первую в своей жизни биографию Неподкупного. Одна супружеская пара объяснила свое пожертвование желанием напомнить детям о своем восхищении Робеспьером. Многие вспоминают учебу в университете как источник своего неравнодушия к этой теме. Кто-то видит в Робеспьере оболганного героя, кто-то ограничивается тем, что подчеркивает чрезвычайную важность его личности, мыслей и поступков, не героизируя его самого, и многие сожалеют в этой связи об отсутствии в продаже его биографии, которую можно было бы использовать как справочное издание. Появившиеся в последние годы многочисленные труды на английском и французском языках позволили частично устранить этот пробел, ожидаются и новые книги, но все они только затрудняют ответ на восклицание историка Марка Блока: «Робеспьеристы и антиробеспьеристы, пощадите; cжальтесь, просто скажите нам: каким был Робеспьер?»

Основанное в 1907 и признанное в 1938 году общественно полезным Общество робеспьеристских исследований вносит свой весомый вклад в поиск ответа на этот вопрос. Уже более ста лет оно поощряет исследователей и просто увлеченных людей разного происхождения, разных взглядов и гражданства, объединенных не наивным поклонением Робеспьеру, а желанием продвигать научную историю Французской революции. Основатель Общества Альбер Матьез писал: «Ошибаются те, кто высокомерно упрекает нас в создании вокруг Неподкупного некоей культовой ассоциации. Мы не ставим свечи в честь идола, мертвого или живого. Не все мы робеспьеристы, во всяком случае, мы не настроены всегда и во всем соглашаться с Робеспьером». Ныне это утверждение актуальнее, чем когда-либо, однако стремление написать научный исторический труд плохо сочетается со всевозможными нелепостями, имеющими широкое распространение даже сегодня: от заголовка в одном из номеров журнала Historia в 2011 году («Робеспьер: законник-психопат») до выпуска программы «Робеспьер и Вандея» по одному из государственных телеканалов в 2012 году, где первый был фактически представлен палачом второй. А ведь речи и решения Робеспьера говорят сами за себя: он далеко не относился к тем революционерам, кто пристально следил за вандейскими событиями; ответственность за репрессии, обрушенные на эту территорию, никак нельзя возлагать лично на него; всевластие так называемого диктатора сдувается, как воздушный шарик, стоит хорошенько присмотреться к критикам, не перестающим его клевать, прислушаться к народным требованиям, часто превосходящим его полномочия, и, наконец, взглянуть на то, как Конвент смещает его ненасильственным способом, не прибегая к оружию. Что уж говорить о весе в коллективном воображении многочисленных штампов, родившихся уже назавтра после Термидора¹ (9 термидора II года – 27 июля 1794) и повторяемых вот уже более двух столетий частью историографии и, увы, в учебниках для образовательных учреждений. Холодный расчетливый монстр, лишенный всяких чувств и легко приносящий в жертву своего вчерашнего друга, всесильный диктатор, а то и предтеча тоталитаризмов ХХ века; лучше не продолжать… Все эти стереотипы провоцируют по меньшей мере замешательство по отношению к человеку и к политику, свежим доказательством чему стал недавний отказ муниципалитета Парижа назвать его именем одну из улиц столицы.

Речь здесь не идет о том, чтобы, наоборот, пропеть панегирик Робеспьеру как жертве клеветы, и не о том, чтобы превратить его в положительное и непревзойденное олицетворение Революции. Было бы трудно отрицать, конечно, его юридическую помощь беднякам Артуа, его успешные защитительные речи, эти истинные памфлеты, гвоздящие всяческие предрассудки и традиции, его литературные опыты, принесшие ему признание собратьев по адвокатуре и академического мира, его искренность патриота в 1789 году, его юридическую – не политическую – борьбу со смертными приговорами и с рабством, за всеобщее избирательное право, за свободу людей разного цвета кожи, за налоговую систему, исходящую из постулатов справедливости и братства, против войны и за суверенитет наций. Кто не признает, пускай даже с целью его ниспровергнуть, силу его убеждений, высказанных примерно в полутора тысячах его публичных выступлениях‚ которыми он завоевал моральный авторитет, но не превосходство во власти над другими членами Комитета общественного спасения, накрытого тенью Бертрана Барера? Оригинальность его религиозной мысли делает его игрушкой Провидения, но и наделяет миссией, побуждает преклоняться перед законом, противиться искоренению христианства, считая, что это губит надежду на загробную жизнь, необходимую для республиканского строя, надежду, которую нужно скорее поставить на службу Верховному Существу. Его преданность, исчерпывающая все его физические возможности и заставляющая его принять узаконенное революционное насилие, организация им победы над державами коалиции? Да, но при всем этом – его тактика альянсов с народным движением, соседствующая с искренностью взглядов на общество, его колебания по вопросу экономического либерализма одновременно с борьбой за право нуждающихся на пропитание и на помощь, десакрализация собственности во имя справедливости и требований государства и параллельно с этим – осуждение аграрного закона как утопии, разоблачение личной власти и народной диктатуры при его же идейном лидерстве при оправдании революционной власти и Террора – все это так же отягощено противоречиями, как и богато перехлестами. Как многие его современники, Робеспьер полностью принадлежит к интеллектуальной вселенной, пронизанной как верой, так и Просвещением – особенно руссоистским, к реальности, понимаемой в меру относительности знаний и медленного, неполного осведомления, как и, возможно, к ментальной и социальной конструкции, отмеченной страданиями детства, где главными его утешительницами оказывались женщины.

Поэтому необходимо снова и снова изучать этого человека и его наследие ради лучшего понимания, трудиться над его изображениями, пестовать его память, углублять историографию. На все это он сам – чаще всего невольно – вдохновлял в пылу и в трагедии революционных событий, в коллективном бессознательном, воспроизводимом на страницах национальной литературы с учетом политических потрясений, с архивной избыточностью или, наоборот, с прискорбной недосказанностью. Собранные под одной обложкой 15 глав не претендуют на то, чтобы служить биографией, и тем более не заменяют существующие и будущие работы. Наша задача проще: предложить читателям синтез размышлений на главные темы, который, как мы надеемся, поможет каждому составить, расширить или конкретизировать собственное суждение.

Мишель Биар, Филипп Бурден

1
Адвокат. Между судом и общественным пространством
Эрве Лёверс

На первых заседаниях Генеральных штатов Максимилиан де Робеспьер, один из представителей третьего сословия, – всего лишь такой же адвокат, как и многие другие. Адвокатов, образовавших свою группу, как принято у их современников, насчитывается 259 человек [1]: среди них и те, кто практикует только защиту и консультирование, и те, кто одновременно занимает одну или несколько судебных должностей. Если им присуща общность культуры, что отчасти объясняет юридический уклон будущего Учредительного собрания, то различают их политические убеждения, а также профессиональное прошлое; раньше они выступали в более-менее престижных инстанциях, обладают тем или иным состоянием и той или иной степенью известности [2]. В этой группе выделяются несколько основных типов адвокатских фигур. Первый тип – чистые адвокаты, полностью занятые речами в судах, консультациями и написанием меморандумов², – таким был Тронше; некоторые, тоже погруженные в свои профессиональные обязанности адвокаты-юрисконсульты (например, Мерлен де Дуэ), сделали себе имя участием в написании трудов по юриспруденции; наконец, третья категория – адвокаты-литераторы, в чьей юридической деятельности отражается увлеченность академическими дебатами и изящной словесностью… Мэтр де Робеспьер принадлежит к этим последним.

Защищать и судить

После нескольких лет учебы в коллеже Людовика Великого молодой Максимилиан де Робеспьер изучает право в университете Парижа, сохраняя административную привязку к прежнему престижному учреждению. После традиционного трехлетнего курса он успешно сдает квалификационные экзамены (15 мая 1781), что позволяет ему начать карьеру судебного адвоката. Студентом он слушал в парижском парламенте выступления видных защитников, там же он впервые надевает мантию и 5 августа 1781 года приносит присягу. Но практиковать он хочет не в столице: даже не начав там положенную молодым адвокатам стажировку, он отправляется в свой родной Аррас, где 8 ноября снова приносит присягу. Это повторение присяги не должно удивлять; даже будучи провинциальной столицей, город располагает только Советом Артуа с неполным суверенитетом; подобно парламентам, он разбирает в качестве последней инстанции уголовные дела, но апелляционной инстанцией для решений по важнейшим гражданским искам служит парламент Парижа… Немало дел из Артуа разрешается в Париже, что создает прочную связь между двумя юрисдикциями, перед которыми и приносил свои присяги молодой Робеспьер. Парижская присяга поможет ему к тому же подписываться порой как «адвокат в парламенте», что престижнее звания адвоката в скромном провинциальном Совете Артуа.

В 1782–1783 годах Максимилиан де Робеспьер изучает разные грани своей новой профессии. В феврале 1782 года на громком процессе местного масштаба, о котором много писали, он впервые выступает перед Советом Артуа; дело проиграно, но красноречие и решимость молодого адвоката становятся сенсацией. Житель Арраса Ансар пишет в Париж: «Говорят (сам я его не слышал), он оставляет далеко позади по подаче, выбору выражений, четкости изложения Либореля, Демазьера, Брассара, Бланкара и знаменитого Доше, этого ненасытного лающего зверя, эту пропасть, где сгинет и хороший, и посредственный, и дурной» [3]. Многие биографы, удивленные таким энтузиазмом, усматривали в нем нотку иронии; но дальнейшая карьера Робеспьера, в особенности то доверие, которое ему оказывает его коллега Бюиссар меньше чем через год, препоручая ему выступления на знаменитом процессе по громоотводу в Сент-Омере, показывает, что путь молодого адвоката начинается с поддержки коллег, гордящихся его талантом. В том же году Робеспьер подписывает первое свое экспертное заключение, оно приложено к меморандуму, опротестовывающему завещание, составленное из ненависти к религии; структура меморандума, его стиль и упоминание о гуманности позволяют предположить, что и его написал Робеспьер. Так или иначе, к этому времени мэтр де Робеспьер уже начал свою карьеру, состоящую не только из делопроизводства и выступлений в суде. В марте 1782 года епископ Арраса назначает его «доверенным лицом» городской епископской палаты. Это позволяет ему наряду с другими адвокатами выносить постановления в порядке особого производства³ и разбирать гражданские и уголовные дела в «старом» Аррасе и в некоторых окрестных приходах.

Этот двойной статус, адвоката и судьи, недостаточно принимается во внимание историками, изучающими молодость Робеспьера; его деятельность следует оценивать с учетом всех его многочисленных занятий, а также – мы еще к этому вернемся – того, чему он отдавал предпочтение. Увы, важнейшие источники, позволяющие об этом судить, погибли при пожаре в архиве департамента Па-де-Кале в 1915 году. Но не все следы утеряны: благодаря изысканиям, проведенным в начале XX века Эмилем Лесюэром, нам известно о части дел, по которым Робеспьер выступал с речами в Совете Артуа.

Дела, которые вел Робеспьер в Совете Артуа [4]

Судя по этим цифрам, хотя они суммируют только часть деятельности адвоката Робеспьера, он был не самым загруженным среди юристов Арраса. Однако если его активность и уступает активности Либореля, Доше, Делегорга или Гюффруа, она все равно получает признание, тем более что проявляется и в других инстанциях Арраса, а также на судебных разбирательствах вне города, например в коллегии эшевенов⁴ Лилля (1784) и в парламенте Фландрии (1787). Судя по большинству свидетельств его современников, молодой Робеспьер великолепно говорит и пишет, отчего быстро начинает слыть «светочем» адвокатуры Артуа (по выражению Бабёфа). Однако это мнение не было, без сомнения, единодушным.

Академия и адвокатура

Да, молодой адвокат относится к своему ремеслу не так, как остальные его собратья-юристы; для него эта карьера не сводится к упорному непрерывному штудированию права, к составлению мудреных меморандумов и к речам в суде, усеянным цитатами на латыни и ссылками на законы, обычаи, римское право, доктрину и практику судебных постановлений. Для этого молодого профессионала, подготовленного в сердце столицы, юридическая карьера равнозначна литературной. В этой области, как и в других, его первые шаги увенчиваются успехом; недаром Академия Меца награждает вторым призом его ответ на вопросы, касающиеся происхождения и последствий суждения, «распространяющегося на всех членов одной семьи, и стыда, испытываемого ими за позорное наказание виновного», а также способов изменить таковое [5]. Выражая осенью 1784 года благодарность Королевскому обществу, лауреат признает, что, «начиная литературную и адвокатскую карьеру, нельзя получить более сильное и лестное поощрение» [6]; карьера в области права немыслима для Робеспьера без литературной.

