Kitabı oxu: «Другая Элис»

Name: Другая Элис
Author: Мишель Харрисон
ISBN: 9785961482034

Мишель Харрисон

Şrift:

Переводчик Мария Брауде

Редактор Анастасия Маркелова

Главный редактор Л. Богомаз

Руководитель проекта А. Маркелова

Корректоры З. Скобелкина, Е. Аксёнова

Компьютерная верстка О. Макаренко

Иллюстрация и дизайн на обложке О. Шайдулина

First published in Great Britain in 2016

by Simon & Schuster UK Ltd

A CBS COMPANY

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Однажды…

Элис Сильвер никогда раньше не встречала убийц, но в тот день это случилось.

Дороти Граймс прошла мимо окон любимой кофейни Элис.

Элис сидела за самым маленьким столиком, нервно проглядывая открытую тетрадь, лежавшую на столе рядом с чашкой. Кофе остыл, потому что Элис забыла его выпить.

Она переворачивала страницы. Слова плыли перед глазами, слова, написанные ею недели, месяцы назад и тысячу раз перечитанные. Элис уже не понимала, есть ли в них теперь смысл.

Она устала. У нее болела голова, болела шея, даже глаза болели. Раздраженная, она вернулась к началу тетради. Текста здесь было не так много: в основном таблицы и схемы, и еще вырезки из журналов и газет – фотографии, заметки. Одна статья, какое-то время назад отклеившаяся, выскользнула на стол. Элис взяла ее и бегло взглянула на заголовок, который знала наизусть:

«МОЛОДОЙ УБИЙЦА ПРИГОВОРЕН К ПОЖИЗНЕННОМУ ЗАКЛЮЧЕНИЮ»

Статье было больше двух лет, но Элис помнила все подробности. Они глубоко потрясли ее, как и каждого в стране. Нелегко забыть о том, что кто-то ее возраста – всего-навсего шестнадцатилетний – мог убить пятерых такими ужасными способами. К тому же характер преступлений запутывал расследование. Большинство убийц каждый раз действуют по схожему сценарию. Здесь все было иначе. Одна жертва задушена, другая забита до смерти дубинкой, третья зарезана, четвертая утоплена, пятая погибла в пожаре – в подожженном доме.

На обороте газетной вырезки сохранилась часть заметки о девочке-подростке, награжденной в конкурсе за свой дневник, который она вела в течение года. Элис вспомнила, как держала вырезку на свету, позволяя тексту на другой стороне тонкой бумаги просвечивать. Как слова из двух разных статей слились в «дневник убийств».

Дневник убийств.

Так ей и пришло в голову соединить обе статьи и ввести в историю, над которой она работала, шокирующего персонажа: девушку-убийцу, описывающую как вымысел свои преступления на бумаге.

Элис поежилась. Иногда удачные идеи возникали случайно – как эта. Кое-что поменять тут и там, новое имя, немного отличающиеся способы убийства. Придумать все это было удивительно легко. Элис не в первый раз спросила себя: нет ли в ней самой затаенного зла, ведь получается придумывать такие ужасные вещи; но все же пришла к выводу, что книжные злодеи всегда плод чьего-то воображения. И, в сущности, какой толк от злодеев, если они не страшные?

Элис отложила вырезку, закрыла глаза и потерла виски. Слова проплывали в темноте под ее веками. Даже так от них было не избавиться. Они окружили ее, заточили в свою тюрьму, откуда освободить могли только другие слова, еще больше слов. Правильных. Проблема была в том, что она их не находила. Она зашла в тупик и понятия не имела, как закончить историю. И теперь ее тревожило, что произойдет, если этого не сделать. Не только из-за того, что пропадет впустую ее труд, но из-за того, что может случиться с ней самой.

Уже несколько месяцев Элис уговаривала себя, что происходившее в прошлый раз не было реальным. Ей все померещилось, виной тому недосыпание, стресс. Но, что бы там ни было, в последние дни все началось снова. Чьи-то тени, какое-то движение, едва уловимое краем глаза. Шаги за ее спиной на пустой улице. Шепот.

Она боялась.

Mедленно выдохнув, она открыла глаза. Кофейня находилась в книжном магазине, на втором этаже. Чаще всего Элис писала дома, но сегодня подумала, что смена обстановки даст словам возможность потечь свободно. Не вышло. Скорее наоборот, ее окружало столько чужих историй – и все завершенные, что это походило на пытку. Книги вокруг не вдохновляли, напротив, чудилось, что они смеются над ней. Элис повернулась к окну и придвинулась к нему еще ближе. Она смотрела на людей, идущих внизу по улице и не подозревающих, что за ними наблюдают. Острый зимний холодок проникал сквозь стекло и пощипывал ей лицо.

А потом Элис охватил озноб: она заметила худощавую фигуру, остановившуюся у витрины магазина через дорогу.

Этого не может быть, этого не может быть, этого не может быть…

Слова бились в голове Элис под тошнотворные удары отчаянно прыгающего сердца. Она вскочила, даже не осознавая, что делает, и нечаянно толкнула стол. Нетронутый кофе выплеснулся из чашки, забрызгав тетрадь и газетную вырезку. Она прижала ладони к стеклу, не замечая, как кофе стекает со стола, капает на пол и на ее ботинки.

Элис схватила тетрадь и отшатнулась от окна. Газетная вырезка упала на пол, но она не обратила внимания ни на нее, ни на удивленные взгляды других посетителей.

– Только не это, – прошептала она, слова застревали в горле, – пожалуйста, только не это!

Но все равно нужно было убедиться. Спотыкаясь, Элис выбралась из кофейни и кинулась к лестнице. Несколько мгновений, и она уже выбежала из книжного магазина. Ее прерывистое дыхание облачками пара растворялось в морозном воздухе.

Девушка исчезла. Элис оглядывалась по сторонам. Неужели привиделось? Может быть, она задремала? Ведь она уже так давно не спала нормально…

Вот же. Вот мелькнула спина, скрываясь за углом. Элис устремилась вслед. Ее колотило от холодного ветра так, что зубы стучали. Только сейчас она спохватилась, что оставила пальто в кофейне, но вернуться за ним – значит упустить ту, кого ищет. Элис догнала девушку и, поравнявшись с ней, взглянула в лицо.

Ветер унес тихий вскрик, который сорвался с губ Элис.

Это была она.

Она изменила внешность после того, как покинула больницу. Тусклых каштановых волос, висевших дряблыми крысиными хвостиками, больше не было, как не было и неказистого больничного халатика, в котором она выглядела юной и беспомощной. Для всех она стала почти неузнаваема… только не для Элис.

Элис оступилась, столкнувшись с каким-то прохожим, но, потрясенная и охваченная ужасом, совсем не отреагировала на брошенную в ее сторону резкость. Она не раз читала в книгах, как у человека стынет кровь в жилах, но сейчас ощутила это на себе: тепло ушло из коченеющих ног и ледяной холод прокатился волной по телу.

«Что она делает здесь? – подумала Элис. – Она знает? Она уже ищет меня?»

И, будто бы Элис притягивала ее, как магнит, девушка повернулась и пристально посмотрела на нее. На ее лице отразилось любопытство, но никакого намека на то, что она знает, какая между ними связь. Хотя, когда Элис застыла на месте, что-то блеснуло в глазах девушки.

Что-то недоброе. И настороженность.

«Она видит, что я боюсь ее, – подумала Элис. – И ей это нравится».

Дороти Граймс медленно двинулась к ней. Губы ее изогнулись в легкой улыбке. Улыбка стала шире, когда Элис, сама того не заметив, попятилась – и наконец уперлась в стену.

Дороти остановилась – слишком близко. Так близко, что Элис ощущала ее дыхание. От этого ее замутило.

– Мы встречались? – спросила Дороти. Ее голос звучал мягко, но ничего доброго в нем не было. Такой мягкой может быть подушка, которая душит тебя.

– Н-нет… не лично… – едва слышно ответила Элис.

– Но ты знаешь, кто я, не так ли?

– Да, – прошептала Элис. – Я знаю, кто ты.

– И тебе известно, что я сделала.

От нахлынувшей дурноты Элис пошатнулась и с трудом удержалась на ногах, пытаясь прогнать проносящиеся в голове жуткие видения. Дороти, чиркающая спичкой, сжимающая чье-то горло, соскребающая со щек чужую запекшуюся кровь. Да, Элис точно знала, на что она способна.

– Ты читала обо мне в новостях? – Дороти понизила голос. – Обо всех нехороших вещах, которые я совершала?

Элис слабо покачала головой:

– Не совсем так.

– Тогда откуда ты меня знаешь?

– Я знаю… я знаю о тебе все, – прошептала Элис.

Дороти закатила глаза:

– О нет, и ты туда же. Скольких докторов, несущих этот вздор, мне приходилось слушать! «Мы знаем все о тебе, Дороти, – передразнила она. – Ты, должно быть, пережила какую-то травму, Дороти. Мы хотим, чтобы ты вела дневник снов, Дороти, Дороти, Дороти». – Она явно заводилась, ее глаза стекленели. – Повторяют мое имя снова и снова, чтобы заставить меня думать, что они мне друзья.

– Я знаю, – сказала Элис.

– О, знаешь, правда? – Глаза Дороти блеснули.

– Я же сказала. Я знаю о тебе все. – Элис прислонилась к стене, колени дрожали. Хотелось убежать, но она будто увязла в одном из тех снов, где любое движение превращается в замедленный кадр. – Как… как ты попала сюда?

Дороти рассмеялась.

– Ну, раз ты не знаешь этого, ты знаешь обо мне не все, так ведь? – процедила она. – Я следила кое за кем. Кое-кто взял мою вещь, и я хочу ее вернуть.

– Рамблбрук, – пробормотала Элис.

Улыбка исчезла с лица Дороти.

– Откуда ты знаешь? – Она наклонилась к самому лицу Элис. – Тебе лучше начать говорить.

И Элис объяснила.

Несколько секунд Дороти пристально смотрела на нее, а затем разразилась смехом.

– О, это хорошо, – поаплодировала она. – Браво! Даже я не смогла бы такое придумать, а ведь мои сюжеты весьма… закручены. – Все еще усмехаясь, она покачала головой: – Ты действительно в это веришь, правда?

– Нет… Я знаю это.

Дороти тихо присвистнула:

– И еще говорят, что я сумасшедшая. Девочка, ты спятила. У тебя просто кукушка поехала! – Она удовлетворенно хмыкнула: – Можно не беспокоиться, что ты кому-нибудь обо мне расскажешь. Никто не поверит такой чокнутой.

Ее лицо придвинулось еще ближе, и тут Элис очнулась, как будто с нее спал морок. Она размахнулась и тетрадью ударила Дороти по щеке.

– Прочь от меня! Держись подальше!.. Возвращайся откуда пришла! – пронзительно, с отчаянием выкрикнула она. И ударила снова, но не попала, потому что Дороти увернулась. Тетрадь вылетела у Элис из рук и глухо шлепнулась на тротуар.

Она бросилась к тетради одновременно с хихикающей Дороти. Дороти успела первой, и ее взгляд впился в открытые страницы. Преодолевая панику, задыхаясь, Элис выхватила тетрадь.

И без единого слова ринулась прочь, чуть не столкнувшись с черной кошкой, когда сворачивала в переулок. Дыхание прерывалось рыданиями, сжимающими горло, но Элис мчалась дальше. Ее не оставляло чувство, что Дороти Граймс все еще следит за ней, однако, обернувшись, она заметила только нескольких удивленно глядевших прохожих.

Так и не останавливаясь, Элис бежала и бежала, пока не влетела домой, не захлопнула за собой входную дверь и не заперла ее. В зеркале, висевшем в прихожей, она увидела свое отражение: спутанные волосы прилипли к щекам, мокрым от соплей и слез. Мертвенно-серое лицо. Но хуже всего – глаза, дикие, затравленные. Безумные. Неудивительно, после того, с чем она сейчас столкнулась.

– Это невозможно, это не… – жаловалась она пустому дому. Ее дрожащий голос нарушал тишину, как неподходящий кусочек пазла нарушает всю картину.

Она опустилась на пол и съежилась, прислонившись к двери. Дороти Граймс сумасшедшая – Элис знала это лучше, чем кто бы то ни было. Но тогда что это говорит о ней самой?

Может, Дороти права?

Может, Элис еще безумнее, чем она?

Cочинительница

Каждый день сотни людей садятся и начинают писать истории. Некоторые из этих историй печатают, переводят и продают в книжных магазинах по всему миру. Другие обрываются на первой главе или даже на первой фразе, прежде чем их забросят. Иногда история пишется отрывочно и сумбурно, и автор бьется над ней, пока, отчаявшись, не запихивает свое творение под кровать или в стол, где оно и лежит, забытое на месяцы или годы, а то и навсегда. Хотя не исключено, что оно могло бы поведать о таких чудесных приключениях, о каких никому и никогда не доводилось читать.

Но что происходит, если по-настоящему магическая история остается незаконченной?

Это рассказ об одной из подобных историй. Она началась очень давно, когда мне было одиннадцать и все звали меня Мидж. В те времена, когда я страшно волновался, примут ли меня в футбольную команду, и когда едва ли не больше всего на свете любил слушать новые истории, сочиненные моей старшей сестрой Элис.

У Элис был поразительный талант придумывать и писать. Но еще странное и непоколебимое убеждение: каждая начатая история должна быть закончена. Она говорила, что незаконченная история – это ужасно, это не воплотившиеся надежды, это непрожитая жизнь всех персонажей. В общем, любую историю, которую Элис начинала, пусть даже ерундовую, она дописывала, и не важно, если конец получался слабоват. У всех ее историй обязательно был конец.

До тех пор, пока одна из них не осталась незавершенной.

Моя сестра исчезла в пятницу в феврале, когда школа закрывалась на каникулы. Вообще-то ничего особенного тут не было, вот только на этот раз все случилось накануне Призыва. По дороге из школы я рассматривал Подобия – маленькие куклы из соломы или ткани, сделанные так, чтобы они на кого-то походили. Нескольких я заметил еще утром, но за день в окнах и на порогах домов их стало гораздо больше.

Я остановился поглядеть на Подобие, прислоненное к цветочной кадке в одном из дворов. Меня всегда это изумляло: каждый год все в городе делали кукол и выставляли их напоказ.

– Не более странно, чем одну ночь в году, на Хэллоуин, наряжаться призраками, вампирами и ведьмами, – объясняла Элис.

– Но так-то делают много где, – говорил я. – А Призыв только здесь, в Скрипичной Лощине.

– И в других городах есть странные традиции, – отвечала Элис. – Хотя обычно это что-то вроде фестивалей сыра или хороводов вокруг майского дерева, а не такая жуть, как у нас.

Да, я не мог не согласиться с тем, что Призыв довольно жуткий обычай. Единственная ночь в году, когда кого-то – живого или мертвого – можно вызвать с помощью его Подобия. Говорили, что, если тот, кто смастерил Подобие, хочет встречи очень сильно и Подобие выйдет действительно хорошим, все сработает и можно будет задать вызванному вопрос. Только один. А потом этого человека никогда больше вызвать нельзя.

Конечно, никто сам не знал никого из успешно Призвавших. Хотя все слышали рассказы о том, что это якобы удалось сыну троюродного брата чьего-то дяди.

Вечером на рыночной площади разводили огромный костер, на котором сжигались все Подобия. Многие приходили только ради этого зрелища, даже если сами не делали куклу. К тому же с лотков на площади продавали поджаренный зефир и каленые орехи, горячий шоколад и подогретый яблочный сок с пряностями.

