Kitabı oxu: «Планета Афон. ΑΓΙΟN ΟΡΟΣ»

Name: Планета Афон. ΑΓΙΟN ΟΡΟΣ
Author: Мигель Severo
ISBN: 978-5-907255-78-4

Şrift:

«Всё тайное рано или поздно становится явным».
[Сократ, V век до Р.Х.]

Без Бога нация – толпа,
Объединённая пороком:
Или глупа, или слепа,
Или – ещё страшней – жестока.
И пусть на трон взойдёт любой,
Глаголящий высоким слогом,
Толпа останется толпой,
Пока не обратится к Богу!

[Иеромонах Роман].

«Никто, зажегши свечу, не покрывает её сосудом, или не ставит под кровать, а ставит на подсвечник, чтобы входящие видели свет. Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы».
[Евангелие от Луки, гл. 8; 16–17].

Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы – дети страшных лет России —
Забыть не в силах ничего.
Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас, надежды ль весть?
От дней войны, от дней свободы —
Кровавый отсвет в лицах есть.
Есть немота – то гул набата
Заставил заградить уста.
В сердцах, восторженных когда-то,
Есть роковая пустота.
И пусть над нашим смертным ложем
Взовьется с криком воронье, —
Те, кто достойней, Боже, Боже,
Да узрят Царствие Твое!

8 сентября 1914
[3.Н.Гиппиус]

1-я книга серии

Издание второе, переработанное и дополненное МИГЕЛЬ SEVERO

Вместо предисловия

Автор выражает благодарность доктору исторических наук Винокурову Николаю Игоревичу, кандидату исторических наук Косоруковой Марии Ивановне и Стрижову Юрию Васильевичу за предоставленный обширный материал по древней истории государства Российского.
Также автор благодарит фотохудожника Георгия Елади и Владимира Хохлова за любезно предоставленный фотоматериал, используемый в книге.

Афон! Сомневаюсь, что отыщутся среди христиан таковые, кто никогда не слышал о нём и никогда не произносил этого слова. Аще не все, кто слышал, знают о существовании монашеской республики. А если и знают, то не всем ведомо, что Игуменьей здесь – Сама Пречистая Дева Мария, Пресвятая Богородица. И уж совсем немногие, даже из тех, кому посчастливилось побывать здесь и подняться на Гору, знают, почему она названа Святой.

История Святой Горы насчитывает почти 20 веков. Согласно преданию, в 44 году от Рождества Христова Богородица в сопровождении Иоанна Богослова отправилась на корабле на остров Кипр посетить праведного Лазаря Четверодневного, ставшего архиепископом Кипра.

Но, попав в шторм, корабль, пристал к незнакомому берегу рядом с тем местом, где сейчас располагается Иверский монастырь. Когда корабль подплыл к Афону, и Пресвятая Богородица ступила на благословенную землю, огромная статуя Юпитера рухнула с вершины Горы со страшным грохотом и распалась на мелкие части. И тогда Пречистая Дева благословила Афон (по-гречески Ατος) и сделала его Небесным вертоградом – Садом Божиим.

С тех пор Афон стал Уделом Божией Матери, одним из четырёх на этой земле. Она стала безсменной Игуменьей Святой Горы. Ничто на сей земле не происходит без Её благословения.

Согласно другому преданию, когда апостолы бросали жребий, кому в какие края идти проповедовать Слово Божие, Богородица испросила и для себя удел, чтобы и Ей участвовать в деле проповеди. Жребий выпал идти в Иверию (Грузию). Однако Пречистой Деве явился архангел Гавриил и обратился к ней со словами: «Мати Божия, Дево! Иисус Христос, рождённый от Тебя, повелевает Тебе не покидать Иудею, не уходить из Иерусалима, аще убо место, уготованное Тебе в Удел – не Иверия, а полуостров в Македонии, называемый Гора Афон. И он просветится светом лица Твоего и примет благословение».

Пречистая Дева, услышав это повеление, села на корабль и отправилась ко Святой Горе на проповедь Евангелия.

Когда корабль достиг Афона, все афонские идолы пришли в смятение. Поднялся невообразимый шум, послышались крики: Вы, поклонники Аполлона, ступайте скорее в бухту Клемес, приветствуйте Святую Деву Марию, Матерь Божию».

Местные жители устремились в порт и с почтением проводили Богородицу, святого апостола Иоанна Богослова и их спутников в огромный зал для гостей. Они с интересом расспрашивали их о тайне Божественного воплощения и изумлялись тому, что Она, будучи по рождению иудейкой, объясняет им всё на греческом языке.

Матерь Божия была рада, что Ей достался для проповеди именно этот удел. Она начала молиться: «Сыне мой и Боже мой, благослови место сие, сей Мой Удел, и сохрани его до самого конца мiра, а также тех, кто живёт здесь, ради святого имени Твоего и во имя Мое. Дабы малыми трудами и стремлением к покаянию простились им грехи их. Дай им в жизни всё, что есть доброго и полезного в этом мiре, а в будущем веке – жизнь вечную.

Вознеси место сие над всеми другими, яви чудесную силу Твою, наполни его людьми из всех народов Земли – теми, кто носят имя Твое, – и пусть жилища их распространяются от конца до конца на этой земле. Спаси их от вечной погибели, от всякого искушения, от врагов видимых и невидимых и от всякой неправды, и утверди их в Православной вере».

В ответ на молитву Приснодевы с Небес послышался голос: «Всё, о чём Ты просишь, Мати Моя, будет исполнено Тебя ради, если иноки будут соблюдать Мои заповеди. Место сие с этого дня будет Твоим Уделом, Твоим садом и раем, гаванью спасения для тех, кто желает спастись, убежищем и укрытием, тихой пристанью покаяния для людей, обременённых грехом».

Первые из сохранившихся до настоящего времени исторических документов относятся к IX веку. В них повествуется об отшельнической жизни монахов-отшельников, живших на Святой горе в период иконоборчества: Петра Афонского (681–734) и Евфимия Солунского (VIII век).

В последующий период на Афоне произошёл расцвет монашества. Это было обусловлено несколькими факторами: установление периода относительного спокойствия и завоевание арабами Ближнего Востока, из-за чего многие монахи из сирийских, египетских и других малоазийских общин стали искать более безопасные места для проживания.

Афонские монахи сыграли значительную роль в истории Церкви в конце иконоборческого периода: их твёрдая позиция на Вселенском соборе 843 года способствовала официальному восстановлению иконопочитания.

Император Василий Македонец своим указом от 883 года установил запрет «о непроходимости на территорию Афона женщин любого возраста и состояния, а также безбородым, скопцам, малолетним и пастухам со своими стадами». Запрещено также держать на Афоне коз, овец, кур женского полу. С тех пор традиция свято соблюдается, а нарушившие запрет приняли смерть лютую по воле Божией. Впрочем, таковых было немного.

С 885 года, согласно другому указу Василия I, Афон принадлежит исключительно монахам. Пастухам и другим мiрянам, которые раньше находились здесь безпрепятственно, доступ на полуостров был закрыт. В 1046 году Император Константин IX Мономах официально закрепил за полуостровом название «Святая Гора», «ΑΓΙΟN ΟΡΟΣ», как оно звучит и в наши дни наряду с неофициальным: «Сад Пресвятой Девы».

В 972 году было принято самоуправление двадцати православных монастырей в непосредственной церковной юрисдикции Константинопольского Патриархата.

В «столице» Афона Кареасе находится Протат – Афонский парламент, где все решения принимаются коллегиально представителями всех монастырей. С тех пор на афонской земле так и существуют двадцать монастырей: двадцать первый строить запрещено. Кроме них имеются многочисленные скиты, отшельнические кельи и пещеры.

Режим самоуправления исходно базируется на положениях I устава Святой Горы Афон («Трагос»), утверждённым хрисовулом (грамотой) императора Иоанна Цимисхия.

По уставу на Афоне используется исключительно Юлианский календарь, в том числе и в официальных документах. Также на Афоне своё, так называемое Византийское время: в момент захода солнца стрелки часов ставятся на полночь. Летом афонское время отличается от греческого на четыре, зимой – на семь часов.

Глава I
«Осколок империи»

С чего начинается Афон? Ответов на этот вопрос столько же, сколько людей, посетивших его. Равно как никто не даст точного ответа на вопрос: С чего начинается родина? Известный сатирик как-то пошутил, что родина начинается с роддома. В общем и целом он прав, хотя у каждого своё мнение по этому поводу, и каждому кажется, что оно единственно верное.

Да так ли это важно, с чего она начинается и чем заканчивается? «Не выходи из кельи вон и будет в келье у тебя Афон», – говорят афонские старцы, и сие есть истина. На Святой Горе монахи встают каждый день так, словно этот день – первый в их жизни, и они начинают всё сначала. И ложатся спать так, как будто это был последний день их земного существования.

Первое, что бросается в глаза впервые прибывшему на Афон русскому паломнику, да и просто туристу, так это афонский флаг. Он представляет собой чёрного двуглавого орла на золотом поле. На Святой горе двуглавый орёл весьма распространён. Его изображение можно часто встретить и на воротах афонских монастырей, и в храмах, даже на плитах при въезде в некоторые монастыри.

Самое древнее изображение двуглавого орла из известных в Европе на сегодняшний день находится как раз на Афоне, на мраморной плите монастыря Ксиропотам. В своё время он был государственным гербом Восточного Рима – Константинополя, впоследствии стал родовым гербом династии византийских императоров Палеологов.

С XV века двуглавый орёл становится официальной символикой Княжества Московского, а при Иване IV Грозном превратился в полноправный символ Третьего Рима. После захвата турками Константинополя, центр православия перемещается на Север, и двуглавый орёл как бы подчёркивал преемство Русью идеи православного царства.

Восточную Римскую империю с некоторых пор стали называть просто Византией, хотя на протяжении всей тысячелетней истории Восточного Рима, его граждане византийцами себя не считали, а гордо именовали себя ромеями, сиречь римлянами.

Афон – этот Удел Пресвятой Богородицы, сакральную территорию вселенского Православия, часто называют последним живым осколком Византии. Образ православной Римской империи, этой вооружённой крестом сверхдержавы, до сих пор как страшный сон преследует всех противников христианства.

Отблеск этого образа таинственно присутствует на Афоне. Греческие, болгарские, сербские, румынские, русские обители на Святой Горе составляют как бы единый конгломерат, напоминающий о славных временах могущества канувшего в Лету тысячелетнего царства. «На три угла на семи холмах стоит царственный Третий Рим».

И, пребывая на Афоне, начинаешь явственно ощущать, что это тот последний плацдарм, с которого начнётся Великое Возрождение. В храмовом полумраке, где как на звёздном небе мерцают огоньки свечей огромного паникадила, а тихие лампады напоминают восходящие планеты, не остаётся сомнений в том, что Афон – это та малая планета, та яркая звёздочка, которая указывает верное направление усталому путнику.

Преподобный Максим Исповедник говорил: «Рай – это не сад с лавочками и цветочками, ад – это не котлы и огонь. Рай – это зрение Бога и общение с Богом, ад – это невозможность видеть Бога и общаться с Ним». Без сомнения, Афон – это уголок Рая на земле, а дорога в Рай, как известно, с односторонним движением. Попадают туда один раз, и только с благословения Всемилостивого. Другого пути, как и обратной дороги – нет. Поэтому дорога и в Рай земной также всегда начинается с благословения.

И сразу вспоминается жаркий июльский день, когда не только Русская православная церковь, но и всея Россия вспоминала Святого Равноапостольного Князя Владимiра – крестителя Руси. Теперь это День Крещения Руси, а тогда он ещё не был государственным праздником, но для Русской Православной церкви – один из значимых.

И в этот день наша семья, благодерзнула, наконец, освятить своё жилище. Иерей храма Благовещения Пресвятой Богородицы в Федосьино, отец Александр, кстати, внучатый племянник новомученика и исповедника российского Петра Зверева, архиепископа Воронежского, чьи мощи почивают в Преображенском соборе Соловецкого монастыря рядом с мощами Зосимы, Савватия и Германа Соловецких, после литургии служил заказную панихиду в Пыхтинской часовне (ныне приходском храме) Праведного Лазаря. После панихиды, благо было по пути, он откликнулся и на предложение освятить наши апартаменты.

Чин освящения занял непродолжительное время, но что поразило отца Александра, так это «домашний храм» с чудотворной Феодоровской иконой Божией Матери.

Более столетия назад икона не только уцелела в страшном пожаре, но и осталась почти невредимой! Когда смотришь на лик Пречистой Девы, он как бы завораживает. Вот и батюшка, задержав свой взгляд на чудотворном образе, вдруг повернулся ко мне и неожиданно произнёс: «Тебе нужно обязательно побывать на Афоне».

Должен признаться, для меня эти слова прозвучали с одной стороны как божественная музыка, с другой – как гром среди ясного неба: настолько были неожиданны. Но в душу и в память запали настолько, что вспоминались, чуть ли не ежедневно.

Однако случай поехать ко Святой Горе всё как-то всё не подворачивался. То время было неподходящее, то суета мiрская не отпускала, то более значимые причины, как, например, паломничество к Туринской Плащанице Господа нашего Иисуса Христа.

И вот, наконец, один благочестивый, но гордый молодой человек, нареченный по рождестве своём именем Димитрий, решился подняться на Святую Гору и очень даже не прочь был обзавестись попутчиком.

Аккурат в это же самое время благожребие привело меня в гости в паломническую службу «Святая Земля». Матушка Евгения, вместе с которой мы проехали пол-Европы, ныне возглавляющая турфирму со столь величественным названием, с ходу предложила мне заманчивую перспективу составить компанию рабу Божьему Дмитрию. Сразу вспомнилось и пророчество отца Александра. Заграничный паспорт оказался при себе…

Оформление было стремительным как никогда. Ваш Покорный Слуга не забыл и своих старых друзей: согласие с их стороны было молниеносным, правда с оформлением вышла некоторая заминка, но в этом, как потом выяснилось, был промысел Божий! Хвала Всевышнему!

Хотя, если откровенно, мне это едва не вышло боком, но ведь что Бог ни делает – всё к лучшему! Вот и эта двухдневная «заминка» стала для меня почти судьбоносной. Впрочем, о ней рассказ впереди. Тогда об этом как-то не думалось: мысли были о другом.

По инерции, если можно так выразиться, поездка представлялась «лёгкой прогулкой» видавшего виды заправского туриста. Отрезвление не заставит себя долго ждать: буквально каждый день, на каждом шагу приходилось пересматривать свои взгляды на жизнь, можно сказать, постигать жизнь заново. Как некогда Алексей Маресьев учился заново ходить, потом бегать, танцевать и даже летать!

С первых же минут пребывания в этом земном раю начинаешь ощущать совершенно другой мiръ. Как бы постоянное присутствие рядом с тобой ангела – хранителя, и в то же время какую-то особенную ярость врага рода человеческого. С одной стороны любовь и даже более чем материнскую заботу о тебе Игуменьи Горы Афонской, и в то же время теплохладное стремление дать каждому возможность проявить себя в трудных, а порой и в экстремальных ситуациях. С одной стороны проявить смирение, с другой – ощутить вкус ПОБЕДЫ.

Ибо, как учил великий Афанасий Афонский, «в этом мiре всегда и во всех благих делах, мы должны стремиться к победе: над страстями, грехом, видимыми и невидимыми врагами. И в этом стремлении заключается дело спасения души человеческой.

Победа вообще не присуща человеческому духу. Господь не дал дьяволу испытать её вкуса. Дьявол не побеждает – ему сдаются, как не побеждает грех – в него впадают. Являясь духовной категорией, победа не всегда проявляется в видимых результатах. Бывает, в поединке побеждает тот, кому срубили голову. Но она всегда достигается в борьбе! И те, кто к ней не стремится, её никогда не достигнут.

Поэтому тщетны ожидания тех, кто отказывается от борьбы, безрассудно уповая на милость Божию. Православный христианин – это воин Христов! Вся жизнь христианина – война. Мiрянина с плотскими врагами, монаха – с бесплотными».

И здесь, на этой освящённой кровью и подвигами священномучеников Земле, как нигде христианину предоставляется такая возможность: проявить свои силы, показать свои лучшие качества, равно как и смириться перед неизбежным, перед волей Всевышнего. Это и есть то самое, та благодать, что как магнитом притягивает сюда паломников со всего света.

Чтобы постичь «магию Афона» лучше всего обратить взор на выражение лиц людей, отправляющихся ко Святой Горе из Урануполиса. Даже не тогда, когда они погрузились и уже плывут на пароме «Святой Пантелеимон». И даже не когда восходят на палубу и занимают места, а когда ещё только получают диамонитирион, сиречь «афонский паспорт», разрешение на посещение монашеской республики. Или когда они ещё сидят в порту в ожидании чего-то неведомого: кто за чашкой кофе, кто с газетой, кто просто беседует с попутчиками или погрузился в свои мысли. И потом сравнить с теми, кто возвратился с планеты Афон.

Тонкий психолог обязательно заметит ту неуловимую грань, ту невидимую на первый взгляд перемену, которая не может не отразиться в выражении глаз. Ведь глаза, как известно, – зеркало души, а душа человека после посещения Афона, обязательно становится другой. Преображается! Причём порой преображается настолько, что многие не только в корне меняют свою жизнь, но и хотят остаться в Святом Уделе навсегда.

И кто-то остаётся, а некоторые решают вернуться и поселиться здесь по прошествии времени. А уж побывать ещё раз стремятся почти все. Чем же так манит к себе эта Земля?

«Умом Россию не понять, аршином общим не измерить» – писал когда-то Великий Русский Поэт о родине своей. То же самое можно сказать и об Афоне.

Можно безконечно вглядываться в очертания Святой Горы и поросших субтропическим лесом соседних сопок. Можно часами любоваться причудливыми бухточками и глубокими каньонами горных речушек; быть очарованным так часто и так волшебно меняющимся цветом морской воды у побережья: от свинцово-синего до перламутро-изумрудного, от гранитно-бардового до чернильно-фиолетового, от небесно-голубого до золотисто-песчаного, от ультрамарина до лилового.

Наконец, можно замирать от восторга, любуясь романтичной и в то же время аскетично-суровой архитектурой афонских монастырей: в чём-то удивительно схожих и в то же время абсолютно разных. Зубчатые стены их как будто строки Священного Писания – ровные, и в то же время витиеватые. Сторожевые башни – пирги, своей готической архитектурой чем-то притягивают взор и в то же время заставляют вспомнить средние века, крестовые походы, пиратские набеги – непростую, полную опасностей и тревог жизнь святогорцев, почувствовать со всей остротой их величайший молитвенный подвиг. Но… окажись такой «созерцатель» в одном из уютных уголков Халкидикии, все эти «красоты мiра сего» очень быстро сотрутся из памяти, и Афон будет лишь очередной «перевёрнутой страницей».