Не доказал ли он это уже двумя своими защитительными речами по делу о громоотводе в Сент-Омере? Когда адвокат Бюиссар поручает своему молодому коллеге защиту ответчика по этому делу в Совете Артуа, злоключения господина де Виссери де Буа-Вале уже хорошо известны Республике ученых⁵. Не чуждый научным новшествам, этот богатый житель Сент-Омера установил на самом высоком дымоходе своего дома громоотвод (май 1780). Но то ли от страха, то ли желая поквитаться за прошлые ссоры, несколько соседей жалуются на него городским властям, и те распоряжаются снять «электрический проводник». Не в силах помешать исполнению этого распоряжения, потерпевший подает апелляционную жалобу в Совет Артуа, где один из адвокатов, тоже увлеченный физикой, берется собрать факты и доводы, способные убедить суд. В своем объемистом изложении дела мэтр Бюиссар указывает на формальные и сущностные недостатки решения эшевенов Сент-Омера… Но судей не убедить без произнесения защитительной речи; с ней и выступает молодой Робеспьер (май 1783). Два его выступления – вовсе не бледная копия меморандума Бюиссара, по живости стиля и по силе аргументации они – свежее дуновение; защищая наряду со своим клиентом честь Артуа и славу судейской коллегии, незаменимой опоры науки, адвокат добивается решения позволить де Виссери вернуть на место свой громоотвод.

По своей сути и по отклику на него в обществе процесс по делу де Виссери – далеко не простая судебная тяжба. Конечно, вся эта история приобретает огласку; из всех дел, адвокатом по которым выступает Робеспьер, только она получает отклик по всей стране. Объяснением этому служит, без сомнения, ее научная сторона: в конце столетия, когда физические открытия, особенно из области электричества, пленяют просвещенных людей, такой процесс приобретает размах крупного культурного события. Бюиссар и Робеспьер стоят на стороне науки и прогресса, что привлекает внимание не только любителей сенсаций. Поэтому меморандум Бюиссара и текст выступления Робеспьера на процессе получают распространение одновременно в Аррасе и в Париже и издаются не в традиционном для юридических публикаций формате ин-кварто, а в формате ин-октаво⁶, адресованном гораздо более широкой аудитории. К тому же первыми это дело комментируют крупные периодические издания «ученого сословия», такие как Mercure de France и Journal des sçavans. Именно успеху своих выступлений по делу о громоотводе Робеспьер обязан быстрым приемом его в Академию Арраса (ноябрь 1783).

В последующие годы Робеспьер продолжает интересоваться наукой и строить адвокатскую карьеру. Одно вовсе не противоречит другому, наоборот, часто смыкается при обличении «предвзятости» – страха ли перед научными новшествами, как в деле Виссери (1783), или перенесения позорного клейма на семью приговоренного, как на конкурсе Академии Меца (1784). Для него как для адвоката и для литератора слово «предвзятость» настолько важно, что становится одним из лейтмотивов его негодования в связи с наукой и юриспруденцией. Лишение прав незаконнорожденных – предвзятость (1784, 1786); надежда на социальное примирение посредством королевских указов о заточении без суда и следствия – предвзятость (1784, 1789); неприятие и криминализация ростовщичества – предвзятость (1786); неравенство перед законом и правосудием – предвзятость (1787)… Порой научные и юридические соображения совпадают, и тогда его юридические тексты приобретают тональность, наверняка удивившую не одного его современника.

Школа знаменитых процессов

Самым красноречивым свидетельством адвокатской работы Робеспьера является дюжина составленных им в 1782–1789 годах меморандумов [7]. Известно, насколько важны эти документы в общественной жизни XVIII века. Написанные и переданные в печать адвокатами – даже если их подписала сторона процесса, – они содержат изложение фактов и методов дела. В большинстве случаев эти записки то на десяток, а то и на сотни страниц представляют собой сухие юридические трактаты, ставящие цель выиграть дело и в суде, и в глазах общественности; но эпизодически они отличаются более литературным стилем, а их содержание прямо или косвенно становится частью крупных дебатов века об обществе, его законах и нравах, если не превращается в оружие борьбы в таких политических конфликтах, как раздоры янсенистов⁷ в 1720-х годах [8].

Едва поселившись в Аррасе, молодой адвокат проявляет исключительное умение в составлении меморандумов. Он в совершенстве владеет искусством риторики, но при этом эмоционален и восприимчив к окружающему его обществу [9]. Из всех дел, в которых он выступает защитником, самое известное – без сомнения, дело ремесленника Детёфа (1784) [10]. Вопреки тому, что принято о нем писать, дело уже полностью закрыто к моменту опубликования Робеспьером его прославленного меморандума [11]; суд признал Детёфа невиновным, к чему было утруждаться? Но сначала напомним факты. В начале 1783 года отец Броньяр из богатого аббатства Аншен обвиняет живущего неподалеку ремесленника в краже у него 262 луидоров. Сначала дело разбирает юстиция сеньории, к которой принадлежит аббатство; потом Совет Артуа принимает по нему решение в апелляционном порядке. Отец Броньяр был тем временем арестован по королевскому указу за лихоимство; Детёфа он обвинил, чтобы скрыть свои гнусности, а может, и чтобы отомстить за отказ сестры Детёфа принять его ухаживания. Дело закрыто… почти. Робеспьер берется за перо с целью отомстить за «попранную невиновность» и добиться справедливого возмещения. Борьба в очередной раз разворачивается параллельно с академическими дебатами по вопросу штрафов за судебную ошибку.

Отвечая прокурору, отказывающему Детёфу в каких-либо выплатах ввиду того, что дело был заведено без предъявления официального обвинения, Робеспьер стремится доказать, что ответственный существует: это само аббатство Аншен. Он берется продемонстрировать, что монашеская община несет ответственность за действия своих членов, особенно если она, как в данном случае, сама небезупречна, раз допустила беззаконие. Опубликованный, без сомнения, еще до формального начала нового этапа процесса меморандум побуждает противную сторону быстро дать ответ. Помимо демонстрируемого в нем эгоизма одного из богатейших аббатств Франции, меморандум Робеспьера поражает своей формой и стилем: живостью изобличения, драматизацией проблематики, пафосом, апелляцией к общественности. Желаемый эффект достигнут: чтобы избежать продолжения скандала, аббатство соглашается заплатить Детёфу крупные отступные и проценты, накопившиеся к 1786 году.

В том же году Робеспьер проявляет себя как зрелый мастер меморандумов. Дело Пажа с виду достаточно банально и могло бы таким остаться, но в руках Робеспьера оно превращается в повод для дебатов о законах и о правосудии, опять привлекающих научные круги. В Бетюне суд эшевенов признал виновной в ростовщичестве Мари Анжелик Прюво, жену ювелира Пажа, и вынес ей суровый приговор: публичное покаяние, железный ошейник и трехлетняя ссылка. Суд над ее мужем, лишившимся рассудка, был отменен. В меморандуме на 79 страниц адвокат обрушивается на приговор, исходя из фактов и утверждая, что ростовщичества не было также и по форме (что подразумевает недействительность процедуры). Более того, не ограничиваясь самим делом, он заодно критикует законы, запрещающие и криминализирующие ростовщичество, и, цитируя Тюрго, предлагает рассмотреть «абсурдность и пагубные последствия ложных представлений, сложившихся у нас о процентной ссуде»; он также возмущается некомпетентностью судей низшей инстанции и, критикуя уголовный ордонанс 1670 года, сожалеет о «кровоточащих изъянах нашего уголовного судопроизводства» и об одиночестве обвиняемого перед его судьями, обязанного «блуждать по страшному лабиринту уголовного судопроизводства без утешителя, советчика и проводника, безо всякой опоры» [12].

Гораздо конкретнее, чем в 1784 году, Робеспьер прибегает в своей аргументации к осуждению правил юридической игры и решительно оспаривает ряд законов и обычаев. Как многие другие защитники в громких делах, он ведет прорывную защиту с опорой на живой и вибрирующий стиль, вызывая страх, негодование или ярость; прежде всего адвокат взывает к публике, которую старается взволновать при помощи риторических приемов. Это часто приносит успех. В деле Пажа (январь 1787) Совет Артуа во многом соглашается с выводами адвоката; назвать мадам Паж невиновной, конечно, нельзя, но ее наказание сводится к порицанию и к штрафу в три ливра, а с ее мужа снимаются все обвинения. При этом суд требует удаления «терминологии, подрывающей авторитет закона и судебных органов и оскорбительной для судей, примененной в печатном документе» [13]. Идет ли здесь речь об ударе по престижу адвоката, как порой пишут? Можно это заподозрить, видя, как в 1789 году адвокат снова использует и даже усиливает свою прорывную технику; теперь она служит неотъемлемой частью его защиты «обездоленных», как он порой называет своих клиентов.

Такая стратегия защиты неизбежно претит некоторым звездам адвокатуры Арраса, которые, подобно их современнику роялисту Пройяру, не могут не испытывать неприязнь к этому адвокату, «не имеющему понятия о честных приемах» [14]. Меморандумы Робеспьера, без сомнения, резко отличаются от тех, что выходят из-под пера его коллег. Но при этом лучше воздержаться от обобщения, хотя нельзя не напомнить, что из многих свидетельств членов Академии Арраса и общества «Розати» и из переписки его современников следует, что в 1786–1788 годах адвокатский и писательский талант Робеспьера уже пользовался признанием. В 1786 году, когда его принимают в «Розати», Ле Ге напоминает об успешном пересечении адвокатуры и учености: «Тот, на ком с первых его шагов в адвокатуре задерживались взгляды его земляков, тот, кто создан на первый взгляд для заседаний в академиях, а не для того, чтобы сидеть вместе с нами на траве и отдавать должное Бахусу, вдыхая великолепный аромат розы, рожденной из крови Адониса…» [15] Для аббата Эбера Робеспьер – адвокат, «блестящий во многих отношениях»; Бергень говорит о «красноречивом Робеспьере»; Дюбуа и Фоссё утверждают, что «всякий раз, когда он открывает рот, звучат перлы красноречия» [16].

Но с распространением политических дебатов в 1787–1788 годах заявления молодого Робеспьера вызывают все более противоречивые отклики. Разумеется, его вклад в отказ доверенных лиц епископской палаты зачитывать, публиковать и регистрировать эдикты мая 1788 года снискал одобрение общества Арраса, в том числе тамошних юристов. Учреждая Полное собрание с полномочиями регистрировать законы общественной значимости и 47 крупных бальяжей, получивших большую часть полномочий парламентов, министр юстиции Ламуаньон пытается ограничить влияние верховных инстанций и наметить направления юридической реформы; однако общество усматривает в его инициативах только посягательство на суды, еще считающиеся опорой правовой системы. Во время «революции Ламуаньона», как называют эти инициативы их современники, Робеспьер солидарен с судьями Совета Артуа; как и они, он жаждет отстоять честь правосудия и свободы провинции [17]. Но несколько месяцев спустя первый тираж его брошюры «К народу Артуа» уже не вызывает единодушия, так как в ней выражено мнение по конфликту, разделяющему местное общество [18]. Его резкие нападки на организацию и решения провинциальных учреждений – это всего лишь первый признак будущего его участия в избирательной кампании весны 1789 года, обстоятельства которой принуждают адвоката еще больше пересмотреть свою тактику защиты клиентов.

Последний меморандум: дело Дюпона

В первые месяцы 1789 года, когда готовятся консультации с целью дальнейшего избрания депутатов Генеральных штатов, адвокат Робеспьер снова берется за перо и публикует удивительный по решительности меморандум касательно громкого процесса, который ведет Совет Артуа. Это дело тоже может стать знаменитым, и снова, как в деле Детёфа, Робеспьер говорит свое веское слово на том этапе процедуры, когда допущенная в отношении его клиента несправедливость уже официально признана приговором суда бальи Эдена (12 марта 1788 года) [19]. Отвечая противной стороне, не желающей платить 6000 ливров возмещения и процентов, присужденных его клиенту, Робеспьер требует нового вмешательства и возмещения ущерба, причиненного Иасинту Дюпону.