Каждый год я играл в игру – пытался понять, кого изображают куклы. Некоторые (вроде тех, что создавала дама, работавшая в магазине «Все для вязания») были великолепны, но я не мог угадать, чьи это Подобия. Другие, каких, например, делал Томми Паркер из моего класса, выглядели и вовсе не по-людски, зато их можно было опознать по футбольной форме, по майке с номером его любимого игрока. Еще были трогательные: серая войлочная собака по кличке Фенчёрч, которая пропала больше года назад; неприятные: Джек-потрошитель, изготовленный мистером Шервудом – учителем истории, который все свое свободное время строил теории в попытках раскрыть личность убийцы.

Я дошел до белых ворот коттеджа, стоявшего в стороне от дороги. Рядом с цветочным горшком притулилась маленькая соломенная фигурка. Из тех, что навевают печаль: старик, живший в коттедже, каждый год мастерил одинаковых маленьких куколок.

Фигурка светловолосого мальчика в очках. На нем всегда была одинаковая одежда и одни и те же маленькие старомодные очки, только лицо с каждым годом становилось все менее отчетливым, потому что зрение старика ухудшалось.

Никто толком не разговаривал со стариком, а потому не известно было, кто этот мальчик. Некоторые рассказывали, что это его сын, которого увезла жена и которого он больше не видел; другие утверждали, что ребенок умер; а однажды я услышал ужасную историю о том, что старик ехал на машине и сбил насмерть незнакомого мальчика. Куча версий, и все безрадостные… все, кроме одной.

Элис считала, что здесь кроется другое: старик раньше путешествовал во времени и теперь хочет использовать Подобие, чтобы поговорить с самим собой – с мальчиком, каким был в прошлом. Расспросить его о том, что давно забыл. У Элис все оборачивалось историей, и как раз в такую мне хотелось верить.

Я пошел дальше, срывая листья с живой изгороди и решая, делать ли Подобие или нет. Обычно этим занималась Элис, но она, в отличие от меня, была человеком творческим.

К тому времени, как я добрался до Кукушкина переулка, где мы жили, уже стемнело и тонкий ломтик луны повис над маленьким магазинчиком на углу. До нашего дома под номером 35 оставалось всего ничего. С улицы, если посмотреть на фасад, этот старый дом выглядел совсем маленьким, но внутри, протяженный в длину гораздо больше, чем в ширину, оказывался неожиданно просторным. Когда я вошел, меня окутало теплом, а из кухни доносился запах чего-то вкусного.

Я повесил ключи на крючок в прихожей и вошел в гостиную, где пылал камин. Сбоку от него стояли ведро с углем и корзина с поленьями, а прямо перед камином, растянувшись на коврике, спала наша кошка Твич; ее черная шерсть поблескивала в отсветах огня. Я поднес замерзшие пальцы к теплу. Из кухни слышалось, как кто-то мурлычет песенку. Это тихо напевала Элис, помешивающая что-то в большой кастрюле на плите.

– Что у нас на ужин? – Я глубоко втянул носом аппетитный запах, и живот забурчал от голода. Перестав мурлыкать, Элис с улыбкой повернулась ко мне.

– Тушеное мясо. – Она накрыла кастрюлю крышкой и сунула две тарелки в плиту, чтобы согреть. – Перестань нюхать, весь запах украдешь.

Я ухмыльнулся. Элис всегда дурачилась в таком духе, больше чтобы посмешить меня, а заодно и себя, но еще, думаю, она просто не могла иначе. Сестра видела волшебство во всем: пятна от чая из чашки оказывались следами эльфов, садовые статуи – заколдованными людьми и животными, превращенными в камень. Сочинительство было у нее в крови. А кровь у меня и сестры отличалась. У нас были разные отцы. Ее отец бросил их с нашей мамой, когда Элис исполнилось три года. За прошедшие тринадцать лет она видела его всего несколько раз.

Глядя, как Элис накрывает на стол, я заметил пластырь у нее на пальце:

– Что случилось?

– Хм? О, это. Мой палец решил, что хочет быть морковкой, и ринулся наперерез ножу.

– Вечно ты дурачишься, – прыснул я. Но тут увидел, что стол накрыт только на двоих.

– А мама сегодня не ужинает с нами? – Мой голос жалобно дрогнул.

Элис положила ложки и вилки на стол и принялась нарезать хлеб.

– Она собиралась, но позвонила и сказала, что задержится допоздна.

– Опять?

– Кто-то заболел, а у мамы скоро книжная ярмарка. Она завалена работой.

– Она всегда завалена работой, – мрачно сказал я и сел на свое место.

Я так ждал этого вечера! Последнее время мама приходила поздно. Она работала в отделе авторских прав в крупном издательстве, то есть продавала книги во множество разных стран. Мы не сидели за столом вместе уже больше недели. И больше недели у меня не получалось поговорить с ней даже утром перед школой, когда мы в спешке наглаживали форму и быстро глотали хлопья из миски. Папу мы тоже почти не видели. Он работал на нефтепромысле, на буровой, и иногда не приезжал домой месяцами. Весной Элис окончила школу и взяла на себя почти всю готовку и домашние заботы. Она была для меня не просто сестрой, она была мне как вторая мать.

– Это не навсегда, – сказала Элис. – Все устаканится после книжной ярмарки.

Она разложила плавающее в подливке тушеное мясо и клецки по тарелкам, и я принялся жадно уплетать, но сама Элис только рассеянно клевала. Когда мы сменили тему и заговорили о Призыве, я рассказал о Подобиях, которые видел по дороге домой. Элис отложила ложку и перестала есть совсем, только слушала. Мы вспомнили старика и его куклу-мальчика, глаза Элис затуманились, и я подумал, не напишет ли она историю о старике, мастерившем Подобие, чтобы побеседовать с самим собой в детстве. Придумывая своих персонажей, она часто брала за основу людей из реальной жизни, если что-то в них казалось ей интересным.

– Ты в этом году будешь делать куклу? – спросил я.

– Подобие? – Элис неопределенно покачала головой. – Мне нужно заняться другими делами.

Я почувствовал облегчение пополам с разочарованием. Облегчение, потому что, раз Элис не станет это делать, значит, и мне необязательно. И разочарование – потому что она всегда выбирала кого-то интересного, например своих любимых писателей или даже действующих лиц из их книг. Как-то ее учитель дал задание, посвященное этой традиции, и раскритиковал Элис перед всем классом за то, что она для своего Подобия выбрала книжного героя. Элис ответила: «Книжные герои для меня реальны».

Мне нравилось это в ней.

Позже мы ели рисовый пудинг перед камином. Около девяти Элис вышла во двор, чтобы принести еще угля, холодный воздух проник через заднюю дверь, и меня зазнобило, когда его ледяные пальцы дотянулись до моей шеи. Элис поворошила кочергой в камине, подбросила угля и устроилась в кресле.

Я отложил домашнее задание по математике и зевнул. Элис не так строго, как мама, следила, вовремя ли я иду спать, главным образом потому, что частенько не замечала, который уже час.

Я прилег на ковре рядом с Твич и наблюдал за сестрой. Она сидела, поджав ноги, на коленях – открытая тетрадь, в длинных тонких пальцах – любимая ручка. Ее рука застыла, Элис смотрела на огонь, хотя я догадывался, что на самом деле она его сейчас и не видит. Я знал, что лучше не спрашивать, о чем она думает. Мою, обычно спокойную, сестру мало что могло вывести из себя, но, когда она витала в своих фантазиях, прерывать ее было нельзя. Фантазируя, она сочиняла истории и от любого вмешательства теряла нить мысли.

Судя по тому, как она покусывала верхнюю губу, c историей что-то не ладилось. Раз или два Элис принималась писать, но выдирала страницы и бросала их в огонь. Потом вдруг схватила ручку и начала стремительно, безостановочно строчить. Сделав паузу, снова стала напевать странную мелодию, ту самую, которую я слышал, когда она готовила ужин. Время от времени она что-то вычеркивала, но продолжала писать, пока не закончила страницу. Проглядела написанное с легкой улыбкой. Поэтому я удивился, когда она снова вырвала лист, смяла в комок и, как и раньше, кинула в огонь. Скомканная бумага стукнулась о заднюю стенку, пониже дымохода, отскочила и выпала перед камином. Элис наклонилась, чтобы поднять, но отвлеклась на звук: по телевизору начались девятичасовые новости.

Она захлопнула тетрадь.

– Я и не думала, что уже так поздно. Иди-ка прими ванну. Тебе пора в постель. – Элис поднялась, закрыла заслонку в камине и пошла на кухню ставить чайник. Ее настроение поменялось – она снова выглядела обеспокоенной.

Вместо того чтобы подняться наверх, я пошел за сестрой и остановился в дверях кухни. Плитка на полу холодила ноги даже через носки. Элис была босиком, но то ли не мерзла, то ли просто не замечала этого. В руке она держала пакетик с чаем, но даже не поднесла его к чашке, похоже, погрузившись в свои мысли.

– Все в порядке? – спросил я. – Ты почти не ела за ужином.

– Мне не очень хотелось. Когда сам готовишь, есть не так вкусно.

– А что ты писала? – Я переступал с ноги на ногу, чтобы пальцы не сводило судорогой.

– Просто историю, – тихо сказала Элис.

– Почитаешь мне?

Она покачала головой:

– Еще не готово. Никому, кроме меня, пока не понять, в чем там дело.

– А о чем она?

– Секрет. – Элис наконец опустила чайный пакетик в чашку. – Это вертелось у меня в голове месяцами. А теперь я… ну, застопорилась. Не могу придумать, как все будет разворачиваться дальше и чем закончится. – Она вздохнула и пробормотала: – Может, вообще никак…

– Тогда придется сочинить какой-нибудь несерьезный финал, как ты умеешь, – сказал я. – У каждой истории должен быть конец, правильно?

– Правильно. – Элис чуть заметно улыбнулась. – Но несерьезный не подойдет. Эта история другая…

Я посмотрел на тетрадь, торчащую из ее кармана.

– А что ты еще пишешь? Какие-нибудь детективные рассказы?

– Только эту историю, – ответила она. – Больше ничего.

– Ничего, даже совсем крошечного?

– Ничего, даже с бобовое зернышко.

– Бобовые зернышки нельзя недооценивать, ты же знаешь, – сказал я. – Взять хотя бы то, что случилось с Джеком и бобовым стеблем.

– Ты прав. Но у меня кончились бобы – и волшебные, и печеные, и вообще любые. – Элис потерла лоб. – Эта история… она отнимает у меня все. Все полностью.

В ее взгляде было что-то непривычное. Она и раньше сталкивалась с трудностями, когда писала, но нынешним вечером имела в виду другое. Только однажды я видел сестру такой.

Прошлым летом.

Никто, кроме нее, не знал, о чем была та история, и она поклялась, что никто никогда и не узнает. Она уничтожила все, не закончив. Но прежде сказала мне кое-что, и я очень испугался, потому что видел: сама Элис в ужасе.

Чайник забурлил. Она налила кипяток в чашку с пакетиком:

– Если бы историю было так же легко приготовить, как чай…

– У тебя все получится, – сказал я. – У тебя всегда получается.

– Не всегда.

Мы взглянули друг на друга и неловко замолчали. Я догадался, что она тоже думает о прошлом лете. О незаконченной истории… и о том, что мне рассказала.

Элис вернулась в гостиную. Я пошел следом, и мы бок о бок сели у камина, ничего не говоря. Она отхлебнула чай, поставила чашку на камин и уткнулась взглядом в огонь. Я понимал, что она обдумывает сюжетные линии, размышляет о персонажах. К чашке она больше не притронулась, и я не напоминал. Хотя с самого начала знал, что чай остынет, пока она о нем вспомнит.

А еще я знал, что эта история – о чем бы она ни была – не приведет ни к чему хорошему.

Cорочье гнездо

Среди ночи я проснулся, дрожа от холода. Одеяла съехали, и, когда я накрылся снова, комикс, который я читал перед сном, соскользнул с кровати и упал на ковер. Заметив под дверью спальни слабое пятно света, я повернулся. Лампа на лестнице была выключена, желтый свет просачивался с чердака, из комнаты Элис.

Я прислушался. Сначала не доносилось ни звука, потом я уловил тихий шелест бумаги. Элис все еще не спала.

Я вылез из кровати и незаметно вышел на лестничную площадку. Прямоугольный люк в потолке был открыт, с чердака спускалась складная лестница. Держась за перекладины, я стал взбираться по ней. Лестница чуть поскрипывала под моим весом.

Я просунул голову в комнату Элис. Сестра склонилась над столом, на котором лежали ее записи, на ней был пушистый халат, тапочки и синие перчатки без пальцев. Она опять напевала ту мелодию, снова и снова, прерываясь только на вдох. Я позвал ее, очень тихо, но она все равно подскочила.

– Мидж, – повернувшись, она потерла глаза, – почему ты не спишь?

– Я спал. Что-то меня разбудило. – Выбравшись из люка, я все еще стоял на коленках на толстом ковре. – А что за мелодию ты все время напеваешь? Ты сама ее придумала?

– Не совсем… Ну, вроде того.

– Вроде того?

– Ее сочинил один из моих персонажей. Это его мелодия, не моя.

Я ничего не сказал. Я привык к таким ответам. Чаще всего они мне очень даже нравились, но иногда, как сегодня, тревожили.

– Который час? – спросила она.

Я пожал плечами:

– Почему ты до сих пор не спишь?

– Не могу уснуть.

– Ты выглядишь так, будто тебе давно пора.

– Здесь, наверху, холодновато. – Элис подула на руки, встала и подошла к кровати, стиснув в руке тетрадь. – Давай укладываться.

Мы забрались в кровать, ее подушка у изголовья, а моя в ногах, как обычно.

– Ты забыла, – сказал я.

– Забыла что?

– Загадать загадку.

У нас с Элис была игра. Каждый раз, чтобы зайти друг к другу в комнату, требовалось разгадать загадку. Мы придумывали их и отгадывали часами, и я неплохо наловчился.

– Ну, ты ведь уже здесь, теперь вроде и незачем.

– Все равно загадай.

Элис вздохнула.

– Хорошо, вот: в моем запасе не кончаются слова, моя острота известна всем, как и то, что я не люблю быть тупым. И все же я никогда не скажу ни слова. Кто я?

– Ух. Это очень заковыристо. Словарь? Нет, не может быть. Хм… Дай подумать. – Я свернулся калачиком под одеялом, даже нос засунул под него.

Кончики ушей все равно зябли. На чердаке всегда стоял холод. Здесь не было отопления, как в остальном доме, только пара масляных обогревателей, которые не давали совсем замерзнуть. Но Элис никогда не жаловалась; она любила свою чердачную каморку. А я, наверное, еще больше.

О человеке многое можно рассказать по его комнате.

Элис всегда говорила, что писатели – как сороки блестящее – тащат к себе все приглянувшиеся им идеи. Вот и у Элис комната была гнездом. Битком набитая всякой всячиной, которая обычному человеку показалась бы совершенно бесполезной, как простая деревянная бусина. Но Элис умела нанизывать деревянные бусины на одну нить, превращая их в драгоценное ожерелье.

Над ее столом была, как она ее называла, «стена вдохновения». Сюда она прикрепляла самое разное: газетные статьи, открытки, фотографии. Все, что когда-нибудь может натолкнуть на идею сюжета. Тетради складывались аккуратными стопками или валялись по всему столу. Это зависело от того, как шла работа: чем больше беспорядка, тем лучше. Элис сначала писала от руки, а потом уже переносила написанное в ноутбук, занимавший на столе почетное место. Рядом с ним стояла старая пишущая машинка «Вудсток», которую папа нашел на барахолке всего за несколько фунтов. Весила она, наверное, больше, чем стол, и клавиши с буквой «А» не хватало, но Элис считала, что это лучший подарок на свете.

В углу стоял столик поменьше, с чайником, чашками и открытой упаковкой долго хранящегося молока. Использованные чайные пакетики громоздились в лужице на блюдце, впрочем, это смотрелось вполне уютно, ничего неряшливого. Крана здесь не было, но Элис не спускалась в кухню, а наливала чайник в ванной на моем этаже.