И только сойдя на «священный брег», пройдя десятки километров по его тропам; посетив монастыри, скиты и отдалённые монашеские кельи; вживаясь в атмосферу братолюбия и любви к Богу, которая является целью подвига святогорцев; посетив уникальные в своём роде монастырские службы и вкусив монастырской трапезы; приложившись к многочисленным святыням; пообщавшись со здешними старцами; исповедовавшись и причастившись святых Христовых Таинств; наконец, поднявшись на вершину Святой Горы, можно ощутить Афон.

Ощутить не только умом, но и сердцем, лёгкими, если хотите печёнкой и всем остальным своим гнилым ливером. В Россию можно только верить. Афон можно только почувствовать. Причём чувствовать начинаешь с первой минуты пребывания. Иногда, даже раньше, за примером далеко ходить не придётся. Всего за три моря. Но каких!

Глава II
«Welcome to Афон!»

Итак, был день весенний, природа пышно распускалась. В ничем не выделяющемся, самом заурядном железобетонном московском бараке, во всех его двадцати двух этажах, кроме четвёртого, кипела, бурлила и перемежалась обыденно-заурядная столичная жизнь.

После затянувшихся выходных по случаю Вальпургиевой ночи – первого мая – здешний электорат полуосознанно возвращался к трудовым будням. Кто-то уже спешил в этот предрассветный час на первую электричку, кто-то ещё нежился в кровати или матерился под ласкающую слух «песню» будильника. А кое-кто уже пытался трясущимися руками приготовить утреннюю яичницу, испить кофию, или просто «поправить здоровье» рюмочкой некоего спиртного. О чём в этот ответственный для каждого «дарагого расеянина» момент этому самому расеянину думалось, знает только Вселюбящий Творец.

Ваш Покорный Слуга (в дальнейшем ВПС), занимающий со своим семейством стойло именно в четвёртом этаже, думал совершенно о другом. Ему предстоял путь неблизкий, поэтому мысли роились в направлении «ничего бы не забыть».

Ещё со времён службы в N-м «почтовом ящике», где в командировки посылали «здесь и сейчас», тревожный список всегда был под рукой, и сборы обычно занимали не более получаса. Но сейчас вояж предстоял необычный: на Святую Гору!

Несмотря на солидный стаж паломничества, меня терзало необъяснимое чувство то ли тревоги, то ли радости, нечто неосознанное. Домочадцы ещё досматривали предутренний сон, поэтому никто не отвлекал суетной болтовнёй и советами. Рюкзак уже стоял «готовый к бою», осталось надеть the shoes, и можно утюжить прохладный предутренний московский асфальт.

Но человек предполагает, а Бог располагает.

Небо вдруг «пустило слезу», да так неистово, что летние туфли явно не годились для такой погоды. Доставать из рюкзака горные кроссовки как-то уж совсем не хотелось, а гулять по майской Греции в демисезонной обуви… ВПС раздумывал ровно три с половиной секунды и, со словами «Слава Богу за всё!» ловко вышел из создавшегося положения.

Дорога в аэропорт заняла минимум времени, и у стойки регистрации азъ многогрешный оказался среди первых.

Рейс Москва – Салоники невозможно спутать ни с одним другим! Настолько бросается в глаза контраст отъезжающих пассажиров, особенно «в сезон». От чопорно-благочестивых паломников до отвязно-полуголых отдыхающих.

Причём если во Святую Землю или, скажем, в Италию, Турцию, Египет кроме отдыхающих едут в основном паломницы, то в Салоники преимущественно «barbudos» и священнослужители. И хотя Указ Василия Македонца уже частично утратил силу, всё равно паломники на ΑΓΙΟN ΟΡΟΣ стараются и внешне соответствовать. Но на тот момент азъ недостойный таких тонкостей ещё не ведал, и, стало быть, за своего меня могли принять как те, так и другие.

Очередь продвигалась довольно бойко, поэтому отъезжающим пассажирам особо некогда было ловить ворон. Но мне не давала покоя uno problema: ачеть во «Святой Земле» я подробно выяснил, как и куда направлять стопы по прилёту в Салоники, так ведь и зайцу можно объяснить, как доказывать теорему Пифагора. Только меня терзают смутные сомнения, что у косого не возникнет вопросов, типа, что такое катет, а что есть гипотенуза. Вот и мне при мысли, убо первый раз в незнакомой стране, да ещё без знания языка… делалось сердцебиение. Потому как маршрут расписан по минутам, и лишние хлопоты были вовсе ни к чему.

В предыдущих поездках при «всё включено», проблем с трансфертом не возникало. Здесь же всё было иначе, и знакомства в дальнейшем очень даже не повредили бы. Тем более что некоторые ехали на Афон, судя по всему, не в первый раз.

Впереди меня, явно без признаков душевного волнения, двигался средних лет очень уж негабаритный представитель мужского племени. Окладистая чёрная борода не оставляла сомнений в конечном пункте его вояжа. А шрамы, которые она скрывала, бело-голубая полосатая майка и характерная татуировка в виде эмблемы «войск дяди Васи», равно как и сосредоточенный взгляд серых или, лучше сказать, безцветных глаз, со всей очевидностью свидетельствовали о том, что заповедь «не убий» он начал исполнять только после Афгана или Чечни.

Примерно полвека назад родители обозначили его Виктором, что значит «победитель», и своему имени мой новый знакомый вполне соответствовал. Во всяком случае, в схватке со смертью он всегда выходил победителем. И после знакомства с таким героем, страх заблудиться в незнакомом городе стал мне казаться чем-то сродни комариному укусу.

В соседней очереди со мной поравнялся довольно-таки обаятельный батюшка. Сложив руки «по-христиански» и взяв благословение, ВПС не удержался от вопроса.

– «На Афон?» – I’m устремил на него пристальный взгляд. Отец Д – й едва уловимо кивнул, поскольку вопрос был явно «дежурный»: не отдыхать же он ехал в полном облачении.

– «Первый раз?» – Но и на этот вопрос последовал однозначный кивок, что означать могло только одно: батюшка от греха пустословия избавился ещё в семинарии. Или накануне отслужил всенощную и на сегодняшний день лимит слов исчерпал.

Всё же инстинкт несостоявшегося разведчика заставил меня выяснить подробности: отец Д – й служит в селе Спасское Новосибирской губернии. Когда-то именно Спасский монастырь дал название этому селу, но большевики решили по-своему. И в настоящее время оно носит имя какого-то комиссара-палача, уничтоженного в Гражданскую войну.

Причём вопрос о возвращении селу исторического названия, как, например, Феофилова пустынь в Псковской губернии, даже не поднимался. Тамошнему электорату это глубоко «до фонаря», а насколько эта тема волнует отца Д – я красноречивее всяких слов глаголит то, что на службах не присутствует ни одного прихожанина. И это при тридцатитысячном населении района, четверть которого проживает в райцентре!

Такого мне не приходилось встречать даже в самых захолустных приходах Европейской России. Как молвится в известной пословице – каков поп, таков и приход.

Но всё это мне откроется немного спустя, когда буду совершать паломническую миссию по земле сибирской. Также как и шокирующие, можно даже сказать леденящие душу подробности, если так уместно выразиться, батюшкиного «благочестия».

Святейший патриарх Кирилл, говоря о роли священника, отмечал, что «если у нас есть ещё кто-то из батюшек, кто считает, что совершение богослужений и треб вполне реализует его призвание и больше ничего делать не нужно, то такой священник не просто ошибается – он совершает преступление! Главное наше дело – молитва, но вокруг молитвы мы должны воспитывать людей, давать ОБРАЗование, являть примеры доброго отношения к людям через социальную деятельность». И сразу приходит на ум ставшее крылатым изречение Павла Верещагина: «За Державу обидно!»

Но в тот момент мне хотелось думать только о хорошем. И даже когда узна́ю всю «подноготную», мне вспомнится сказанное Глебом Жегловым: «Ваше дело, товарищ Тараскин, преступления раскрывать! А уж Синод ихний пусть о моральном облике своих членов печётся».

Поэтому, когда отец Д – й поведал мне, что после службы всю ночь добирался до а/п Толмачёво, «утренней лошадью» прилетел в Домодедово – и сразу же в Грецию, мне подумалось, что всё-таки велика сила благодати Божией, если он до сих пор не просто держится на ногах, но и выглядит молодцом!

Неторопливая беседа с ним помогла мне почувствовать Афон уже в Домодедово. Во всяком случае, предполётная суета с этого момента перестала быть чем-то нудным и утомительным.

Без проблем пройдя таможню и паспортный контроль, и почувствовав пятой точкой опоры кресло Боинга-747, азъ многогрешный, слава Богу, совсем перестал думать о том, что не давало покоя последние дни и даже месяцы, и резко «переключился на греческую волну».

Публика в салоне не только по внешнему виду, но и по поведению резко делилась на две категории. Если среди «отдыхающих» царила безудержная суета, бесконечная болтовня, а где-то уже и «здравицы», то паломники сохраняли воистину олимпийское спокойствие. Может быть поэтому именно Греция – родина олимпийских игр. Чувствовалось, что некоторые погрузились в молитву, кто-то в чтение утренних правил или путеводителей по Афону.

А когда прошла «вся в красном стюардесса как принцесса» и объявила, что командир корабля и экипаж приветствуют нас на борту, ets… сложилось впечатление, как будто Сама Богородица промолвила, что с этой минуты берёт нас под Своё Покровительство. Стало быть, Афон начался!

На подлёте к Салоникам «картина маслом» резко начала меняться. Доселе спокойное «людское озеро» вдруг, одномоментно превратилось в людской водоворот. А когда лайнер вошёл в зону турбулентности, что тут началось! Слава Богу за всё – быстро закончилось, но даже через несколько рядов было слышно, как молодая симпатичная особа, явно из группы «отвязно-отдыхающих», слёзно просила сидящего рядом с ней батюшку помолиться о благополучном завершении полёта. На молодой и симпатичной даже не было креста, на шее болтался какой-то амулет из рыжего металла – видимо астрологический знак.

Оценив цвет и выражение лица «отвязно-отдыхающей», мне вдруг подумалось: «Уж в следующий раз она непременно наденет крест, и одной христианкой станет больше». Неисповедимы пути Господни, а уж путь к Нему тем более. Трудно сказать, была ли до сего момента раба Божия N в православном храме, но то, что после сего момента побывает обязательно, у меня не осталось никаких сомнений. Во всяком случае, очередь в туалет она заняла одной из первых. Причём было явное ощущение, что она пошла туда поменять памперс и переодеться.

Полёт завершился на высокой ноте. Помимо традиционных в такой момент аплодисментов, в салоне совершенно отчётливо слышалась молитва. И даже самые «отвязные» не проявляли обычного в такой ситуации скептицизма: все отнеслись с пониманием.

Может это прозвучит дерзко, но Ваш Покорный Слуга не испытывал в эти моменты никаких острых ощущений. Притом, что авиапассажир отнюдь не со стажем, просто был настолько уверен, что стольких молитвенников Господь не мог не услышать. Ачеть себя к ним вовсе не отношу, просто всегда уповаю на милосердие Божие. Пока не подводило.

Комфортабельный автобус, ведомый симпатичным чернобородым греком с ослепительной белозубой улыбкой, доставил многочисленный «московский десант» к зданию аэровокзала.

Должен признаться, от греческой весны в начале мая ВПС ожидал много большего, чем мелкий моросящий дождь и довольно-таки пронизывающий ветер с явно морским привкусом. Как бы в ответ на моё ожидание дождь ливанул так, что пришлось вспомнить про зонт, благоразумно не убранный в рюкзак и вмиг оказавшийся под рукой. Вернее – даже в руках. А уста не переставали глаголить: Слава Богу за всё!

Очередь к паспортному контролю вызмеилась в причудливый лабиринт и продвигалась довольно-таки медленно.

В южноевропейских странах с наступлением лета полуденная сиеста длится несколько часов. Греция не является исключением из правил, поэтому работали только два пункта паспортного контроля вместо десяти.

Ропот среди «отвязно-отдыхающих» местами сменялся ненормативной лексикой, однако прибывшие со святой миссией, были резко невозмутимы. Обратившись с молитвой к Пресвятой Богородице, мы тут же получили в награду открытие ещё четырёх ППК. Очередь стала таять буквально на глазах, и вскоре ВПС, получив заветный штемпель, уже попирал своими грешными ногами греческий асфальт.

Ливень к тому времени немного поутих, однако мелкая морось всё же продолжала портить настроение. Хотя, елико бывал и бываю в дальних странствиях, замечал определённую закономерность: если в первый день Небо «смывало с меня грехи», то все последующие дни бывали солнечными. Поэтому, радуясь чудесному знамению, Ваш Покорный Слуга стал высматривать своих попутчиков. И тут радость неожиданно сменилась тоской…

Последние пассажиры, получив багаж, покидали уютный аэровокзал, а все паломники как в воду канули! Или дождём смыло… Когда I’m вышел на привокзальную площадь, то оптимизма у меня отнюдь не прибавилось. Как-то сами собой на память пришли строки из Священного Писания: «И заповедал им ничего не брать в дорогу, кроме одного посоха: ни хлеба, ни меди в поясе. Но обуваться в простую обувь и не носить двух одежд» [Мр. 6;11].

И тут же подумалось: искать нужный автобус по такому дождю – без второй одежды явно не обойтись. А если взять такси до Урануполиса, то медь тем более не спасёт, ибо поездка окажется «золотой». Уповать приходилось только на Небеса.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго». «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере, преподобных и богоносных отец наших и всех святых помилуй мя грешнаго». «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий…»

– А ты чего здесь стоишь? – голос Виктора «спустил меня с Небес». – Такси давно подан. Представляешь, купил телефонную карту, всего пять евро на два с лишним часа. Звони хоть в Антарктиду. Пошли, наши все давно на месте.

Белоснежный микроавтобус притаился под большим рекламным щитом. Молодая длинноногая гречанка предлагала совершить круиз на остров Корфу. «А почему бы и нет?» мелькнула вдруг шальная мыслишка. Но только не в этот раз, понеже цель была вполне определённая, а «меди в поясе» на отклонение от маршрута предусмотреть забыл.

«Не выходи из кельи вон, и будет в келье у тебя Афон» – сколько раз ещё придётся убедиться в справедливости этой мудрости афонских старцев…

Автобус тем временем вырулил на автостраду, дождь прекратился, и Греция предстала нашему взору во всей своей чарующей красоте. Приморскую равнину сменяли горные ландшафты, иногда мелькали деревеньки и отдельные хутора, а чёткие прямоугольники полей сменялись виноградными и оливковыми плантациями. Обилие цветов лишний раз убеждало, что начало мая – самое подходящее время для путешествий по Южной Европе.

Вспоминались предыдущие вояжи и по Европе, и Малой Азии. Казалось – смени вывески с греческого на испанский или португальский, итальянский или турецкий – и никакой тебе разницы. И всё-таки разница была, неуловимая на первый взгляд, но чувствовалась.

Нет, не отсутствие в окрестном пейзаже небоскрёбов или заводских труб: для южной Европы это вообще не характерно, здесь люди находят другое занятие. Да и архитектура всех южноевропейских стран не отличается особым разнообразием.

Только вот храмы! Хотя в Греции они построены в основном в византийском стиле и отличаются от традиционно русских, всё равно православные храмы не спутаешь ни с какими другими. Это трудно объяснить, но они как бы живые! Равно как живого человека всегда отличишь от чучела или манекена. Причём это ощущение пришло ко мне именно здесь и сейчас. Живые! Другое слово трудно даже подобрать, да и надо ли?

Меж тем слева открылось взору безбрежное морское зеркало. Там где горы подступали к нему вплотную, они напоминали причудливых животных, пришедших на водопой. А где берег был равнинный, он почти сплошь был застроен отелями и пансионатами. Пальмы и кипарисы удачно гармонировали с затейливой мозаикой бассейнов и фонтанов, островками выделяясь на фоне зелени и цветов. Небольшие строения, если можно так выразиться, дышали уютом.

Но как бы ни была заманчива перспектива оттянуться со вкусом на здешнем пляже, Святая Гора притягивала нас гораздо сильнее, можно сказать Божественным магнитом.

За окнами микроавтобуса замелькали, наконец, кварталы Урануполиса. Если по греческим понятиям это город (полис), то по российским меркам что-то вроде посёлка, вытянувшегося вдоль побережья. История его восходит к античным временам, но в настоящее время о славном прошлом напоминает лишь сторожевая башня – пирга. В остальном ничем особенным он не выделяется среди своих собратьев. Разве что, как и всякий туристический центр, обилием гостиниц, ресторанов и магазинов на душу населения. И, понятно, небезпорочен…

Поскольку ночь коротать нам предстояло в разных отелях, Никос (так звали водителя) развёз всех и каждого. Нам с благочестивым и гордым молодым человеком выпал жребий поселиться в уютной «Халкидикии» на самой окраине Урануполиса, поэтому мы покинули салон последними. Welcome to Афон! Bienvenido al Ατος!

Глава III
«Урануполис – врата Афона»

«Характер человека никогда нельзя понять вернее, чем по той шутке, на которую он обижается». Можно долго дискутировать по этому поводу, но вывод будет всё равно однозначный: что верно, то не подлежит сомнению.

Вот и ВПСлуга всегда обижается на шутки по поводу моего возраста. Обидно, когда «молодым человеком» называют те, кто мне в дочки годится: приходится место в транспорте уступать. Тем более, когда место уступают мне: так и хочется сказать что-нибудь идиоматическое, без падежей. Однако улыбнувшись, вежливо поблагодаришь и благородно откажешься.

Не люблю, когда меня поздравляют с днём рождения те, кто лишь в порыве благородном надеется быть приглашённым в гости, попить-поесть «на халяву», и кто никогда не поздравит, скажем, с Рождеством Христовым или со Светлым Христовым Воскресением. Непонятно, чем же азъ многогрешный так прославился, что из этого дня нужно делать событие? Впрочем, в недавнем прошлом из этого дня действительно делали событие. Но, обо всём по порядку.

На то Господня воля, чтобы моя мама разрешилась от бремени в начале мая, а если быть точным, то пятого числа. На дворе стояла не столько весна, сколько Советская власть.

Если не всякий читатель сталкивался с таковым понятием, то порой ещё живы даже те, кто помнит всё, что с ней связано, а именно: коллективизацию и голодомор; коммунальные квартиры и доносы на соседей; ночные аресты и «десять лет без права переписки»; волюнтаризм и застой; «железный занавес» и т. д. и т. п.

Те, кто не вкусил всех ужасов, всё равно помнят сказанное вождём мiрового пролетариата В.Ульяновым: «КомуНИЗм есть советская власть плюс электрификация всей страны». В 1961 году, на XXII партсъезде была принята двадцатилетняя программа построения комунизма.

В начале восьмидесятых мы получили тотальный дефицит всего и вся, афганскую войну, антиалкогольную кампанию, карточную систему и развал страны. Это – комунизм, он ещё свеж в памяти. Ну, а «шибко продвинутому» молодому поколению нетрудно сделать вывод, что Советская власть – это есть комунизм минус электрификация всей страны…

Вернёмся, однако, к 5 мая. Только что отгремели праздничные демонстрации и салюты, а Девятое мая в «те времена укромные, теперь почти былинные» был обычным рабочим днём. И никому в голову не приходило называть его Днём Победы. Страна ещё не залечила раны минувшей войны, а про жизненный уровень населения даже говорить было опасно.