Помещенный под арест по королевскому указу в декабре 1774 года, вскоре после начала царствования Людовика XVI, Иасинт Дюпон провел 12 лет в заключении в доме для душевнобольных добрых сыновей Армантьера⁸. За какое преступление? За то, что потребовал своей части наследства, поделенного его родней, пока он служил в разных иностранных армиях, а потом был сочтен погибшим. Освобожденный от долгой и тяжелой неволи, Иасинт Дюпон требует справедливости и добивается ее: заключение признано незаконным, помещение его под опеку аннулировано, вынесено решение о компенсации. Чтобы преодолеть сопротивление ответчиков, Робеспьер напоминает о злоключениях истца и выступает против решения суда бальи Эдена. «Что?! – возмущается он. – 12 лет неволи, мучений! 20 лет грабежа, предательства, жестокости, злоупотреблений и нарушений всех прав разума, человечности, природы – и все это оценено всего в 6000 ливров! Такая месть за поруганную невиновность равна оскорблению».

Как и в деле Пажей, Робеспьер строит защиту на ревизии ряда действующих законов. Уже в 1784 году, в меморандуме для Академии Меца, он писал, пускай пока еще с осторожностью, о предвзятости, сопровождающей использование королевских указов о заточении без суда и следствия; в этот раз он посвящает заключительную часть своего меморандума их осуждению. Он возмущается условиями содержания в исправительных учреждениях, услужливостью и сообщничеством ответственных лиц, злоупотребляющих королевскими указами, неравенством перед законом; требует безусловного упразднения «королевских указов» и назревшей глубокой реформы законов и нравов. Приближается долгожданная революция; он это сознает и ей направляет свои воззвания. В последней части его записки, как подчеркивает Жерар Вальтер, содержится важный призыв к королю и к Неккеру [20]. Обращаясь к будущим депутатам Генеральных штатов и к «Родине», он завершает изложение, не возвращаясь к случаю своего клиента; 20-страничное политико-юридическое отступление кончается похвалой судьям: о них, «освободителях» родины, не забудут «вселенная, человечество, потомки».

Следует ли видеть в этом меморандуме политическое заявление адвоката, стремящегося к полноценному участию в дискуссии, предшествующей созыву Генеральных штатов? Без всякого сомнения! Однако не будем забывать, что он заботится и о защите клиента и ставит цель выиграть процесс, увязывая его с политической повесткой и обязывая судей занять позицию по отношению к ней. В этом смысле дело Дюпона продолжает дело о громоотводе. В 1783 году Робеспьер превратил защиту громоотвода в защиту науки, побудив судей встать на сторону Просвещения и прогресса; шесть лет спустя дело Дюпона превращается в дело «Нация против Несправедливости», где тесно увязаны интересы одной из сторон и интересы родины. Применяя риторику, закаленную в школе прославленных судебных процессов, разоблачая предвзятость в самой сердцевине академической мысли, мэтр де Робеспьер врывается и в Революцию в зале суда, и в общественное пространство.

2
Максимилиан Робеспьер в живой тени Жан-Жака Руссо
Клод Мазорик

Если «связь Французской революции с Жан-Жаком Руссо и крепка, и сложна» (Бруно Бернарди) [1], то что говорить о совершенно оригинальных и конкретных связях между Максимилианом Робеспьером и автором «Общественного договора» и «Исповеди»? Бесчисленные очевидцы, комментаторы и авторы еще со времен Революции пытаются оценить влияние Руссо на главное действующее ли- цо революционной демократии Франции конца XVIII века. Став в 1793 году главным вдохновителем так называемой политики «национального спасения», а вскоре и руководителем, предложившим теорию революционного правительства II года⁹ и вдохновлявшим ее осуществление, Максимилиан Робеспьер вправе считаться «Руссо во власти», как назвала его Жозиан Булад-Айуб [2]. Многим, начиная с Камиля Демулена, его однокашника и современника, и с Луи-Себастьяна Мерсье, зоркого наблюдателя первых лет Революции, и продолжая классиками французской исторической науки, изучавшими этапы революции (Минье, Тьер, Мишле, Кине, Тэн, Жорес, Матьез, Лефевр, Собуль, Барни и многие другие), этот вывод почти всегда казался бесспорным. Даже если обратиться к современным исследователям, без сомнения настроенным более скептически, как те, кто готовил в 2011–2012 годах большую выставку «Руссо и Революция», проходившую в Национальном собрании с 10 февраля по 8 апреля 2012 года [3]. Все они всегда спешили подчеркнуть важность Руссо для теоретического и политического развития Робеспьера и для его системы аргументации на протяжении всех пяти лет его активного участия в Революции. Даже если не делать из Робеспьера просто политического эпигона теорий и концепций Руссо, то его прочную связь с Руссо трудно проигнорировать. Но самый большой вопрос звучит так: отождествлял ли себя сам Максимилиан Робеспьер интеллектуально и политически с Руссо настолько, чтобы стать его практическим воплощением? Или следует полагать, что он часто отходил от наследия Руссо в силу навязываемого ему обстоятельствами политического прагматизма? [4] Еще один вопрос: был ли Робеспьер относительно дистанцировавшимся от «гражданина Женевы» учеником того, кого считают главным мыслителем республиканской демократии, или испытывал безграничную любовь к единственному наставнику, которого признавал? Не воображал ли он себя мнимым сыном этого великана, этой жертвы несправедливостей, систематически подвергавшейся унижению, поношению, настоящей проскрипции со стороны элиты и приверженцев социальных и культурных устоев, доминировавших при издыхающем Старом порядке?

Настойчивый поиск ответов на эти вопросы стал рабочей программой для множества квалифицированных исследователей, вот уже полвека публикующих на эту тему объемистые труды [5]. Я ставлю здесь перед собой более скромную, ограниченную цель. Оставлю другим тематическое и генеалогическое изучение предположения о «руссоизме» Максимилиана Робеспьера и ограничусь лишь вопросом заявленной Максимилианом Робеспьером родственной связи с Жан-Жаком Руссо, как он отражен в рукописи, ставшей знаменитой после ее первой публикации в 1830 году и известной под первым присвоенным ей названием «Посвящение Жан-Жаку Руссо».

Посвящение…

В 1830 году, за несколько месяцев до прославленных дней 26–28 июля, в Париже по инициативе книгоиздателя Моро-Розье (улица Монмартр, 68) вышел двухтомник «Подлинные воспоминания Максимилиана Робеспьера, с его портретом и факсимиле его подписи, отрывки из его воспоминаний». В первом томе за текстом «От издателя» следовало «Введение» на 20 страницах «О Робеспьере и о его ценителях» [6], а за ним – 60 страниц отрывков из текстов о Робеспьере разных авторов, 150 страниц так называемых «Воспоминаний», явно апокрифических (начинающихся со слов «Я родился в Аррасе»), и еще 132 страницы «документальных подтверждений», предшествующих 1789 году. Второй том представлял собой собрание речей и текстов Робеспьера революционного времени, до самого Термидора.

В первом томе, там, где начинается глава приписываемых Максимилиану Робеспьеру воспоминаний, воспроизведено «Посвящение Ж.-Ж. Руссо» (в том числе вклеена литография факсимиле его рукописи). По причине, несомненно, крайне напряженной политической ситуации в первые месяцы 1830 года появление предполагаемых воспоминаний Робеспьера с сотнями страниц подлинных документов привлекло внимание журналистов, ведь с 1820 года модно было издавать свидетельства и мемуары действующих лиц Революции и Империи. 5 мая в газете L’Universel появилась колонка, автор которой подвергал сомнению подлинность «Воспоминаний Робеспьера», хотя признавал подлинность и интерес остальных текстов в издании. 24 мая, за неполные два месяца до летнего восстания, та же газета разместила письмо Шарлотты Робеспьер, сестры Максимилиана и Огюстена, присоединявшейся к отказу журналиста признать «Воспоминания» подлинными. В своем письме Шарлотта заявляла, что ей «нечего ответить на правоту рассуждений» сотрудника газеты, но добавляла, что, вопреки написанному там, она категорически отрицает какую-либо свою «прямую или косвенную связь с издателем так называемых “Воспоминаний” своего брата» и подчеркивает наличие там неточностей и фальсификаций [7]. Как мы увидим, это отчасти сомнительно.

Вероятно, именно узнав об этом письме читательницы, Альбер Лапоннере, молодой «учитель» – на самом деле лектор и республиканский публицист, – обнаружил, что Шарлотта существует, хотя утверждать этого нельзя. Как пишет Жак Годшо, чья точка зрения отличается от широко признаваемого, хотя и весьма приблизительного суждения Жерара Вальтера [8], молодой «учитель» и республиканский публицист стремился с ней встретиться, вероятнее всего, вскоре после победы республиканского выступления, в котором он сам принял участие в июле. Жерар Вальтер склоняется к тому, что их встреча состоялась позднее, в начале 1832 года, причем по просьбе самой Шарлотты, узнавшей, возможно, о первых публикациях Лапоннере, хотя это маловероятно, так как тот сидел тогда в тюрьме или, по крайней мере, находился под надзором полиции. Так или иначе, Шарлотта Робеспьер действительно жила в Париже после гибели двоих своих братьев. В фрюктидоре II года (август–сентябрь 1794) она просидела две недели в тюрьме после казни друзей и соратников Робеспьера, но в отличие от их предполагаемых «пособников» избежала изгнания. Возможно, благодаря своим не вполне ясным связям с некоторыми политиками Горы, с которыми раньше водила знакомство, она выжила и нашла убежище в Париже, в доме ремесленника «гражданина Матона», бывшего сторонника Робеспьера. Там она прожила 40 лет на ежегодную пенсию, установленную для нее Бонапартом еще при Консульстве в 1803 году и потом сохраненную при Реставрации (правда, сильно сокращенную). Она помогала растить дочь Матона, родившуюся в 1788 году, и сделала ее своей наследницей в завещании, составленном 6 февраля 1828 года, вскоре после смерти папаши Матона в 1827 году. Начиная с 1830 года или немного позднее 70-летняя Шарлотта Робеспьер и 23-летний Альбер Лапоннере поддерживают близкие отношения и подолгу беседуют. По утверждению Лапоннере, Шарлотта передает ему свои мемуары, начатые в 1827 году, как следует из примечания к их первому изданию. Лапоннере на встречах с Шарлоттой записывает продолжение ее воспоминаний, а потом редактирует его, сопоставляя с известными тогда источниками по истории Революции и особенно Робеспьера (параллельно работая над первым полноценным изданием его сочинений). Эти встречи продолжались с перерывами из-за первого полугодового заключения Лапоннере с апреля 1831 года в тюрьму Сент-Пелажи и из-за следующего его тюремного заключения, уже на два года, с апреля 1832 года. В этот раз он угодил в больницу с туберкулезом, а потом в тюрьму Ла-Форс за непослушание. С июня по сентябрь 1833 года он опять сидел в тюрьме. На момент смерти Шарлотты, 1 августа 1834 года, Лапоннере отбывал с февраля того же года новый срок в тюрьме Сент-Пелажи по обвинению в намерении «свергнуть правительство» Луи-Филиппа (он вышел оттуда лишь в 1837 году). Он был арестован до попытки Общества прав человека, в которое входил, поднять восстание в апреле 1834 года. Но, как оказалось, новое тюремное заключение не помешало ему написать короткую речь в память о Шарлотте, которая была оглашена 3 августа на ее похоронах при большом стечении народа (текст этой речи содержится в «Воспоминаниях Шарлотты» под № 12). Вскоре после этого под его редакцией вышло первое издание «Воспоминаний Шарлотты Робеспьер о двух ее братьях» в серии «Воспоминания обо всех», за которым в 1835 году последовало второе, полное издание с предисловием Альбера Лапоннере и с подтверждающими документами. Книгу напечатало издательство Baudoin в парижском предместье Со, а тираж был перевезен на центральный склад на улице Фобур-Сен-Дени.