Вдоль стен выстроились книги, между ними, где хватало места, – всякие затейливые штучки: старый ключ, вставленная в рамку открытка с оленем, украшенная разноцветными стеклышками лягушка с секретным механизмом – нажмешь, и у нее открывается рот, а там тайничок, где можно спрятать что-нибудь ценное или важное. Элис всегда любила разные безделушки, они будили воображение и вдохновляли ее. Даже лоскутное одеяло казалось волшебным. Так и в сказках – чего только не было: хрустальная туфелька, прялка, часы, бьющие полночь. В сказках, которые Элис рассказывала мне, когда я был маленьким, в сказках, на которых выросли почти все.

Пусто в комнате было только на полу. Мама строго-настрого велела Элис не оставлять на полу ничего. Вообще ничего. Ни книг, ни крошек от печенья.

Правило было введено через несколько недель после того, как Элис перебралась в чердачную комнату. Она споткнулась о чашку с остывшим чаем, оставленную у кровати. Чашка полетела в люк, и Элис чуть не рухнула туда же. Мама пригрозила запереть чердак и снова водворить ее в одну комнату со мной, если правило хоть раз будет нарушено.

Я услышал, как Элис что-то написала в тетради, вздохнула и снова перечеркнула написанное.

– Тебе бы поспать, – мой голос из-под одеяла звучал приглушенно. Я согрелся, глаза уже закрывались.

– Тебе бы последовать собственному совету, – мрачно ответила сестра. – В твоей собственной постели.

– Там, внизу, холодно.

– Здесь, наверху, холоднее.

– Мне сейчас уютно, – пробормотал я. Я знал, что она не заставит меня уйти в мою комнату. Я часто пробирался сюда, когда не мог заснуть или просыпался после плохого сна.

Я выглянул из-под одеяла. Элис откинулась на подушку, прикрыв лицо рукой так, что виден был только рот. В другой руке она все еще сжимала тетрадь.

– Тебе пора спать, – повторил я.

– Нет, пока я не придумаю, как быть c этим.

– Может, придумаешь утром.

– Я так себе говорю уже неделю.

У меня в животе что-то сжалось, и я прошептал:

– Не надо.

– Не надо что?

– Ты знаешь что. Не надо как тогда… когда ты тоже так… когда ты в прошлый раз была такой и все случилось…

– Ничего не случилось.

– Не ври.

– Все писатели врут, – пропела она. – Этим мы и занимаемся.

– Я не о том говорил, ты знаешь.

Элис засмеялась, хотя ничего смешного тут не было.

– Ты заболела тогда! – разозлился я. Сон теперь ушел совсем. – И тебе снова будет плохо, если будешь так продолжать.

– Не буду. И вообще, это был обычный грипп.

– Неправда. Ты просто сказала так маме и папе, – возразил я. Элис все еще прикрывала лицо рукой, но ее губы упрямо сжались. – Но я ведь знаю, что это неправда. Если ты опять заболеешь, я не стану тебя больше прикрывать. Я скажу им правду, и мама отправит тебя назад, в мою комнату. Здесь ты сидишь и пишешь день и ночь, так нельзя.

Элис отвела руку и сердито глянула на меня:

– Ты так не сделаешь.

– Сделаю.

Она еще сильнее сжала губы и снова закрыла лицо рукой, но я успел увидеть, как блеснули ее глаза.

– Почему ты пишешь? – спросил я уже мягче. – Почему продолжаешь писать? По-моему, у тебя потрясающе получается. Лучше твоих историй нет. – И нерешительно добавил: – Но в такие моменты, как сейчас, ты вообще забываешь, что значит радоваться.

Она громко сглотнула:

– Зато, когда все идет хорошо, я на седьмом небе.

Крыть было нечем, я знал: это правда. Тогда я попробовал отвлечь ее – первым, что пришло в голову:

– Расскажи о своем отце.

Она фыркнула:

– Ты слышал уже сто раз.

– Расскажи еще.

Элис помедлила и глубоко вдохнула. А потом заговорила, ровным и чистым голосом. И, как всегда, меня охватило волнение, когда она произнесла первые, знакомые мне наизусть слова.

– Он был странником, речным цыганом. Цыгане остановились на канале в день летнего праздника, причалив свои узкие лодки у моста. На праздник пришла и мама с подругами. Там было столько всего интересного. С лотков продавали пирожные и цветочную рассаду, путешественники тоже торговали всякой всячиной. Вещицами, вырезанными из дерева, рисунками, сидящими в клетках птицами с диковинно окрашенными перьями.

Не то чтобы она его заметила; скорее, увидела, что он заметил ее. Красавцем его было не назвать, но его лицо притягивало взгляд. Она поняла, что чем дольше смотрит на него, тем больше он ей нравится. Нос немного длинноват, а губы слишком тонкие, но глаза зачаровывали. Бледно-серые, почти серебряные, как две луны, над которыми распростерлись черные тучи – его брови.

Он не сразу заговорил. Просто поманил ее пальцем.

«У меня есть кое-что для тебя», – сказал он и открыл деревянную шкатулку, где лежали свитки, каждый перевязан лентой.

«Что это такое?» – спросила она.

«Истории, – он вытащил один из свитков. – А эту я написал для тебя».

Она почувствовала, как краснеют щеки, и услышала за спиной шепот и хихиканье подружек.

«Полагаю, вы хотите получить плату за это?» – она подумала, не положить ли свиток назад в шкатулку, но любопытство взяло верх.

Он пожал плечами:

«Мне ведь нужно есть, верно?»

«Сколько?»

«Знаешь, скажу тебе так», – он сорвал травинку и пожевал ее белыми, почти идеальными зубами. Почти идеальными – только четыре передних зуба внизу стояли под углом, как будто буква «У» встретилась со своим зеркальным отражением.

«У – ум, – промелькнуло у нее в голове. – Удивительный. Улыбка. Узнавание».

«Прочти, – продолжил он, – а потом заплатишь, когда поймешь, чего это стоит».

И вот она взяла свиток и отошла в сторону, чтобы подруги не помешали читать. Еще не дочитав до конца, завороженная историей, она уже влюбилась в него.

У – упоение. Уязвимость.

Так любовь стала ценой, которую она заплатила. Дорогой ценой, потому что он любил свои истории больше, чем ее. Четыре года спустя он ушел. И она обнаружила, что У – это еще и удар, утрата. Урок. Но, хоть он и бросил ее, она осталась не одна. Их дочь звали Элис. Имя выбрали легко – такое носила девушка из сочиненной им истории.

Элис остановилась, как часто делала, дойдя до этого места. Порой чувствовалось, что ей не хочется говорить дальше, но она всегда продолжала:

– Элис подрастала. Отца она почти не помнила и не знала, но его любовь к историям и дар их рассказывать передались ей. Она росла, росло и ее любопытство. Однажды она решила порыться в вещах своей матери и нашла кое-что, что могло привести к отцу. И она отправилась к нему.

Казалось, он был рад ее видеть. Они провели вместе день, разговаривали и, в общем-то, заново знакомились. Ловили рыбу в реке, ели ее на ужин и рассказывали друг другу истории. День закончился, Элис пора было уходить. Перед прощанием отец и дочь строили планы и давали друг другу обещания. Но это тоже было сочинительством, потому что в следующий раз, когда она вернулась, его уже не было.

Элис замолчала. История закончилась, но каждый раз, услышав ее, я гадал, что же осталось недосказанным, что она сохранила в тайне.

Я помнил день, когда Элис готовилась отправиться на поиски отца. Поначалу это казалось приключением, как в одной из ее историй. Мы перешептывались, пока я стоял в дозоре на лестничной площадке, а Элис собирала маленький чемоданчик: одежда, коробочка с ланчем, книга, блокнот с карандашом и свой лучший рассказ – перевязанный серебряной ленточкой – для него.

Я был еще мал, но сумел распознать тревогу в мамином голосе и понять, что дела плохи, когда она обнаружила, что Элис не появлялась в школе. И когда мама заплакала, я раскололся. Как только я выдал секрет Элис, мама кинулась за ней, оставив меня с соседкой. Вернулась она очень поздно, вместе со смущенной Элис. У обеих на щеках отчетливо проступали дорожки высохших слез.

В тот вечер нас отправили спать сразу после ужина. Было еще рано, и я был слишком взбудоражен, чтобы спать, но мама не разрешила нам разговаривать. Элис сидела за столом, уставившись в потрепанную книгу сказок, открытую на «Спящей красавице». Ее палец касался веретена на картинке.

Дверь отворилась, и мама заглянула в комнату. Мы не слышали, как она поднималась по лестнице, и подскочили от неожиданности.

– Не считаете, что с вас обоих на сегодня достаточно неприятностей? – рассерженно произнесла она. – Свет выключить, книги убрать и никакой болтовни.

– Мама, – тихо позвала Элис.

– Что еще случилось? – мамин голос звучал прохладно. Она уже успокоилась, но испытывать ее терпение было страшновато.

– Ты веришь в проклятия? – спросила Элис.

Повисшую в комнате тишину нарушил мамин голос:

– Нет, – она подошла к Элис, взяла книгу у нее из рук и закрыла. – И тебе тоже не стоит, если у тебя есть хоть капля здравого смысла. – Отложив книгу, она погладила Элис по щеке. – Я догадываюсь, о чем говорил тебе отец. Забивал твою голову вздорными выдумками.

– Но что, если… – начала Элис.

– Это ерунда, – перебила мама. – Я точно знаю, потому что и мне он когда-то говорил такую же ерунду.

Элис ничего не ответила, но отвернулась от маминой руки.

– Я понимаю, что он твой отец, Элис, – вздохнула мама. – И понимаю твое желание узнать его поближе. Я не буду стоять у тебя на пути, но скажу то, что думаю, даже если ты не хочешь этого слышать. Надо быть осторожнее с теми, кому веришь, и с тем, во что веришь. Иногда верить очень хорошо, но иногда – опасно. Если кто-то верит, что он проклят, значит, так и есть.

Когда мама спустилась вниз, я не мог сдержать любопытства и громким шепотом стал расспрашивать Элис о таинственном проклятии. Но сестра отказалась говорить и впредь, рассказывая историю об отце, никогда не упоминала об этом.

– Элис? – окликнул я, пальцами ноги подтолкнув ее локоть. – Ты веришь в проклятия?

– Если кто-то верит, что он проклят, значит, так и есть. – Она повторила мамины слова.

– Ты думаешь, что ты проклята? – спросил я.

– Давай спать, Мидж. Сейчас слишком поздно для таких разговоров, а то кошмары будут сниться.

– Элис?

– М-м-м?

– Ответ на твою загадку… Карандаш?

– Да, молодец. А теперь спи.

Я закрыл глаза, довольный, что одержал хотя бы одну победу. Что до проклятия, то я решил утром снова спросить сестру.

Но я не смог это сделать, потому что, когда наступило утро, Элис исчезла.

Черная кошка

На следующее утро я спустился на кухню и обнаружил, что дом пуст. Ни Элис, ни мамы. Хотя кто-то вытащил из кладовки под лестницей коробки для непогоды и оставил их на кухонном столе. Элис любила их – в них хранились всевозможные материалы для рукоделия, и нам было чем заняться в дождь и слякоть, когда на улицу не хотелось.

На холодильнике висела записка, прикрепленная магнитом. Я снял ее и прочитал.

«Элис и Мидж, – говорилось в ней, – я ушла ненадолго. Не ешьте – когда вернусь, на завтрак будут блинчики! С любовью, мама.

P. S. Достала коробки для непогоды, чтобы делать Подобия к Призыву».

Блинчики! Теперь, при свете дня и с блинчиками, замаячившими на горизонте, ночной разговор с Элис о проклятиях казался просто дурным сном. Я окликнул сестру, думая, не принимает ли она душ наверху, но она не ответила, да и трубы не булькали, как обычно, если кто-то мылся в ванной.

Я проснулся один в кровати Элис, что случалось нередко, когда я спал там, на чердаке, – она вставала, не разбудив меня, и передвигалась тихо, как мышка. Странно было другое: в комнате стоял зверский холод. Обогреватели не работали, хотя Элис первым делом всегда включала их.

Я налил в стакан апельсинового сока и сел. Что-то теплое и пушистое проскользнуло под столом у моих ног, а затем темная тень просочилась через кухонную дверь.

– Доброе утро, Твич! – крикнул я вслед, залпом заглотив апельсиновый сок, и приоткрыл ближайшую коробку. Из вороха шерстяных ниток и лоскутов ткани высунулась черная лапа и проказливо шлепнула меня по руке.

– Ой! – я отдернул руку. На большом пальце проступила капелька крови. Коробка на столе зашуршала, и из нее выглянула озорная черная мордочка с ленточкой на ухе.

– О нет, – пробормотал я. Это была Твич.

Я быстро вошел в гостиную и огляделся. У нас и раньше случались проблемы с чужими кошками, проникавшими в дом через кошачью дверь и воровавшими еду у Твич, но сейчас никаких следов вторжения не было заметно. Наверное, непрошеный гость уже улизнул. Только я вернулся на кухню и собрался снова сесть, как услышал характерный сигнал, и что-то зажужжало рядом с тостером.

Телефон Элис.

Оставленный заряжаться. Но Элис, как с ней нередко бывало, не воткнула шнур в сеть. Звуковой сигнал предупреждал о низком заряде батареи. Я подошел, подключил питание и нахмурился. Элис никогда не расставалась с телефоном. Но где же она? Вдруг я засомневался: может, она все еще спит, укрытая одеялом, а я, встав, просто не заметил? Это объяснило бы, почему обогреватели не включены. Я решил пойти и проверить.

Перепрыгивая через две ступеньки, поднялся на второй этаж, затем вскарабкался по складной лестнице на чердак. Нет, я не ошибся. Одеяла откинуты, как я их оставил, и на кровати определенно не было Элис. Однако кровать не пустовала.

– Как ты здесь очутилась? – озадаченно спросил я. – Ты ведь была на кухне минуту назад.

Твич подмигнула мне из-под скомканной простыни, затем демонстративно повернулась спиной и стала вылизывать свою гладкую черную шерсть. Я уже собрался спуститься с чердака, но кое-что привлекло мое внимание.

Слуховое окно в крыше было приоткрыто, совсем немного – щель.

Неудивительно, что здесь так холодно. Я встал на кровати и закрыл окно, затем оглядел комнату и снова посмотрел на Твич. В кошачьей шубке что-то блеснуло: золотистый жетон на фиолетовом бархатном ошейнике. Такого шикарного у Твич не было, ее был зеленым и потертым.

– Погоди-ка, – сказал я. – Ты ведь не Твич, верно?

Кошка перестала вылизываться, вспрыгнула на стол Элис и разлеглась на тетрадях, лениво рассматривая меня.

– Тогда кто ты? Нам лучше увести тебя отсюда, пока мама не вернулась. – Я подошел почти вплотную и говорил тихо, чтобы не спугнуть кошку, но она, похоже, чувствовала себя как дома. Я легонько погладил ее по спине. Она замурлыкала и подняла хвост. Вблизи было заметно, что она все-таки немножко отличается от Твич. Шерсть подлиннее и более холеная, хвост не такой пушистый, и глаза золотистые, а не по-кошачьему зеленые, как у Твич.

Я почесал ей шею, нащупал в шерстке ошейник и на нем маленький, с красивым камешком жетон. Перевернул его, чтобы посмотреть на обратной стороне адрес или номер телефона. Ни того ни другого, хотя выгравированы три буквы:

Т.Э.Э.

Я нахмурился. Т.Э.Э.?

– Ну, пошли, – вздохнул я и попытался приподнять кошку. Она перекатилась на спину и шаловливо отпихнула меня лапами. Подушечки лап черные. И нос. У Твич нос и пятки розовые. А это была совершенно черная кошка – чернее не бывает.