Ещё тысячи пленных немцев восстанавливали разрушенные войной предприятия и жилые дома, а по всей стране тысячи бездомников и искалеченных «священной бойней» просили милостыню. На Валааме и других «местах не столь отдалённых» для таковых создавались все условия, чтобы поскорее отправить их в мiръ иной, дабы не портили своим видом «позолоченную» картину страны побеждающего (наш народ) социализма.

И вот, на радость всем родным, где-то ближе к рассвету, электорат Страны Советов пополнился ещё одним голосом. Да каким! На мой «первый в жизни глас» прибежала даже заведующая отделением, стала говорить моей маме дежурные комплименты, а ближе к обеду всё вернулось на круги своя, и о моём существовании эскулапы дружно позабыли.

Но в календаре Страны ещё не победившего (до конца) социализма, тем не менее, этот день всё-таки был отмечен «красным». Просто за полтора века до этого, в тихом немецком городке Трире, на свет появился главный теоретик комунизма. Спустя полвека «призрак стал бродить по Европе», а ещё через полвека добрался до России и никак не уберётся до сих пор.

Не знаю, случайно или нет, но именно в этот день начала издаваться газета «Правда», и Пятое мая стало «Днём советской печати». О том, какую «правду» мы читаем, слышим и смотрим до сих пор, лучше не вспоминать. Достаточно пролистать подшивку этой самой «Правды» за все сто лет, чтобы увидеть всё лицемерие той власти, чьим рупором эта газета была на протяжении более чем семи десятилетий. Как только рухнул в стране комунизтический режим, так День российской печати стали отмечать 13 января, в день выхода газеты «Ведомости»: настолько «правда за три копейки» себя дискредитировала.

Не хочу делать далеко идущих выводов, но сдаётся мне, что вся новоиспечённая, так называемая свободная российская пресса поспешила таким образом откреститься от «органа ЦК КПСС». Трудно сказать, каким «органом» создавались все эти нынешние «демократические» издания, только лжи и холуйства в российских СМИ меньше не стало, скорее наоборот.

И опять возвращаемся к знаменательной дате. Чем она ещё «знаменательна», так это тем, что в советские времена этот день всегда был рабочим. Спросите, почему? Всё очень просто.

После второго октябрьского переворота (1964 года) Девятое мая наконец-то стали отмечать как государственный праздник, и он стал нерабочим днём. Поэтому выходные всегда переносились, тем более, что и Первое мая «отмечали» два дня: второго самый передовой – рабочий – класс, на одной шестой части суши планеты Земля, дружно поправлял здоровье. Если воскресенье было пятого, его «добавляли» к первому, если шестого – к Девятому.

Даже если Светлое Христово Воскресение выпадало на пятое мая, то для советского электората оно не было «светлым». По этому поводу в народе сочинялись едко-красноречивые памфлеты, но комунизтическая власть стояла насмерть! По-другому она не умела.

И смерть ей пришла. Августовской Победе уже третий десяток, но «призрак комунизма» в эРэФии не только не изжит – дело Ленина живёт и побеждает. Как и тело Ленина на главной площади Российской столицы. Как тут не вспомнить строчки любимого сталинского пиита:

«Товарищ Ленин, я Вам докладываю:
Не по службе, а по душе.
Товарищ Ленин, работа адовая
Будет сделана и делается уже».

Не будем гадать, кто в этой работе преуспел больше, но как только начинаешь понимать, что происходит в стране, так сразу перестаёшь понимать, что в ней творится.

Как только начинаешь слушать, о чём вещают все электронагревательные приборы, ощущение такое, что попал в сумасшедший дом для глухонемых: каждый кричит, что нужно делать, но никто никого не слышит. Потому, что не желает слышать.

И что самое прискорбное, церковь хотя и пытается подсказать выход из тупика, но с зашоренными глазами, поэтому указывает в прямо противоположном направлении.

Беседуя с афонскими старцами, поражаешься их прозорливости, способности видеть и оценивать, что творится в России, даже не имея информации. «Пророки предвидят будущее, потому что прозревают его в настоящем. Они просто хорошо знают человеческую натуру». Эти слова аввы А-я стали для меня откровением: оказывается как всё просто!

Но не будем забегать вперёд, 5-го мая мои бренные кости ещё не добрались до Святогорья. Нервы гудели натружено, а мозг лихорадочно соображал, чем бы занять такой прекрасный вечер. Получив ключи от уютного 2* номера, первым делом необходимо было горячим душем согреть усталые мышцы и ледяным остудить воспалённое воображение. И уже через полчаса мы с Димой – благочестивым, но гордым – были готовы на подвиги во славу царя и отечества.

Если то, чем нас потчевали в самолёте, позволительно назвать обедом, тогда тушканчика можно смело называть царём зверей. И хотя грех чревоугодия Вашему Покорному Слуге почти не ведом, предложение посетить местный ресторанчик было как нельзя кстати. Даже как-то невзначай вспомнилось, что у меня день рождения.

Последнее время на «майские» всегда уезжаю из Первопрестольной, чтобы избавить свои уши от «дружеских поздравлений». С изобретением мобильных телефонов у всех, кто вспоминает обо мне всякий час, появилась прекрасная возможность написать коротенькое SMS-поздравление, избавляющее от необходимости тратить уйму времени на никчемные ответы и благодарности. А если кто-то «забыл» поздравить, то оно и к лучшему.

Путешествия же дарят нам уникальную возможность познакомиться поближе с приятными попутчиками, и забыть о тех, с кем никогда не пошёл бы в разведку. Дима во всех отношениях был «попутчик из первой когорты», поэтому знакомиться с городом мы решили вместе.

Очаровательная хозяйка отеля, представившаяся Маргаритой, любезно согласилась подвезти нас до ресторанчика, где, по её мнению, лучше всех в городе готовят октопусы. Как можно не согласиться с дамой, тем более что трактирное заведение явно принадлежало её брату. Это, конечно, детали, все мы братья в этом мiре, но почему бы не сделать приятное родственнику: сезон-то ещё не начался и трактир не ломился от посетителей.

По большому счёту, сегодня мы с Димой были первыми. Янис, так звали хозяина, на вид лет пятидесяти, был немного тучен, седоват, зато безмерно добродушен. По-русски он говорил довольно сносно, вероятно русские туристы и паломники бывали здесь более частыми и желанными гостями, чем разные представители просвещённой Европы. Мой попутчик, по моим наблюдениям, готовился к путешествию очень тщательно, аще убо выучил несколько фраз по-гречески, и даже не поленился приобрести и захватить с собой русско-греческий разговорник.

– Калиспэра! Пос эстэ? – Приветствие на родном языке было для Яниса настолько приятной неожиданностью, что улыбка весь вечер не сходила с его лица.

– Калиспэра! Эфхаристо. Имэ поли харуменос. (Добрый вечер. Спасибо. Я очень рад).

Хотя наш затрапезный вид никак не предвещал щедрых чаевых, видимо, не всё меряется деньгами в этом мiре: смiрение и невзыскательность паломников он ценил не менее высоко.

Янис держал здесь ресторан, должно быть, не первый год, поэтому интуиция его не подвела и на этот раз. Даже музыку он «угадал в десятку», и весь вечер нам ласкали слух неторопливые греческие и даже русские мелодии, а не какой-нибудь рэп или «хэви метал».

Рюмочка «бузы», – греческой водки – согрела душу, и Дима, доселе более молчавший, стал намного словоохотливее.

Узнав, по какому случаю мы, собственно говоря, вкушаем брашно, от всей души меня поздравил и даже в стихах, что было приятно вдвойне. Ибо творческие люди, даже при всех своих недостатках, как правило, личности неординарные, не «безликая серая масса». Ответив стихами же на его благой порыв, мы как бы обменялись верительными грамотами, и беседа потекла неукротимым потоком слов душевных, ласкающих барабанные перепонки.

Тем временем Янис принёс нам долгожданные деликатесы, а бутылочка «Халкидики» перевела последние минорные аккорды нашего настроения в «фа-диез мажор».

Правда, вспоминая то наслаждение или лучше сказать блаженство, с каким вкушал это блюдо автор известного бестселлера, мы были немного не то чтобы разочарованы – просто малость удивлены: что же такого особенного он в нём нашёл? «Включив» умный вид тонких ценителей морепродуктов, мы с Димой перешли от слов к делу.

Если кто никогда не вкушал октопусов, однако читал известный бестселлер и исходит завистливой слюной, скажу прямо: сей диликатесс мало отличается от маринованного дождевого червя, кабы того увеличить раз в десять, порезать пальчиками и пожарить на углях. Ради чего раб Божий Алексий был готов продать душу дьяволу, мне совершенно непонятно.

Говоря откровенно, если бы Янис, к примеру, захотел попасть в Книгу рекордов Гиннеса или позволить себе нанять в качестве посудомойки Билла Гейтса, ему было бы достаточно открыть свой ресторанчик где-нибудь в Твери аль Урюпинске и «озаглавить» сие блюдо, скажем, «Члены КПСС». Желающие вкусить его записывались бы за год вперёд, и можно было смело «обезжиривать» наивных посетителей на кругленькую сумму.

Но, видимо, Янис был «самых честных правил» или только самых честных грабил, во всяком случае, подобная затея ему в голову не пришла. Тем лучше. Мы же без негативных эмоций приступили к трапезе и даже стали нахваливать здешних поваров.

Бутылочка «Халкидики» также сделала своё дело, и первый вечер на гостеприимной греческой земле прошёл на уровне «пятого неба». Если бы октопусы ещё и не подгорели, тогда бы точно были на «седьмом». Посоревновавшись с Димой в искусстве благоречия и обсудив тайны мадридского двора, мы как-то незаметно перешли к десерту. Чашечка ароматного кофе с холодной водой, – а греки по-другому не пьют, – сделала наш вечер просто сказочным.

– Мэ синхоритэ. Посо кони? – подал голос мой юный друг. (Извините. Сколько с нас?)

– Ористэ! – Янис положил на столик счёт. (Пожалуйста)

Незначительно «облегчив» наши портмоне, мы не забыли прочитать благодарственную молитву, после чего направились к выходу.

– Хэретэ! – возопил благочестивый, но гордый гостеприимному хозяину. (До свидания)

– О Фэос воифос! – был ответ. (Да поможет вам Бог)

Душевно распрощавшись с Янисом & К°, новоиспечённые друзья отправились погулять по городу, дабы иметь о нём полное представление. А на сытый желудок и представление всегда рисуется в совершенно иной палитре. Если быть предельно точным, то «по литру».

Театров и музеев в городке был явный дефицит, по правде сказать, местные и слов-то таких не знают. Зато ресторанчиков, лавок и отелей было настолько с избытком, что сразу вспомнился уездный город N из популярного романа Ильфа и Петрова. Только там люди рождались, ажбы постричься, побриться и сразу умереть. А в Урануполисе жители рождаются в сувенирной лавке или в отеле. Хотя, кто бывал в Южной Италии или Испании, вряд ли чему-то удивятся. Этим живут все южные приморские городки, так, что америки для себя мы не открыли.

Единственная достопримечательность «планетарного масштаба» – это сторожевая башня! Построенная в XII веке, она до сих пор напоминает о славной истории отражения пиратских набегов жителями Урануполиса в средние века. А в нынешнем веке служит украшением центральной площади.

Прогулявшись по довольно-таки уютной набережной с обилием цветов и субтропических дерев, насладившись превосходным зрелищем южного заката, мы вспомнили, что утро для нас начнётся не то чтобы с рассветом, а немного пораньше. Если мы хотим попасть на Афон, то расслабляться не стоило. Поэтому ввиду очень быстро опускающейся южной ночи, устремили наши взоры в сторону отеля.

Чем хороши все приморские городки, так это тем, что вытянуты вдоль побережья, и в них даже пьяному ёжику невозможно заблудиться. Но это только на первый взгляд.

Несмотря на то, что в молодости меня учили безошибочно ориентироваться в любой местности, разведчиком мне стать было-таки не суждено. Слава Богу за всё, но навык пригодился.

Отель наш находился на самой окраине города, поэтому путь, вроде бы, предстоял неблизкий. К тому же Маргарита везла нас довольно-таки продолжительное время, и мне показалось, что «домой» мы будем тащиться больше часа.

Однако знакомые очертания нарисовались достаточно скоро, и контуры его врезались в память, но что-то уж очень быстро, как мне померещилось, мы до него дошли. Дима пока не проявлял видимого безпокойства, и мы продолжили наш тернистый путь по цветущей долине под соловьиный аккомпанемент.

Вот уже последние огни скрылись за поворотом, и дорога пошла между небольших сопок и реликтового леса. А где же отель? Непонятно.

На обочине дороги показалась миниатюрная часовенка, которую мы точно видели. Весь вопрос: когда? И чем дальше мы углублялись в неизвестность, тем отчётливее становилось, что не напрасно азъ недостойный сменил профессию: в разведчики явно не гожусь.

Пришлось всё-таки прислушаться к голосу разума и повернуть обратно. Димон был уже готов покрошить меня в лапшу, но кристально чистый воздух, ночная прохлада и соловьиное пение чуть-чуть смягчили его душу, и он ограничился лишь двумя-тремя фразами по поводу моей «профессиональной интуиции». Что делать, и на старуху бывает проруха.

Если бы он знал, что его ждёт завтра, то придержал бы свой язык на уровне гланд. Но разве что пророки могут предсказать, что нас ждёт завтра. Ан нет пророка в своём отечестве…

Вот и наш отель! Хоть и 2*, но с бассейном. На моё предложение охладить темперамент Дима ответил «б-р-р-р», и всё-таки любезно согласился сопроводить меня до купели.

Купание во святых источниках – явно не его стихия.

Вода в бассейне была ненамного теплее, чем на Крещение в Дивеево, тем не менее это не помешало мне с полчасика поудивлять местный бомонд. Очаровательная Маргарита подумала, вероятно, что в её тихую обитель пожаловали не паломники, а «руссо туристо – облико не совсем морале», поэтому приготовила «десерт».

Одна из её подруг была примерно её возраста, черноволосая, смуглая, с формами «а ля Рубенс отдыхает». Голос представлял нечто среднее меж иерихонской трубой и сиреной пожарной машины, смех напоминал плач козодоя, а неистовая мимика – танец Майкла Джексона.

Вторая была моложе, светлолицая, тоже жгучая брюнетка, по формам уступавшая первой примерно вполовину. Цветастый топик был настолько невесом и так плотно облегал её естество, что казался нарисованным на теле; а бриджи просто сливались с южным загаром. И если бы не полузакрытые татуировки в виде бабочки на левом плече и в виде дракона на правом бедре, и рельефно выступающие контуры нижнего белья, то можно было подумать…

Но лучше не думать. Кстати, у «первой леди» ядрёные ягодицы были едва прикрыты коротенькой юбчонкой с вырезами спереди и сзади аж до интимных мест, а полупрозрачный топик при отсутствии нижнего белья даже не пытался что-либо скрыть. Похотливый взгляд и размалёванные пухлые губы беззвучно горланили о том, как скучно жить без кобеля.

Не помню кто, но очень мудро заметил: когда рядом с мужчиной нет женщины, он начинает делать глупости; когда же рядом с женщиной нет мужчины, то она начинает делать пакости. Не знаю, что лучше, а что хуже, но I’m всегда стараюсь избегать подобного общения.

Третья была моложавой шатенкой, чертами лица напоминавшую то ли дочь лихих степей, а может и Аравийской пустыни. Крупные серьги, кольца, браслеты дополняли её гардероб, состоящий из короткого сарафана цвета ультрамарин и причудливой формы босоножек-чулок.

Плечи и спина, меж тем, были открыты почти «до пупа» и вообще кутюрье, создавший этот шедевр фактически из носового платка, обладал незаурядным талантом, если сарафан более открывал, нежели скрывал вожделенное тело. Ярко-розовые бретельки были явно не от сарафана, зато на фоне кофейного загара смотрелись очень эффектно. Ногти – что на руках, что на ногах, и даже губы были выкрашены в тот же ядовитый ультрамарин.

Фигура её была точёная во всех отношениях, прямо как у Венеры Милосской, да и вообще в её облике было что-то венерическое. Голос её был тихий, вкрадчивый, движения как у павы, взгляд тёмных глаз заманчиво-выразительный и красноречиво свидетельствовал о том, что у этой мадам на уме. Если то, что скрывала её черепная коробка, позволительно назвать умом. Мамзель очень уж напоминала африканскую ящерицу игуану в момент охоты за добычей.

Говорят, чтоб стать манекенщицей, нужно иметь два образования и как минимум третьего размера. Игуана зѣло соответствовала этим стандартам, потому в более благородном занятии представить её было сложно. Отсутствие самца по жизни также выражала каждая её клетка.

Мужчина средних лет, составлявший им компанию в этот вечер, бывший, скорее всего, сутенёром (хотя зачем так плохо думать о людях), был среднестатистическим греком, с густой, как у льва, шевелюрой, без особых примет и вредных привычек. Впрочем, он удалился спустя непродолжительное время, так что нарисовать его в памяти у меня не получилось. Да и, честно говоря, не было особого желания.

Дима тем временем уселся строчить повествование на тему прожитого дня. Везёт мне на попутчиков-летописцев! Ачеть не исключён вариант, что когда-нибудь лет через эдак… мне бросится в глаза со стеллажа книжной ярмарки знакомое имя, и броский заголовок заставит потянуться за портмоне. Тогда уже вся страна, а может быть и весь мiръ узнает, что в лето две тысячи …надцатое от Рождества Христова, мая в четвёртый день, два брата-россиянина прибыли на благословенную греческую землю, чтобы вписать ещё одну яркую страницу в летопись своих паломнических устремлений.

Когда Маргарита решила полюбопытствовать, не «сварился» ли Ваш Покорный Слуга в ледяной (по её понятиям) воде, пришлось сделать жест доброй воли и прекратить шокировать публику. Её подруги по-разному, но очень бурно выражали восторг по поводу силы русского духа, строения моего тела или чего-то ещё, что это самое бренное тело дополняет. Так и хотелось подколоть их чем-нибудь, типа «почём вы, девушки, красивых любите?» Но смысл сей шутки понятен и свеж лишь родившимся в России, а на большее те красавицы вряд ли бы вдохновили даже С.Есенина. Поэтому автор этих строк решил благоразумно промолчать.

Махровое полотенце повысило мой тонус ещё на пару градусов, а восторженные женские голоса ещё на пару децибел. Поскольку отель по своим размерам уступал «Метрополю» примерно на два порядка, необходимости одеваться, чтобы проследовать в свой номер, не было никакой. Более того, у меня возникло такое ощущение, что если бы азъ многогрешный решился искупаться в «костюме Адама», то и тогда никакого шока бы не было.