Но вернемся к «Посвящению тени Жан-Жака Руссо», главной нашей теме. Наличие факсимиле рукописи с заметной правкой рукой Робеспьера, чей почерк хорошо известен, а также ее переиздание пять лет спустя в «Воспоминаниях Шарлотты», подготовленных Лапоннере, убеждали в его изначальной подлинности. С того времени его не ставил под сомнение ни один историк [9]. Испросив необходимое согласие у Альбера Матьеза, основателя Общества робеспьеристских исследований, Эжен Депре и Эмиль Лесюэр, почему-то отнесшие этот текст к «литературным трудам», поместили его в первом томе «Сочинений Максимилиана Робеспьера», издававшихся Обществом с 1910 по 1967 год и затем дважды переизданных (2000 и 2007) [10]. Ральф Александр Ли поместил его со своим комментарием в большом издании «Полной переписки Жан-Жака Руссо» в томе 46 (1987) под номером 8091 [11]. Я сам, сверившись с первыми изданиями, воспроизвел его в своем сборнике «Робеспьер. Сочинения» в 1988 году [12]. К этой точке зрения присоединилась в 1993 году Натали- Б. Робиско [sic] [13]. Если подлинность документа никем не оспаривается, остается вопрос о возможности его переработки. Не до конца ясна как дата появления воспроизводимой рукописи, так и ее изначальное предназначение. Эти два момента мы и хотели бы осветить.

В предисловии к своему сборнику 1830 года издатель Моро-Розье утверждал, что получил документы от сына земледельца и торговца зерном из Кретея, что южнее Парижа, сестра которого, по его утверждению, была женой «богатого столяра», жившего в годы Революции на улице Сент-Оноре, в доме 366. Если считать это правдой (возможно ли это?), то этот предполагаемый «житель Кретея» должен был состоять в родстве с подрядчиком Морисом Дюпле («санкюлотом Дюпле»), у которого, как раз по этому адресу, Робеспьер проживал с осени 1792 года в приемлемых для него условиях безопасности и доверия. Максимилиан жил там спокойно, по-семейному, располагая собственной комнатой и кое-какой кабинетной мебелью. Наследник этого безымянного жителя Кретея должен был получить от своих родственников по восходящей линии много документов, датированных годами после 1791-го, из дома Дюпле, принадлежавших Максимилиану Робеспьеру, которые тот, если верить издателю, передал жителю Кретея 8 термидора (26 июля 1794), что представляется невероятным. Среди этих документов находилось и знаменитое «Посвящение». Явно предназначенная для подтверждения истинности псевдовоспоминаний, изданных Моро-Розье, невероятная история этого вымышленного «обретения», лишенная конкретики, может тем не менее быть достоверной в части происхождения бумаг. Известно, что обыски, проходившие после 9 термидора (27 июля 1794) в доме арестованных Дюпле – мадам Дюпле вскоре умерла или покончила с собой в тюрьме, – не принесли ожидаемых результатов. Конфискованные там бумаги были затем разобраны и упорядочены под надзором члена Конвента Куртуа и вызвали разочарование. Вероятнее всего, Элизабет, с 26 августа 1793 года – жена члена Конвента Леба, казненного вместе с обоими Робеспьерами, ее незамужние сестры Элеонора (прозванная Корнелией), близкая к Максимилиану, и Виктория, а также младший сын Дюпле Жак-Морис, ведомые их родителями, особенно энергичной матерью Франсуазой-Элеонорой, в ночь на 9 термидора (27 июля 1794), если не 8 термидора (26 июля), припрятали много документов, всплывавших в общественном пространстве и у коллекционеров гораздо позже, даже в 2011 году, как можно было недавно убедиться при приобретении рукописей Робеспьера Национальным архивом в рамках кампании Общества робеспьеристских исследований. Эту гипотезу подкрепляет тот известный факт, что Шарлотта Робеспьер, очень плохо воспринявшая в 1792 году то, что ее братья, старший Максимилиан и младший Огюстен, поселятся у Дюпле, а не возродят в Париже аррасский семейный псевдококон, прекратила с ними всякие отношения с флореаля II года (апреля–мая 1794). Братья сами сторонились сестры из-за ее контактов со многими их врагами (Фуше, Фрероном, Гюффруа и др.). Но по признанию самой Шарлотты, впоследствии она помирилась с Элизабет, вдовой Леба; возможно, к ней попала часть бумаг, принадлежавших ее старшему брату. Во всяком случае, это она показала Лапоннере рукопись «Посвящения» после 1830 года: как она могла у нее оказаться тогда, если бы ее не было у нее на момент первой публикации Моро-Розье? Не Шарлотта ли передала в 1827 году издателю «Подлинных воспоминаний», как предположил журналист L’Universel в своем материале от 5 мая 1830 года, те пресловутые подтверждающие документы, что были помещены в первом сборнике? Может быть, Шарлотта не могла представить, что из них извлекут эти псевдовоспоминания Максимилиана, которые сразу будут приняты за апокриф, и что издатель проявит низость и открестится от издания. Тем более чтодо июля 1830 года, в политическом контексте конца правительства Гизо, подобная апология Робеспьера приобретала явно скандальный характер и могла повлечь в ее отношении санкции, в том числе отмену ее скудной пенсии. Я не могу заходить еще дальше в подтверждении или отрицании этих домыслов; но так или иначе они подкрепляют уверенность историков-исследователей в том, что «Посвящение тени Жан-Жака Руссо» действительно написано рукой Максимилиана Робеспьера, в чем их убеждает каллиграфия. Это тот вывод, к которому мы должны были прийти.

Вот сам этот текст.

Посвящение тени Жан-Жака Руссо

«Я посвящаю это сочинение тебе, покойный гражданин Женевы! Если ему суждено увидеть свет, то эгидой ему станет самый красноречивый и самый добродетельный из людей: ныне более‚ чем когда-либо, нам требуются красноречие и добродетель. Божественный человек, ты научил меня познанию меня самого: еще в ранней молодости я научился у тебя ценить достоинство моей натуры и размышлять о великих принципах общественного порядка. Старое здание рухнуло: на развалинах возведен портик нового, и благодаря тебе я принес туда свой камень. Прими же мою хвалу; как ни слаба она, она должна тебе понравиться: я никогда не славословил живым.

Я видел тебя в твои последние дни, и память об этом служит мне источником надменной радости: я любовался твоими величественными чертами, я видел печать черной тоски, на которую тебя обрекла людская несправедливость. Тогда я понял всю боль благородной жизни, посвященной культу истины. Но она не устрашила меня. Осознание того, что ты желаешь добра подобным тебе, – вот плата добродетельному человеку; за ней идет признание народов, окружающее его память почестями, в которых ему отказывали его современники. Подобно тебе, я хотел бы обретать эти блага ценой полной трудов жизни, даже ценой преждевременной кончины.

Призванный сыграть роль среди величайших событий, когда-либо сотрясавших мир; присутствуя при агонии деспотизма и при пробуждении истинного суверенитета; готовый принимать надвигающуюся со всех сторон грозу, результаты коей не дано предугадать ни одному человеческому уму, я обязан перед самим собой, а вскоре буду обязан перед моими соотечественникам отчитаться за свои мысли и поступки. Твой пример здесь, у меня перед глазами; твоя замечательная “Исповедь”, эта искренняя и смелая эманация чистейшей души, обращена к потомкам, и не столько как образчик искусства, сколько как чудо добродетели. Я хочу пойти твоим высокочтимым путем, даже если от меня останется лишь имя, безвестное в веках: я буду счастлив, если в трудной будущности, которую открывает перед нами небывалая революция, сохраню твердую верность вдохновению, которую черпаю в написанном тобой!»

Текст «Посвящения», содержание и стиль которого не могут не поразить нынешнего читателя своей субъективностью и эмоциональностью, сам по себе вызывает вопросы, и прежде всего о том, кому он предназначался и когда именно был написан. Нет никаких указаний на то, что при жизни Робеспьер сообщил кому-либо хотя бы что-то, что удовлетворило бы наше любопытство насчет «почему?» и «как?». Ни Шарлотта, ни Лапоннере тоже больше ничего нам не сообщают.

«Посвящение» так и осталось рукописью, причем в черновом виде, и никогда не публиковалось автором. А ведь у него были возможности для этого, поскольку с мая 1792 года в его распоряжении была газета Le Défenseur de la Constitution¹⁰, которую он основал и редактировал. Если он думал сделать «Посвящение» статьей в своей газете, то почему не осуществил это намерение? Чтобы не слишком персонализировать свое политическое вмешательство в момент, когда росла враждебность к Людовику XVI и ко двору по мере осознания неспособности правительства жирондистов справиться с внутренним кризисом, с военными трудностями и с угрозой вторжения? На этот вопрос нельзя ответить, не начав с вопроса о вероятной дате написания черновика. Большинство занимавшихся этой темой авторов определяют ее позднейшим временем, когда уже прошли месяцы после роспуска Учредительного собрания, а Максимилиан Робеспьер больше не был депутатом из-за запрета всем его членам избираться в силу им же предложенного декрета и остался не у дел. Он, правда, был весьма активен в Якобинском клубе, где выступал с громкими речами, вызывал презрение и враждебность Кондорсе и его прессы, ярость и оскорбительные отповеди Бриссо, еще состоявшего там, но действовать мог пока только словом. Сторонники Бриссо и Ролана всячески его дискредитировали, превосходя в этом сторонников короля, чьи газеты называли Робеспьера фанатиком, скорее даже полезным для них, чем опасным. Вне трибуны клуба Робеспьер был лишен почти всех способов влияния. В начале 1792 года он собирался стать государственным обвинителем (прокурором) в суде департамента Парижа, куда его досрочно избрали в июне 1791 года. Сам суд был реально учрежден 15 февраля 1792 года в рамках утвержденной Учредительным собранием судебной реформы. Но 10 апреля 1792 года Максимилиан направил генеральному прокурору Рёдереру короткое прошение об отставке, вызванное в действительности его частым отсутствием и желанием полностью посвятить себя нарастающей политической борьбе. Трудно себе представить, чтобы при все более напряженной и тревожной политической обстановке он смог написать «Посвящение Руссо» в отстраненном тоне, необходимом для проникновенной хвалы в адрес умершего 14 лет назад мыслителя. Ряд формулировок «Посвящения» указывают на более раннюю дату его написания, скорее всего, между летом 1791 года и началом заседаний Законодательного собрания: упоминание «небывалой революции», «рухнувшего старого здания», «агонии деспотизма», нового строения «на развалинах старого» (очевидно, Конституции), а также личная нотка-напоминание («я принес туда свой камень») – все это позволяет считать временем создания рукописи период между июлем и 13–14 сентября 1791 года, датами принятия и обнародования Конституции, учреждавшей конституционную монархию. Робеспьер принял деятельное участие в разработке введенной в 1791 году конституционной системы, невзирая на существовавшие ограничения и прежде всего на сопротивление роялистов и умеренных, а также на последствия «трехцветного террора» после подавления Лафайетом и фейяном Туре действий республиканцев, ставших предлогом для «расстрела на Марсовом поле» 17 июля. Кроме того, заявляя о своем намерении «вскоре отчитаться перед соотечественниками за свои мысли и поступки» в контексте обострившегося политического кризиса с непредсказуемыми последствиями, автор «Посвящения» не упоминает ни роста цен, ни экономического кризиса, ни войны, объявленной 20 апреля 1792 года королю Богемии и Венгрии, ни иных военных тем, ни международной напряженности, служившей с осени 1791 года главным содержанием его речей перед якобинцами. Все это позволяет отнести его написание самое позднее к октябрю, времени возникновения первых трений в Законодательном собрании. Эта гипотеза хронологии, если ее придерживаться, позволила бы заодно понять причину, по которой Робеспьер не опубликовал «Посвящение» в одном из первых номеров своего Le Défenseur de la Constitution: газета стала выходить только в мае 1792 года, еще через восемь месяцев, когда все намеки в тексте практически утратили политический смысл. Поэтому Робеспьер вообще не стал печатать свое «Посвящение Руссо», превратившееся в интимную исповедь, в раздумья «в сторону», в факт нравственного, идейного и политического самоанализа, и остался одним из немногих его читателей, пока в 1830 году, через много лет после его казни, доступ к нему появился не только у самых близких к Робеспьеру людей.