– Ты очень красивая, – сказал я, снова поглаживая ее. – Но тебе нельзя оставаться здесь. Я быстро окинул взглядом чердак и принюхался. Однажды забравшийся в дом кот сделал лужу, но сейчас я не чувствовал никакого запаха. – Во всяком случае, ты ничего не натворила.

– Ничего не натворила? – переспросила кошка. – Ты принимаешь меня за пошлую бродячую кошку? Я прекрасно знаю, как вести себя в доме!

Потрясенный, я отшатнулся, налетел на спинку кровати Элис и прошептал:

– Что-что? – Зажмурился, потряс головой и снова открыл глаза. Кошка все еще была здесь.

– Ты только что… что ты сказала?

– Я сказала, что знаю, как вести себя в доме. – Кошка окинула меня долгим внимательным взглядом, потом вылизала лапу и стала умываться.

Встав на четвереньки, я заглянул под кровать, затем в шкаф и наконец в люк – нет ли кого-то на лестничной площадке. Никого не было, никакой Элис. Никого, кто мог бы сыграть со мной такую шутку.

– Скажи что-нибудь еще. – Я не сомневался: это не может повториться, наверное, у меня что-то вроде лихорадки.

Кошка продолжала умываться, не подавая виду, что поняла мою просьбу. Как раз в тот момент, когда я почти убедил себя, что мне это померещилось, кошка села и посмотрела прямо на меня.

– Я скучаю по мылу и воде, – сказала она.

– Ч-что? – Я поперхнулся.

– По мылу… и… воде, – медленно повторила кошка, как будто говорила с кем-то туповатым.

Все еще не веря, я подошел к кошке и запустил палец в теплую, мягкую шерсть. Наверняка там батарейки или какое-то устройство для дистанционного управления. Кошка снова отпихнула мою руку.

– Прошу прощения? Как бы тебе самому понравилось, если бы тебя кто-нибудь ткнул пальцем?

В этот раз я явственно почувствовал на своей коже ее теплое дыхание и прошептал:

– Ты настоящая… Что ты здесь делаешь?

– Я вошла через кошачью дверь, – подчеркнуто медленно произнесла кошка, как нечто само собой разумеющееся. Тут я наконец уловил, что голос у нее женский.

– Да, я догадался. Но, м-м-м… Я имел в виду, зачем ты пришла сюда? Откуда ты? И почему ты можешь разговаривать?

– Как много вопросов. – Кошка зевнула и опять растянулась на тетрадях Элис. – Когда их слишком много, меня клонит в сон. – Слегка прикрыв свои янтарные глаза, она все еще наблюдала за мной сквозь узкие щелочки. Взгляд был хитрый.

– Тогда давай по очереди, – сказал я. – Откуда ты?

– С Вороньего Камня. Остров среди топей, – ответила она. – Там холодно. Следующий вопрос?

– Никогда не слышал о таком месте. Должно быть, где-то далеко. Как ты сюда попала?

– Не могу ответить, – сказала кошка. – Потому что я не помню этого.

– Как тебя зовут?

– Может быть, тебе не следует расспрашивать меня обо всем этом, – заметила кошка. – Тебе никогда не объясняли, что нельзя разговаривать с незнакомцами?

– Не думаю, что говорящие кошки считаются.

– Хорошо, – ответила кошка. – Меня зовут Табита. Табита Элизабет Эшвуд.

– Так, значит, ты и есть Т.Э.Э., – вспомнил я инициалы на жетоне.

– Да, – подтвердила Табита. – Кстати, я бы не отказалась от чашечки чая. Ты не против?

Она взглянула на маленький чайный столик Элис.

– Чая? Может, ты хочешь молока?

– О, нет. Чай – было бы чудесно, спасибо. С молоком. И два кусочка сахара.

Я положил пакетик чая и сахар в чашку и включил чайник.

– Зачем ты пришла к нам домой?

– Мне надо было где-нибудь остановиться, – объяснила Табита. – Где можно было бы надеяться, что меня не заметят, пока я не придумаю, как быть дальше.

– Значит, ты увидела в саду Твич и решила пойти за ней через кошачью дверь? Потому что вы так похожи и тебя легко принять за нее? – догадался я.

– Да, – сказала кошка. – Хотя дальше все получилось не совсем по плану, не так ли?

– Так, – подтвердил я. – Но, если бы я не поднялся сюда, чтобы…

Чтобы найти Элис.

Вся эта сумятица и растерянность из-за говорящей кошки отвлекли меня от поисков сестры. Я так отчаянно хотел, чтобы она была здесь, что у меня сдавило горло.

Говорящая кошка в комнате Элис. Все точно так, как будто… ну… придумано Элис. Именно такое она обожала, именно такое могла бы написать…

Эта мысль гвоздем засела в голове, когда я опять вспомнил, что происходило прошлым летом и о чем говорила Элис сегодня ночью.

Я заварил чай и поставил чашку перед Табитой. Она лакала его аккуратно, понемножку, будто старалась не замочить усы.

– Как давно ты стала кошкой? – спросил я. – И кто превратил тебя в кошку?

Табита ответила не сразу. Она вылакала всю чашку, а затем и вторую после того, как я снова наполнил ее. Вылизав все дочиста, она довольно замурлыкала и снова расположилась на столе, пристроив изогнутый хвост на клавишах пишущей машинки Элис.

– Почему ты думаешь, что кто-то превратил меня, – наконец спросила она, – и что я не всегда была кошкой?

– Потому что ты умеешь говорить.

– Все кошки говорят, – сказала Табита. – Но не все люди их понимают.

– Твич точно не умеет.

– Но ты тем не менее можешь ее понять, не так ли?

– Да, но это совсем другое дело. Она просто стоит рядом и мяукает, а ты разговариваешь. Действительно, по-настоящему разговариваешь. И ты пьешь чай. Обычные кошки не пьют чай.

– Чай больше бодрит, чем молоко, – пояснила Табита.

Во второй раз у меня возникло ощущение, что кошка ведет себя изворотливо и явно не склонна идти навстречу. И тут я кое-что припомнил.

– Ты вот сказала недавно, когда умывалась: «Я скучаю по мылу и воде».

– Разве?

– Да. И это доказывает, что ты раньше была человеком. Кошкам не нужны мыло и вода, и раз тебе этого не хватает, значит, ты привыкла умываться как человек!

Хвост Табиты дернулся.

– Ты умнее, чем кажешься, правда?

Понять, что это не очень уж большой комплимент, ума у меня хватило.

– Так кто же ты? – Я не в силах был подавить раздражение, прозвучавшее в голосе. – Или кем ты была?

– Мне надо с осторожностью выбирать тех, кому я могла бы это сказать. – Табита поджала под себя лапы.

– Почему? Ты от кого-то скрываешься?

Я не получил ответа. Стукнула входная дверь, и послышался мамин голос.

– Мне лучше спуститься, – сказал я, не сводя взгляда с Табиты. Теперь было уже не до блинчиков на завтрак. Хотелось выспросить все у таинственной кошки, но, похоже, ей надоели мои расспросы – она заснула.

Я слез по складной лестнице, но, добравшись до нижней ступеньки, замешкался. Всего лишь быстро, в два приема, сложить лестницу, и люк закроется – кошка окажется запертой на чердаке. Нет, я не поступлю так. Она не пленница и, кроме того, вроде не спешит уходить. Вопросы подождут, и Элис должна скоро вернуться. Она-то сообразит, что делать.

Когда я вошел в кухню, мама наливала жидкое тесто для блинчиков на сковородку. Стол был освобожден от коробок для непогоды и накрыт на двоих.

– А где Элис? – спросил я.

– Не знаю, мы с ней не говорили, – ответила мама, разрезая лимон на четыре части. – Но я видела ее в городе, когда уже собралась домой. – Мама нахмурилась. – Я ей помахала, но, похоже, она меня не заметила.

Я сел за стол. Мы посыпали испеченные блинчики сахаром, выжали сверху сок из четвертушек лимона и принялись за еду. Каждый кусок застревал у меня в горле, и, пытаясь проглотить, я отхлебывал чай. Никак не получалось избавиться от ощущения, что что-то неладно. Непохоже на Элис – уйти в субботу так рано и даже никого не предупредить, куда идет. И еще ее непонятное настроение прошлой ночью…

Жужжание рядом с тостером нарушило тишину. Мама подняла голову:

– Это телефон Элис. Странно, что она ушла без него.

– Как ты думаешь, с ней все в порядке? – спросил я.

– Когда я ее видела, все было прекрасно, – сказала мама. – А почему должно быть иначе?

Я пожал плечами. С мамой Элис была не так откровенна, как со мной. Я знал о ней даже то, что мама не знает и вряд ли узнает, ведь Элис взяла с меня обещание молчать. Иногда я гадал, хорошо ли это.

– Да так, просто. – Я посмотрел на телефон сестры. – Думаю, забыла по рассеянности.

– Ты уже решил, кого выберешь для Подобия? – поинтересовалась мама.

– Нет пока. Я надеялся, что Элис поможет.

– Хочешь, я помогу? Во всяком случае, мы можем начать, только мне нужно собраться, у меня завтра ранний рейс.

Я вскинул голову:

– Рейс? Куда?

– В Брюссель, Мидж. Я же говорила, там книжная ярмарка.

– Ох, опять, – я сморщился. – И долго тебя не будет в этот раз?

– Всего три дня. Не гляди так уныло! Тебе ведь хорошо с Элис. Я знаю, как она балует тебя в мое отсутствие.

Что правда, то правда. Элис действительно баловала меня. Мы засиживались допоздна, смотрели по телевизору всякую чепуху и ели слишком много сладкого. В хорошие дни. Мама была с нами не так часто, чтобы знать: дни случались и плохие. Дни, когда Элис забывала вымыть голову, почти не разговаривала, а ужинать приходилось тем, что я сам себе готовил: бобами на подсушенном хлебе.

Я как раз доел последний блинчик, когда мельком увидел кончик черного хвоста, плавно передвигающийся за спиной у мамы. Хвост не принадлежал Твич – Твич сидела у мамы на коленях и обнюхивала ее тарелку. Я вскочил, ударившись об стол.

– Осторожнее, Мидж! – вздрогнула мама. – Что стряслось?

– По-моему, там соседский кот, – выпалил я на бегу к выходу, где только что скрипнула кошачья дверь. В окне я успел увидеть черный силуэт, исчезающий за садовой оградой. Быстро отперев заднюю дверь, я помчался к калитке, распахнул ее и выскочил в проулок между нашим домом и соседним. Я подумал, что кошка убежала, но потом боковым зрением уловил едва заметное движение по направлению к улице и тихонько пошел туда же.

Табита сидела на ограде соседнего дома совершенно неподвижно, только хвост раскачивался из стороны в сторону, выводя восьмерки. Я подошел ближе и уже открыл рот, чтобы заговорить, но увидел, куда она смотрит.

На другой стороне улицы, возле магазинчика на углу, стояла девушка с длинными светлыми волосами. Под мышкой у нее был блокнот. Черную кожаную куртку, в которую она была одета, я не узнал, но зато я знал ее саму. На меня нахлынуло облегчение.

– Элис! – позвал я, замахав рукой. – Мама напекла блинчиков – еще осталось немножко!

Сестра обернулась, посмотрела на меня, но не помахала в ответ.

– Элис! – крикнул я снова.

Она глядела все так же недоуменно. Странно. Мама тоже говорила, что помахала Элис, а та ее вроде не заметила…

Я перешел дорогу и приблизился к сестре, забыв, что сам до сих пор в пижаме и тапочках.

– Элис, – повторил я, – с тобой все в порядке?

Она в замешательстве смотрела на меня. Что-то с ее глазами было не так, но я не мог понять, в чем дело. И вроде она казалась еще симпатичнее: щеки и губы розовее, волосы блестят больше обычного, в прическу вплетены тоненькие косички. Раньше она так не причесывалась. Я ждал, что сестра ответит, но вместо этого она вынула ручку, написала что-то в блокноте и показала его мне.

«Я не Элис», – было написано в блокноте.

– Очень смешно. А почему ты не говоришь? Горло болит?

Элис натянуто улыбнулась и снова что-то написала.

«Я не знаю, кто такая Элис. Ты ошибся».

Я ждал, что она засмеется или подмигнет, но она этого не делала. Я пристально всмотрелся и наконец понял, что меня смущало: глаза Элис были голубыми, как у меня, – а у этой девушки они были ярко-зелеными.

Я отступил от нее и охнул, чуть не свалившись – нога соскользнула с края тротуара. Девушка схватила меня за руку, чтобы удержать, но я устоял и вырвался. От ее прикосновения по руке побежали мурашки.

И еще начало сводить живот, похожее чувство я испытал в семь лет на похоронах дедушки. Тогда я не до конца понимал, что происходит, но ясно было – это что-то плохое и все уже никогда не будет как раньше.

Я не мог отвести взгляд от девушки. Лицо почти точь-в-точь как у Элис. Отличались только глаза, но этого было достаточно, чтобы осознать ошибку. Она что-то подчеркнула и снова протянула мне блокнот:

«Я не Элис».

Девушка отвернулась и пошла прочь. Уже не сомневаясь, что это не моя сестра, я смотрел, как она завернула за угол и скрылась на соседней улице.

Да, она не Элис. Но кто?

Музей неоконченных историй

Когда я вернулся домой, мама, принюхиваясь, обследовала гостиную.

– Это был соседский кот? – спросила она, заходя на кухню.

– Э-э, ну… да, – сказал я.

Мама показала на пульверизатор, которым опрыскивала свои комнатные цветы:

– Ладно, вроде я ничего не чувствую. Но, если появится опять, брызни вот этим. – Она налила чашку чая и ушла в гостиную, оставив меня одного.

Я постоял немного, пытаясь успокоиться. Колени дрожали, дыхание сбивалось, как от очень быстрого бега. Вытянув перед собой руку, я увидел, что она дрожит. Кто же была девушка, которую я только что видел, если не Элис?

Через минуту-другую я решился и вошел в гостиную. На коленях у мамы свернулась калачиком Твич. Я на миг зажмурился, вспомнив, из-за чего выскочил на улицу: Табита. Вернется ли она? Может, все-таки стоило закрыть ее на чердаке? Я отогнал эту мысль. Говорящая кошка или нет – это было теперь не самое важное.

– Мам, – позвал я. Голос прозвучал тоненько, даже пискляво. Я кашлянул. – Мам, только что случилось очень странное.

Мама макнула печенье в чай:

– Что, милый?

– Прямо сейчас на улице я видел Элис. Только это была не Элис.

– Одна из твоих загадок? – Рот у мамы был набит печеньем. – Ты ведь знаешь, тут я безнадежна…

– Это не загадка. – Мои руки были влажными от пота. – У магазина на углу стояла девушка, которая выглядела совсем как Элис. Вылитая Элис. Только вот глаза… они… – я запнулся.

А вдруг это была игра света? Еще несколько минут назад я ничуть не сомневался в том, что видел, но теперь…

– Глаза? Что с ними? – спросила мама.

– Может, мне показалось…

Мама молча ждала.

– Они были зелеными.

Мама вздохнула:

– У людей глаза не меняют цвет, Мидж. Может быть, просто очень похожая на Элис девушка.

Я покачал головой:

– Ты не поняла. Это была Элис. Точно она, кроме глаз. Ее волосы, то, как она морщилась. Но… это была не она. И не знала меня, не узнала. И сказала, что она не Элис.

– О, Мидж, не будь глупышом. Конечно, это была она, – сказала мама. – Или разыгрывает, или проводит свои исследования – пробует какие-нибудь чудные повороты для очередной истории. Через минуту влетит в дверь, запрется на чердаке и будет строчить часами. То ли ты не знаешь, какой она становится.

– Но ее глаза… – начал я.