Местный бомонд подобным вещам давно перестал удивляться. И мне, вдруг подумалось: «Интересно, а наши ночные бабочки на Тверской, одеваются и ведут себя скромнее или азъ недостойный настолько отстал от жизни, что не поспеваю за падением нравов?»

После всего увиденного и пережитого мне стала очень даже понятна позиция Афонского Протата, ни под каким предлогом не пускать особей женского пола в свою вотчину! Окажись Ваш Покорный Слуга на их месте, и моя позиция по этому вопросу была бы твёрже гранита.

С этими мыслями, после прочтения вечерних правил, азъ твёрдоубеждённый отошёл ко… не пугайтесь, ко сну. Сон в первую «греческую» ночь был поистине младенческим.

Глава IV
«Агио Пантелеимон»

Что день грядущий нам готовит? Как гласит известная народная мудрость «Знать бы, где упасть – соломки бы подстелил».

* * *

Исходя из факта, что соломки мы не захватили с собой, падать мы не собирались. Более того, собрались подниматься по «духовной лествице» на Святую Гору. И эту самую лествицу нам предстояло преодолеть за неполных две недели.

Вот чего мы действительно меньше всего ожидали по нашем пробуждении, так это проливного дождя. Замечательный вчерашний вечер и сказочный закат такой погоды вовсе не предвещали. Почему вдруг небо опять расплакалось, одному Господу ведомо. В народе говорят, что радуга – это врата Рая, а чтобы увидеть радугу, нужно пережить дождь. Очень скоро мы это поймём, ибо ничего в этом мiре не происходит не по Божьей воле. Тем паче на Афоне!

Хотя телом мы до него ещё не добрались, но душой и мыслями были там. Уже парили чайками над тихим побережьем, шумели листвой дерев в лесах и рощах, облаками обнимали вершину Святой Горы. А для того, чтобы ко всему этому прикоснуться, всё это постичь, требовалось всего ничего: получить Диамонитирион, купить билет и… А что и? Pleasе в путь!

Прочитав утренние правила и «утопив грехи во святой воде», можно было расслабиться и подумать немножко о мiрском. Завтрак был не намного сытнее, чем вчерашний обед «под крылом самолёта». Знать бы, так можно было смело почивать ещё полчаса, сил бы это дало несравненно больше. Дивен Бог во святых Своих!

Сколько же мы грешные тратим времени, средств, а порой и здоровья, чтобы восстановить утраченные силы, тогда как святые по горячей молитве даром получали благодать от Бога!

Ну, когда же, наконец, Небо успокоится? Неужели столько грехов накопилось, что суток не хватило, дабы их смыть? Дима, чтобы не пребывать в праздности и унынии, устроился поудобнее в кресле на балконе, и решил, не теряя времени даром, продолжать писать свои путевые заметки. Мне ничего другого не оставалось, как изучать путеводители, авось пригодится.

Ливень тем временем даже не думал успокаиваться. Хорошо, что мы вчера не поленились прогуляться и пофотографироваться. Спозаранку такого желания почему-то не возникало. Однако до «консульства» нужно было всё же как-то добираться, но как?

Мрачные мысли прервал вкрадчивый стук в дверь. Открываю – Маргарита.

– Вас подвезти до пристани? – проговорила наша очаровательная хозяйка на довольно-таки чистом английском языке.

– Конечно, если можно. Мы будем очень рады, – хотелось мне ответить ей, только мой английский был в своё время, согласно инструкции ВЦСПС, отмечен как «ниже среднего» по пятибалльной системе оценки знаний. Что удивительно, она меня вполне поняла, и через десять минут мы уже садились в «не первой свежести» «Форд».

Тем не менее ни о каком ропоте относительно неудобства и речи быть не могло. По сравнению с утренней яичницей, тем паче чечевичной похлёбкой, это был Божий дар, поэтому всю дорогу мы возносили молитвы Творцу по поводу непонятно за что дарованной нам милости.

Возле «Проскинитон Графионе» – так официально именуется тот заветный домик, где выдают афонские паспорта – Диамонитирионы, несмотря на проливной дождь, толпились два десятка желающих к нам присоединиться. Подождём, куда деваться.

Однако ждать пришлось совсем недолго, аще убо процедура занимает минимум времени. Купить билеты на паром так же не составило труда: касса находится с другого торца здания. Теперь можно было расслабиться, но так, чтобы не «проспать» посадку на плавсредство.

Ваш покорный ещё со времён службы в N-м «почтовом ящике» привык к тяготам походной жизни, поэтому «вылечился» от греха чревоугодия. Дима же был продуктом другого поколения, и пройти мимо ароматно пахнущей стойки было выше его сил.

На его предложение вкусить чего-нибудь подостойнее «казённого завтрака», автор этих строк как можно любезнее ответил, что «столько не ворую». Димыч уловил намёк, но всё же сидеть дурнем при таких ароматах было для него «выше крыши».

Чашечка обжигающего кофе с холодной водой и порцией фисташкового мороженого придала несколько суровому выражению его лица столько блаженства, что прямо хоть сейчас на икону. Как всё-таки мало нужно человеку для счастья! Особенно советскому…

Меж тем стрелки некогда подаренного мне одним солидным господином «Сейко» напомнили, что пора бы и честь знать. Толпа исключительно мужского рода шумно начала подаваться в сторону пристани. Все как один были сосредоточены и немногословны. Афон!

Его дыхание ощущалось даже здесь. Дима, с видимым сожалением (ну почему так мало!) допив ароматный напиток, не стал гадать на кофейной гуще, взвалил на плечи скромный рюкзак, который оказался больше него самого, и мы летящей походкой засеменили к арсане.

Белоснежный «Агио Пантелеимон», подобно гигантскому киту раскрыв могучую «пасть», поглощал желающих попасть на Афон в своё безразмерное чрево. Бдительные таможенники у всех проверяли наличие Диамонитирионов, и только после этого давали «добро» на посадку.

Поднявшись по трапу на верхнюю палубу, мы облюбовали себе довольно-таки уютное местечко в кают-компании. Мягкие удобные диванчики, кондиционер, бар – м-да! паломники на Святую Гору аскетизмом явно не страдают. И тут же поймал себя на мысли, что не мне грешному судить, и возблагодарил Творца за очередную проявленную к нам недостойным милость.

Взревели винты, «клюв» закрылся и, без традиционного в России «Прощания славянки», «Агио Пантелеимон» взял курс на юг. Утопающие в зелени кварталы Урануполиса накрыла пелена дождя, и очень скоро даже сторожевую башню невозможно было разглядеть.

Чайки, однако, как ни в чём не бывало, парили над пучиной морской и сопровождали мерный гул винтов своим навязчивым криком. Несколько смельчаков, не побоявшихся растаять под проливным дождём, кидали им кусочки корма. Чайки громко «благодарили» на своём языке, и это хоть немного разнообразило монотонность нашего путешествия.

Салон, меж тем, заполнился «на все сто», ибо желающих мокнуть под дождём на палубе в этот день не нашлось. Нам с Димой составили компанию представители Нового Света, насколько азъ недостойный смог разобрать их американский английский. Да и по поведению, уж кого-кого, а соединённоштатников можно отличить всегда.

Прямо напротив меня «бросил якорь» мужчиночка центнера полтора весом. Глядя на выражение его лица, так и подмывало спросить: «Простите, вы художник, или просто с похмелья?» Однако познания мистера соединённоштатника в русском языке, видимо ограничивались словами «водка» и «русская мафия».

Хотя в лихие 90-е во все языки мiра вплелось ещё слово «перестройка» (прошу не путать с перестрелкой). Тем не менее, мало кто понимал его истинный смысл, поскольку строить во всём цивилизованном мiре как-то принято один раз и навсегда, и это действо на собачьем языке звучит «building». Перестраивать модно лишь в Стране Дураков, «у них» перестройка переводится как «дебилдинг», что, впрочем, не так уж и далеко от истины.

Ещё для таких случаев у меня припасено дежурное: «Простите, вы тоже плывёте этим паромом?» Но вовремя осёкся, ибо, зная «чувство юмора» соединённоштатников, дабы ответить на подобный вопрос, у господина мог произойти «сбой компьютера». Посему автор этих строк на его приветствие ограничился лишь кивком головы.

Дима опять был целиком поглощён созданием своего безсмертного творения, предоставив мне грешному с головой погрузиться в чтение. Увидеть пейзаж за бортом мешали замутнённые дождём окна кают-компании, а желания проветриться, по-прежнему, не возникало.

Янки вели себя довольно шумно, поэтому попытка сосредоточить всё внимание на книге мне тоже не удалась. Мужчиночка «в полтора центнера» рассказывал более молодому соседу что-то смешное, видимо анекдот типа «Встретились Билл Клинтон и Дебил Ельцин…» Молодой от души хохотал, обнажая все свои тридцать три прокуренных зуба.

ВПС хотел было с явным неудовольствием предпочесть столь почётному соседству променад под дождём, но внутренний голос призывал ко смирению, к любви и терпению. Видимо, таким образом Всевидящий проверял меня «на вшивость». Преодолев малодушный порыв, азъ недостойный начал читать Иисусову молитву. «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго». «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере, помилуй мя грешнаго». «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, помилуй мя грешнаго».

Тёплая компания вдруг неожиданно ощутила чувство голода и гуськом направилась в сторону барной стойки. Воздав хвалу Господу нашему, I’m, не прекращая молитвы, решил-таки полюбоваться открывшейся картиной побережья, благо не поленился захватить с собой ещё принесённый отцом с фронтов Второй Мiровой войны армейский бинокль.

Справа, за пеленой дождя, трудно было что-либо разглядеть. Зато слева уже показались на фоне поросших лесом скал крохотные кельи отшельников, причудливые купола часовен, сторожевые башни и арсаны монастырских пристаней.

Красота пейзажа заставила меня всё-таки покинуть уютный уголок и выйти на палубу. Но цейсовская оптика быстро «вышла из строя», поскольку протирать её при таком дожде нужно было поминутно. Стоять в проходе было также невозможно из-за слишком большого количества любопытных, поэтому пришлось вернуться к насиженному месту.

Дима, наконец, оторвался от дневниковых записей и обратился ко мне с надеждой:

– Сэр, а не худо бы нам кофию испить! – и он смачно и шумно сглотнул слюну.

– Отнюдь. И даже пирожка откушать, – желая не удаляться манер, ответил ВПС.

– Так за чем дело стало? Вперёд! – скомандовал мой юный друг, и мы предприняли попытку прорваться к барной стойке. Но не тут-то было!

Желающих хватало с избытком, но юнга готов был стоять до победного. Мне такая затея была не по душе, но из солидарности решил не бросать попутчика. Минут через десять желание пропало окончательно, и со словами «Сеня, я жду тебя за столиком», азъ неголодный не спеша возвратился на исходный рубеж. Мужчиночка «в полтора центнера» со своим компаньоном уже уютно расположились за столиком, и на этот раз молодой, бурно жестикулируя, о чём-то рассказывал. Из его рассказа мне удалось выхватить лишь несколько знакомых слов, но то, что у молодого где-то под Филадельфией жена и дети – факт неоспоримый.

Димыч всё-таки достоял до победного, и запах Chibo защекотал мой нос. А когда он вонзил свои бивни в румяный тостик с беконом и сыром, под ложечкой у меня предательски заурчало.

Дабы не смущать присутствующих, автор этих строк снова углубился в духовное чтение, «стараясь не о пище тленной, но о пище, пребывающей в жизнь вечную, которую даст вам Сын Человеческий», как наставлял автора известного бестселлера его духовник. Мне же наставлять было некого, самого бы кто наставил, поэтому сотворив на максимум чело Сократа, Ваш Покорный Слуга истово внимал строкам Священного Писания.

Остались в прошлом Иваница, Зографская пристань, Дохиар, за пригорком показались купола Покровского храма Свято-Пантелеймонова монастыря. Ещё минута, и вся панорама чудесной обители предстала нашему пытливому взору.

Публика всё-таки высыпала на палубу, не в силах устоять перед такой красотищей. Объективы фотокамер мелькали перед моим носом с калейдоскопической быстротой, стараясь не пропустить самый выгодный ракурс. Мой же взгляд был прикован к монастырю как магнитом.

Паром уже со снайперской точностью причаливал к арсану, когда у меня неистово возникло желание «зайти на сайт». «Интернет» располагался ближе к корме, & I’m не без гордости отметил, что «Агио Пантелеимон» – пожалуй, единственный корабль в мiре, где «интернет» только мужской. Сделав своё мокрое дело, ВПС с видимым облегчением подхватил рюкзак и не спеша начал продвигаться к выходу. И в этот самый момент увидел бегущего мне навстречу благочестивого, но гордого попутчика, с выпученными глазами.

– У тебя что, расстройство после завтрака? – спрашиваю юного паломника.

– Какое расстройство? Мы пролетели как фанера над Парижем. Уже в Дафни плывём.

– Как в Дафни? А остановки что, не было что ли? – азъ есмъ удивился ещё поболе.

– Была! Я думал, что вся толпа идёт на выход, а они монастырь фотографировали. И вдруг он р-р-раз, и отплыл! – Дима изобразил десницей жест, каким сазан уходит от рыболова.

– Фантастика! И что нам теперь делать? – спросил ваш покорный, больше для проформы.

Но тут в разговор включился невысокого роста седобородый монах, который подсказал нам, что не всё потеряно, паром скоро пойдёт обратно. На обратном пути он всегда заходит в «Пантелеимон», так что хлестать ушами по щекам не имеет смысла.

Азъ нетерпеливый остыл во мгновение, но Димон, как уже неоднократно отмечалось, был благочестивый, но гордый молодой человек. Последовать мудрому совету старца было не в его страстной натуре, и он по прибытии в Дафни принял безаппеляционное решение возвращаться во Свято-Пантелеимонов монастырь пешком. Несмотря на дождь. Несмотря ни на что!

Что тут скажешь? Разве что «Давай хоть в магазин зайдём». Благочестивый, но гордый, согласился, но вес рюкзаков и так зашкаливал, аще мы зашли лишь для того чтобы отметиться.

Поскучав минут пять среди полок, купив для приличия пластиковую бутылочку неро, и, не видя других причин задерживаться, молча побрели по бетонированной дороге. Проезжавшие мимо джипы и микроавтобусы щедро одаривали нас грязью.

Но вот последний дилижанс покинул центральную площадь (впрочем, единственную) Дафни, и главный порт Святогорья погрузился в звенящую тишину. Дождь заметно ослаб, но совсем не прекратился: пришлось облачиться в штормовки.

Прохлады, меж тем, не ощущалось, дорога достаточно резко поднималась в гору, и всё это вызвало обильное потовыделение. Через полчаса такой ходьбы одежду нашу можно было уже выжимать. Через час ноги гудели как струны гавайской гитары, а желудок так и норовил прилипнуть к позвоночнику. Но какими мелкими казались нам эти проблемы по сравнению с тем, что мы, наконец, на Афоне!

Не чуя ног под собой, мы добрели до небольшой часовенки, и решили всё-таки в ней передохну́ть. Дима тут же достал свой дневник, погрузился в творческий процесс, и, казалось, даже забыл обо мне. Азъ позабытый тем временем разоблачился «по форме № 2» и предпринял отчаянную попытку высушить на промозглом морском ветру всё, что выше пояса. Частично мне это удалось, но дальнейший путь всё равно свёл мои усилия к нулю по Кельвину.

Справа открывалась панорама величественного монастыря Ксиропотам, о котором хочется рассказать особо. Монастырь расположен на склоне горного хребта в некотором удалении от морского берега и окружён густым каштановым лесом.

Древние предания называют основательницей монастыря императрицу Пульхерию, дочь императора Аркадия. На берегу до сих пор стоит «башня Пульхерии» (450–457). Монастырь получил своё название по имени святого Павла Ксиропотама, человека царского происхождения, жившего здесь отшельником. Император Роман восстановил монастырь императрицы Пульхерии по его ходатайству.

Над дверью здешнего храма до сих пор сохранилась надпись на греческом языке: «Царевна Пульхерия, дочь Аркадия, первая построила этот святой монастырь; Вторым строителем был Роман вместе с иноками из Симонопетра, Святая Гора, 969–70».

Имя святого Павла мы находим уже в первом типиконе Святой Горы (971 год). Он не одобрял идею создания крупных монашеских общин, которую старался воплотить в жизнь преподобный Афанасий, видел идеал пустынножительства в маленьких изолированных скитах и отшельнических кельях. Император Константинопольский же принял сторону святого Афанасия, тем не менее Павел продолжал подвизаться, ведя строго аскетический образ жизни.

Но после кончины святого его община стала общежительным братством и к одиннадцатому веку превратилась в одно из богатейших на Святой Горе монашеских сообществ. С началом латинской оккупации и пиратских набегов Ксиропотам начал приходить в упадок.

В XIII веке, после Флорентийского собора, по указанию императора Михаила Палеолога монастырь принял унию с Римом. Однако, во время первой же совместной литургии монахов Ксиропотама и представителей римского духовенства мощное землетрясение уничтожило монастырь. Присутствовавшему при этом императору Михаилу Палеологу удалось спастись, а монахи погибли, все до единого!

Сын императора, Андроник, восстановил Ксиропотам как православный монастырь. Интересный факт: турецкий султан Селим I, завоеватель Египта (1512–20), щедро жертвовал на афонские монастыри и особенно Ксиропотаму. По словам самого султана, ему явились во сне Сорок Мучеников и повелели помогать этому монастырю.

Кроме собора в честь Сорока Мучеников Севастийских, Ксиропотам имеет ещё несколько небольших храмов и келий, расположенных к востоку от монастыря и в Карее. Сам же он по устроению внутренней жизни является исихастирием, то есть монастырём углублённой молитвенной жизни (исихия – молчание). Монахи, как духовное завещание святого Павла, соблюдают обет молчания, всячески ограничивая общение с внешним мiром.

Монастырские ворота открываются в одиннадцать часов по европейскому времени, лишь для прохода паломников от ворот до храмового придела, для поклонения святыням, и обратно.

В Ксиропотаме хранятся множество святынь. Пожалуй, главная из оных – крупнейшая из сохранившихся часть древа Животворящего Креста Господня. На ней до сих пор видно одно из отверстий от гвоздей, которыми были прибиты руки и стопы Христа Спасителя.

Среди других сокровищ – мощи святителя Поликарпа, Сорока Мучеников Севастийских, святителей Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста, святого Григория из Армении, мучеников Прокопия, Игнатия и Трифона, частицы одежды со следами крови святого Димитрия Солунского и мiро от его мощей.

Также в монастыре хранятся фрагменты даров волхвов; мантия, подаренная Константином Багрянородным; иконы Иоанна Предтечи, Святого Димитрия из Константинопольского храма Святой Софии; архиерейский жезл, сделанный из янтаря. Есть семь пареклисий внутри монастыря и девять вне его. В библиотеке также хранятся пергаментные и бумажные кодексы.

Если бы мы сразу по прибытии в Дафни решили пойти в Ксиропотам, то вполне могли успеть поклониться святыням. Время, однако, было упущено, а идти туда «на дурачка», чтобы просто поцеловать порог, особого желания не возникло.