Небольшой комментарий…

«Посвящение тени Жан-Жака Руссо» – важное свидетельство, проливающее свет на субъективную природу идейного и психологического наследия Руссо, носителем которого считал себя Робеспьер, – и это заслуга, в которой ему никто никогда не отказывал. Прежде всего речь здесь идет о духовном родстве того, кто остался для потомков Неподкупным, с Руссо-человеком. На тему мифического, а возможно, и воображаемого воскрешения в памяти вероятного посещения им Эрменонвиля в 1778 году или встречи в Париже на улице Платриер в 1777 году (гипотеза Р. А. Ли), когда он, 20-летний, завершал учебу на адвоката, скажем, что Робеспьер просто оживляет своего героя. Он набрасывает физический портрет этого человека, завершающего свой земной путь, и читает в складках его лица истину о том, каким он был: он подчеркивает «величественные черты» старца с отметинами «черной тоски», на которую его обрекла «людская несправедливость». Далее он рисует интеллектуально-нравственный портрет, гармонирующий со сказанным выше: Руссо красноречив, добродетелен, «божественен», то есть ведом одной своей «совестью», согласно принципам, заповеданным Эмилю; иными словами, это человек «чистейшей души». Ведя «полную трудов жизнь», он принимал беды, причиняемые «культом истины», которому он посвятил себя целиком, – явная аллюзия на «Письма с Горы», вышедшие в 1764 году у Марка Мишеля Рея в Амстердаме. Руссо имеет с тех пор, то есть сегодня, и будет иметь впредь «признательность народов», в которой ему «отказывали при жизни». Он превратился в «пример», для Робеспьера – неподражаемый, чья «Исповедь», вышедшая в 1782 (первая часть) и в 1788 годах (вторая часть), стала для него потрясением в годы жизни в Аррасе, предшествовавшие Революции. Кроме того, Максимилиан хочет раскрыть сущность интеллектуального и философского авторитета, каковым послужил Руссо для развития его мышления. Прежде всего, он обязан ему признанием «достоинства своей натуры», то есть реальности своей необратимой принадлежности к социализированной человеческой породе, что было прямым эхом того, что составляет сердцевину антропологии Руссо, той самой «любви к себе», антиподу «себялюбия», являющейся двойным фундаментом морали и альтруизма в общественном порядке [14]. Далее следуют рассуждения о «великих принципах общественного порядка», отсылающие к чтению политической философии Руссо, в особенности «Общественного договора». Остается перечислить то, что станет для него нравственным долгом и политической обязанностью: стоическое принятие «преждевременной кончины» и вера в посмертный суд «народов», то есть потомков, – два символа, которые он считает единственным достойным для себя вознаграждением, неизбежно превращающим его в архетипическую фигуру гражданского героизма. Все вместе достойно портрета Руссо в стиле Плутарха, рисуемого Робеспьером, который видит в нем своего духовного предтечу и почти что божественную фигуру – единственную истинную власть, способную подвигнуть Эмиля, живущего в каждом из нас, безропотно сносить превратности настоящего и смело встречать угрозы, которыми насыщены «бури».

Итак, Максимилиан Робеспьер – это апостол Руссо, каким он сам желает быть, но, возможно, в меньшей степени при применении власти и в своей траектории главного действующего лица политической жизни Республики и в большей – в своей душевной чувствительности и в критическом разуме. В этом он был истинным руссоистом.

3
Молодость Максимилиана Робеспьера и его отношения с семьей во время революции
Питер Макфи

В сентябре 1791 года, когда завершаются заседания Учредительного собрания, Максимилиан Робеспьер, бывший в 1789-м практически безвестным депутатом от Арраса, уже известен всем благодаря своим непримиримым суждениям по вопросам, которые он считает основными революционными принципами, – таким, как всеобщее избирательное право для мужчин, авторитет Национального собрания, равенство граждан и отмена прав помещиков. На исходе последнего заседания 30 сентября толпа учащихся коллежа Людовика Великого, где он когда-то учился, а также женщин, некоторые из которых держат на руках детей, приветствует его криками «Слава Неподкупному!» – под этим прозвищем он известен с мая. Одна из женщин обращается к Робеспьеру с такими словами: «Посреди продажности ты оставался непоколебимым в поддержке истины, всегда твердым, всегда неподкупным. ‹…› Народ, говорю я, всегда произносит твое имя с уважением; ты его ангел-хранитель, его надежда, его утешение» [1].

Одна из причин популярности Робеспьера может быть связана с его требованиями, касающимися образования для детей и их прав как членов семьи, а также нравственных основ отношений в семье, которые он считает главенствующими для возрождающегося общества. В этой главе будут рассмотрены его взгляды на развитие ребенка, а также жизнь семьи самого Робеспьера. Мы обсудим, почему его противники так резко нападают на его популярность у парижан, что отражено в давней биографической традиции враждебности, в которой Робеспьер воспринимается как чудовище, сформированное травматическим детством.

В Национальном собрании Робеспьер открыто поддерживает реформы семейного права, ту, например, в которой наследство распределяется между детьми равными долями (апрель 1791), одну из важнейших в сфере семьи за весь революционный период. На продолжительных дебатах он высказывает свой первый принцип, что «равенство – источник всех благ; крайнее неравенство – источ-ник всех бед». Когда депутаты от Нормандии и Юга пытаются сохранить в своих провинциях традиционное право отца на контроль распределения семейного достояния, их противники называют это предложение «порочной социальной системой», угрожающей как морали, так и принципу равенства на основе нового общественного порядка. Робеспьер принадлежит к ним, он яростно критикует патриархальную власть, считая ее вредоносной для отношений между отцами и детьми, которые должны основываться на «природе, заботах, нежности, нравах и добродетели отцов». Он даже предлагает, чтобы «собственность человека после его смерти возвращалась в распоряжение общества ‹…› ибо общество заинтересовано в равенстве» [2]. Это его выступление вызывает у большинства Собрания гнев [3].

Лишенный права голоса в Законодательном собрании по закону о неизбираемости депутатов Учредительного собрания, предложенному им самим в мае 1791 года, Робеспьер вынужден использовать для выражения своего мнения трибуну Якобинского клуба и прессу. Зимой 1791/92 года он произносит в клубе серию речей против опасностей военной кампании за границей, которую тогда поддерживали в Собрании Бриссо и другие якобинцы. Война грозила не только установлением в стране военных порядков, но и представляла опасность для социальной революции, еще далеко не завершенной: «Обуздаем наших внутренних врагов, а потом двинемся на врагов внешних, если они еще останутся» [4], – восклицает Робеспьер в Якобинском клубе 18 декабря 1791 года. Вместо плохо подготовленного вторжения в Австрию он предлагает заняться «возрождением» общественной жизни через инициативы, основанные на всеобщем – мужчин, женщин и детей – участии в патриотическом движении нового типа. Среди перечисленных им тем государственное образование, театр и в особенности гражданские праздники:

«Их требует дух свободы, а равенство, народ и гуманность – единственные чтимые гражданами божества… Если мы хотим подражать, то почему бы не взять за пример великолепные находки греков, их торжественные игры, на которых художники, поэты, ораторы рассказывали бы о своей стране и зажигали сердца своих сограждан священным огнем добродетели и свободы» [5].

Для Робеспьера самая насущная задача – гражданское возрождение семьи, начинающееся с обучения детей и укрепляющееся на массовых манифестациях. Война могла этому только мешать, а то и угрожать.

Бегство тысяч священников после 1791 года и смерть или тюремное заключение многих других приводят к почти полному крушению системы начального образования. В следовавших одно за другим Собраниях вносились, но не имели последствий проекты реформы начального образования в духе революционного возрождения. Наконец 13 июля 1793 года Робеспьер оглашает в Конвенте проект образования, разработанный Мишелем Лепелетье, видным аристократом, ставшим якобинцем и убитым 20 января 1793 года за то, что он голосовал за казнь короля. Робеспьер утверждает, что этот закон, Конституция и правовая система – три монумента Конвента, которые войдут в историю. Он убежден в «необходимости добиваться полного возрождения и, если я могу так выразиться, создания нового народа» [6]. В день внесения этого законопроекта был убит Марат.

Предложение, изложенное Робеспьером, отличается чрезвычайной смелостью, оно содержит всестороннюю реформу начального образования Старого порядка вопреки успехам самого Робеспьера в коллежах Арраса и Парижа. В этом законопроекте подчеркиваются «спартанские» добродетели, вынесенные им из «Жизни Ликурга» Плутарха, прочитанной в коллеже Людовика Великого в годы обучения, 1769–1781. Система всеобъемлющая, от гуманитарных дисциплин до физкультуры, физического труда, одежды и питания. По примеру агогэ Ликурга, Французской республике предлагалось на шесть-семь лет отбирать детей у родителей. «Целью национального образования будет укрепление тела детей, их развитие благодаря гимнастическим упражнениям, приучение к физическому труду и к всевозможным видам тягот, воспитание сердца и духа полезными наставлениями, приобретение знаний, полезных всякому гражданину независимо от его профессии» [7]. Мальчики и девочки учились бы писать и считать, распевать патриотические песни и разбираться в истории; они приобретали бы «знания об устройстве своей страны, о всеобщей морали, о сельской и домашней экономике». Только мальчики постигали бы «основы мер и ремесел»; девочки учились бы «ткать, шить и стирать». Все дети занимались бы физическим трудом, у них не было бы слуг (в отличие от учащихся коллежа Людовика Великого). Дети получали бы «здоровую, но простую пищу; удобную, но грубую одежду в соответствии со складывающимися обстоятельствами. На всю жизнь у них сформируется привычка обходиться без удобств и излишеств, презрение к ненастоящим потребностям».

Робеспьер – единственный депутат, выступающий за принятие проекта целиком; другие возражают против сомнительного предложения об обязательности интерната. На следующий день Конвент голосует за прекращение обсуждения законопроекта, а в конце года отдает предпочтение гораздо более прагматичному предложению Букье. Робеспьер в большей степени совпадает с настроением в Конвенте, когда восхваляет павших за родину мучеников, в том числе несовершеннолетних солдат Виала и Бара. Пример таких юных патриотов‚ как Бара‚ должен вдохновлять французов, напоминая, как он считает, стоицизм малолетних спартанцев. 14-летний ребенок закричал якобы «Да здравствует Республика!», когда мятежники Вандеи заставляли его крикнуть «Да здравствует король!». 28 декабря 1793 года Робеспьер говорит о нем в Конвенте как о «наилучшем примере, учащем юные сердца любви к славе, Родине и добродетели» [8].

Показательнее всего для понимания восприятия Робеспьером семьи то, как он представляет режим государственного воспитания, предназначенный для того, чтобы маленькие дети становились сильными и патриотичными, и его идеализм в вопросе роли супружеского счастья в центре возрожденной политической системы. Из этого не следует, что женщины должны активно участвовать в общественной жизни, недаром в 1793 году он выступает против женских политических обществ.

В июле 1793 года Национальный конвент поручает Робеспьеру и другим членам Комитета общественного спасения победить в войне с европейской коалицией и раздавить внутреннюю контрреволюцию. Те принимают это к исполнению. Одновременно Робеспьер вынашивает чрезвычайный проект о культуре как необходимой Республике добродетели. Кроме законов об образовании и о семье, ей требуется новая религия, наводящая мосты над пропастью, разделяющей католиков, протестантов и иудеев, и объединяющая их всех с теми, кто черпает вдохновение в законах разума и природы. В ней соединяются ценности идеальной семьи и сверхъестественный порядок. В своей речи 7 мая 1794 года, где представлены главные положения культа Верховного Существа, Робеспьер перечисляет наряду с отмечаемыми праздниками 36 десятидневок республиканского календаря:

 
«За Целомудрие,
За Дружбу,
За Любовь,
За Супружескую верность,
За Родительскую любовь,
За Материнскую ласку,
За Сыновью почтительность» [9].
 

Отношение Робеспьера к теме способностей детей, их образования и к основным ценностям идеальной семьи заставляет нас приглядеться к его детству и юности. Его восприятие семьи и родственников отражает, вероятно, воспоминания о счастливой семье, которая потом прекратила существование, и об усердной учебе в Аррасе и Париже. На основании собственного детства Робеспьер строит представление о браке, одновременно идеалистическое и искреннее, и ищет, возможно, ту семейную жизнь, которой сам он лишился в возрасте шести лет.