– Контактные линзы, – сказала мама. – Хотя с ее отличным зрением возня с линзами только во вред. Я поговорю с ней об этом.

Мама достала из банки еще одно печенье и захрустела им, роняя крошки на голову Твич.

Да, вероятно, сестра просто валяла дурака. Мне хотелось верить в то, что говорила мама, но она не видела Элис прошлой ночью. Я поднялся наверх, покусывая губу, и уставился на лестницу, ведущую на чердак. Не успев подумать, зачем я это делаю, взобрался по ней и пролез в люк.

На чердаке я подошел к столу Элис. Там лежали проспекты колледжей, из которых торчали закладки. Мама несколько месяцев настаивала, чтобы Элис выбрала, где учиться дальше, но до сих пор она почти не смотрела на них. После школы она решила не сразу идти в колледж, а сделать перерыв на год, чтобы писать, и я знал: маму тревожит, что Элис вообще не станет поступать.

Я подтянул к себе стопку тетрадей и стал их перелистывать. Некоторые совсем обтрепанные, замусоленные, с загнутыми углами. Страницы густо исписаны: заметки о персонажах, сюжетные ходы, разветвленные схемы, расчерченная последовательность действия и – само повествование. А после каждого фирменный знак Элис – всегда подчеркнутое слово «КОНЕЦ». Попадались и чистые, неиспользованные тетради. Я положил их обратно и приподнял папку. Когда я увидел, что под ней, в животе сжался холодный комок.

Кошелек Элис. В нем немного денег, ее банковские и библиотечные карточки и маленькая прошлогодняя фотография, где мы вместе.

Я положил кошелек назад и оглядел комнату. Может, из-за того, что непривычно было находиться здесь без сестры, я чувствовал ее отсутствие острее, чем когда-либо. Меня окружали ее вещи, и все же без нее комната была такой пустой, что, казалось, любой громкий звук мог отозваться эхом.

И снова пришла на ум история, которую Элис писала в прошлом году. Я беспокойно оглянулся, но, конечно же, чердак был пуст.

«Что, если, – подумал я, – девушка, которую я видел, была из тех, о ком писала тогда Элис? Те выглядели как обычные люди. Такое забавное слово, которого я раньше не слышал. Элис говорила, что у каждого где-нибудь в мире есть… допп… Еще вроде ганг… Звучало похоже на гангстера? Нет, секундочку… Доппельгангер! То есть двойник».

Та история засела у меня в голове. Там рассказывалось о мальчике, который стал встречать в городе точно такого же мальчика. Сначала он задумался, не было ли у него потерянного в детстве близнеца. Но нет – выяснилось, что он видит своего двойника. Постепенно двойник захватил жизнь мальчика, подменил его собой, втерся в семью, украл его родных и друзей. В конце концов мальчику все-таки удалось спастись: помогла хитроумная загадка, которая доказала, что именно он – настоящий.

Тогда мне все очень понравилось. Но теперь мысль о разгуливающей поблизости другой Элис – ее копии, почти один в один – вызывала ужас. Кто она? Знает ли о том, где настоящая Элис?

Я прокручивал в голове историю про доппельгангера, перебирая все, о чем говорила Элис, но уловить смысл пока не получалось. Была бы девушка двойником, то, конечно, притворялась бы, что она Элис, но она же этого не делала… если только не пыталась обмануть меня, не вела каверзную игру, перед тем как пробраться в дом. Но если это не розыгрыш, который затеяла Элис, и не ее двойник, то что тогда?

Хотя был еще вариант. Я пытался откинуть эту мысль, но она продолжала жужжать в голове, как назойливый комар… и не только странная девушка была тому причиной. Кошка. Говорящая кошка… Такое волшебное существо могло возникнуть в воображении Элис. И кошка, и девушка появились в один день – наверняка между ними есть какая-то связь.

По ногам тянуло сквозняком, и я поднял взгляд к окну в крыше. Оно было закрыто. Я сам закрыл его, когда приходил сюда в поисках Элис. В какой-то момент – ночью или утром, до того, как я проснулся, Элис, должно быть, открыла его.

Может, в окно она увидела что-то, из-за чего второпях покинула дом? А может, кого-то, с кем хотела поговорить… или от кого хотела спрятаться?

Я встал на кровать и распахнул окно. Подул холодный ветерок. Если смотреть поверх крыш, отлично видно улицу, всю ее часть до магазинчика на углу.

Может, Элис выглянула и заметила девушку, стоявшую там?

Я ведь сам недавно видел ее на улице. Даже принял за Элис.

И теперь сестра ушла, никому не сказав куда. Без телефона и даже без кошелька. Я попробовал представить, что почувствовал бы, увидев кого-то, кто выглядит совсем как я. Волнение? Недоумение? Страх? Наверное, все разом. Вопрос, как бы я поступил, не возникал – это ясно. Я бы пошел за двойником.

Проблема в том, что девушка исчезла. За ней было не проследить. Хотя не исключено, что она заходила в магазин, и если так, то, может, у меня получится найти зацепку и вычислить, где она сейчас. Если удастся найти ее, появится шанс найти и Элис.

Закрывая окно, я бросил взгляд на кусты в передней части сада. В памяти всплыло: глубокая ночь, крадущаяся за кустами фигура… и Элис, забившаяся в угол чердака. Перепуганная, с расширившимися от ужаса глазами, шепчущая: «Ты ведь видишь его, видишь?»

Я передернул плечами, отгоняя воспоминание, и слез с кровати. В складках постельного белья что-то лежало. Ощупав, я уже догадался что. Точно, в наволочке пряталась тетрадь, в которой Элис писала прошлой ночью. Я взял ее. Она оказалась увесистее, чем я ожидал, словно на ее страницах хранилась какая-то тайна. Я колебался. Элис впала бы в ярость, если бы узнала, что я сунул туда нос.

«Но ей необязательно знать, – сказал я себе. – Если быстренько прогляжу, это может подсказать, где она». Иногда Элис занималась исследованиями – изучала в деталях то, о чем писала, разузнавала, что и как происходит, посещала места, в которых должны были действовать ее герои, пробовала на себе разные ситуации. Однажды она сочиняла историю о том, как кого-то похитили и увезли, и, чтобы не промахнуться с описанием, заставила маму запереть ее в багажнике. Соседи потом долго на нас косились.

Еще одна мысль крутилась у меня в голове. Я хотел взглянуть, что в тетради говорилось о персонажах на случай… просто на всякий случай… Отогнав эту мысль, я открыл тетрадь.

Первая страница, сверху донизу исписанная затейливым почерком Элис, походила на какой-то пронумерованный список, который заканчивался пунктом семнадцать. Рядом с каждой цифрой слово или короткая фраза. Названия рассказов?

На следующей странице я нашел то, что искал. Описание персонажей. Таблица в два столбика: что действующее лицо любит и чего не любит. Заметки подлиннее – более подробные. Я читал, и кожу у меня на затылке начало покалывать.

Табита, заколдованная черная кошка, которая когда-то была человеком. Разговаривает, любительница чая и загадок. Шесть из ее девяти оставшихся жизней.

Я перевернул страницу и наткнулся на другую запись. Рука моя застыла.

Не веря себе, перечитал еще раз.

Цыганка, шестнадцатилетняя сочинительница. Лишена дара речи, использует для общения блокнот. Светлые волосы, зеленые глаза.

То есть цвет глаз девушки мне не померещился.

Девушка и кошка были персонажами из истории Элис.

Я прилег на кровать, чувствуя слабость и неуверенность. Теперь уже воспоминание не удалось сдержать. Оно подчинило меня, как незваный гость, заявившийся без предупреждения.

В памяти всплыло, как в прошлом году, летом, я взобрался на чердак. Под крышей было жарко и душно. И еще довольно темно. В тусклом свете я не сразу увидел Элис, скорее услышал ее: из угла комнаты донеслось шуршание бумаги.

– Элис? – шепнул я, щелкая выключателем.

Фигура с всклокоченными волосами метнулась ко мне из угла, шипя сквозь сжатые зубы:

– Потуши свет! Он увидит!

Кислый запах пота ударил в нос, когда она, протянув мимо меня руку, выключила свет. И тут же шмыгнула обратно в угол – так жук прячется под камнем. Я пригнулся и пополз к ней, сердце бешено колотилось.

– Кто? – прошептал я. – Кто там снаружи? Может, позвать папу?

– Нет! – Пальцы Элис впились в мою руку, царапая ногтями кожу. – Никого не зови! Просто заткнись, мне нужно подумать.

Обиженный, я сжался в углу рядом с ней. Нечасто Элис говорила со мной таким тоном. Почти все, кого я знал, постоянно ругались с братьями и сестрами, но не мы. Мы были командой.

Я смотрел на нее в слабом свете чайной свечки, стоявшей на столе. Болезненно бледное лицо, на лбу и верхней губе проступили бисеринки пота. Остекленевшие глаза вперились в тетрадь, а руки дрожали, неловко перелистывая страницы.

– Элис? – прошептал я еще тише, чем раньше. – Мне страшно. Кто там на улице?

– Тот, кого не должно быть. Но тебе не стоит бояться. Ему нужна я, а не ты. – Она помолчала, затем заговорила громче, в голосе нарастал испуг. Я уловил ее несвежее дыхание. – Но ведь он все равно может использовать тебя, чтобы добраться до меня… чтобы заставить отдать то, что он хочет! – Она повернулась ко мне и схватила за руку так сильно, что казалось, от ее пальцев останутся синяки. – Если кто-нибудь когда-нибудь подойдет к тебе, Мидж, кто-нибудь, кого ты не знаешь, и спросит обо мне, не доверяй им. Ты меня слышишь? Они скажут что угодно… Немедленно уходи от них…

– Перестань, ты делаешь мне больно! – Я отцепил ее пальцы от своей руки. – Элис, пожалуйста… Ты меня пугаешь!

Она склонила голову над тетрадью, ее ручка почти касалась листа, но не двигалась:

– Мне нужно подумать, мне нужно подумать…

Я был в смятении, мысли расплывались. Зачем она держится за свою тетрадь, если думает, что кто-то преследует ее? Один страх сменился другим. Тревога от того, что среди ночи около дома бродит неизвестный, уступила место опасению, что у Элис жар, – и это казалось куда более вероятным.

– Элис, ты говоришь что-то непонятное. И неважно выглядишь, – сказал я. – По-моему, тебе хорошо бы прилечь.

– Нет. Разве не понимаешь? Я должна заставить его уйти, я должна…

– Когда ты последний раз спала?

Она нетерпеливо помотала головой:

– У меня нет времени спать, я…

С улицы донеслось мелодичное посвистывание, похожее на короткую птичью трель. Но в этот час птиц поблизости не было.

– Это он, – прошептала Элис. – Он все еще где-то рядом.

Я медленно выбрался из угла и залез на кровать. Окно было распахнуто настежь, но ночной воздух снаружи, неподвижный и густой, почти не отличался от чердачного.

– Не надо, – простонала Элис, широко раскрыв глаза от страха. – Он увидит тебя!

Я привстал на цыпочки и вгляделся в темноту. Сады, дома, припаркованные машины – все такое привычное при дневном свете сейчас, ночью, да еще сверху, казалось иным, незнакомым местом. Было тихо и чересчур жарко даже для лис и кошек, обычно шныряющих по ночам в поисках мелкой добычи. Но тут краем глаза я уловил, как что-то шевельнулось около зарослей лаванды у ограды. Такое легкое движение в глубокой тени, еще несколько секунд – и теперь я мог его видеть.

Худой и высокий, сутулый, длинные волосы, свисающие ниже плеч. Одним глазом он уставился на чердачное окно, другой закрывала рваная повязка, обмотанная вокруг головы. Даже в полутьме на повязке можно было различить пятно. Кровь? На плече что-то болталось. Длинная, тонкая веревка. С петлей.

Несмотря на жару, меня затрясло. Будто заметив, он резко, по-птичьи, наклонил голову. Cнова засвистел, протяжно и тихо, затем скользнул за ограду и скрылся из виду.

Я опустился на кровать, сердце гулко стучало. Что-то неимоверно пугающее было в этом человеке, как будто он явился из фильма ужасов. Такого не могло быть на нашей славной, совершенно нормальной улице.

– Ты видел его, да? – прошептала Элис. – Ты тоже видел его.

– Кто он? – спросил я едва слышно. Стояла такая тишина, что легко было представить, как каждое слово доносится до прячущегося в тени.

Элис забилась в угол еще глубже.

– Палач.

По позвоночнику у меня прокатилась дрожь ужаса:

– Палач?

– Никто не знает его настоящего имени, – хрипло сказала Элис. – Но он знает твой худший секрет. То, чего ты стыдишься больше всего… То, что лучше умрешь, чем позволишь кому-нибудь узнать. Вот так он это делает. Так убивает людей.

– Уб-убивает людей? – Я запнулся. – Вот зачем у него веревка? Он вешает на ней?

Элис покачала головой, взгляд стал неподвижным:

– К тому времени, как он закончит с тобой, ты сделаешь все сам.

– Но почему? Что этот человек хочет от тебя, Элис? Откуда вообще он тебя знает?

Она издала короткий смешок, больше похожий на лающий кашель:

– Потому что я его выдумала.

На лбу у нее была испарина. Наверное, она заболела, ее лихорадит, хотя это все равно не объясняло, что за мужчина поджидал снаружи.

– Элис, – осторожно сказал я, – по-моему, тебе нужно…

Она сунула мне под нос тетрадь, перелистывая страницы:

– Ты не веришь? Смотри. Это здесь! Это все здесь!

Да, все было так. Снова и снова, на каждой странице слово «палач» бросалось в глаза; сначала выведенное четко и ровно: буквы как аккуратные витки веревки, а дальше – с нажимом вдавленное в бумагу, искореженное, как сломанная шея. Почерк Элис исказился: история вырвалась из-под ее контроля.

– Палач – персонаж твоей истории? – недоверчиво переспросил я.

Элис кивнула, ее грязные волосы закрыли лицо, как занавес.

– Не только он. Есть и другие. Я видела их. Они ищут меня… Ищут это! – Она помахала тетрадью.

– Но… чего они хотят? – Я ошеломленно потряс головой. – Они хотят знать, как все закончится?

– В том-то и дело, – прошептала Элис. – Концовки нет! Вот почему они здесь. Из-за того, что я не знаю, как закончить их историю.

– То есть… они хотят?.. – Я силился понять.

– Взять все в свои руки. Самим создать развязку… пока я не сделала это первой.

Я попытался отогнать воспоминание и заметил, что очень крепко сжимаю тетрадь. Другую тетрадь с другой историей, но такой же длинной, как история с Палачом. Я начал листать ее. Страницы и страницы, исписанные Элис. Месяцы и месяцы работы. Не сборник рассказов, как обычно у Элис, а одна большая история, и тот список в начале – оглавление.

Это была книга. Настоящая, большая книга… Хотя еще не законченная.

Внезапно к горлу подступил комок.

– Я знал, что ты сможешь, – с гордостью прошептал я. – Знал, что однажды ты напишешь такое.

Сейчас я представлял толстый, в твердом переплете том с именем Элис на обложке. Я не сомневался, что рано или поздно ее сочинения опубликуют. Что они будут продаваться во всех книжных магазинах. Что Элис станет знаменитой, а я буду самым везучим братом на свете, потому что первым прочитаю все, что она напишет.

Перелистнув страницы назад, я вернулся к началу тетради. Вот оно: «Глава первая: Сочинительница».

Я приступил к чтению.

Каждый день сотни людей садятся и начинают писать истории. Некоторые из них печатают, переводят и продают в книжных магазинах по всему миру. Другие так и обрываются на первой главе или даже на первой фразе, прежде чем их забросят. Иногда истории пишутся отрывочно и сумбурно, и автор бьется, пока, отчаявшись, не запихивает свое творение под кровать или в стол, где оно и лежит, забытое на месяцы или годы, а то и навсегда. Хотя не исключено, что могло бы поведать о таких чудесных приключениях, о каких никому и никогда не доводилось читать.