Дождь, меж тем, почти прекратился, а до «Пантелеимона» ещё пилить и пилить. Просушиться при такой влажности всё равно не было шансов, и мы по-рыхлому собрались, дабы продолжить наш тернистый путь.

Бетонка резко уходила вправо, прямо же вела едва заметная тропа. Указателей было не видать ни зги, поэтому, решив не испытывать судьбу, мы пошли по дороге. В любом случае она приведёт нас к жилью, а вот тропа может завести Бог знает куда.

Всё, казалось бы, сделано было по инструкции, вот только помолиться забыли. Беседуя о проблемах глобализации, мы лихо мерили шаги, а куда? – непонятно.

Пока дорога шла «по горизонтали», особой усталости не чувствовалось. Но вот она пошла резко вверх, и тут уже вопрос возник как-то сам собой: а правильно ли мы идём? Ведь монастырь расположен на берегу моря, дорога должна идти вниз, а не вверх. И спросить было не у кого: ни машин, ни пешеходов. Дима уверенно шагал вперёд, никакая сила, казалось, не могла его столкнуть с пути истинного. Как ему рисовало его воспалённое воображение…

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго». «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере, помилуй мя грешнаго». «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради…» – рефреном слетало с моих уст.

Неожиданно из-за очередного поворота навстречу нам вышел бородатый безсребренник, ибо вся поклажа его состояла из посоха, выструганного из ствола трёхгодовалой осинки, а одежда была – нечто посредине между одеянием монаха и лохмотьями БОМЖа.

Путник шёл с непокрытой головой и в шлёпанцах на босу ногу. Из его уст вырывались заунывные звуки то ли молитвы, то ли херувимской песни на непонятном язы́ке.

– Do you speak English? – с надеждой обратился к нему азъ многогрешный. Незнакомец помотал головой, и продолжал свой путь, как ни в чём не бывало.

– «San Panteleimon» a que lado? – I’m решил блеснуть своими познаниями в испанском.

Незнакомец крутанул рукой типа «следуйте за мной» и продолжил печатать шаг, даже не обернувшись. Нам ничего не оставалось делать, как сменить вектор на 180° и ускорить поступь примерно вдвое. Под горку идти было значительно легче, однако успевать за «порожним» путником при нашей поклаже было несколько проблематично.

Видимо не зря наставлял Христос своих учеников, выходя в путь не брать с собой ничего, кроме горячей молитвы ко Господу. Путник, тем временем, вернул нас «на исходный рубеж» – к часовенке, и, указав правой рукой на ту самую тропку, свернул налево, по направлению к Дафни. Больше часа пешей прогулки по дождю вылетели «коту под хвост».

– Похоже, отшельник, – Дима, молчавший всю дорогу, наконец, разлепил уста.

– Или из Ксиропотама, дал обет молчания, – ВПС подытожил его умозаключение.

– Не похоже, что он монах. К тому же монахи все speakают по-английски, а этот только по-гречески. Или вообще ни по-какому, – юный паломник печально глядел ему вослед.

– Афон! – Мне больше нечего было добавить к сказанному, кроме, разве что лексики ненормативной в адрес юного друга. Мой хилый мозг переключился на «взять в толк, как нам идти по этой тропе», которая резко спускалась вниз в лесную чащу. На дне каньона шумел водопад, и шум воды настолько явственно ласкал наш слух, что лучше бы мы его не слышали.

После проливного дождя даже незаметный в жару ручеёк может стать непреодолимым препятствием. Димон, видимо вспоминая вчерашний вечер и свои упрёки в мой адрес, как-то в момент стал тихим и пушистым. Во всяком случае, при росте «метр с кепкой» его было не видать из афонской травы и не слыхать из-за шума воды.

Когда пробирались сквозь кустарник, наша одежда как губка впитывала всю посылаемую с листьев влагу. От сырой травы кроссовки уже «чавкали», но мы этого даже не замечали, поскольку мысли сосредоточились на разумных предложениях по форсированию водопада.

А вот и он! Зрелище действительно заслуживало внимания и нескольких кадров. Но выбирать ракурс в сырой траве, когда с каждой ветки тебе за шиворот добавляется «доза непослушания», желания не возникло ни у меня, ни у благочестивого, но гордого.

Переходить его вброд по камушкам тоже занятие не для слабонервных: камушки были сплошь покрыты илом, а рюкзачок не прибавлял остойчивости. Не видел в этот момент цвет своего лица, но Димыча можно было различить среди листвы лишь по одежде и то с трудом.

По всем мiрским канонам, за все его вчерашние реплики в мой адрес, сегодня I’m законно мог утопить его в том самом водопаде. Но мы люди православные, смиренные. Бог ему судия.

Время, меж тем на Афоне хоть и местное, но на месте не стоит. Из каньона нужно было выбираться, да и в монастырь поспешать. Таким макаром и к вечерней службе не поспеем.

И опять уста помимо воли начали глаголати Иисусову молитву. Чёток у меня с собой не было, понеже не могу сказать, сколько раз повторил её под соловьиный аккомпанемент, пока справа, метрах, примерно, в двухстах, не раздался треск. Что бы это могло быть? Уж не медведь ли или кабан решил нами пообедать? К такому сценарию мы явно готовы не были, оружием не запаслись. Всё же – вот что значит русский человек – надо полюбопытствовать!

Развернув стопы под прямым углом, двое умников направились навстречу приключениям. Всё оказалось намного прозаичнее: у старой сосны от тяжести обломился сук, зато через речку в этом месте был перекинут мост, да какой! Сработанный ещё рабами Рима. Антиквариат!

До чего же мудр Господь, знал, чем можно привлечь русского человека. Интересно, а мужчиночка «в полтора центнера», что из Америки, клюнул бы на такую приманку или проигнорировал? Хотя, скорее всего, его никогда бы не понесло в эти дебри на поиски приключений.

Скучный всё же народ соединённоштатники – нам не чета. Тратят миллионы долларов, чтобы поднять уровень адреналина в крови, а тут бесплатно! Только с Димоном дружить надо, тогда будет тебе и дудка, будет и свисток, будет и полный комплект приключений.

Преодолев водное препятствие по античному акведуку, мы ускорили шаг, поскольку тропа была именно в этом месте, мы просто с неё сбились на звериную. Вот и указатель! Монахи позаботились, выкрасили камни в кумачовый цвет. Тут уж не заблудишься.

Дима заметно повеселел и даже порозовел. Ему стало казаться, что до «Пантелеимона» мы дойдём «одной левой». Небо немного посветлело, хотя сплошная облачность и не рассеялась.

Поистине райское соловьиное пение не смолкало ни на минуту, тихий шёпот прибоя, доносившийся с побережья, дополнял этот ангельский концерт. Про молитву Димыч забывал как-то сразу, и вот уже начал строить планы на самое ближайшее будущее. Горячий душ и чашка чаю! А лучше кофию! Непременно с лукумом! Как всё-таки мало нужно человеку для счастья! И сразу наглядный урок: не буди лихо, пока оно тихо.

На очередном вираже житейское попечение в обратку пришлось отложить. Тропа раздваивалась, да так, что угадать правильное направление было бы не по силам даже Пинкертону.

Указателей не было; вернее, был, но валялся в сторонке, выдернутый чьей-то «заботливой» рукой или лапой, не суть важно, но нам от этого легче не стало. В какую сторону он указывал, восстановить было невозможно, ибо невозможно было понять, к чему он вообще крепился.

Идти на разведку означало заблудиться окончательно, Димон предложил бросить жребий.

– А ты что, язычник? – от моего неожиданного вопроса юный друг потерял дар речи.

– Почему язычник? Как Господь укажет, – дар речи к нему также неожиданно вернулся.

– А ты уверен, что Госпо́дь укажет, а не дьявол над нами посмеётся, – хотелось мне хоть раз заставить благочестивого, но гордого обратиться с молитвой ко Всемилостивому Творцу.

Дима пожал плечами, что означать могло одно: гордыня его поубавилась, но до полной победы было ещё вёрст триста и всё лесом. А если быть точнее, то по горам и по долам. По Святогорью! Поэтому, чтобы окончательно убедить юного друга в силе молитвы, автор этих строк осенил себя трижды крестным знамением, натянул на лицо смиренное выражение, опустился на колени, и неспешно начал читать молитву Животворящему Кресту:

Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бежат от лица Его ненавидящие Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих.

Дима стоял как вкопанный: глаза его выражали ту невидимую борьбу, которая происходит внутри маловерного, когда он умом понимает, что Господь обязательно придёт на помощь, но как? Каким образом? Какого ангела пошлёт, чтобы указать правильный путь?

Едва заметная усмешка на устах его была красноречивее всяких слов. И если усмешка перерастёт в циничное «ну и где же…», то человек уже никогда не станет убеждённым христианином. В этом Ваш Покорный Слуга убеждался неоднократно. Поэтому, продолжая осенять себя крестным знамением и кладя земные поклоны, азъ недостойный продолжал:

Радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняй бесы силою на тебе пропятого Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу дияволю, и даровавшего нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата.

О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь.

И только успел осенить себя крестным знамением и сделать последний земной поклон, как птичка-невеличка (по-моему, это был соловей) вспорхнула с ветки и стремглав пролетела мимо нас в сторону побережья. Дима не обратил на птаха ни малейшего внимания, даже не заметил его. Тем лучше.

Встав на две точки опоры, I’m голосом, не терпящим возражений, и характерным жестом вождя мiрового пролетариата указал нужное направление. Дима был до зѣла обескуражен.

– Откуда ты знаешь? – не понял причины моей «вдруг» осведомлённости юный друг.

– А откуда фамилия Двугорбый? – мой «китайский» вопрос сразил его наповал.

– Как откуда? От верблюда! – Димон всё ещё не «врубился» в мой чёрный юмор.

– Ну, вот, ты и ответил, – I’m взвалил на плечи рюкзак и лихо зашагал по направлению.

В несколько ошарашенном состоянии благочестивый, но гордый, молча следовал за мной. В его глазах застыл немой вопрос, сбивши глубокие морщины к са́мой переносице, словно он силился вспомнить закон Бойля-Мариотта применительно к спасению ямайских мартышек, но загасил уста на полторы задвижки. Если откровенно, то вчерашним бы вечером…

Подъёмы и спуски чередовались ещё пару раз, вскоре лес стал понемногу редеть. И вот, наконец, на фоне свинцовых облаков нарисовались кресты Покровского собора.

Духовной нагрузки на сегодняшний день начинающему христианину было вполне достаточно. Теперь можно было подумать и о бренном теле, и о миiрском попечении.

Но сюрпризы на сегодняшний день не закончились. Видимо mi hermano не до конца проникся мыслью, что старших обижать до зѣла нехорошо. Но об этом уже в следующей главе.

Глава V
«Первый блин комом»

Вы когда-нибудь слышали притчу о замерзающем воробье? Если нет, то не трудитесь искать её во Священном Писании, к большому сожалению её там нет. Почему к сожалению? Уж очень она поучительна даже при всей её краткости. Особенно для тех, кто плохо понимает церковно-славянский язык, зато зѣло борзо́ разбирается в народно-ненормативном.

А уж запоминается сия притча с первого раза и по гроб жития. Впрочем, на ваш суд…

«Одна маленькая, но гордая птичка, – пусть это будет воробей, – зимой, во время полёта подморозил крылья. Упал бедолага на землю, смерть неминуемая грядёт, взмолился Творцу. Смилостивился Господь над бедным птахом, проходящая мимо корова «сбросила» на него лепёшку. Отогрелся птах, вылез из дерьма и зачирикал от радости. А тут, как на грех, лиса мимо пробегала: услышала воробья, вытащила его и сожрала. Поэтому отсюда четыре морали:

– Высоко взлетел – в дерьмо попадёшь!

– Не тот твой враг, кто тебя… осчастливил;

– Не тот твой друг, кто тебя из дерьма вытащил;

– И главная: если уж в дерьмо попал, то сиди и не чирикай!»

* * *

Монастырь «Агио Пантелеимон», ещё в начале прошлого столетия самый большой на Святой горе, как по территории, так и по числу братии, – тогда в нём насчитывалось более двух тысяч монахов, – ныне занимает предпоследнее девятнадцатое место в иерархии афонских монастырей. В настоящее время там подвизается всего сорок человек братии, не считая послушников. К монастырю также относится скит Пресвятой Богородицы Ксилургу.

Основан монастырь богатым греком Фессалоникием (поэтому и назывался Фессалийским) на том самом месте, где ныне расположен Старый монастырь – Палеомонастирон, в настоящий момент пребывающий в запустении, но не в мерзости. В 1169 году Протат Святой горы передал эту территорию монастырю Ксилургу (Богородицы), принадлежащему русским монахам сербского происхождения. С XIV века он стал называться русским монастырём, или просто Русик. В официальных же документах всегда именовался как Агио Пантелеимон.

В монастыре первоначально жили как русские, так и греческие монахи, причём последних было больше, и даже игумен подписывался по-гречески. Но по мере освобождения Руси от монголо-татарского ига, число русских насельников росло год от года. В начале XIV века монастырь сгорел, и тогда братия решила переселиться поближе к морю, на место нынешнего. Восстановлен Русик при помощи Византийского императора и сербских владык.

Однако период процветания длился недолго, и вскоре монастырь столкнулся с проблемами экономического характера. В 1666 году в нём оставалось всего двадцать человек братии, а в начале XVIII века – и того меньше: всего два русских и два болгарских монаха.

В середине столетия монастырь опустел окончательно и был закрыт. Долгое время он находился под покровительством Великой Середины – Центра Монашеской республики.

В начале 1806 года начинается великое возрождение. Правитель Молдо-Валахии Скарлатос Каллимахес оказывает монастырю щедрую финансовую поддержку, и потому всяк его стал именовать «истинное общежитие каллимахидов». Но с возобновлением в Элладе войны за независимость, обитель снова пришла в упадок. С 1840 года сюда вновь потянулись иноки из матушки-России, и название «Русский» вновь стало господствующим.

Благодаря щедрым пожертвованиям императорской семьи, прочих благотворителей из России, монастырь возродился за короткое время. В 1875 году там подвизалось монахов числом уж более тысячи, и был избран первый игумен из русских. Также более тысячи выходцев из православной России поселились в скитах, кельях и каливах по всей территории Святогорья.

Строительство Кафоликона – главного собора в честь великомученика Пантелеимона, было закончено в 1821 году. Он построен в византийском стиле, но увенчан типично русскими куполами с золочёными крестами. С 1875 года службы ведутся на церковнославянском языке.

На греческом служат в храме Успения Пресвятой Богородицы. Новый храм Покрова Богородицы построен в 1853 году и восстановлен после пожара в 1887–88 годах. В храме два престола: Покровский и Александра Невского. При этом на территории монастыря находятся двенадцать параклисий – небольших храмов и часовен, и тринадцать вне его.

Напротив Кафоликона расположена трапезная на восемьсот человек. Здание очень выразительной архитектуры, снаружи украшено фресками, внутри – мозаикой и расписными потолками. Также внутри монастыря находится огромное здание библиотеки, где хранятся более двадцати тысяч томов, кодексы на бумаге и пергаменте с записями церковных текстов и музыки. Вне стен монастыря за монастырской оградой расположены больница, архондарик – монастырская гостиница (правильнее сказать странноприимный дом), усыпальница, и кладбище.

Сейчас, как уже отмечалось ранее, в монастыре проживают сорок монахов, хотя в скитах и отшельнических кельях их гораздо больше. Просто, согласно эдикту, число братии не может превышать численности иноков монастыря Ксиропотам, где подвизается пятьдесят человек. Таким образом, греки как бы охраняют своё право на владение святогорскими монастырями.

Если раньше, в прошедшие века русских отличала именно склонность к коллективизму, общежительному укладу монастырской жизни, то теперь у наших соотечественников в чести пустынножительство – уход в отдалённые кельи, горные каливы, уединённые исихастирионы.

На Афоне уже давно существует как бы скрытое соперничество русских и греков. Русских монахов даже во взгляде отличает то, что можно определить, как сокрушённое сердце. Не углублённое созерцание, а живое страдание движет ими на путях монашеского подвига.

Грекам свойственна задумчивость, русским же – страсть и дерзновение ко Всевышнему, мучительная неудовлетворённость собой и мiром. И за всем этим проглядывается радость человека, как бы идущего со Христом на Голгофу, с которой уже виден, уже сияет венец ослепительного Небесного Града, Небесного Царствия.

То, что странноприимный дом находится вне монастыря, за стенами, весьма удобно, поскольку бесконечным «туда-сюда» паломники не мешают молитвенной жизни монахов. Да и после закрытия монастырских врат, гости не остаются один-на-один со стихией, а смогут обрести хотя бы какое-никакое пристанище в любое время дня и ночи.

Нам с благочестивым, но гордым паломником посчастливилось прибыть в благодатную обитель именно «в любое» и не самое подходящее время. Архондарик был закрыт уже полчаса как, которые мы благополучно посвятили «в угоду гордыне». Поселиться нам не грозило до восьми вечера, аще убо правило соблюдалось неукоснительно. Азъ недостойный не стал говорить своему новоиспечённому другу совершенно естественных в таких случаях «в мiру» комплиментов, поскольку люди мы православные, и за каждое слово будем держать ответ на Страшном Суде. Да и Дима был настолько ошарашен, что ругал себя сам ещё похлеще.

Мечты о горячем чае развеялись как дым от костра, и душ в этот день, как назло, горячей водой тоже не страдал. Холодным же душем мы и так были сыты «выше головы», а желание идти куда-либо ещё под непрекращающимся дождём, даже в голову не могло прийти. Дела-а!

К нашим услугам была лишь уютная лавочка и кран с питьевой водой. ВПСлуга, ещё работая на изысканиях, не раз попадал в ещё более суровые условия, поэтому приобрёл соответствующую закалку: подножный корм всегда имел в наличии, на «авось» не полагался. Дима же был дитя другой эпохи, и проявлять до вечера чудеса смирения был явно не готов.

Понеже устав всех монастырей Святой Горы предписывает трапезу по́сле вечерней службы, то до заката нам предстояло «затянуть пояса». Поэтому от предложенного мной угощения, он даже из вежливости не стал отказываться. Интересно, а если бы мы «сели в лужу» по моему́ неразумию, благочестивый, но гордый повёл бы себя аналогичным образом?

Отогнав сии недостойные мысли, азъ многогрешный прикинул, чем бы занять время до вечерней службы. Внимательно изучив правила внутреннего распорядка для паломников, мы усвоили, что на вечерней службе должны присутствовать все в обязательном порядке.

Так как день был предпраздничный, всенощная была почти шестичасовая. Литургия также начиналась намного раньше, поэтому все монахи, которые в данный момент не несли послушаний, активно отдыхали. Гостей кроме нас тоже не было видно, видимо они, как все нормальные и благопокорливые люди, поселились утром, и разошлись «по интересам».