Максимилиан де Робеспьер родился и был крещен в Аррасе 6 мая 1758 года в семье адвоката Франсуа де Робеспьера и дочери пивовара Жаклин Карро [10]. За несколько месяцев до этого в семье разражается драма: на момент венчания Жаклин находится на пятом месяце беременности, и родители Франсуа отказываются присутствовать на церемонии в приходской церкви Сен-Жан-ан-Ронвиля. Причиной этого был стыд или замешательство от такого брака в городе с сильной католической культурой и влиятельными церковниками, а может, обида из-за последствий дурного поведения Франсуа. Кюре Сен-Жана идет навстречу обеим семьям, избавляет их от двух объявлений о венчании из положенных трех и ограничивается одним, всего за два дня до свадьбы. Но всему кругу общения Робеспьеров известно о скандале.

Тем не менее семья Робеспьер мирится с поступком сына, и через несколько месяцев отец соглашается стать крестным отцом Максимилиана. Невзирая на предосудительное начало, супружеская жизнь Жаклин и Франсуа оказывается плодотворной: после Максимилиана, между 1760 и 1763 годами, Жаклин производит на свет Шарлотту, Генриетту и Огюстена.

В 1764 году, через год после рождения Огюстена, в молодой семье происходит трагедия. Пятый ребенок умирает при рождении, 7 июля; через девять дней умирает 29-летняя Жаклин. Ее смерть потрясает молодую семью. По точно неизвестным нам причинам Франсуа не присутствует на похоронах жены; как представляется, он не только не занимается своими детьми, но и даже не видится с ними в короткие посещения Арраса, пока не умирает в 1777 году. Детей разлучают: девочек забирает тетка с отцовской стороны, а шестилетний Максимилиан и годовалый Огюстен живут с Карро, своими престарелыми дедом и бабкой с материнской стороны и их дочерями.

Есть соблазн усмотреть в обстоятельствах детства Робеспьера ключ к его характеру во взрослой жизни, которого не избегают многие биографы. В конце концов, он родился у людей, ставших парой из-за социального давления. Затем его любимая мать умирает при родах, едва ему исполняется шесть лет, оставляя его старшим из четверых детей, розданных в две родственных семьи. С отцом он не видится. Не это ли лишенное материнской и отцовской любви детство старшего из четырех «сирот» сделало его не по годам серьезным, тревожным и работящим, недоверчивым к близости и полным злобы к более удачливым людям? А тут еще понимание, что семейная традиция профессионального успеха и социального превосходства скомпрометирована личной трагедией… В знаменитой биографии Макса Галло, историка, журналиста и политика, крах семьи Максимилиана в 1764 году назван причиной его предполагаемой болезненной чувствительности и неизбывной потребности быть принятым другими людьми:

«Чувство вины за отца и перед отцом, глубокая тоска, порожденная этой виной и ранней смертью матери в его детстве, окажут влияние на всю жизнь Максимилиана Робеспьера. Больше, чем у кого-либо еще, его характер, его способ существования обусловлены изначальными обстоятельствами» [11].

Если опираться на исследование детства Робеспьера, предпринятое недавно биографом Лораном Диньли, «шестилетний Максимилиан страшно переживает эту утрату». Невозможно сомневаться, пишет Диньли, что эта детская травма привела к неспособности устанавливать близкие отношения и даже к комплексам собственной внешности, чистоты и физической близости. У него разовьется навязчивое желание подчинять людей режиму добродетельного спартанского поведения [12].

Доказательства подобного анализа не вполне очевидны, они проистекают из сомнительной гипотезы, что в основе чудовищных событий 1792–1794 годов лежит именно фундаментально поврежденный характер Максимилиана. С тем же успехом можно утверждать, что Максимилиан рос в большой любящей семье, где детям давали регулярно видеться и где ему обеспечивали все возможности для интеллектуального развития. Во всяком случае, именно об этом говорят единственные оставшиеся у нас свидетельства о его детстве, собранные его сестрой Шарлоттой перед смертью, в 1834 году. Она вспоминает, что кончина их матери погрузила Максимилиана в глубокую грусть и сделала его очень серьезным и послушным ребенком. Прежде «несобранный, непоседливый, подвижный», он становится «обстоятельным, разумным, усердным», больше интересуется чтением и строительством макетов церквей, чем шумными играми. Все это хорошо согласуется с обстановкой набожности, в которой его воспитывали верующие тетки. Но детям хватает любви и сердечности. Каждое воскресенье девочки отправляются на улицу Ронвиль, проводить время со своими братьями, и это – «дни счастья и радости», когда они разглядывают коллекцию картинок, которые им показывает Максимилиан [13]. Хотя Робеспьер ни слова не говорит о своем детстве на тысячах страниц своих написанных позднее речей и прочих текстов, нельзя усомниться в том, что оно сыграло важнейшую роль в развитии его представлений о семье.

В 1781 году Максимилиан возвращается в Аррас после 12 лет учебы в коллеже Людовика Великого, чтобы начать адвокатскую карьеру, и живет со своей сестрой Шарлоттой. Ему 23 года, ей 21. Он быстро производит впечатление на своих коллег адвокатов. Центром культурной жизни Артуа является Королевская академия, и в 1783 году 25-летнего Робеспьера избирают одним из 13 ее членов. В апреле 1784 года трое новых членов выступают с речами на разные темы: один осуждает злоупотребления властью, второй рассказывает об атмосферном воздухе, а Робеспьер «берется доказать происхождение, несправедливость и вред для близких преступника позора, сопровождающего наказание» [14].

Внимание привлекли два аспекта этого доклада. Во-первых, он выходит за рамки темы и ставит под вопрос кодекс чести, на которой основано аристократическое общество. Во-вторых, он разбирает как пример предвзятости утрату прав всеми членами семьи человека, виновного в определенных преступлениях:

«Еще мне хотелось бы, чтобы закон больше не ставил никаких клейм на незаконнорожденных; чтобы он перестал карать их за слабости отцов, лишая гражданского достоинства и даже церковного душепопечения… наконец, чтобы прекратились действия, внушающие гражданам мысль, что существуют разумные основания считать человека ответственным за проступок, коего он не совершал» [15].

Мы не можем знать в точности, была ли горечь этого замечания Робеспьера о презрении знати к народу – как и выбор этой темы для первого своего выступления в Академии – выражением стойкого беспокойства из-за обстоятельств его рождения. Робеспьер появился у родителей, состоявших в браке, но должен был задаваться вопросом, почему его родители поженились так поздно, когда его мать уже была беременна. Не думал ли он, что в глазах власть имущих этого провинциального городка он всегда будет нести ответ за известный всем позор своего отца?

Несмотря на все большую прямоту и откровенность его выступлений в судах Арраса, его честолюбие не вызывает зависти у собратьев по Академии, директором которой его выбирают на годичный срок в феврале 1786 года. Так он достигает вершины интеллектуальной жизни Арраса. По традиции новый директор произносит речь. Робеспьер мог бы ограничиться банальностями о важности Просвещения и морали. Но нет, он, как ни удивительно, продолжает начатое в первой его речи двумя годами ранее. Более двух часов он распространяется о «законодательстве, регулирующем права и положение незаконнорожденных» [16]. Он с пылом поднимет ключевой вопрос о правах внебрачных детей, ни разу не упоминая своего случая. Эта речь важна не только как прямое высказывание о центральном убеждении Робеспьера – необходимости делать упор на социальное неравенство – «нищета развращает народ и портит его душу, подталкивая к преступлению» [17], – но и как формулировка его отношения к браку и семье как к краеугольным камням общества:

«Брак – плодотворный источник добродетели; он привязывает сердце к тысяче достойных предметов, приучает к нежным и честным чувствам. Это правило заимствуется у самой природы: становясь отцом, человек обычно становится честнее» [18].

В качестве директора Академии Робеспьер председательствует на ежегодном открытом заседании в апреле 1787 года, где празднуется заочный прием четырех новых почетных членов, в том числе двух женщин: Мари Ле Масон Ле Гольф из Гавра и Луизы де Кералио, проживающей в Париже. В отчете о заседании говорится об ответе Робеспьера на обращение последней с благодарностью Академии, зачитанное секретарем Дюбуа. Робеспьер пользуется этой возможностью, чтобы предложить принимать женщин в литературные общества из-за взаимодополняемости женской и мужской природы, «силы и глубины мужского гения и красоты и изящества женского…». Однако он подчеркивает, что Академии должны распахнуть двери женщинам наряду с мужчинами не для того, чтобы они «служили суетными украшениями, а ради славы и счастья общества» [19]. Идя дальше привычной галантности, Робеспьер всерьез, по-новому поднимает тему гражданских прав женщин. Возможно, он следует за своим духовным наставником Жан-Жаком Руссо, но все же отходит от него в том, что касается накладываемых биологией ограничений. Однако при всей своей симпатии к умственным и гражданским качествам женщин Робеспьер не выступает в поддержку их политических прав после 1789 года.

С первых же дней Революции современники принимаются комментировать – обычно с иронией – популярность Робеспьера у женщин из народа. Пьер Вилье, его секретарь в 1790 году, вспоминает потом об обильной почте, ежедневно приходившей депутату, особенно от женщин. Мы не можем быть уверенными в том, что популярность Робеспьера у женщин была результатом получения ими права быть собственницами, так как слова Вилье предшествуют законам о наследовании. Но этот пылкий, ранимый, не слишком счастливый молодой депутат, без сомнения, привлекает женщин на свою сторону. Он невысок, хрупок, зато непоколебим, невзирая на глумление противников революции, в своем представлении о революционных добродетелях. Возможно, неизменная независимость Робеспьера, его отказ от компромиссов, а также его очевидная физическая уязвимость вызывают у части женщин чувство обожания.

После неудачной попытки бегства Людовика XVI в июне 1791 года и усиления поляризации общественного мнения возникает угроза безопасности Робеспьера. Один из его друзей-якобинцев Морис Дюпле уговаривает его поселиться в его доме на улице Сент-Оноре, ближе к Собранию и Якобинскому клубу. Супружеская пара Дюпле лет на 20 старше Робеспьера, у них три дочери. Старшую зовут Элеонора, ей 20, она и Робеспьер становятся близкими друзьями. Возможно, в доме Дюпле он ведет семейную жизнь, которой не знал раньше. Кажется, это приводит к невыносимому напряжению в отношениях с Шарлоттой, сестрой Максимилиана. В 1792 году та переезжает из Арраса в Париж, сначала к своему брату Огюстену (тоже члену Конвента), а потом к Дюпле, где – согласно своему признанию спустя 40 лет – сталкивается с нестерпимой, удушающей преданностью Максимилиану женщин, особенно матери семейства.

Это обаяние – как политическое, так и эмоциональное, – которым обладает в глазах женщин Робеспьер, резко разделит мнение общества после рождения Республики в 1792 году в контексте военного кризиса. 20 октября 1792 года в новом Национальном конвенте Робеспьеру бросают обвинение видные противники из числа жирондистов, они же бриссотинцы, считающие его виновником убийств, которые последовали за отменой монархии в августе, и подозревающие его и Марата в намерении установить диктатуру. Один из них, Жан-Батист Луве, требует, чтобы Собрание приняло закон, в силу которого Робеспьер был бы сослан. 5 ноября Робеспьер отвечает на эти обвинения при полном зале; многие в ожидании этого заседания ночевали на улице, публика дерется за входные билеты. Газета Le Patriote français¹¹ оценивает аудиторию в 800 или даже больше женщин и 200 мужчин и пишет, что Робеспьер снова, как раньше у якобинцев, угодил в осаду. Философ Кондорсе, ставший жирондистом и выступающий за права женщин, тем не менее считает, что они питают слабость к Робеспьеру как к мессии. Он объясняет в Chronique de Paris¹², что у Робеспьера есть «все свойства предводителя не религии, но секты; он добился репутации аскета, почти что святого, взбирается на скамьи, говорит о Боге и Провидении, называет себя другом бедных и слабых, ведет за собой женщин и слабоумных… Робеспьер – жрец, и только им и будет». Врач-шотландец Джон Мур согласен с Кондорсе: женщины «восхищенно внемлют» красноречию Робеспьера [20].