Но что произойдет, если по-настоящему магическая история останется незаконченной? Что станет с героями этой истории… и c ее злодеями?

И что произойдет, если кто-то потревожит их запыленные убежища? Нарушит их сонное оцепенение, пробудит от бездействия? Востребует и явит миру?

Это история о музее.

О музее неоконченных историй.

Я остановился. Радостное тепло, которое я чувствовал перед началом чтения, исчезло. В животе вдруг возникла тяжесть, съеденные блинчики показались неприятными, а горечь во рту была определенно не от лимона, который я на них выжимал.

Моя талантливая, блистательная сестра, одержимая мыслью о том, что рассказ нельзя оставить незавершенным, моя сестра, которую эта мысль приводила едва ли не в ужас, писала о незаконченных историях. А теперь она исчезла, и по меньшей мере два персонажа из этой истории вырвались на волю. Они оказались здесь, в нашем мире… Но кто они – герои или злодеи? И как обойдутся с Элис, создательницей их истории, если отыщут ее? А может быть, уже отыскали?

– Элис, – прошептал я в ее опустевшей комнате. – Где ты? Что же ты наделала?

Другая Элис

Я спустился с чердака и быстро оделся, натянув свои самые лучшие джинсы и кроссовки поновее. Вытряс все из рюкзака, положил туда тетрадь и кошелек Элис. Поколебался и добавил старые папины очки без стекол. Они валялись у меня много лет, с тех пор, когда я нацеплял их, играя в переодевания, например в доктора или сыщика. Сейчас, конечно, я их не надевал, но, когда носил с собой, почему-то чувствовал себя увереннее и умнее, как будто они были чем-то вроде талисмана. Элис всегда говорила: «Когда выглядишь умным, люди относятся к тебе как к умному» – а это сейчас было очень нужно, раз я собирался выяснить, что же с ней случилось.

Я спустился, в гостиной мама смотрела телевизор и смеялась над чем-то.

– Мам, я в город, – крикнул я, заходя на кухню. – Нужно еще кое-что найти для моего Подобия.

В кухне до сих пор стояло тепло, пахло сладкими блинчиками и лимоном. Я порылся под раковиной, нашел карманный фонарик, сунул его в рюкзак, потом отключил зарядившийся телефон Элис и положил его туда же.

– Мне пойти с тобой? – Мама появилась в дверях, все еще в халате, с виноватым выражением лица.

– Нет! – выдавил я. Меньше всего сейчас я хотел, чтобы мама составила мне компанию. Во всяком случае, не раньше, чем я разберусь, что происходит. – Я хочу сказать, побудь дома, отдохни. Досмотри свой сериал. Я ненадолго.

– Ты не против, правда? – спросила мама. – И мы попозже пойдем все вместе на Призыв.

– Не против, – сказал я. – У тебя ведь выходной.

Так ничего и не заподозрив, мама зевнула:

– Хорошо, не задерживайся только. – Она повернулась и побрела обратно в гостиную. – Выпью, пожалуй, чашечку чая…

Пробормотав «до свидания», я проскочил мимо нее в коридор, схватил с крючка ключи, натянул куртку и вылетел на улицу. Стояло свежее, ясное утро. Облачка пара от моего дыхания таяли в воздухе. Я шел, пытаясь привести мысли в порядок. На данный момент ничто не подтверждало, что Элис именно исчезла. Я знал только одно: сестра ушла второпях и это явно связано с историей, которую она писала. Есть два варианта. Во-первых, Элис могла где-то прятаться, пока не придумает, что делать. Такое уже бывало: поссорившись с мамой, она уходила – порой на несколько часов, а однажды и на всю ночь.

Во-вторых, ее мог настигнуть кто-то из персонажей. При этой мысли у меня внутри что-то противно перевернулось, и я отогнал ее. Я должен был сохранять спокойствие и рассудок. Должен был относиться к этому так, как будто пытаюсь отыскать не Элис, а кого-то другого, за кого я не волновался. Так, будто я настоящий сыщик.

Первое, о чем подумал бы настоящий детектив: если пропал человек, два первых дня расследования являются самыми важными. Улики еще свежи, свидетели еще могут что-то припомнить и пропавший еще может быть недалеко.

Пропавший. От этого слова мне снова стало не по себе. Да, о пропавших говорят на телевидении, пишут в газетах. Но это не может случиться с Элис. Это не может случиться с нашей семьей.

Я дошел до магазина на углу улицы и остановился. Как раз здесь я видел ту девушку, Цыганку. Если отыскать ее, может быть, получится выйти на след Элис. Я очень надеялся, что Цыганка заходила в магазин до того, как попалась мне на глаза.

Когда я вошел, над дверью звякнул колокольчик. Джино, хозяин магазина, раскладывавший банки на полке у прилавка, поднял глаза и улыбнулся. Он был крупный, краснолицый и дружелюбный, хотя мама считала его сплетником.

Я достал из холодильника бутылку лимонада и отнес на прилавок. Через секунду Джино подошел и пробил лимонад в кассе. К стоявшей у кассы жестянке для благотворительности было прислонено соломенное Подобие с собранными в маленький пучок черными волосами и глазками из пуговиц.

– Кто это? – спросил я.

– Это моя мама. – Джино поглаживал куклу здоровенной ручищей. – Она умерла много лет назад, так и не поделившись своим лучшим рецептом лазаньи. – Он задумчиво потер живот. – Я пытаюсь приготовить сам, но, как у нее, у меня никогда не получается. Если она придет сегодня вечером, я спрошу ее секрет! А кого делаешь ты?

– Я еще не решил.

Джино погрозил пальцем:

– Не успеешь!

– Попрошу сестру помочь, – сказал я, надеясь, что упоминание Элис наведет его на мысль о недавней посетительнице. – Она всегда здорово придумывает. – Я показал на банки с карамелью за прилавком: – Пожалуйста, можно мне еще фунт ревеневых конфет с заварным кремом?

Джино снова заулыбался, взвесил конфеты и выдал мне еще одну – «на счастье», как делал всегда.

– Твоя сестра приходила сюда сегодня. – Его улыбка потухла. – Я спрашиваю ее, кого она мастерит для Призыва, а она делает вид, будто не понимает, о чем я. Будто знать не знает о Призыве.

Мое сердце забилось быстрее. Элис знала о Призыве все, как и любой, кто жил в Скрипичной Лощине. Значит, это была Цыганка.

– А потом она спросила у меня дорогу, – продолжил Джино. – Очень странно.

– Дорогу куда?

– В библиотеку. Ну, я ей объяснил, а потом спросил, хорошо ли она себя чувствует. – Джино почесал бородку. – Она ответила «да», как-то чуднó посмотрела на меня и была такова. И самое странное, что она не разговаривала. Только писала в блокноте и показывала мне. – Он пожал плечами. – Ну, я подумал, может, она разыгрывает меня. А потом все утро был так занят, что и забыл про это, пока ты не появился.

Я заплатил, вышел из магазина и свернул с Кукушкина переулка. Если поспешить, возможно, я найду ее в библиотеке.

В центре города по субботам всегда бывает многолюдно, а уж в день Призыва народу просто полно, особенно на Ратушной площади. Библиотека находилась за ратушей. У ее массивных дверей я остановился: они были заперты. Судя по табличке с часами работы, библиотека закрылась пятнадцать минут назад.

Я почувствовал, что удача от меня отворачивается. Первая ниточка – и я ее упустил! Были и другие зацепки, и самая главная – тетрадь. Если понадобится посмотреть что-то о Цыганке, я найду это там. К тому же я держал в уме еще одно место, где могли быть следы не Цыганки, а самой Элис.

Из центра города я направился к церкви, пройдя по тропинке, петлявшей между надгробиями. Церковный двор сзади густо порос деревьями и кустарником. Я быстро огляделся, убедился, что за мной никто не наблюдает, и стал ползком продираться сквозь заросли. Ветки и листья елозили по лицу, руки и коленки намокли – земля была сырой и холодной.

Логово находилось близко, хотя об этом трудно было догадаться. Стоило пролезть – и перед тобой открывалось пустое пространство, похожее на засыпанную листвой пещеру, надежно скрытое от чужих глаз. Веди себя тихо, и никто не узнает, что ты там. Элис показала мне это место пару лет назад и взяла обещание никому о нем не рассказывать.

Я остановился, выплюнул попавший в рост листик и стал смотреть, не указывает ли что-нибудь на недавнее присутствие Элис. В прошлом году они с мамой поссорились, и Элис убежала, хлопнув дверью. Домой вернулась только на следующий день и не сказала, где была, но когда я в следующий раз пробрался в Логово, то увидел, что на земле под ногами прочерчены буквы – слово «Элис». Потом сестра призналась мне, что провела в Логове всю ночь.

На этот раз, однако, никаких следов ее пребывания заметно не было. Сняв рюкзак, я сунул в рот ревеневую конфету с заварным кремом, затем вытащил телефон Элис и тетрадь. Сначала я проверил телефон: нет ли сообщения или, может, пропущенного звонка от кого-нибудь, с кем Элис собиралась встретиться. Но без пароля ничего не вышло. Потерпев неудачу, я положил телефон обратно в рюкзак и открыл тетрадь.

В сумраке трудно было что-либо разглядеть, но я вспомнил о карманном фонарике и включил его. Заметки о Цыганке занимали три страницы: записи вперемешку с какими-то черточками, стрелочками, схемами и даже с разной одежкой – маленькими картинками, вырезанными из журналов мод. Наверху первой страницы большими буквами было написано: ПРО́КЛЯТАЯ.

– Прямо как Элис, – шепнул я сам себе.

Фигурные завитушки плотно обрамляли два слова: Цыганка Веретено. Я провел по ним пальцем, вспоминая, как впервые услышал от Элис о проклятии – вечером, когда она вернулась, найдя своего отца. Она разглядывала книгу сказок: Спящая красавица вот-вот уколет палец о веретено, еще немного – и проклятие подействует. Элис всегда привлекали причудливые имена, а имя Цыганка Веретено – точно как из сказки. Я прочитал заметки. Кое-что казалось очень знакомым: мать героини была из речных цыган, а отец работал переплетчиком. Это наводило на мысль и о нашей маме, которая работала в книжном магазине до того, как перешла в издательство, и об отце Элис.

Я продолжил читать, открывая для себя все больше. Много заметок о любимой музыке и книгах Цыганки. Она была вегетарианкой, как и Элис. У нее была татуировка – скорпион – на шее, чуть ниже уха. Ее предал друг, которого она когда-то любила. Проклятие обрекло ее на немоту, и так она жила уже шесть лет.

– Вот почему она не разговаривала со мной, – пробормотал я вслух. – Не могла. Я перечитал описание, задержавшись на татуировке со скорпионом. Выбор казался довольно странным для молодой девушки. Может, Элис тайно сделала татуировку? Вряд ли: было бы слишком трудно скрыть это от мамы, а кроме того, я не сомневался, что она сказала бы мне. Чем больше я вчитывался, тем больше убеждался, что в Цыганке соединилось то, кем Элис действительно была, и то, кем она хотела быть. Сюда вплелось даже проклятие. Сестра так и не рассказала мне, какое проклятие тяготеет над ней, но я знал, что это как-то связано с ее отцом. Наверняка героиня этой истории найдет способ избавиться от своего проклятия.

Просматривая остальные заметки, я наткнулся на ту, что заставила мое сердце забиться сильнее. Живет на узкой лодке, которая называется «Вдалеке». Я захлопнул тетрадь, положил ее снова в рюкзак и вылез из Логова. Если поторопиться, возможно, все-таки удастся найти Цыганку.

Канал проходил по краю города, за магазинами, недалеко от вокзала. Оставив позади церковный двор, я зашагал по Кривому переулку, свернул на одну боковую улочку, потом на другую, пять минут – и оказался у канала.

Зеленую, застоявшуюся, мутную воду у берегов заставляла колыхаться только стая лебедей.

На другой стороне канала, сразу за мостом, была пришвартована пара узких лодок. Может, одна из них лодка Цыганки? Названия отсюда еще не были видны. Я пересек мост, но, подойдя ближе, остановился в нерешительности. Что сказать Цыганке, если она там? Я совершенно не представлял, о чем ей известно. Я знаю, что она – персонаж из истории Элис, но знает ли она сама об этом? Я сомневался.

Цыганка наверняка думает, что она реальный человек. И если она обнаружит, что это не так, что от нее можно ждать? Испугается, растеряется, выйдет из себя? Меня бросило в дрожь. Не станет ли она опасной? Одно мое неверное слово, и все пойдет прахом… А если есть шанс, что Цыганка выведет меня на Элис, то я не могу допустить провал.

Я снова вынул тетрадь. Вдруг найдутся еще какие-то сведения, я и соображу, как с ней говорить. Пролистал записи о Цыганке и кошке. Дальше шли еще несколько персонажей: парень, которого звали Флейтист, – вроде бы уличный музыкант; еще две девушки – Дороти Граймс и Долли Уивер – про обеих на одной странице, и человек по имени Шеридан Рамблбрук – хранитель Музея незаконченных историй. Эти записи я тоже пропустил, к ним можно вернуться позже. Сейчас необходимо было добраться до сути истории…

Но мне это не удалось. Меня отвлек резкий птичий крик – это всполошилась камышница. Повернувшись, я увидел на мосту знакомую фигуру. На долю секунды я в неуверенности прищурился. Моя сестра?

Нет. Это была другая Элис. Сердце снова заколотилось. Она двигалась в мою сторону, направляясь к лодкам. Пока она приближалась, я заметил то, на что не обратил внимания этим утром. В отличие от Элис, она шла уверенно, с высоко поднятой головой. И одета была иначе, чем Элис. Моя сестра не вылезала из джинсов и бесформенных футболок, а у этой девушки одежда смелая и броская. Черная кожаная куртка поверх длинного платья цвета морской волны с малиновым поясом на талии. На ногах – сапоги до колен. Потертые, они выглядели так, будто прошли много дорог и пережили много приключений.

Я понимал, что таращусь на нее, но не мог удержаться. Девушка вроде бы не обратила на это внимания – казалось, она витала в своих мыслях. Проходя мимо первой лодки, она стала снимать цепочку с шеи. На цепочке висел серебряный ключ. Взявшись за него, она остановилась и заметила меня. В глазах мелькнул проблеск узнавания. Я подошел поближе. И да, вот оно, название на борту лодки – «Вдалеке». Цыганка открыла блокнот, который был у нее в руке, что-то написала и протянула его мне:

«Ты нашел Элис?»

Я посмотрел ей в глаза и помотал головой:

– Нет.

Из кармана ее куртки торчал глянцевый листок. Я узнал эмблему библиотеки. Это было расписание ее работы.

– Я тоже сейчас ходил в библиотеку, – сказал я. – Искал Элис. Но опоздал, было уже закрыто.

«В любом случае я не нашла то, что искала», – написала она.

Это был шанс немного продлить наше общение, и я предложил:

– Здесь недалеко есть книжный магазин. Если хочешь, я могу показать где.

Она посмотрела на меня таким долгим взглядом, что я поежился.

«Почему ты так стремишься помочь незнакомому человеку?» – написала она.

На какое-то мгновение вопрос застиг меня врасплох, но план уже начал созревать.

– В общем-то, я все равно сейчас иду туда, искать Элис. Видишь ли, она обожает книги. – Я старался понять, как отнеслась к этому Цыганка, но ничего не прочел по ее лицу. – А потом, если я помогу тебе, может, и ты мне тоже поможешь.

«Как?»

– Притворившись, что ты Элис.

Девушка закатила глаза.