– Коли вещи где оставить, могли бы хотя бы по монастырю походить, – «чирикнул», наконец, мой незадачливый попутчик, и с досады аж пнул свой безразмерный рюкзак.

– Думаешь, что кто-нибудь их тронет? – подивился азъ многогрешный его неразумию.

– Да навряд ли, хотя куда идти-то? В лавке если что покупать, то лучше в последний день. Храмы и часовни тоже наверняка закрыты – все отдыхают перед службой. Тоска-а-а!

– Уныние, молодой человек – тяжкий грех, надо радоваться всему, что Господь дарует. Слава Богу за всё! – и после сказанного I’m осенил себя крестным знамением.

– Чему ж тут радоваться? – уставился на меня Димон, при этом пятернёй расправив чёлку.

– Хотя бы тому, что имеем крышу над головой. Могли бы до сих пор скитаться.

Тут мой собеседник немного потупился: видимо ВПС «наступил ему на больную мозоль». Но угрызений совести у меня не было и в помине, пусть ещё раз прочувствует, полезно. Впредь будет умнее. Но тут же, сменив «гнев на милость», решил расширить его кругозор.

– Одно то, что ты проснулся сегодня утром и почувствовал себя здоровым, а не больным, уже делает тебя счастливее многих, кто вообще не переживёт сегодняшний день. Согласен?

– Естессьно, о чём базар? – благочестивый, но гордый с явной неохотой пожал плещми.

– А раз понятно, тогда прикинь, что если у тебя есть еда в холодильнике и одежда на теле, крыша над головой и место, где можно соприкоснуть ухо с подушкой, то ты превосходишь три четверти людей на земле. А если при этом ещё стабильный доход и хрусты в кошельке, то ты богаче, чем девять из десяти человек в этом мiре. Усекаешь, к чему я клоню?

– Да ладно заливать-то, – скептицизм ещё светился брызгами шампанского в его очах.

– Вы, сударь, дремучий, как Муромский лес. Надо иногда прессу почитывать.

– И что же ты в ней вычитал? – брызги шампанского сменились блеском молнии.

– Вычитал, что если ты никогда не испытал страха в бою, одиночества тюремного заключения, агонии пыток и мук голода, то ты обогнал десятую часть населения земли.

Если ты можешь молиться в церкви без страха преследования, ареста, смертных пыток, то ты счастливее каждого второго на планете. И если ты теперь всё это знаешь, а ты же не будешь отрицать, что не знаешь, то ты один из ста, кому дан шанс.

– М-да, просветил, – Дима устремил взгляд в потолок, как будто там высветилось созвездие Кассиопея. – Может мне чечёточку сплясать. Или попрыгать от радости?

– Прыгать – это лишнее, а вот бодрость духа сохранять нужно всегда, если ты считаешь себя паломником. Ты вообще знаешь, почему паломников именно так называют?

– Не-а, слышал чё-то краем уха, но не въехал, – и он «вкрутил лампочку» возле уха.

– Оно и видать. Паломничеству уже скоро два тысячелетия. Ещё первые новообращённые апостолами христиане стремились побывать на Святой Земле, где ступал Сам Господь, Пресвятая Богородица, ветхозаветные патриархи и пророки. И как символ пребывания на Святой Земле, они несли с собой пальмовые ветви. Перед такими людьми открывались все двери: любой почитал за честь принять посланца со Святой Земли.

«В какой бы город или селение ни вошли вы, наведывайтесь, кто в нём достоин, и там оставайтесь, пока не выйдете; А входя в дом, приветствуйте его, говоря: «мiръ дому сему». И если дом будет достоин, то мiръ ваш придёт на него; если же не будет достоин, то мiръ ваш к вам возвратится. А если кто не примет вас и не послушает слов ваших, то, выходя из дома или из города того, оттрясите прах от ног ваших. Аминь глаголю вам: отраднее будет земле Содомской или Гоморрской в день Суда, нежели городу тому» [Мф.10; 11–15].

– Так это Он апостолам говорил, мы же не апостолы! – «смiрил» себя мой юный друг.

– А кто тебе мешает им быть? Мария Магдалина, царь Константин, князь Владимiр, что, родились ими? Или их изготовили на заводе «Компрессор» по спецзаказу? Апостолы те, кто, стяжав благодать Духа Святаго, просвещают людей светом Христовой Веры! Иуда Искариот был в числе двенадцати избранников, а апостолом не стал. А Савл поначалу был гонителем христиан, Христа в глаза не видел, зато стал не просто апостолом, а первоверховным!

Сколько посланий от Господа озвучено его устами. Вот и ты покайся, как апостол Павел, возлюби Всевышнего всем сердцем и душою, и ты станешь равноапостольным. И твоими устами будет глаголаться Слово Божие. А может и Откровение тебе пошлёт, как Иоанну Богослову, предскажешь дату Апокалипсиса. Зде́сь как раз уникальная возможность.

– Ну, ты скажешь тоже, – Дима закатил очи, будто воочию узрел картину Апокалипсиса.

– Скажу. Вот, к примеру, Антоний Великий просил Бога, чтобы показал ему самого совершенного человека на земле. И что же ты думаешь? Господь указал ему на самого простого сапожника в Александрии. Не на патриарха, не на архипастыря и, даже не на простого монаха.

На сапожника! Делай вывод… Паломничество, как утверждали святые отцы – это уход от греха не столько физически, сколько духовно. Главное в паломничестве – духовное совершенство, важно не куда́ ты идёшь, а сколько ты идёшь. Сначала восходишь помыслом, а потом уже ногами. Совершить подвиг – это подвинуться ко спасению, сделать ещё один шажок, ещё одно движение. А не броситься на амбразуру – это и дурак сумеет, если ему терять нечего.

Пядь – это толщина Креста Господня; преодолевая каждую пядь, ты приближаешься к духовному совершенству, и Благодатию Божию дойдёшь до Иерусалима.

Важно не где́ ты пребываешь, а в каком состоянии. Гордыня – самый тяжкий грех, поэтому если отправляешься с гордыней, то не дойдёшь. Ведь даже просто дойти до храма многим оказывается не под силу, а это тоже своего рода паломничество. Мария Египетская доплыла до Иерусалима, но незримая сила поначалу не пустила её в Храм Божий…

Наш разговор прервали вошедшие в архондарик туристы явно не «российского розлива». Что-то обсуждая на непонятном языке, и даже не перекрестившись на иконы Пресвятой Богородицы и целителя Пантелеимона, они обратились к нам на ломаном английском.

– No comprendo. Son russos, – ответил им ВПС на чисто-конкретно испанском. Но тут же осёкся… Грубить было явно лишним, даже если они в моём понимании совершили что-то из ряда вон выходящее. В конце концов, пред Богом и́м отвечать; моё дело – норка.

– Sorry. We are thinking… и дальше последовала продолжительная тирада на английско-румынском коктейле про то, о чём они думали. Судя по их виду и отсутствию поклажи, селиться они явно не собирались, а вот «откушать чаю» в гостевой трапезной были бы не прочь.

Ну, так и мы не отказались бы, но внутренний распорядок «Пантелеимона» был жёстче, чем климат Якутии. Хотя не исключено, что гости искали архондаричьего для того, чтобы он открыл им часовню, где хранятся все святыни русского монастыря. Но таких слов в средней школе не проходят, поэтому их сокровенное желание осталось для нас загадкой.

Потолкавшись ещё минуток несколько и полюбовавшись с балкона морской панорамой, гости направили стопы в сторону монастырского кладбища. Про него хочется рассказать особо, но поведаю как-нибудь позже, в другой главе. Ведь не прощаемся, sin embargo (однако)…

Мы же, проводив печальным взором гостей из некогда братской Румынии, вновь погрузились с головой в душеспасительную беседу. Мой собеседник не сказать, чтобы уж очень ей увлёкся, однако не находя другого занятия «более по душе», пытался переварить полученную информацию. От столь напряжённой работы мысли веки его стали сами собой слипаться, а скулы до «хруста в хрящах» сводило зевотой.

Проходивший мимо нас насельник Святого Пантелеимона, бросив даже беглый взгляд на «благочестивого, но гордого», не удержался от снисходительной усмешки:

– Ты говоришь, а у него в одно ухо влетает, а в другое вылетает.

– Ничего, что-нибудь да задержится, – азъ недостойный попытался вселить оптимизм во святого отца, хотя по большому счёту понимал, что, скорее всего, так оно и будет.

Димон, меж тем, встрепенулся, делая попытку всем своим видом показать, что беседа имеет для него историческое значение. И решил подтвердить это «компетентным» вопросом.

– Скажи, ну, вот если мы – паломники, и пришли в этот монастырь, а нас не селят. И что, нам оттрясти прах от ног наших? – он жалобно взглянул на свои мокрые кроссовки.

– Ну, во-первых, кто тебе сказал, что нас не поселят? А потом кто виноват, что мы не послушали доброго совета? Может Сам Господь глаголил устами того монаха, а мы решили проявить своеволие. Гордыня, mi hermano, – тяжкий грех, вот мы и страдаем за это. Смирение же есть высшая христианская добродетель. Сие есть истина! Аминь!

– Да, я очень гордый, – признался, наконец, самому себе мой незадачливый попутчик.

Азъ недовольный не стал ничего отвечать, да и зачем лишние слова, если человек, наконец, сам осознал свой грех. Стало быть, покается в нём на ближайшей исповеди.

Снова погрузившись в свои мысли, мы даже не заметили, что дождь прекратился, и монастырь потихоньку начал приходить в движение. Паломники, видимо отдыхавшие с дороги, стали выбираться из келий. Глядя на их цветущий и бодрый вид и «контрастируя» с ними по всем статьям, Дима ещё и ещё раз казнил себя за грех непослушания.

И как всё-таки Господь милостив к раскаявшимся грешникам! Сие также есмъ истина.

К нам подошли двое ребят, видимо проникшись сочувствием к нашему затрапезному виду. Судя по всему, они на Афоне пребывали не первый день, о чём свидетельствовала хотя бы многодневная щетина, но ещё не борода. По всей видимости, ребята только здесь приняли решение «внешне соответствовать». Китайский вопрос: «А вы чего здесь сидите?» – снова вернул моему юному другу постное выражение лица.

– Да вот, подчиняемся внутреннему распорядку, – мой ответ вызвал лёгкий смех.

– Запомните: здесь только один распорядок – всем управляет Богородица! Просите Её о чём хотите, и дано будет вам, – ответил нам тот, кто представился Владимiром.

– Слава, – его спутник также протянул нам десницу.

Представившись и обменявшись с нами крепкими рукопожатиями, наши новые друзья, заметив недоумение во взгляде, решили нас «просветить». При этом сначала они пригласили нас в келью и угостили горячим чаем из термоса. Это был даже не чай, а настой афонских трав. Причём до того ароматный и вкусный, что мой спутник сразу позабыл как обо всех проблемах и перипетиях сегодняшнего утра, так и о благодарственной молитве.

Тот, кого величать Владимiром, оказался более словоохотлив, и стал нам рассказывать об их многочисленных приключениях на Афоне. Пешешествуют они уже неделю, даже чуть больше, прошли весь полуостров вдоль и поперёк, остался последний и самый главный «рубеж»: подъём на вершину Святой горы.

Причём ребята хотят подняться на неё именно Девятого мая, хотя святые отцы пока не благословляют осуществлять подъём. На самой вершине до сих пор лежит снег, и в дождь там сорваться в пропасть – нечего делать. Но охота пуще неволи, их это не останавливает.

– А ты не находишь, что это – гордыня, – ваш покорный, приняв позицию святых отцов, попытался уберечь шибко рьяных путешественников от необдуманного шага.

– Почему гордыня? – Володя искренне удивился. – Естественное желание.

– Сам же говоришь, что восходить на Святую Гору нужно со смирением, с покаянием, а не с «посвящением» чему-то и кому-то. Во имя Господа, а не ради какой-то цели.

– Согласен. Но мы посвящаем подъём Великой Победе!

– Это ты считаешь, что она «великая», но ведь Господь может считать иначе. Прокола не боишься? Можно и шею свернуть, а то ещё и похлеще чего, – I’m твёрдо стоял на своём.

– Ничего, пойдём с Иисусовой молитвой – будем всю дорогу твердить, должно повезти.

– Дай-то Бог! Только для этого как раз послушание-то и нужно. А если без благословения пойдёте, то Господь не только не услышит, наоборот, ещё проблем прибавит.

– До сих пор везло. Мы ни в один монастырь заранее не звонили, хотя греки всегда просят. Но они по-русски не понимают, а греческого мы не знаем, что толку звонить-то, всё равно ничего не поймём, ещё хуже будет: они откажут, а мы припрёмся.

– А ты по-аглицки спикаешь? – вклинил словечко в разговор благочестивый, но гордый.

– В объёме средней школы, в которой немецкий изучал.

– Понятно. У нас та же песня. Пойдём тогда на авось, – азъ есмъ сказал, как отрезал.

– Так и нужно. Только если хотите поселиться, приходите перед закрытием. Если до другого монастыря уже не дойти, то вас всё равно поселить обязаны. Правило здесь такое. Потому как на земле ночевать категорически не благословляют. Змей здесь ядовитых не меряно, сразу тяпнет и кранты. Пауки всякие, да и кабаны, слух идёт даже медведи. В общем, полный комплект. Так что об этом даже не думайте, чтобы ночевать «не в стенах».

В крайнем случае, в Карее и в Дафни есть гостиницы, но они небольшие, и в них мест тоже может не быть. Можно постучаться к какому-нибудь отшельнику, но они тоже неохотно пускают, поскольку места у них мало, а на полу опасно. Змея и в дом заползти может.

– А они что, не боятся что ли? – Нам с Димой при одной мысли сделалась дрожь по телу.

– Так они ж святые люди, их бесы не трогают. А мы кто? – резонно вставил Слава.

– Кони в пальто. А конского волоса змеи боятся, – резон прозвучал и в моих словах.

– Твоего факт не испугаются. Так что лучше не испытывать судьбу, а «включить дурака».

– Не понял! Переведи на испанский – me esforzo, como el velocista antes de la salida.

– Buenas Aires, шлимазл, besa me mucho! – Володя лихо изобразил Бубу Касторского.

– Ну, это-то, как раз, понятно, в Одессе бывали. Ты по-нашему, по-бразильски.

– А по-нашему: приходишь в любой монастырь перед закатом, заходишь в архондарик, скидываешь поклажу и изображаешь глухонемого. Он тебе там что-то лопочет по-своему, вроде как мест нет, а ты ничего не отвечай, только кивай, как лошадь, и сиди, помалкивай. Мол, да, конечно, целиком одобрямс, только куды бечь? Он повозникает-повозникает и успокоится. А ты жди и не дёргайся. В словаре Даля «варвар» – это кто по-гречески не сечёт.

Минут через пять он тебя водичкой угостит с лукумом, ты прими с благодарностью, перекуси и опять сиди. Бузы нальёт – выпей и не забудь поблагодарить.

– Чего нальёт? – разлепил уста мой юный друг.

– Ну, бузы! Водка у них такая. Типа самогона, только виноградная, пробирает до кишок!

– Чача что ли? – скривился начинающий паломник, словно сел на раскалённую кочергу.

– Ну да, типа того. Крепкая, но пьётся приятно. Потом кофию предложат, и усталость как рукой снимет. А уж после этого поселят обязательно.

Это у них вроде как test такой, тебя проверить. Могут и пару «китайских» вопросов задать.

– На вшивость что ли проверяют? – мой вопрос, однако, не вызвал удивления.

– Навроде того. Если ты смиренный и упёртый, тогда поселят. А если права качать начнёшь, полицию вызовут и браслеты оденут. При этом если диамонитирион не продлён, то отправят с Афона и в компьютер внесут. Больше никогда сюда не попадёшь, по крайней мере, в ближайшем обозримом будущем.

Диамонитирион выдаётся на четыре дня, потом его необходимо продлевать, для этого в Карею идти, в Протат. А это время, деньги, нервы, ты что, этим заниматься будешь?

Да и не нужно это никому. На это никто не смотрит, если не возникаешь. А ежели возбухнешь, так всё равно выдворят, так что продлёнка однозначно не спасёт. Главное – всегда обращайся с молитвой к Богородице, Она всё управит. Проверено на собственном ливере.

Володя на минутку прервал рассказ, чтобы налить себе ещё «афонского чаю». Аромат снова наполнил келью, Слава достал какое-то экзотическое печенье, предложил нам.

У меня на всякий пожарный случай тоже всегда припасено. Посему повторный этап чаепития придал новый импульс нашей тёплой дружеской беседе.

– Во, кстати, случай у нас был, – заговорил доселе молчавший Слава. Мы в Зографе решили заночевать, это болгарский монастырь. Приходим полдевятого, а закат солнца сейчас на Афоне в девять, то есть означает полночь по-местному. Сиречь время бесов наступает.

– Это как так? – не понял мой юный попутчик.

– А так, правило здесь такое. Как солнце заходит, стрелки часов они на полночь ставят и ворота закрывают. Стучи – не стучи, всё равно не откроют. Вроде как бес к ним пожаловал. Тем более все они на службу уходят. А буянить будешь – сам знаешь. Разговор короткий.

– Строго.

– Зато справедливо. Ты слухай дальше. Зограф-то среди гор, там солнце раньше заходит за горизонт, так они и закрыли раньше. Мы приходим, по идее, за полчаса до закрытия, а монастырь уж полчаса, как закрыт. Вот тебе, бабушка, и Облом Петрович. Что делать?

Машин никаких нет, пёхать до ближайшего монастыря не меньше двух часов, а до Кареи и того больше. И калив никаких поблизости не изображено. Приплыли.

– Это вас Всевышний вразумил, чтобы не выпендривались, а поступали по чiну.

– Может быть. Сидим мы, короче, на рюкзаках, не знаем, что делать. И тут Вован предлагает усердно помолиться Богородице…

– А ещё акафист прочитать, – снова вклинился в беседу Владимiр. – И что ты думаешь? Только мы помолились, причём на коленях, только акафист открыли, глядим – джип рулит. Как раз в монастырь. Посигналил пару раз, ему ворота открыли, мы и вошли следом.

Сели на лавочку во дворе, сидим, нет никого. Все на службе. А когда служба закончилась, все на трапезу пошли, ну, и мы с ними. После трапезы выходим – архондаричий тут как здесь, поселили нас за милую душу, без проблем, монастырь почти пустой был.

Так что если проблемы возникают – молитесь Богородице. Только Она здесь всем управляет. Без Неё – никуда. Молитесь, и дано будет вам, ищите и обрящете.

А что, – подумалось мне, – может и вправду попросить нам Пречистую Деву, чтобы нас поселили «вне графика». Но быстро передумал: зачем лишний раз обращаться без дела, нужно терпеть. Терпение – есть Царствие Божие, – всегда любила повторять моя бабушка. Вот уж, воистину, Божьим человеком была. Та-акое смирение проявляла порой, только диву даёшься. Сразу вспоминаются святые угодники Божии, – только они на такое были способны.