Есть грустная ирония в том, что, когда политические интриги 1794 года перерастают в смертельные раздоры, увлеченность еще одной женщины, пожилой Катрин Тео, играет на руку противникам Робеспьера. Тео, прозванная поклонниками Богоматерью, провозглашает его одним из двух новоявленных мессий. Следствие, которое ведут противники Робеспьера, называет ее марионеткой английского врага и обвиняет его вместе с ней. Ее роль в создании новой религии представляется весьма мрачной и служит одной из причин враждебности к Робеспьеру его прежних союзников, приведшей в конце концов к кровавому перевороту июля 1794 года против него и его соратников.

Всего через месяц после гибели Робеспьера, когда его противники и даже бывшие союзники наперебой обличают «тирана», которого сами выбрали и чтили, один старый его враг публикует памфлет «Хвост Робеспьера» (La queue de Robespierre)¹³ – первый в длинной череде непристойных выдумок, основанных на вымышленном завещании Робеспьера, где он будто бы передавал свой половой член своим сторонникам. Ожила старая навязчивая идея, связанная с притягательностью Робеспьера для женщин.

По нашему мнению, враждебные к Робеспьеру биографы преувеличивали психологический вред, причиненный мальчику смертью матери, и преуменьшали таланты, проявленные им в молодости. Возникал образ проницательного, но завистливого и бессердечного человека, увидевшего в хаосе Революции возможности, о каких сведущий, но злобный адвокат из провинциального городка мог только мечтать. Но если биографам нельзя пренебрегать психологией, им также следует остерегаться слишком частого обращения к категориям психоанализа при попытках объяснить поступки своих персонажей. Мало о ком писали столько, сколько о Робеспьере, и мало о ком – столь же тенденциозно. Несмотря на огромное количество документов о его жизни у всех на виду и на богатство рассказов знавших его людей, приходится честно признать, что хватает и лакун, и умолчаний, и неясностей. Нет сомнений, что он проявлял и получал симпатии; но нам не дано узнать, почему чувства так и не одарили его истинной близостью.

При этом можно уверенно утверждать, что выпавшие ему в молодости испытания породили твердую убежденность относительно прав детей и идеальных ценностей брака, проясняющую его отношение к революционной реформе прав собственности, образования и семьи. Сердцевиной этой реформы является революционный проект, и Робеспьер привносит в нее ценности, усвоенные им в детстве и в юности, когда особенное значение имели для него мать, сестры, тетушки и бабушки. Далеко не тщедушный монстр и не окоченелый, жестокий пуританин, каким его рисовала долгая традиция истории и литературы, он – человек, полный страстей, для которого первостепенное значение имеет воспитание детей в возрожденной семье и в возрожденном обществе.

4
Робеспьер – борец за права человека и гражданина
Жан-Пьер Гросс

На протяжении всей своей политической карьеры Робеспьер не перестает утверждать основополагающие принципы демократии, заданные Революцией. Он провозглашает суверенитет народа, клеймит вопиющее неравенство при Старом порядке, осуждает привилегии, обусловленные положением и богатством, борется с гонениями, последовательно отстаивает интересы самых обездоленных. Он сражается за распространение на всех естественных прав: равного права на жизнь, питание, свободу, собственность, голосование. Там, где другие еще ведут себя как подданные, он уже поступает как гражданин, открывая и им перспективу гражданственности. Сама мысль, что на французской земле могут оставаться люди, лишенные элементарных прав, повергает его в праведный гнев. Отказ от всякого идейного компромисса, пылкая приверженность делу и едва ли не экстремистская жажда справедливости превращают его в непреклонного политика, чья деятельность быстро становится подобной крестовому походу.

Современники Робеспьера поражались силе его убеждений и последовательности его борьбы за права человека и гражданина: верный тезисам, изложенным в его «Обращении к народу Артуа», он сразу после избрания участвует в работе над Декларацией прав человека и гражданина 1789 года, оттачивает свои убеждения в выступлениях в Учредительном собрании и Якобинском клубе, на страницах своих газет Le Défenseur de la Constitution и Les Lettres à mes commettants¹⁴, в своих речах и докладах в Конвенте до самого свержения в Термидоре. Неизменная преданность основополагающим принципам служит объяснением роста его морального авторитета и присвоения ему прозвища Неподкупный. С начала 1791 года Робеспьер приобретает репутацию «живого комментария к Декларации прав» (так прозвал его в шутку Камиль Демулен в своем еженедельнике Révolutions de France et de Brabant¹⁵).

Предлагаю проанализировать то, что провозглашает этот непререкаемый авторитет, стремящийся к претворению в жизнь своих идеалов. При этом надо помнить и выступления его критиков в метрополии и в колониях, быстро начинающих тревожиться из-за перспективы абсолютного равенства и всеобщей свободы. При жизни и вплоть до наших дней его упрекали в маниакальном морализаторстве, называли фразером и софистом, манящим сограждан перерождением, и даже «одушевленной идеологией» (выражение Патриса Генифе). Нет сомнения, что после избрания членом Комитета общественного спасения Робеспьер разрывается между упорным провозглашением величественных принципов и осуществлением власти. Как сказал Жан-Пьер Жессен, своеобразие его личности состоит именно в желании совместить верность определенным идеалам с участием в политике. Отсюда вытекает постоянная диалектика теории и практики власти.

Защитник бедных

Если Робеспьер очень рано стал глашатаем народных чаяний, то причина этого в том, что он близко общался с беднотой Артуа. По свидетельству его сестры Шарлотты [1], Максимилиан выбрал карьеру адвоката в Аррасе потому, что не представлял, что там «столько несчастных и неимущих»; он посвящает себя их защите, часто отказываясь от гонораров, «что порождало молву о нем как о защитнике угнетенных и мстителе за невиновных». Так, в 1784 году Робеспьер защищает канатного мастера Франсуа Детёфа в его тяжбе с бенедиктинским аббатством Аншен и отстаивает принцип солидарности всех членов общины; в марте 1789 года он составляет перечень жалоб чеботарей – обувщиков низшего звена, самой нуждающейся гильдии Арраса.

Тем не менее многие авторы указывают на неопределенность идеи Робеспьера о народе. Колен Люка пишет о его представлении об «идеальном народе», некоем абстрактном носителе суверенитета, с которым он себя отождествляет, но при этом констатирует его недоверие к «реальному народу», зачинщику бунтов и насилия, способному на непредвиденные выходки. Это не мешает ему выразительно излагать в речах свое представление о составе народных слоев, защитником которых он себя считает, и это подводит нас заодно к выводу об иерархии среди французской бедноты конца XVIII века.

Как мы видим, Робеспьер неизменно испытывает сострадание к трем первым ступеням социальной лестницы. В самом низу располагаются «лишенные наследства», у которых нет даже минимума, «абсолютно необходимого»: им он обещает обеспечить «право на существование» через государственное вспомоществование. Вторая ступень – это «пролетарии» в античном смысле этого термина, то есть граждане, «не подлежащие налогообложению», поддерживающие существование за счет плодов своего труда. Третья ступень – те, чьего скудного заработка хватает на пропитание жены и детей, на приобретение нехитрой одежды и скромного жилища, а также те, кто имеет небольшие сбережения, ремесленники и земледельцы, платящие в казну доход за три-десять дней своего труда и достигшие уровня «достойной бедности». Нельзя не узнать в этом портрете несколько идеализированного санкюлота, с которым хочет солидаризироваться Робеспьер.

Как кандидат от своей провинции в Генеральные штаты‚ Робеспьер пишет предвыборный манифест, в котором бичует Штаты Артуа за растрату общественных средств и несправедливое обложение податями. Его «Обращение к народу Артуа», составленное в 1788-м и распространенное в марте–апреле 1789 года, – это запальчивый памфлет, провозглашающий мандат будущих избранников, который заключается в «возвращении священных неотъемлемых прав, которых нас лишили». Каковы эти «вечные» права, корни которых канули во тьме веков, узурпированные продажными аристократами в ущерб гражданам? Право народа выбирать и отзывать избранных, а также не подвергаться принудительному налогообложению. Это точное эхо требований американцев накануне независимости. Робеспьер начинает свою политическую карьеру с осуждения чудовищности и «безобразного неравенства» налогов, утвержденных Штатами Артуа. Особенно решительно он отстаивает интересы селян, безнаказанно лишенных права собственности, жертв неслыханного вымогательства, вызывающего «всеобщий вопль изумления и возмущения». Заметим, что через два года Бабёф поведет борьбу за равенство по примеру Робеспьера, клеймя подати и соляной налог в Пикардии.

Берясь защищать земледельцев, Робеспьер почтительно величает их своими «согражданами». Противники будут говорить, что он честолюбиво выстраивает свой публичный образ, но нельзя оспаривать, что он выбрал себе лагерь и сохраняет ему верность: это защита интересов маленьких против больших, неимущих против богачей. Избранный депутатом от третьего сословия, Робеспьер станет оттачивать свой талант законодателя на коллегах по Учредительному собранию. 23–26 августа 1789 года оно рассматривает проект Декларации прав человека и гражданина, призванной служить преамбулой к Конституции. Статья XIII, посвященная налогам, в написании которой участвует, как явствует из протокола, молодой и неизвестный пока что депутат «Робер Пьер», гласит: «Необходим общий вклад; он должен быть разделен между всеми гражданами в зависимости от их возможностей». Это первый набросок прогрессивного налога, который Робеспьер включит в 1793 году в свою пересмотренную версию Декларации прав. Критикуя несправедливые налоги в Артуа, он оказывается сторонником Адама Смита, утверждавшего в 1776 году в своем знаменитом труде о богатстве народов, что налогоплательщики должны поддерживать правительство в меру возможности «пропорционально своим средствам». Справедливое налогообложение будет находиться в центре рассуждений Робеспьера, когда он представит свой пересмотренный проект Декларации прав Национальному конвенту 24 апреля 1793 года.

Право на пропитание

В этом проекте Декларации, который должен сопровождать новую республиканскую конституцию, Робеспьер настаивает, что задачей общества является гарантия прав человека, первое из которых – «забота о его существовании и свободе». В ходе больших дебатов о свободе торговли, разворачивающихся в Конвенте осенью 1792 года, Робеспьер оглашает «первый общественный закон», которому должны подчиняться все остальные законы», – «тот, который гарантирует всем членам общества средства существования». Он объясняет это так: «Необходимая человеку пища так же священна, как сама жизнь: все, что требуется для ее сохранения, – это общая собственность всего общества, только излишки являются собственностью личной». Он отвергает идею, что продукты первой необходимости, прежде всего хлеб, могут продаваться с прибылью по принципу спроса и предложения и защищаться по закону военного времени. Как показала Флоранс Готье [2], когда речь идет о праве на пропитание, то ему представляется недопустимым навязывать рыночную экономику силой, штыком. В его проекте Декларации 1793 года уточняется, что общество обязано заботиться о пропитании всех своих членов либо путем предоставления им работы, либо обеспечивая средства существования нетрудоспособным по принципу «долга богатых перед бедными».

Право на свободу

Бедность – это не только нехватка хлеба, но и прежде всего несвобода. Робеспьер вдохновляется выводами Джона Локка, отца современного либерализма, о том, что естественное равенство и «равное право на свободу» подразумевают, согласно принципу взаимности, обязанность уважать право другого на свободу. Робеспьер‚ в свою очередь‚ утверждает, что равенство прав установлено самой природой, и определяет свободу как «присущую человеку способность пользоваться по своему желанию всеми своими способностями: ее правилом является справедливость, а границами – права других». Следовательно, индивидуальная свобода не безгранична: она не может препятствовать другому пользоваться его свободой, а задачей общества является обеспечение каждому пользование этим естественным правом. Подчеркнем, вдохновляясь работами Амартии Сена¹⁶, что частое противопоставление свободы и равенства неточно, так как равенство – основная характеристика либеральных концепций общественной организации: равная свобода для всех, равное достоинство всех. Обеспеченность правом на пропитание должна позволять любому пользоваться равным правом на свободу и счастье. Таков фундамент эгалитаризма¹⁷, характеризующего мышление Робеспьера.