– Я серьезно, – сказал я. – Элис не первый раз… исчезает. У нее будут большие неприятности, если нашей маме станет это известно. Мне нужно найти ее, но лучше, чтобы мама пока не знала, что ее нет. А вы так похожи.

Цыганка засмеялась.

«Похожи или нет, мать провести тебе не удастся».

– Думаешь? – Я полез в рюкзак и достал фотографию Элис. – Ты не представляешь даже, как сильно на нее похожа.

Цыганка взяла у меня фотографию и заморгала. Усмешка соскользнула с ее лица. Дрожащими пальцами она неровно написала два слова:

«Это невозможно».

– Теперь ты понимаешь, почему утром я принял тебя за нее.

«Но она выглядит точно так же, как я. Она практически я».

Я потянулся к фотографии, но Цыганка держала ее слишком крепко. Меня охватило ужасное чувство, что я отпугнул ее и все испортил. Но чем внимательнее она вглядывалась в фотографию, тем спокойнее становилась, напряженные плечи расслабились, и наконец она вернула мне снимок.

«У нее худее лицо и голубые глаза, – написала она. – У меня зеленые».

– В общем, да. Ты не точная ее копия. Это невозможно. Но достаточно похожа, чтобы обмануть маму ненадолго, – сказал я. – А больше и не надо.

«Думаю, в этом нет ничего плохого. – Она снова изучающе посмотрела на меня, настороженная, словно птица. – Меня зовут Цыганка Веретено».

Я кивнул, будто это имя новое для меня:

– Я Майкл Пирс, но все называют меня Мидж.

Цыганка снова надела цепочку на шею так, чтобы ключ не было видно.

«Ну давай, Мидж, – написала она. – Показывай дорогу».

И мы пошли, свернули с дороги вдоль канала и направились к центру города. Я слышал шаги Цыганки рядом со своими, слышал ее дыхание, видел ее тень на тропинке, такую же отчетливую, как моя. В памяти всплыло, что Элис говорила о персонажах книг, о том, насколько они реальны для нее.

«Не это ли она имела в виду?» – подумал я.

Подобия

Какое-то время мы шли молча. Наверное, еще и потому, что Цыганке понадобилось бы останавливаться, чтобы писать в блокноте. Я задумался, как она потеряла голос. Где-то на страницах тетради, лежащей в моем рюкзаке, скорее всего, крылся ответ… Но мне хотелось узнать об этом от самой Цыганки. И еще нужно было выяснить, как много ей известно, и не выдать при этом лишнего.

– Книга, которую ты ищешь, новая? – через какое-то время спросил я. – В отделе новинок есть почти все, что недавно выходило.

Цыганка пожала плечами. Я не очень понял: то ли она сама не знает, то ли не расположена к разговору.

– Хотя если старая, то, скорее всего, тоже у них есть, – продолжил я. – На верхнем этаже большущий букинистический отдел. Элис там часами торчит. – Я украдкой покосился на Цыганку – заинтересовало ли ее упоминание о моей сестре, но судить было трудно, и я все равно продолжил. Почему-то я чувствовал себя ближе к сестре, рассказывая о нашей с ней жизни.

– Как-то мы в канун Рождества ходили за покупками и потеряли Элис. Мама чуть с ума не сошла, бегала по всем магазинам, где мы побывали, показывала там всем фотографию Элис, которую носила в кошельке. Сестре тогда было около восьми. Я-то был таким маленьким, что не помню сам, но мама рассказывает нам об этом каждое Рождество. В конце концов мама отыскала ее в отделе детских книг. Элис забрела туда, не найдя нас, и заснула в читальной палатке.

Цыганка легонько кивнула, но на лице ее так ничего и не отразилось. Похоже, ей было неинтересно слушать про Элис. Неужели она и вправду понятия не имела о том, что их связывало, или просто притворялась? Мы шли в тишине, пока не свернули в людный Воровской переулок.

– Вот мы и на месте, – сказал я.

Лавируя среди прохожих, мы добрались до дверей старого книжного магазина. Цыганка первая, я за ней, мы миновали расставленные около входа столы с выложенными новинками, обогнули карты и полки с кулинарными изданиями. Все здесь восхитительно пахло новыми книгами. Цыганка направилась прямо к прилавку и ждала своей очереди, пока светловолосая женщина не подозвала ее.

Я неловко топтался позади. У продавщицы было дружелюбное лицо, на бейджике значилось имя САРА. Цыганка открыла свой блокнот, положила на прилавок и постучала по странице. С того места, где я стоял, мне было не разглядеть, что там написано, но я не хотел показаться любопытным, придвигаясь ближе.

Сара посмотрела в блокнот.

– Почти уверена, что у нас этого нет. Не узнаю́ название, но давайте проверю. – Она напечатала несколько слов на компьютере. – Нет, ничего. У вас есть еще какая-нибудь информация? Может быть, имя автора?

Цыганка покачала головой.

– Вы уверены, что название правильное?

На это Цыганка кивнула, но продавщица все-таки сомневалась:

– Бывает сложно отыскать книгу только по названию, особенно если оно не совсем верное. Подождите немного. – Она выскользнула из-за прилавка, исчезла в лабиринте стеллажей и через пару минут вернулась. – Не это ли вы ищете? Или вот это?

Цыганка взяла одну из принесенных книг: «Тайна музея», красивая обложка с блестящими иссиня-черными жуками, как будто ползущими по ней. Цыганка покачала головой и вернула «Тайну музея» продавщице.

– А эта? – спросила Сара.

Вторая называлась «Музей заклинаний и ведовства». Такую и я бы с удовольствием почитал, и вдруг до меня дошло, на что похоже название, – дыхание перехватило. И тут я заметил, что открытый блокнот Цыганки все еще лежит на прилавке, а она отодвинулась, чтобы полистать книги.

Я шагнул ближе. В блокноте идеальным почерком Цыганки было выведено:

Голова у меня пошла кругом. Цыганка искала историю, написанную Элис. Историю, к которой она принадлежала и которая каким-то образом вызвала ее к жизни.

Вопросы обуревали меня, накатывая друг на друга, как штормовые волны.

Знает ли Цыганка, что она выдуманный персонаж из чьей-то истории? Зачем она хочет получить книгу? Чтобы выяснить, что ее ждет? Если да, то как она узнает свое будущее, ведь все написано только наполовину? И что произойдет, если она обнаружит, что книга, которую она ищет, спрятана в моем рюкзаке – прямо у нее под носом?

– Больше ничего похожего нет, – извиняющимся тоном сказала Сара. – Но у нас на втором этаже много старых книг, и не все занесены в каталог системы. Есть шанс, что ваша может быть там.

Цыганка благодарно кивнула и забрала свой блокнот.

– Ты поднимешься посмотреть старые книги? – спросил я, стараясь не встречаться с ней взглядом – боялся, что она прочтет в нем правду, но ей сейчас было не до меня. Она кивнула.

– Где мы потом встретимся? Ну, когда, как договорились… – Я сделал паузу, подойдя поближе. – Когда ты притворишься Элис?

Цыганка опустила глаза, и в животе у меня возникла тошнотворная слабость. Она не хотела это делать.

– Ты обещала. – Мой голос прозвучал жестче, чем стоило, и я уставился на нее так, что ей пришлось все-таки на меня посмотреть.

«Я буду здесь, в книжном магазине, – написала она. – Приходи, и найдешь меня, когда будешь готов».

– Ты будешь здесь? Обещаешь?

Она кивнула:

«Цыгане не нарушают обещаний».

Я оставил ее и выбежал из магазина. Воздух был холодным, но мои щеки пылали: я чувствовал угрызения совести.

Только я знал правду: Цыганка никогда не найдет то, что ищет, ни там, ни где-нибудь еще. В мире существовал единственный экземпляр – наполовину написанная рукопись, лежащая в моем рюкзаке. Пока я не выясню, что Цыганка хочет от этой истории, лучше всего держать рот на замке. Нужно было подумать, как действовать дальше, но все это казалось безнадежным. Если бы Элис могла помочь и подсказать! Но я остался один, а передо мной как будто была очередная загадка сестры… только я не мог уловить ее смысла.

Отойдя от магазина, я двинулся за прохожими, стекающимися к городской площади. Их было гораздо больше, чем в обычную субботу, вокруг царило оживление. Наверху ратушной лестницы установили эстраду для оркестра, повсюду сновали уличные торговцы. В центре площади возвышалась огромная груда деревянного хлама. Даже пока я смотрел, люди наваливали туда все больше: ветки, обрезки кустов из сада, какие-то палки, сломанную мебель. Я вспомнил «Спящую красавицу»: в королевстве сожгли все прялки после того, как злая фея произнесла свое проклятие. Но этот костер предназначался для того, чтобы сжечь Подобия.

– Любишь смотреть на огонь? – раздался голос.

Я оглянулся и увидел даму, стоявшую рядом. Ее улыбающийся рот изумил меня: ярко-красный и блестящий – такого напомаженного я еще никогда видел.

Я посмотрел на башню с часами и пожал плечами:

– Костры – это весело, по-моему.

Надо было возвращаться домой. Я собрался идти, но женщина с красными губами снова заговорила:

– Ты младший брат Элис, не так ли?

– Да, я ее брат.

– О, слава богу, я нашла тебя. – Она подошла ближе и понизила голос: – Меня послала Элис.

Мое сердце подпрыгнуло.

– Вы видели Элис? Где она? С ней все в порядке?

Она покачала головой, и ее гладкие черные волосы упали на лицо.

– У нее неприятности. Она попросила меня принести ей кое-что.

Я почувствовал укол страха:

– Какие еще неприятности? Подождите – а кто вы?

Ее улыбка стала еще шире, губы растянулись, обнажив зубы. Рот был таким красным, что от него трудно было отвести взгляд, но, когда все-таки получилось, я понял, что это не дама, а скорее молодая девушка, возможно, немногим старше Элис. Ее взрослила одежда: строгий костюм и блестящие остроносые черные туфли с маленькими красными бантиками.

– Я подруга Элис, – сказала она.

– Вы… Ты?.. Как тебя зовут?

– Долли.

Почему она все время улыбается, если у Элис неприятности? Мне это не нравилось, и мне не нравились ее глаза. Они были голубыми, но не как у Элис – не как летнее небо. Они были голубыми, как замерзшее озеро, ледяными и колючими, без капли тепла.

В моей голове прозвучал голос Элис, напоминание о прошлом лете:

«Если кто-нибудь когда-нибудь обратится к тебе, Мидж, кто-нибудь, кого ты не знаешь, и спросит обо мне, не доверяй им. Слышишь меня? Они могут сказать что угодно… Просто уходи от них…»

Может, она тоже персонаж из истории Элис? Еще не осознав это, я отступил на шаг. Я отчаянно пытался вспомнить имена, которые были записаны в тетради, но страх мешал мыслить ясно.

– Я знаю всех друзей Элис. Она никогда не говорила ни о ком по имени Долли.

– Ты, конечно, не знаешь всех ее друзей. – Голос Долли был сладким, но от глаз все так же веяло холодом.

– Почти уверен, что знаю. У нее их не так уж и много. – Я сделал еще шаг в сторону, сердце бешено колотилось.

– Послушай, ты ведь понял: у нее неприятности, – прошипела Долли, ее улыбка исчезла. – Ты хочешь помочь своей сестре или нет? Она сказала мне, что может на тебя рассчитывать. Она ошибалась?

Я застыл, как будто мне влепили пощечину. Внезапная перемена в ее поведении застала меня врасплох. Чутье подсказывало мне бежать, и все же… Что, если эта девушка говорит искренне и есть шанс помочь Элис? Я бы никогда не подвел сестру… Но ее предупреждение эхом отозвалось в моей голове. Единственный способ прояснить все наверняка – устроить ловушку.

– Чего хочет Элис? – спросил я.

Долли пригладила прядь волос рукой в перчатке.

– Где-то лежит тетрадь с рассказом, над которым она работает. Элис хочет, чтобы я принесла ее. Ты знаешь, где она?

Я посмотрел Долли в глаза. Сердце прыгало, и я колебался, пожалуй, слишком долго:

– Нет.

– Ты уверен?

Я кивнул и, только когда ее взгляд скользнул мне за спину, понял, что чересчур крепко держусь за рюкзак. Отпустил руку и позволил ему упасть с плеча.

– Я… я могу пойти домой и поискать. Но ты скажи, где Элис, и я отнесу ей.

Долли покачала головой:

– Нет, не могу. Она сказала, чтобы я тебе не разрешала. Не хочет тебя впутывать. Так что я сама должна это сделать.

– Ладно. – Я соображал изо всех сил. – Элис предупреждала, что такое может случиться. Поэтому она придумала загадку, и только люди, которым она доверяет, знают ответ.

Долли с непроницаемым лицом смотрела на меня.

Я сглотнул:

– Возьми сердцевину ядра и половину угла, и на меня ты сможешь положиться.

– О, да. Помнится, она говорила об этом.

Я видел, как губы Долли беззвучно шевелятся: она повторяла загадку про себя.

– Ответ: друг, – довольно сказала она.

– Хорошо, – кивнул я. – Только дело в том, что это не загадка Элис. Это я придумал. Значит, ты лжешь.

Долли молча уставилась на меня, потом ухмыльнулась. Снова обнажившиеся зубы на этот раз были измазаны красным. Сначала мне показалось, что они в губной помаде, но потом мелькнула мысль, что это может быть кровь. Неужели она от злости прикусила себе щеку?

– Слушай, – тихо сказала она. – Почему бы тебе не пойти со мной? – Ее взгляд метался из стороны в сторону. – Ты ведь один, да?

Я не ответил. Во мне закипала паника. Ужасно хотелось убежать.

– Пойдем со мной, – повторила Долли дружелюбно. – Я вижу, ты беспокоишься, я отведу тебя к Элис…

– НЕТ! – Мой голос прозвучал так громко, что люди стали оборачиваться. – Я никуда не пойду с тобой!

Фальшивая улыбка застыла на губах Долли. И вдруг совсем перестала быть похожей на улыбку. Выглядело так, будто она скалит на меня зубы. Не говоря больше ни слова, я повернулся и побежал через толпу, петляя из стороны в сторону и оглядываясь. Дважды, пригнувшись, возвращался и проверял, не идет ли она за мной, но ничего такого не заметил. Сердце бешено стучало, я спрятался за эстрадой и попытался отдышаться. Пара минут, и я немного успокоился. Она не пыталась преследовать меня, и здравый смысл подсказывал, что на виду у всех она не станет хватать меня и тащить куда-то.

Теперь я был убежден, что Долли (если это ее настоящее имя) вообще не знала, где Элис. Она врала – чтобы усыпить мою бдительность. Но зачем? Ищет она саму Элис или ей нужна тетрадь? Или и то и другое?

Я подумал о том, как подловил ее. Этот ход подсказала история Элис про двойника, где мальчик спас себя загадкой. Моя была не слишком сложной, особенно если записать и внимательно прочесть. Но Долли решила задачку в уме и быстро. Она умна.

Что-то коснулось моей лодыжки, и ленивый голос спросил:

– Из-за чего весь этот шум?

Я опустил глаза и увидел Табиту, сидящую у моих ног.

– Что ты здесь делаешь? – ахнул я. – Следишь за мной?

– Только несколько последних минут, – ответила Табита. – Видишь ли, с тобой я знакома, а вот с кем-нибудь тут еще – вряд ли.

Я с подозрением посмотрел на нее. Куча вопросов про Цыганку, а теперь и про Долли, про то, как много им известно… Те же вопросы и про кошку. Известно ли Табите об этой истории? Или она говорила правду, что не знает, где находится?

– Я думала, что только что объяснила это. – Табита прищурила свои золотистые глаза. – Ты единственный, кого я знаю. И, скажем прямо… Я голодна. Мне больше некуда идти. Я ждала у твоего дома, но твоя кошка – жадное животное. Она заглотила всю свою отвратительную еду и ничего не оставила, хотя, полагаю, за это я должна быть ей благодарна.