Но, как мы смогли вскоре убедиться, Пресвятая Богородица настолько милосердна, тем более здесь, в Своём Уделе, что Её и просить нет никакой нужды.

Дверь неожиданно отворилась, и в комнату вошёл невысокий седой монах. Бросив на нас с Димой пронзительный взгляд из-под роговых очков, он проследовал в дальний угол, – если уместно так её обозначить – кельи, поскольку в ней свободно могла поместиться рота.

Большинство кроватей было свободно. Проще сказать, заняты были не больше десятка, остальные стояли, как попало. Отец И – й, как потом выяснилось архондаричiй, стал расставлять их в шахматном порядке. Просить о помощи, видать, было не в его правилах, – он привык приказывать. Поэтому, судя по резкости его движений, он, видимо, ждал проявления «разумной инициативы» с нашей стороны. Что ж, мы пскопские, мы не гордые.

– Батюшка, может помочь? – ВПСлуга решил проявить разумную инициативу.

– Помоги, – без тени смущения ответил святой отец, слегка скосив взгляд исподлобья.

Сделав Димычу характерный жест «айда», азъ невозмутимый с таким усердием принялся расставлять койки по заданной схеме, что отец И – й без видимого безпокойства оставил нас «на послушании» и занялся более интеллектуальной работой. В чём она заключалась, думаю, нет нужды сообщать моему дорогому читателю. А если в двух словах, то «бери больше – кидай дальше, пока летит – отдыхай». Примерно как в армии, только во славу Божию.

Меж тем кровати вскоре выстроились по ранжиру, и мы с «благочестивым, но гордым» были готовы на новые подвиги. Но Господь посчитал иначе – на сегодняшний день с нас достаточно. Отец И-й, закончив свой не совсем интеллектуальный труд, позвал нас в свой кабинет.

Комната, где располагается архондарик, не сказать, чтобы больших размеров, но и не клетушка. Стены сплошь увешаны иконами или заставлены стеллажами.

Аккуратность чувствовалась во всём, а аккуратные люди, как правило, понятливы, немногословны и с плоским юмором к ним лучше не приближаться. Поэтому I’m решил не испытывать батюшкин интеллект и благоразумно прикусил язык.

Архондаричiй пригласил нас в кабинет по одному, записал в книгу наши данные и, ни слова не говоря, выдал нам все причиндалы. Куда направляться, мы уже знали, и не стали задавать лишних «китайских» вопросов. От души поблагодарив отца И – я за проявленную к нам многогрешным милость, и, воздав хвалу Господу нашему Иисусу Христу и его Пречистой Матери, быстренько приготовили свои ложа к опочiванию.

Наших новых друзей на месте не оказалось, видимо они отправились в монастырскую лавку, поэтому нам никто не помешал привести себя в порядок, разобрать вещи и подготовиться к вечерней службе. Понеже азъ есмъ готовился к причастию, необходимо было вычитать все молитвенные правила. Дима решил присоединиться к нашим друзьям, и, оставшись в одиночестве, I’m раскрыл молитвослов и целиком ушёл в «пищу, пребывающую в жизнь вечную».

В растворённое окно проникал напоённый ароматом цветов и морской стихии свежий майский ветер. А соловьиные трели, как пение ангелов, не смолкали ни на секунду.

Под такой аккомпанемент и молитва проникала в душу с неимоверной лёгкостью и сразу находила отклик в истосковавшемся сердце. Помимо воли на память пришли слова, сказанные кем-то из великих: «Афон – это, может быть, и не совсем рай, но из того, что создано на этой грешной земле, к Раю ближе всего. Аскетический рай». Разве тут поспоришь?

Сколько времени продолжалось моё пребывание в раю, сказать невозможно: это самое время как будто остановилось. «Включил» его мой юный друг, без стука, но со скрипом растворив дверь. По блеску в его глазах и учащённому дыханию можно было подумать, что он долго гнался и, наконец, поймал Птицу счастья. Но всё оказалось гораздо прозаичнее: просто келья находится в пятом этаже.

Немного отдышавшись, Димон произнёс сокровенное:

– Чем занят? – тяга к «китайским» вопросам, видимо, никогда в нём не угаснет.

– Яко свиния лежит в калу, такмо и азъ греху служу, – последовавшая за этим минута молчания явно указала на то, что мой ответ ввёл собеседника в ступор.

– Я гляжу, ты здорово в роль вживаешься, – наконец промолвил благочестивый, но гордый, параллельно развязывая лямки на своём рюкзаке.

– Да како возможеши воззрети на мя или приступити ко мне, аки псу смердящему?

– С тобой всё ясно. А я хотел предложить тебе вместе по берегу прогуляться…

– Ступай, дитя мое, аки баклуши побивати на бреге морском. Но не опоздай ко службе.

Дима сложил в свой безразмерный рюкзак приобретённые в монастырской лавке святыньки и безмолвно, по-английски покинул келию. Азъ же многогрешный тотчас вернулся к прерванному занятию. Перейдя к «Последованию ко Святому причащению» и, дочитав до тропаря дня, вспомнил, что ныне празднуется память великомученика и Победоносца Георгия.

Будучи в паломнической поездке по Каппадокии, I’m побывал на родине святого и приложился к его мощам. На Руси он особо почитаем, даже высшая воинская награда была учреждена в память святого Георгия. Его безстрашие и любовь ко Христу служили примером для русского воинства. Георгиевский кавалер был не просто почитаем в народе, обладатель заветной награды получал пожизненную пенсию и мог безбедно просуществовать остаток дней.

Почти все мои предки, прошедшие через горнило Крымской, Русско-турецкой, Русско-японской или Первой мiровой войны удостоились этой высокой награды. А прадед таки вообще стал полным Георгиевским кавалером, за что был удостоен дворянского титула.

К сожалению, ненадолго. «Красное колесо» не оставило от дворянского рода камня на камне, зато предки пополнили сонм новомучеников и исповедников российских.

Покончив с чтением, азъ великогрешный принялся писать поминальные записки, не забыв указать всех безвинно убиенных. А взгляд всё равно манило открытое окно, серебряная гладь Эгейского моря, низкие свинцовые облака, закрывавшие противоположный берег и удалявшие из афонского эфира какофонию пляжных звуков Ситонии. Одинокий парус, бороздивший воды залива, невольно ассоциировался с застёжкой «молния», как бы окутывая тварный мiръ непроницаемой оболочкой. Ибо ничто не должно нарушать гармонию Божьего мiра.

И всё равно, сколько ни отмахивайся от воспоминаний, они всё равно, словно зубная боль, вновь и вновь, «как пепел Клааса» стучали в моё израненное сердце. Почему?

Терпение, мой дорогой читатель. Следующая глава приоткроет завесу тайны, которая не даёт покоя не только мне многогрешному, но и многим моим соотечественникам, которые пытливо ищут и, как правило, чаще не находят ответы на животрепещущие вопросы. А «ларчик просто открывался»… Если очень захотеть его открыть и правильно подобрать ключик.

Глава VI
«Исповедь на заданную тему»

Известно ли тебе, дорогой читатель, что не приведи, Господи, даровать свинье рогов, а холопу барства? Если известно, и ты согласен с этим убеждением на все сто пудов, то ты самый продвинутый человек на земле! Ну, а ежели согласен лишь отчасти, то не дай Бог тебе столкнуться где-нибудь когда-нибудь по жизни или по службе с подобным хамом.

Во Священном Писании чёрным по белому сказано, что следует «отдавать кесарево кесарю, а Божие Богу» [Мф.22;21]. К сожалению, в Нём не сказано, что получать следует кесарю – кесарево, а слесарю – слесарево. Жаль. Было бы поучительно. А то большевики, взяв на вооружение доктрину, что Бога нет, отвергли и Слово Божие. То есть каждому «садись на коня и возьми сам всё, что ты хочешь, если ты храбрый и сильный». То есть, каждому не по труду, не по заслугам и даже не по потребностям, а кто сколько сумеет награбить.

В христианской России труд всегда был почитаем, равно как и человек труда. Не берусь судить, Божиим ли промыслом, или по какому другому совпадению, но на трудовой копейке во все времена чеканился образ Георгия Победоносца. Отсюда, собственно, и пошло название «копейка», поскольку святой копьём попереши змия лукавого – «отца лжи и порока».

В советские времена образ Святого Георгия канул в Лету: на копейках стали чеканить герб СССР. Не стану утомлять читателя всеми теми пошлостями, что «посвящены» серпу и молоту, но то, что отношение к труду, как, впрочем, и к человеку труда резко изменилось, не отрицают даже апологеты комунизма. Рабский труд из-под палки «во имя светлых идеалов комунизма» стал настолько одиозным, что получать «на халяву» стало, чуть ли не доблестью.

Воровство вообще стало государственной религией. Лозунг «грабь награбленное» не только не изжит, более того: о том, чтобы отнять и поделить, судачат на всех перекрёстках.

После октябрьского переворота 1917 года встал вопрос о создании новой бюрократии, новой элиты. А где её взять? «Сколь обезьяну не ряди в шелка, она останется обезьяной. Сеньорой надо родиться!» КомуНИЗтическая элита рождалась в халупах и подвалах, а порой была «зачата за три рубля на чердаке». Холопами рождались, холопами и оставались до гробовой доски. Вот только получали вожделенное барство, шикарные апартаменты и красивую жизнь.

Газета «Правда» публиковала только советскую хронику, светской не публиковала. О том, как жили партейные бонзы и вся советская номенклатура, мы знаем лишь по рассказам очевидцев, да разве что из просочившихся в демократическую прессу отдельных публикаций.

Например, найденные в подвале особняка Л. П. Берии скелеты тысячи изнасилованных и убитых им женщин, наглядно свидетельствуют о моральном облике вождей первой страны социализма. Кто верой и правдой прислуживал этим «свиньям в ермолке», либо хранили обет молчания, в соответствии с подпиской о неразглашении, либо рассказывали только в тесном кругу. За утечку язык вырывали вместе с головой. Поэтому слуги были несловоохотливы.

И лишь те, кому выпала «честь» случайно соприкоснуться с «хозяевами жизни», могли рассказать много интересного. Им уголовная ответственность не грозила, вот только парадокс: слушать их как раз никто и не хотел! Настолько чудовищной была правда, рассказанная ими, и так контрастировала с официальной пропагандой, что поверить в неё советские люди просто не могли! Даже считали рассказчиков, чуть ли не врагами народа, «сдавали» компетентным органам, а те отправляли их в психушки, чаще на кичу, а то и сразу в мiръ иной.

О поведении нынешнего бомонда пишут все, кому не лень, всё непотребство происходит на наших глазах. Непотребство советской элиты, порой даже более одиозное, обсуждалось лишь в кругу избранных. Только когда совсем уж вопиющий факт становился достоянием гласности, – и то, разбирался лишь на закрытых партсобраниях. Для народа – табу! Строгое!

Коммунист был, коммунист есть, коммунист всегда будет есть! Сиречь всегда был, есть и будет неподсуден для самого гуманного суда в мiре! Он атеист, но «православный» атеист…

«Тому в истории мы тьму примеров слышим», когда в храмах и даже в домах благочестивых христиан мироточили чудотворные иконы. А сколько случаев, когда мироточат простые фотографии и даже рисунки с изображениями тех, кого впоследствии причисляли к лику святых. А если кто уже́ причислен, если ему составлен акафист, величание, написаны миллионы икон с его образом, построены сотни и даже тысячи храмов в его честь по всему христианскому мiру? Если на протяжении семнадцати веков на мощах святого происходят исцеления, а по молитвам к Угоднику Божию совершаются чудеса, то как можно попирать его образ?

Паисий Святогорец неоднократно повторял, что благочестие есть одеколон, а благоговение (перед святыней) – Божественный фимиам. За попрание святынь люди становились бесноватыми, навлекали на себя, своих близких и даже на последующие поколения гнев Божий.

Причём святыня, можно даже сказать икона – любое изображение Святого. Но среди нас подавляющее большинство тех, кто изображение великомученика Георгия на трудовой копейке таковым не считает! Один известный богослов (не хочу называть его, сиречь это не единичное мнение, а система) договорился даже до того, что на монетах отчеканен образ не святого Георгия, а простого всадника! Интересно, а как бы восприняли товарищи коммунисты слова о том, что на советских банкнотах был напечатан не портрет вождя мiрового пролетариата, а обыкновенного лысого бородатого мужика? Неужто не возмутились бы?

Сейчас все в один голос находят объяснения, одно нелепее другого, как так получилось, что богатейшая страна мiра превращена в помойку, а понятие «труд» приравнено чуть ли не к сумасшествию? А всё очень просто: потому что мы все, от мала до велика, каждый Божий день топчем и попираем изображение того, чей образ отчеканен на этой трудовой копейке!

Пройдитесь по улицам российских городов и весей, прокатитесь в общественном транспорте – сколько вы увидите брошенных монет, которые даже нищие брезгуют поднять! Что уж при этом говорить о «православных атеистах»? С них и спроса нет.

Взгляните на считающих себя «благочестивыми» что мужчин, что женщин, не говоря уж про старушек, таки вообще мнящих себя чуть ли не святыми: нагнутся ли они, чтобы поднять даже с пола – не то, что с земли – лик святого, которому только что «усердно» покланялись в храме или часовне? Где же ваше истинное, а не лицемерное и фарисейское христианство?

И особенно больно и невыносимо наблюдать, когда вышедший после службы иерей, где битый час втолковывал пастве «правильные» слова на проповеди, идёт к престижной иномарке, нервно поглядывая на «Ролекс» в золотом корпусе, и топчет при этом лакированной «саламандрой» лик Святого Угодника Божия. Так и подмывает подойти и сказать ему всё, что о нём думаешь. Но тотчас же отмахнёшь навязчивую мысль: а моё ли это дело судить его? Будет Высший Суд и «каегождо деяния обнажатся». Просто за Державу обидно. Сплюнешь под ноги, и побредёшь своей дорогой, читая про себя Иисусову молитву или Покаянный псалом.

В нашей стране взахлёб вещают о том, что Святой Георгий – Небесный покровитель русского воинства. «Отцы нации» даже собираются учредить в армии институт военных священников. При этом напрочь «забывают», что символом Российской армии по-прежнему является сатанинская пентаграмма. И даже не задаются вопросом: а как военнослужащие будут обращаться к капеллану? Товарищ священник? Смешно, если бы не было так грустно…

Впрочем, был момент, когда в Красной Армии появились священники вместо комиссаров, но то был очередной обман с далеко идущими целями. Как только цели Второй мiровой войны были достигнуты, так всё вернулось «на круги своя». Научный атеизм, закрытие и разрушение храмов, тотальное гонение на верующих. И фронт опять покатился на восток.

Вначале рухнул так называемый социалистический лагерь, потом «почил в муках» Советский Союз, и вот уже Россия напоминает Брестскую крепость. Уже захвачена врагами, но всё равно ещё очагово сопротивляется воинствующему сатанизму. Метастазами уже поражено всё и вся, вот-вот они доберутся до сердца, а из всех щелей продолжается победная какофония! Мы по-прежнему всех сильней, с ещё большим упрямством отмечаем «День Победы».

По всей стране взрываются арсеналы и поезда, рушатся плотины, тонут корабли, падают самолёты и вертолёты. Пожары, наводнения и прочие стихийные бедствия уносят сотни человеческих жизней, а мы по-прежнему грудь колесом и обзываем себя страной-победителем.

И при этом в буквальном смысле на каждом шагу, вернее сказать, при каждом шаге топчем светлый образ того, чьим Небесным заступничеством и ходатайством перед Всевышним, нашему народу и дарована та самая Победа. Вот только со времён октябрьского переворота гомо советикус поклоняется не Творцу, а твари. Что с него взять, кроме анализов?

Святой Георгий также является Небесным покровителем и того супостата, «благодаря» невежеству и барству которого горе и страдание пришли в каждую советскую семью, и который до сих пор является неослабным кумиром львиной доли российского электората.

Родился он в глухой калужской деревне в семье русского крестьянина. Родителей своих тот крестьянин никогда не видел, его подобрала и воспитала бездетная вдова Аннушка Жукова, умершая, когда приёмному сынишке было 8 лет. В дальнейшем отец будущего «легендарного маршала» был вынужден выучиться на сапожника и влачить жалкое существование по причине пристрастия к алкоголю. На шестом десятке, будучи уволенным с фабрики по той же причине, ибо справных работников, как правило, не выгоняют, он женился второй раз, тоже на вдове. У них родился сын Егорка, которому и предстоит прославиться «не по заслугам».

Окончив, хотя и с отличием, три класса сельской школы, отрок был определён в учение к скорняку. Проку от учения было мало: для ведения коммерции требовалось ОБРАЗование, а мысли будущего маршала были заняты другим: в основном игрой в карты и женским полом.

Первая Мiровая война, повернувшая историю России вспять, явилась для многих неучей как бы трамплином, отправной точкой. «Кому война, а кому и мать родна»!

Быстро смекнув, что быть унтером лучше, чем простым солдатом, Егорка направляется в унтер-офицерскую команду. На фронт будущий маршал попал лишь в 1916 году, но пробыл там недолго, по причине ранения. А тут грянула революция…

Подписав с Германией предательский Брестский мир и развалив фронт, Лейба Бронштейн (Леон Троцкий) по указу В.Ульянова начал формировать из дезертиров Красную Армию для войны с русским народом. Те, кто остался верен присяге царю и отечеству, до последнего боролись против неосатанизма. Ну, а для кого изменить присяге было плёвым делом, люди без чести и достоинства, те косяком подались под красные знамёна.

Будущий легендарный маршал вступил в Красную армию добровольно и одним из первых. Вероятно лозунг «Грабь награбленное!» пришёлся очень даже по душе зарвавшемуся холопу.

Вот тут-то и взошла звезда красного командира! Красного в прямом смысле, поскольку по количеству безвинно пролитой крови он может соперничать лишь с самыми одиозными тиранами и диктаторами. Особенно прославился «четырежды герой» при подавлении народного восстания в Тамбовской губернии, где против слабо вооружённых русских мужиков применялась не только артиллерия, но и химическое оружие. Других подобных варварских примеров применения химического оружия против собственного народа история не знает.

В тридцатые годы, когда доносы писали все кому не лень, карьера Егорки-скорняка пошла в гору, как на дрожжах. Боевой генерал Григоренко, воевавший под командованием «легендарного палача» на Халхин – Голе, впоследствии вспоминал:

«Слишком велико было численное и техническое превосходство у нас, но потери мы несли огромные, прежде всего из-за неквалифицированности командования, и в первую очередь Жукова, который людей жалеть не умел. Я недолго пробыл у него в армии, но и за это время сумел заслужить его неприязнь своими докладами командующему Штерну. Человек он жестокий и мстительный, поэтому в войну я серьёзно опасаюсь попасть под его начало».

Тот факт, что командарм Штерн был вскоре арестован, а через полгода расстрелян, наглядно свидетельствует, с помощью каких приёмов Жуков делал карьеру.