Из этой эгалитарной предпосылки вытекают индивидуальные права, делающие Робеспьера истинным либералом: свобода мнения и совести, свобода печати, свобода собраний, презумпция невиновности и юридические гарантии, свобода собственности, обеспечивающая независимость личности. Что касается религиозной свободы, то Робеспьер вернется к ней в разгар искоренения христианства, когда подтвердит 15 фримера II года (5 декабря 1793) принцип терпимости и 18 фримера (8 декабря 1793) внесет в Собрание декрет о гарантии свободного отправления всех культов. Отметим неизменность его позиции по свободе совести, которую он докажет при одобрении декрета о культе Верховного Существа (18 флореаля II года – 7 мая 1794), когда уточнит, что «свобода вероисповедания сохраняется согласно декрету 18 фримера». Его приверженность индивидуальной свободе безусловна: закон должен защищать ее «от подавления правителями». Эти гарантии от злоупотребления властью вплоть до права на восстание свидетельствуют о его глубоком антиэтатизме¹⁸.

Парадокс в том, что этот отказ отгосударственного совмещается с явственной склонностью к социальному: вместе с равенством коллективных прав, финансируемых из государственной казны, правом на труд, правом на помощь, правом на образование общество признает свой «священный долг», а не просто нравственную обязанность, что открывает, как у Томаса Пейна, широкую перспективу республиканской благотворительности. Благодаря равенству гражданских прав, пылко отстаиваемому Робеспьером, все до одного граждане становятся членами политической семьи, обещанной через всеобщее, включая слуг, избирательное право для мужчин.

Право голоса и доступ к гражданству

В Учредительном собрании Робеспьер отмежевывается от своих коллег, выступающих за цензовые ограничения избирательного права, когда голосовать могли бы только самые богатые, и предающих тем самым принципы Декларации 1789 года. Он отвергает режим выборов, при котором масса граждан лишается политических прав, и выступает за принцип всенародного голосования. «Все люди имеют равное право на законодательную деятельность», – говорит он. «Позорное разделение» между активными и пассивными гражданами по Конституции 1791 года будет означать ограничение права голоса и условий пассивного избирательного прав. Вместо этого Робеспьер предлагает, чтобы всем французам, не только тем, кто уплатит некий взнос, но и самым бедным была предоставлена вся полнота политических прав и доступ ко всем государственным должностям «единственно на основании их добродетелей и способностей». Притом что в государстве все обладают равными правами, законодатели «не должны лишать бедняков качества активного гражданина». В своей знаменитой речи о налоговом цензе, произнесенной в Клубе кордельеров 20 апреля 1791 года, он клеймит «чудовищные различия, делающие гражданина активным или пассивным; наполовину активным или наполовину пассивным в зависимости от различия в состоянии, позволяющего либо платить прямой налог за три-десять дней работы, либо подчиняться налоговому цензу». Никого нельзя лишать таким способом его качества гражданина. Здесь идея гражданского равенства выражена экономической формулой: «без различия в состоянии». Робеспьеру представляется нормальным освобождать от фискальной обязанности неимущих, вернее, тех, чья «единственная собственность – их труд». То же касается самых бедных, исключенных из общества в силу их невежества, ничтожного дохода и неспособности платить налог, но при этом «несущих всю тяжесть гражданского долга», полноту гражданских прав. С того момента, когда не станет пассивных граждан, не будет больше формироваться «класс пролетариев, класс невольников». Неприятие рабства и приверженность универсальности прав человека подтолкнут Робеспьера к борьбе за освобождение рабов во французских колониях [3].

Право собственности и невозможность имущественного равенства

Утверждение, что продукты питания – «общая собственность», принадлежащая всему обществу, будто бы говорит о склонности Робеспьера к обобществлению имущества. Но это вовсе не так. Он не предрекает наступления золотого века равенства, не склоняется к «пессимистическому» компромиссу вопреки некоей марксистской традиции, а настаивает на трезвом осознании экономическихреалий. На самом деле Робеспьер – реалист в той мере, в какой он, исключая ограниченную тему пропитания, не ставит под сомнение механизмы рыночной экономики, основанной на частной собственности. Предлагаемый им анализ близок скорее к современному разграничению между социальной рыночной экономикой, учитывающей взаимность действующих сил, и чистым, строгим либерализмом, который он считает утопией за то, что он требует активного государственного вмешательства. Все потому, что Робеспьер остается приверженцем двойного принципа свободного, но справедливого общества.

Отождествляя себя с человеком из народа, Робеспьер отстаивает не только права «людей, которым нечего терять», как он с иронией называет самых обездоленных, но и права собственников, тех, кому есть что терять, кому удается сводить концы с концами. Достойная бедность, которую он воспевает, подразумевает как необходимое, так и излишек, пускай минимальный. Она опирается на «ограниченное обладание материальными благами», к которым относятся и постепенно сберегаемые плоды труда. Краеугольный камень его доктрины, понятие законной собственности определяется как «право каждого гражданина пользоваться и располагать частью благ, га- рантированной ему законом», право скорее бедного, чем богатого, ограниченное «обязанностью уважать права других». На взгляд Робеспьера, чем скромнее и ненадежнее имущество, тем оно важнее. Так, 11 августа 1791 года он говорит о внимании к самой мелкой собственности, «так как интерес к сохранению своего пропорционален малости состояния; и ремесленник, платящий налог только за десять дней работы, держится за свой доход, за свои мелкие сбережения, за способы, позволяющие ему жить с семьей, так же как богатый держится за свои огромные владения; и собственность эта тем священнее, чем сильнее от нее зависят потребности и само выживание человека; в глазах закона она тем более священна».

Защита мелкой собственности приводит Робеспьера к решительному осуждению раздела земель, или аграрного закона. Но уважение к принципу неприкосновенности частной собственности равносильно поддержке принципа неравенства. Впрочем, Робеспьер не считает эту позицию противоречивой. «Это имущественное неравенство – неизбежное неизлечимое зло», – заявляет он 20 апреля 1791 года. В четвертом номере Le Défenseur de la Constitution (7 июня 1792) он пишет: «Имущественное равенство, в сущности, невозможно в гражданском обществе… Оно неизбежно подразумевает общность, которая среди нас тем более является химерой; не найдется ни одного мало-мальски предприимчивого человека, чьим интересам не противоречил бы этот сумасбродный проект». И 24 апреля 1793 года: «Равенство имущества – химера».

Но как примирить право каждого на собственность со свободой приобретения, которой Верньо и Бриссо не желают чинить преград? Приверженец идеи моральной ответственности при пользовании свободой, Робеспьер как будто должен быть сторонником узаконенного предела приобретений. В якобинских кругах ученики Руссо продвигали идею максимума состояния, устанавливаемого законом, накопление сверх которого запрещалось бы всем при уважении к собственности, приобретенной ранее в рамках закона. Но Робеспьер сдержанно относится к подобному потолку. Убежденный, что выйти из тупика позволило бы только справедливое налогообложение, которое сделало бы бедность «достойной», не запрещая изобилия, он предлагает включить прогрессивный налог в Декларацию прав в следующей редакции: «Граждане, чей доход не превышает необходимого для их пропитания, должны быть освобождены от взносов государству, остальные же должны поддерживать их прогрессивно, в зависимости от размера их состояния» (то есть от получаемой ими от общества выгоды).

Надо отметить, что здесь Робеспьер верен мыслям Монтескье и Руссо. Как он заявляет в своей речи о неравенстве 5 апреля 1791 года, «любой институт, усиливающий неравенство, плох и вреден для благоденствия общества». Полное равенство, без сомнения, невозможно, но это не мешает равенству быть источником всех благ; крайнее неравенство – источник всех бед: «Законодатели, вы ничего не сделали для свободы, если ваши законы не ведут мягкими и действенными путями к ослаблению крайнего неравенства состояний». В том же месяце в своей речи о налоговом цензе он заявляет, что он против «чудовищного избытка, того крайнего неравенства состояний, когда все богатства скапливаются в немногих руках». Через год он тем не менее уточнит в своей газете Le Défenseur de la Constitution: «Что до богатства, то, когда общество выполняет свою обязанность обеспечить своим членам необходимое и пропитание, друзья свободы его не желают». В 1793 году Робеспьер проявляет сдержанность в отношении «крайней диспропорции состояний» и отрицает, что хотел бы объявить богатство вне закона. Ведь санкюлоты «никогда не требовали равенства состояний, их требование – равенство в праве на счастье».

Республиканская мораль

Так или иначе, Робеспьер испытывает определенные трудности при увязывании своей склонности к эгалитарности с правом на накопление богатства. Есть ли здесь противоречие? Нужно ли говорить о «проблеме Робеспьера» по аналогии со знаменитой «проблемой Адама Смита»? Последний предложил модель саморегулирующейся рыночной экономики, ведомой, конечно, «невидимой рукой», но не лишенной нравственности благодаря первостепенной роли, которую он приписывал альтруизму. Служит ли понятие моральной экономики, или социальной рыночной экономики, при которой свобода соседствует с уважением прав других людей, противовесом жажде наживы? Верить ли Робеспьеру, когда он клянется в своей вере в добродетель, эту «душу демократии»?

Если французские социалисты XIX века славили его проект Декларации, то марксистская критика была к нему беспощадна, находя его мышление ретроградным и докапиталистическим и считая неприятие им роста богатства и его спартанский идеал признаками старорежимности. Жан Жорес упрекал его в желании обречь французский народ на «дешевую жизнь». Для него робеспьеристский идеал исключал и коммунизм, и обогащение, но последнее допускалось как «досадная необходимость». Жорес отвергал этот странный подход к экономическим отношениям: «Работа всегда обеспечена, главное – умеренность!» Он не принимал понятие достойной бедности и подразумеваемое ею моральное равенство, видя в них инструменты увековечивания социального неравенства, лесть бедноте и потворство богачу путем «резкого смягчения» социальной проблемы.

Но Робеспьер, в отличие от Смита, не доверяет спонтанному альтруизму богачей. В своей речи о пропитании он говорит: «Если бы все были справедливы и добродетельны… если бы все богачи, вняв гласу разума и природы, увидели в себе бережливых управляющих обществом или братьев бедняков, то можно было бы не признавать иных законов, кроме самой неограниченной свободы». На тех же самых дебатах его коллега Сен-Жюст говорит о препятствии, чинимом «упрямцами, живущими только для себя», теми, кто, осуществляя право собственности, преследует только собственный интерес. «Мы хотим заменить в нашей стране эгоизм моралью», – скажет Робеспьер 18 плювиоза II года (6 февраля 1794), в разгар Террора. Миновал ли он, как считает Мона Озуф, точку невозврата, когда согласие на принуждение стало в Конвенте «настоящей линией раскола»? Не находятся ли по одну сторону от этой линии недовольные предложением о распределительной справедливости, например обессилевшие жирондисты, по другую – монтаньяры, которые, увлекаемые Робеспьером, хотят принудить богачей к равенству, «заставить их быть честными»? И породит ли постоянное принуждение добродетель, эту святую цель нескончаемого крестового похода?

Речи Робеспьера нельзя толковать таким образом. Ни его деятельность в Комитете общественного спасения, ни меры по осуществлению вантозских декретов о реквизиции имущества подозрительных лиц, ни руководство над общей полицией в мессидоре (июне–июле) не позволяют разглядеть какую-либо программу конфискационного перераспределения. Наоборот, он неоднократно заявляет о желании ослабить «мягкими эффективными способами крайнее неравенство состояний», без угроз грабежа, без покушения на добро и капитал, только на конкретные доходы. «Детский налог» из плана образования Лепелетье, который он поддерживает, обещает революцию бедноты – «мягкую и мирную, не тревожащую собственность и не посягающую на справедливость». Этим прогрессивным налогом облагается каждый налогоплательщик в зависимости от его возможностей: «Беднота не вносит почти ничего, середняки – примерно половину, состоятельные – почти все». Финансируя образование детей, этот налог позволит уменьшить как нужду, так и сверхизобилие у богачей, что пойдет на пользу всему обществу. Для Робеспьера это больше чем фискальный механизм: это принцип, почерпнутый в природе вещей и вечной справедливости, демократический ответ на двойной вызов – буржуазного индивидуализма и коммунизма. Вот почему он хочет вписать его в пересмотренную Декларацию прав человека наряду с правом собственности и правом на социальную защиту.