Я наклонился и взял ее на руки:

– Иди сюда. Вокруг слишком много народу, на тебя наступят.

Она уютно устроилась у меня на сгибе локтя, обняв лапами плечо. Усы щекотали мне щеку.

– Так что же тут происходит?

– Призыв, – тихо ответил я. – Такой обычай Скрипичной Лощины. Что-то вроде древней магии. На самом деле немножко глупо. Никогда раньше из этого ничего не получалось, во всяком случае у меня.

– Магия не бывает глупой, – сказала Табита. – Только вот глупцы делают все не так.

С этим трудно было поспорить. Я видел сегодня достаточно, чтобы понять: настоящая магия существует. Я поколебался и решил рискнуть.

– Могу я тебя кое о чем спросить?

– Можешь. Хотя я могу и не ответить. – Табита сонно положила голову мне на плечо.

Я думал, как же лучше задать вопрос, который жег меня изнутри.

– Если бы… если бы существовала книга о твоей жизни, где все было бы написано от начала до конца, ты бы ее прочитала? – сказал я наконец.

Табита подняла голову и выпустила когти. Я услышал, как они царапнули по воротнику, и похвалил про себя куртку за плотность.

– Какой странный вопрос, – произнесла кошка. – Ты имеешь в виду дневник? Или биографию? Ведь в таком случае разве я не должна уже умереть, чтобы там была описана вся моя жизнь? И если так, я бы все равно знала обо всем, что произошло.

– Нет, не дневник и точно не биографию. При жизни, конечно. Что-то вроде… вроде возможности заглянуть в свое будущее. Узнать обо всем, что произойдет.

– Не уверена, – ответила Табита. – А вдруг я узнаю, что меня переедет машина? Или отравят, или меня съест собака? Не уверена, что мне бы это понравилось. Боже правый, меня могут отравить, переехать, и меня может сожрать собака!

– Тебе должно очень не повезти, чтобы это все случилось разом, – сказал я.

– Вообще-то нет. Многие люди считают, что где черные кошки, там несчастье. А у кошек девять жизней. Значит ли это, что книг будет девять?

– Нет, только одна, – повторил я. – Зачем ты все запутываешь?

– Это не я все запутываю. Это ты задаешь глупые вопросы.

– Ты так и не ответила, – заметил я.

– Я думаю. – Табита склонила голову набок. – Да, конечно, я бы посмотрела. Любопытство у кошек всегда побеждает, отсюда и пословица. Но тогда все изменилось бы, не так ли? Если бы ты прочитал про себя то, что только предстоит прожить. Если бы там говорилось о вещах, которые тебе очень не нравятся и которые еще не произошли, разве ты не попытался бы их изменить?

– Может, их и не получится изменить, – сказал я. – Может, попытка изменить как раз и приведет к тому, что все это действительно случится.

– Ничего подобного, – ворчливо ответила Табита. – Если я узнаю, что некто отравит меня некой едой в некое время, то я этого избегу. Значит, прочтение книги должно что-то изменить, согласен? Но прежде всего, кто может написать эту книгу?

– Ох, ну не знаю! – Я покачал головой, почти жалея, что спросил. У кошки была неприятная манера извращать чужие слова. – Просто вопрос задал, вот и все.

– Пф-ф, – сказала кошка. – Не люблю, когда слишком много вопросов. От них мне…

– Хочется спать, – перебил я. – Знаю.

– И я все еще голодна, – пожаловалась она.

– А ты не можешь поймать мышь или что-нибудь в этом роде?

– Мерзость. – Ее передернуло. – Я делаю это исключительно по крайней необходимости. В любом случае тут нет шансов – со всеми этими людьми вокруг.

Я оглядел растущее скопление народа и заметил, как маленькая девочка, открыв рот, смотрит на нас и дергает отца за руку. Отвернувшись, я проскользнул подальше в толпу и буркнул:

– Может, тебе лучше помолчать? Говорящие кошки здесь не водятся. Кто-нибудь неподходящий заметит, и тебя заберут.

Она подняла нос и принюхалась:

– Что за восхитительный запах?

– Сахарная вата, – процедил я сквозь стиснутые зубы. – Ты слышала, что я сказал?

– Да, – она снова повела носом. – Я не глухая. Я буду молчать, если ты дашь мне немного сахарной ваты.

– Считается, что кошки не едят сахарную вату, – рассерженно сказал я.

– Считается, что они не разговаривают.

– Хорошо, я дам тебе ваты. Что угодно, лишь бы ты замолчала.

Мы пробирались через все растущую на площади толпу, проходя сквозь пар вареной кукурузы и дымные запахи каленых орехов, к лотку, где продавались яблоки в карамели и сахарная вата. Я купил обвитую сахарным облаком палочку и, чуточку отщипнув, незаметно дал Табите.

– О-о-о-о, – она слизнула розовый пух с носа. – Вкусная штука.

Остановившись у прилавка, где продавались простые, ничем не украшенные маленькие соломенные куклы, я дал ей еще немножко. Рядом на столах, в основном занятых детьми, стояли баночки с красками, клеем, лежали обрезки ткани. Я смотрел, как маленькие пальчики, липкие от клея, прилаживают к куклам бусины и сбившиеся нитки, что-то подкрашивают. Глядя на это, я понял, что нужно сделать. Мои руки дрожали от волнения, я вытащил немного мелочи и заплатил за соломенную куклу.

Я собирался вызвать Элис.

– Для чего это? – спросила Табита, ее теплое дыхание коснулось моей щеки. Пахну́ло сахарной ватой и рыбой.

Я сморщил нос:

– Для Призыва. Идея такая: ты делаешь Подобие – куклу, похожую на того, с кем хочешь поговорить. Подобия кладут в костер и произносят магические слова. Если это сработает, человек призовется, придет к тебе и ты сможешь задать ему вопрос. Только один вопрос.

– А почему бы не спросить самого человека? – осведомилась кошка. – Или не написать письмо? Разве это не проще?

– Нет, если человек умер или ты не знаешь, где он находится, – ответил я.

– О, понятно, – сказала Табита. – Тогда это имеет смысл. Кого ты хочешь вызвать?

– Мою сестру Элис. Ну, если она не появится до сегодняшнего вечера.

– По-моему, все эти соломенные куколки выглядят одинаково. Как ты сделаешь, чтобы она была похожа на твою сестру?

– Это будет не Элис, – сказал я. – Это для маскировки. Я не могу позволить маме узнать, что Элис пропала, поэтому придется соорудить одно Подобие понарошку. А еще одно – настоящее.

– Хитро́, – одобрила Табита и зевнула, сверкнув зубами. Я снова уловил неприятный запах. – А что, если спрашивать нечего? Что, если просто захотелось поболтать?

– Не знаю, – я задумался. – Интересная мысль.

Что произойдет, если вместо того, чтобы задать вопрос, я просто позволю Элис говорить? Может ли она без моего вопроса сказать то, что мне нужно узнать? Стоило попытаться.

– Если это вообще работает, – пробормотал я себе под нос.

– Конечно, работает, – сказала Табита. – Если бы все эти старые обычаи когда-то не сработали, они не существовали бы до сих пор. Исчезли бы и забылись.

– Раньше никогда не получалось.

– Может быть, ты недостаточно этого хотел.

– Или недостаточно в это верил, – сказал я. – Но после всего сегодняшнего остается только поверить.

Потому что теперь я знал, что магия реальна.

Мы проталкивались через толпу, двигаясь навстречу людям, идущим на Ратушную площадь. Я охнул, когда чей-то локоть воткнулся мне в ребра, и пошатнулся, когда кто-то сбоку налетел на меня. Мой рюкзак бухнулся на землю, и я чуть не упал, споткнувшись об него. Табита соскользнула с моих рук, аккуратно приземлившись на все четыре лапы и задрав хвост.

– Не извиняйся, ладно? – прошипела она, свирепо глядя на парня, который пронесся мимо.

Я бросил на нее предупреждающий взгляд, но парень, оглянувшись, не обратил внимания на кошку, а вместо этого уставился на меня и пробормотал:

– Виноват.

Он выглядел немного старше Элис – наверное, лет восемнадцать; блестящие черные волосы, длинная челка, падающая на лицо. Глаза темные и озорные, усмешка на тонких губах.

– Сразу видно, каким виноватым он себя чувствует, правда? – сказал я, когда парня поглотила толпа. Табита брезгливо встряхнулась и сердито пошла передо мной, черный силуэт в угасающем свете. Чем ближе мы были к дому, тем безлюднее становились улицы, и, хоть я ничего не замечал, когда оглядывался, я не мог избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Теперь, когда вокруг не кипела городская суета, я чувствовал это острее. Долли, кем бы она ни была, напугала меня.

Мама спала перед телевизором, когда мы пришли домой, и ни о чем не догадалась, проснувшись и обнаружив, что я сижу в своей комнате с разбросанным по полу содержимым коробок для рукоделия.

– Почему ты меня не разбудил? – Она стояла в двери, глядя на меня затуманенными глазами и зевая. – Я проспала несколько часов.

– Я пробовал, – соврал я и приклеил еще лоскуток к соломенной фигурке, которая лежала у меня на коленях. – Ты всхрапнула и повернулась на другой бок.

– Ох, – мама порозовела. – Кого ты делаешь?

– Питера Пэна, – ответил я, возможно, слишком поспешно. По дороге домой у меня было время подумать о подменном Подобии.

– Питера Пэна? – озадаченно повторила мама. – Но он же вымышленный. Из книжки.

Я пожал плечами:

– Не важно. Если магия достаточно сильна, то получится.

– Наверное, да, – сказала мама. – О чем ты его спросишь, если выйдет?

– Не возьмет ли он меня на остров Неверленд, чтобы мне не пришлось взрослеть.

Мама улыбнулась.

– Звучит прекрасно. – Она перешагнула через клубок шерсти и поцеловала меня в лоб. – Иногда и мне этого хочется.

– Чтобы не пришлось взрослеть?

– И это тоже. Но больше, чтобы тебе не нужно было взрослеть, тебе и Элис. Чтобы ты мог оставаться таким, всегда верящим в волшебство.

– А ты веришь в волшебство, мам?

Ее улыбка немного померкла.

– Когда-то верила. Но больше нет.

– Может быть, стоит попробовать?

– Может быть, и попробую. – Она взъерошила мне волосы. – Это хорошая мысль – герои книг оживают. Элис бы понравилось.

Я выжал из себя улыбку. Это была не просто мысль. Это была реальность, которая, похоже, совсем не нравилась Элис.

– Кстати об Элис, она уже возвращалась домой? – спросила мама. – Надеюсь, что она все-таки пойдет с нами на Призыв попозже.

– Я видел ее в городе. – Я нахлобучил кривую шапочку на голову Питера Пэна. – Она собирается встретиться с нами там.

– Хорошо, – сказала мама. – Что ж, постарайся не слишком затягивать с Подобием. Я скоро займусь ужином; нужно поесть пораньше, раз мы идем.

Она ушла, с лестницы донеслись ее шаги. Я сразу отложил в сторону соломенное Подобие и вытащил настоящее из-под кровати, куда спрятал его, когда услышал, как мама поднимается ко мне. Эту простую фигурку я выкроил и сшил из фетра, оставив сзади небольшое отверстие, чтобы позже можно было набить куклу.

Табита высунула голову из-под кровати, с презрением воззрившись на руки и ноги Подобия, смахивающие на варежки.

– Вижу, что рукоделие не твой конек, – сказала она.

Я осадил ее взглядом:

– А вежливость, похоже, не твой.

– Туше́, – сказала кошка.

– Что это значит?

– Это значит, что ты не глуп.

Уточнять, что она имела в виду, я не стал – мне было не до этого. Оставив ее в комнате, я вышел на лестницу и забрался на чердак.

Там пахло бумагой, чернилами и Элис. Тоска по ней стала еще сильнее. Я влез на кровать и посмотрел в окно на противоположную сторону улицы. Вернувшись домой, я уже несколько раз проверял, не привел ли за собой Долли, но не было никаких признаков, что кто-то притаился поблизости.

Я наклонился и вытащил из нижнего ящика старую, с дыркой, футболку Элис. Сестра до сих пор иногда надевала ее на ночь. Я кинул футболку в люк и огляделся в поисках чего-нибудь еще, что мог бы использовать. Положил в карман расческу Элис и старую тетрадь, порылся в корзинке для мусора. Под почерневшей и уже попахивавшей банановой кожурой нашелся несвежий пластырь, испачканный кровью, – его Элис налепила на палец, когда порезалась, готовя ужин вчера вечером. Я осторожно спустился по лестнице и вернулся в свою комнату.

Сложив все рядом с собой, вытащил из коробки немного золотистого вышивального шелка и пришил к голове Подобия. Вынул из расчески Элис несколько волос и вплел их в готовые прядки, закрепляя узелками.

Потом взял старую тетрадь Элис. Чувствуя себя предателем, стал вырывать листы, скатывать в маленькие комочки и набивать ими полую фетровую куклу.

– Что это за листки? – поинтересовалась Табита.

– Рукопись моей сестры, – тихо сказал я.

– Она же рассердится на тебя?

Я кивнул:

– Наверное. Но это важно, и потом рассказы давнишние. Элис наверняка перепечатала их, так что копии у нее есть.

– А ты не можешь просто набить куклу газетой? – спросила Табита.

– Могу. Но, если действительно есть шанс, что это сработает, тогда я должен сделать Подобие как можно больше похожим на Элис. Бумажные комочки из ее тетради как будто истории, которые живут в ней и ждут своего часа.

Я рвал, скручивал и набивал, пока фетровая фигурка не заполнилась, пока бумага не перестала влезать. Зашил отверстие. После соорудил из футболки Элис одежку и сложил – тоже из вырванной страницы – малюсенькую тетрадку, которую пришил к руке Подобия. На другой руке сделал ножницами крошечный надрез, откромсал от пластыря кусочек с капелькой крови и наклеил его на ранку в фетре.

– Вот, – шепнул я. – Совсем как настоящая Элис.

Устав наблюдать, Табита улеглась вздремнуть, и теперь я мог работать в тишине: оставалось сделать кукле лицо. Из спичечного коробка я извлек две голубые блестки и пришил их. «Это будут твои глаза». И наконец нашлась розовая овальная бисеринка, которую я тоже пришил, – получился рот.

Все было готово. Я отложил куклу в сторону. Прежде Подобия у меня получались не особенно хорошо. Из всех, что я мастерил, это вышло самым лучшим. Не то чтобы оно выглядело точной копией Элис, но я подобрал все, что так или иначе говорило о ней. Ее волосы, ее одежда, ее слова – страницы, исписанные ей. Я сделал все, что мог. Это должно было сработать.

Это было необходимо.

Я посмотрел на часы. До того, как мы с мамой пойдем на Призыв, еще оставалось время. Время, чтобы почитать последнюю историю Элис, узнать, что она писала о Цыганке и других персонажах, – и проверить, была ли среди них Долли. Я взглянул на Табиту. Кошка посапывала, ее усы чуть вздрагивали.

Я расстегнул рюкзак и покопался в нем, выуживая кошелек и телефон Элис, фонарик и папины счастливые очки. Пальцы нашарили какую-то бумагу. Это были тетрадные листы с почерком Элис. Помятые и загнутые. Порванная нитка, на которой они держались в тетради, болталась, как сломанная паучья нога. Я открыл рюкзак шире и заглянул внутрь. Самой тетради не было. В груди у меня что-то затрепыхалось.

Я проверил переднее отделение, но не нашел ничего, кроме бумажного пакета с недоеденными ревеневыми карамельками. Я перевернул рюкзак вверх дном и встряхнул, но уже понимал, что он пуст.

Pulsuz fraqment bitdi.