В начале 41-го он становится Начальником Генерального Штаба, и через полгода Красная армия покрыла себя таким несмываемым позором, пережив такой разгром, которого не знала ни одна армия в истории планеты и никогда не узнает. А главный виновник невиданного фиаско благополучно «присвоил» себе звание Маршала Победы.

Про его «военный талант» ходили даже анекдоты, но для антинародной большевистской власти и нужен был подобный кумiр – «отец лжи и порока», чтобы дурачить неграмотную солдатскую массу. Власть даже сочинила легенду, мол «где Жуков, там победа».

Но понюхавшие пороху бойцы прекрасно знали истинную цену этой «утки», и за глаза называли его «Георгий бедоносец». Даже особисты вскоре перестали преследовать за подобные настроения, поскольку сами частенько становились жертвами зарвавшегося хама.

Любая руководимая им крупная военная операция, будь то «Вяземский котёл», «Полярная звезда» или «Ржевская мясорубка», неизменно заканчивались не то, что бесславно – чудовищно! Тогда Ставка ВГК стала назначать его своим представителем, координатором, но и на этом поприще он проявил свою тупость и невежество. Поэтому в ряде, казалось бы, успешных операций, потери были несопоставимы с достигнутыми результатами.

Самые крикливые из его защитников начинают возражать, приводя набивший оскомину факт: у Конева, который командовал соседним фронтом в Берлинской операции, потерь на два процента больше! Только эти «доценты с кандидатами» позабыли, что маршал Конев – такой же неграмотный и неотёсанный мужик, как и «маршал победы».

Удивительно, что этим господам не пришло в голову сравнить Сталинградскую операцию, блестяще проведённую маршалом А.Василевским, с одновременно бездарно, если не сказать преступно проведённой «четырежды героем» Советского Союза операцией «Марс», ставшую «Ржевской «мясорубкой». Или образцовое взятие Кёнигсберга с «Берлинской мясорубкой».

А удивляться тут нечему! Ведь А. Василевский – сын священнослужителя, стало быть «чуждый элемент». А Жуков и Конев – свои в доску, холопская косточка. Им слава и почёт!

Кто горит желанием мне возразить, с теми я готов «пройтись» по лабиринтам народного восстания в Венгрии в октябре 56-го. Вот уж где талант «гениального стратега» проявился во всей красе. Особенно, когда он отдавал приказ давить танками безоружных женщин и детей.

И, что самое интересное, в мемуарах об этом – ни строчки! Вроде, как и не было этого. Просто немножко «помогли» героическому рабочему классу «братской» страны. А кто сказал, что были жертвы? Жуков «очень чутко и бережно относился к людям»…

Нашему народу также пытаются вбить в мозг, что никакой вины начальника Генерального штаба за разгром Красной Армии в июне 1941 года нет и в помине! В противном случае он бы понёс наказание. Но тогда стоит ещё раз задать вопрос: так где же всё-таки был враг – в Берлине или в Кремле? И почему генерал, который «На штабную и преподавательскую работу назначен быть не может – органически её ненавидит», всё-таки был назначен и согласился?

Боялся репрессий? Безлепица! Сталин как раз и репрессировал тех, кто соглашался на должность, будучи абсолютно некомпетентным в порученном деле. Примеров можно привести массу, не хватит не то, что главы – целой книги. А о том, что Жуков мечтал о власти и стремился к ней ради «красивой» жизни, отмечают в своих «Воспоминаниях» все, кто знал этого сатрапа, не говоря о тех, кому «посчастливилось» служить рядом с ним.

Но сейчас разговор не о каких-то пороках, – все мы грешны, – а о том преступном компромиссе с совестью, который обошёлся стране и народу десятками миллионов жертв и неисчислимыми страданиями. И человек, у которого есть хоть «с горчичное зерно» чести и достоинства, не стал бы ждать наказания, а сам пустил бы себе пулю в лоб!

Наглядным примером может служить генерал Самсонов, предпочтя позору после гибели 2-й русской армии в Первую мiровую войну, «лечь виском на дуло».

А пример с Жуковым в очередной раз подтверждает, что у холопа чести и достоинства нет и быть не может! Эти добродетели присущи лишь дворянину – человеку чести! «Рождённый ползать – летать не может», так, кажется, Максим Горький писал в своей «Песне о соколе».

Мы порой ропщем на нынешнюю власть, на то, что затеяла реформы в угоду кучке избранных, совершенно не думая о людях, не считаясь с их мнением. Но только речь заходит о Второй Мiровой войне, все разговоры смолкают как по команде: тогда обстановка была другая!

Сейчас доступны любые источники, раскрывающие истинную картину тех событий. И кто не поленился прочитать и хорошенько вникнуть, тот знает: то, что нам рисовала советская пропаганда, не имеет ничего общего с истиной. Достаточно со всей тщательностью изучить «Воспоминания и размышления Жукова Георгия Константиновича» – гениальное творение плеяды советских фантастов, чтобы увидеть сотни противоречий и нестыковок.

Мудрый стратег приводит с ювелирной точностью количество немецких танков (3712) и самолётов (4950) в начале вторжения. При этом «забывает», что в руководимой им Красной армии танков было «всего» 24 тысячи и 21 тысяча боевых самолётов! Советский ВМФ состоял из «каких-то» шестисот боевых кораблей! Да уж, трудно объяснить, не прибегая к откровенной лжи, почему враг стоял у ворот Москвы и Ленинграда, дошёл до Волги и Кавказа?

И где уж «вспомнить» ЕДИНСТВЕННОМУ заместителю Верховного, что за годы войны Советская армия получила 100 тысяч танков и 137 тысяч боевых самолётов! И с такой армадой Жуков «спасал» отечество аж четыре года, завалив Европу трупами советских воинов и грудой металлолома! Ведь он «очень бережно относился к людям…» Комментарии излишни…

Но придворные историки не унимаются и продолжают визжать о том, что Жуков абсолютно не видел себя, как политическую фигуру, он уже «спас» страну и больше ему ничего не было нужно. Сразу возникает желание спросить учёных мужей: а как же он «увидел» себя начальником Генерального штаба, если «органически ненавидел» штабную работу?

Когда подобные высказывания слышишь от пациента палаты № 6, то это ещё полбеды. Но когда это утверждает доктор исторических наук и на всю планету… Интересно, а Иосиф Джугашвили в Туруханской ссылке видел себя диктатором? Или полковник Брежнев, сидя в окопах на Малой Земле? И уж кому, как не полковнику Путину в зарубежной резидентуре, только и дел было, как мечтать о неограниченной власти!

И страшно не то, что подобную ахинею народ читает на страницах уважаемого издания: газета «Правда» выдаёт ещё похлеще. Страшно то, что после этого не выходит на «майдан», а преспокойненько всё это хавает и переваривает, превращаясь в послушный электорат.

С античных времён не утратила актуальности мудрость святоотеческая: народ, не знающий своей истинной истории, обречён на вырождение и вымирание! Что и происходит в эРэФии…

Уже одно то, что первое издание жуковского «мемуара» вышло ещё при жизни «автора», а последующие двунадесять – после его смерти, и в каждом последующем «новые факты», говорит о многом. Последнее издание отличается от первого как гусь от вороны, но это никого не смущает. Люди продолжают верить легендам и мифам, даже не задумываясь, что таких жертв могло не быть, если бы «сапожники тачали сапоги, а пирожники пекли пироги». Но нам хочется во всём винить «плохих немцев» и поклоняться новоявленному кумиру.

Кому выпадает жребий хоть раз побывать в Москве, не говоря о москвичах, тот обязательно стремится увидеть Кремль, Красную площадь, пройтись по Центру, по Манежной. И он непременно бросит взгляд на самый уродливый памятник столицы – маршалу Жукову.

Скульптор проявил недюжинный талант. Вглядываясь в черты лица «медного истукана», как бы зримо ощущаешь его хамство, невежество, высокомерие, презрение к окружающим.

Но особенно выразителен конь. Ноги его – как у жирафа, у коня они не могут иметь подобной формы, но замысел автора понять немудрено. Даже встав в стременах, – а «легендарный маршал» именно стоит, а не сидит, – голова седока, стало быть, и интеллект, всё равно ниже, чем у скакуна! То бишь седок глупее животного! Что, впрочем, давно понял весь цивилизованный мiръ. Не понимает до сих пор лишь советский электорат, которому семь десятилетий вбивали в уши комунизтическую ахинею и напрочь отучили думать.

И то диво, что хвост скакуна поднят так, будто он хочет «сходить по-большому». Но авторский замысел и здесь угадывается вполне зримо, хотя не знаю, о чём думали те, кто утверждал проект памятника, скорее всего они и думать-то были не способны.

Скульптор угадал «в точку»: даже сейчас «медный болван» готов гадить на головы тех, кто приходит к нему на поклонение, и приносят цветы и венки. Это те, кто в 20-е годы, будучи пионерами, «сдавали» своих отцов за мешок семенного зерна. Кто в тридцатые, будучи комсомольцами, рубили православные иконы, сбрасывали кресты и уничтожали храмы. Кто писал доносы на священнослужителей, которые предали анафеме власть большевиков и не переметнулись в обновленцы. Они самые, кто отрёкся от Того, кто добровольно взошёл на Голгофу, добровольно принял мученическую кончину во искупление грехов всех живущих на этой грешной земле. И сделавших своим богом этого хама, бездаря и выскочку. Ну, как же тут не вспомнить строки безымянного поэта времён первобытнообщинного капитализма в России:

Как могло так получиться, ведь не глупый наш народ,
А кумiром стал тупица, недоучка и урод.

В Российской империи самой почётной воинской наградой считался Георгиевский крест. Им награждали тех, кто не жалел живота своего и готов был «положить душу свою за други своя». Имеющий четыре креста, считался полным Георгиевским кавалером.

Не знаю, Божьим ли промыслом, скорее попущением, «медный истукан» в начале войны имел «за душой» именно четыре генеральские пентаграммы. А за то, что «положил миллионы душ за заслуги своя», получил четыре пентаграммы на грудь. Если при этом вспомнить, что он активный участник и четырёх государственных переворотов, «картина маслом» получит последний штрих. И всякий раз у тех, кому он помогал неправедным путём захватить власть в стране, вскоре попадал в опалу по причине не знавшего границ хамства и высокомерия.

Классик советской литературы, родоначальник социалистического реализма и буревестник революции утверждал, что «ложь – это религия рабов и хозяев, правда – бог свободного человека». Вся история «коммунистической эры» построена на лжи и на мифах. За враньё всегда приходится расплачиваться, и мифы стали лопаться как мыльные пузыри.

Миф о так называемой «великой отечественной» войне не развенчан до сих пор. Слишком страшную цену заплатил наш народ за иллюзорную победу над «непобедимым» Вермахтом.

И хотя миф о непобедимости был развеян ещё в 41-м под Москвой заступничеством Царицы Небесной, первая страна социализма, даже имея союзниками Англию и США – практически весь мiръ – смогла одолеть ничтожного противника только спустя почти четыре года и лишь ценой колоссальных неоправданных потерь. Война высветила всю гнилость советской системы, бездарность и невежество «народных полководцев», но при этом великую силу и мощь советской пропаганды, «благословлённую» самим дьяволом – отцом лжи и порока.

В начале девятнадцатого столетия, православная Россия столкнулась лицом к лицу с «маленьким капралом» Наполеоном. Втрое уступая по численности Великой армии, славное русское воинство, ведомое талантливым полководцем фельдмаршалом Кутузовым, ценой минимально возможных потерь нанесло иноверцам сокрушительное поражение.

Никакие комиссары не поднимали русский народ на борьбу с захватчиками, люди сами встали все как один за царя и отечество. Слава и величие той Великой Победы над всей «просвещённой Европой» не давала покоя коммунистическим тиранам. Им нужно было любой ценой продемонстрировать «величие» нового строя. И они «продемонстрировали». На весь мiръ.

«Культурная революция» в Китае, геноцид в Камбодже, Эфиопии, Ираке – список можно продолжать очень долго. И всё ради «светлого будущего». И всё это мы теперь знаем. Не знаем, вернее не хотим знать только одного: первой в этом списке стоит православная Русь, и «великая отечественная» война – всего лишь очередная страница этой кровавой летописи…

Благовест на колокольне Пантелеймонова монастыря возвестил о начале повечерия. Как бы подпевая ему мелким тенором, зазвонил колокольчик где-то в глубине архондарика, и вереница паломников потянулась к Покровскому собору.

Отогнав нахлынувшие размышления, Ваш Покорный Слуга отложил всё мiрское попечение, перевёл «вектор памяти» на Иисусову молитву и неспешно направил стопы «куда все». Зайдя под арку монастырских врат, азъ есмъ осенил себя крестным знамением, поклонился образу Спаса Нерукотворного и невольно задержал взгляд на иконе.

Вглядываясь в лик Богочеловека, подумалось, что другим лицо Иисуса Христа и представить невозможно. Все качества, присущие Ему, зримо отразились и на иконе: смiрение, милосердие, человеколюбие, безстрастность, одним словом Безгрешность!

Даже на тех иконах, где Спаситель изображён в полный рост, во всей его фигуре, одеянии, взгляде ощущается такое же спокойствие и уверенность, проще говоря – мiръ в душе.

Невозможно представить, чтобы такой человек мог повысить голос или сказать кому-то бранное слово. Даже когда изгонял торговцев из храма, когда говорил Иуде Искариоту о его предательстве, когда обличал фарисеев и укорял апостолов, когда отвечал на необоснованные обвинения и когда нёс свой крест на Голгофу. И даже когда принимал мученическую кончину, то молился за людей, и просил Отца Небесного простить их, ибо не ведали, что творили.

И тут же вспомнилось перекошенное злобой выражение лица «медного истукана». Можно не знать и не читать обо всех его «подвигах», одного этого выражения достаточно, чтобы понять: самое дорогое на земле – это глупость, потому что за неё действительно, дороже всего платить приходится. Сколько уже заплатил наш народ кровью и слезами, неимоверными страданиями и мучениями, неисчислимыми жертвами. И сколько ему ещё предстоит испытать, пока до него, наконец, дойдёт, что Божья Заповедь «Не сотвори себе кумiра» не случайно имеет безусловный приоритет перед другими заповедями…

Миновав надвратную башню и ступив на мощёный белым камнем двор Пантелеймонова монастыря, азъ многогрешный ощутил как бы чистоту той атмосферы братства, которая царит уже много веков среди монахов этой обители, этого чудного островка русской земли. Лица его обитателей были настолько светлы и умiротворённы, во взгляде было столько проникновенной искренности, что казалось, будто ангелы спустились с Небес и сложили крылья.

Даже паломники, да и просто туристы и созерцатели, люди, казалось бы, вполне приземлённые, и те сразу как-то резко менялись, преображались.

Здесь не услышишь громкой речи, невозможно представить той мiрской беготни и суеты, даже пустопорожние разговоры как-то смолкают сами собой. Многократно бывая в российских лаврах и монастырях, такого не замечал. Видимо всё-таки атмосфера и гравитация на планете Афон выгодно отличается от общепринятых значений.

Казалось бы, всему должно быть логическое объяснение, по крайней мере, моя сущность никогда не успокоится, пока его не отыщет. Многое на планете Афон необъяснимо, но этому феномену объяснение должно быть. Обязательно должно быть! Непременно!

Хотя не думаю, что найдётся другой сумасшедший, кто будет напрягать извилины над такой, казалось бы, ерундой. Мне же почему-то думалось иначе. «Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй мя грешнаго!» «Господи, Иисусе Христе, сыне Божий, ради Пречистыя Твоея Матере и всех святых, помилуй мя грешнаго!» И… о Боже! Вот она, разгадка! Да это же Монашеская Республика! Здесь Удел Царицы Небесной, и больше ни одной(!) представительницы прекрасной половины человечества. Вот кто создаёт ту взбалмошную атмосферу, которая неистребимо царит в обителях «всея Руси». Как бы ни было горько признавать эту истину.

Что особенно поразило меня в Свято-Пантелеимоновом монастыре, так это отношение мiрян ко священству или просто к монахам. Встречаясь с ними, паломники уважительно замолкали, почтительно кланялись и продолжали свой путь.

И сразу вспомнилось, как ведут себя в подобных случаях наши «сестры во Христе». Как свора борзых на медведя, набрасываются они на батюшку в надежде получить «благодать».

Но что можно требовать от них? Воспитанные в советское время, по молодости они так же кидались, когда им «выбрасывали» колбасу или импортные шмотки. С годами мiровоззрение поменялось, мiрские страсти отошли на второй план, но инстинкты-то неистребимы.

Им по-прежнему кажется, что Благодать иногда «выбрасывают» и нужно вовремя подсуетиться, чтобы урвать побольше. Жалкое племя! Благодать получают от Бога! Равно как если хочешь получить прибавку к жалованию, разве к кассиру обращаться потребно? Всё, что тебе полагается, даёт шеф, а не кассир. Ажбы получить Благодать, нужно прийти в храм Божий, и получишь всё, что тебе даровано Всевышним. Ни больше, ни меньше! И где же вы, пастыри, призванные «пасти словесное своё стадо», разъяснять электорату его «права и обязанности»?

Видимо «Закон Божий» у этих горе-пастырей где-то на заднем плане. Прежде всего они ратуют о том, как бы потешить собственную гордыню и извлечь доход. Забывая при этом, что двум богам служить невозможно. Здесь же, на Святой Горе, где власть денег равна нулю, никому даже в голову не придёт размениваться на «тридцать сребреников». Вот и разгадка!

Повечерие служилось в Покровском храме, поэтому необходимо было подняться в четвёртый этаж. Во второй вела по улице металлическая лестница, а дальше путь лежал через братский корпус. Ничем особенным он не выделялся: «всё вровень, скромно так, система коридорная, на тридцать восемь комнаток всего одна уборная». Но иноков данной обители сей факт нисколько не смущает. Не за тем они подвизаются на Святой Горе, чтобы искать комфорта – от этого они чаще всего и убегают из мiра. Они знают, что получат его там, в Царствии Небесном. Во всяком случае, все они в это свято верят и надеются на милосердие Божие.

Но ажбы стяжать его, необходимо быть милосердным здесь, на земле, а это труднее всего. Можно сколь угодно поститься, молиться, просвещать свой разум, но ум-то в сердце! Сделать своё сердце умным, сиречь добрым, – вот задачка не для слабовольных. Однако афонские старцы справились с этой, казалось бы, непосильной задачей. А ведь когда-то и они были иноками, молодыми и горячими, но одно в них было непоколебимо: ВЕРА!

Без твёрдой веры во Христа здесь, на этой священной земле долго не задержится никто. Аще убо лукавый проявляет здесь особую ярость, сама атмосфера этой планеты для него как озон для болезнетворных бактерий. А это всегда вызывает усиленное противодействие.

Пройдя три пролёта по сварным металлическим ступенькам, ВПС переместился внутрь второго этажа, где на северной стене промежуточной площадки было изображение преподобного Силуана Афонского в виде фрески. Все, входящие в храм, обязательно прикладывались к настенному образу. Причём старались приложиться именно к правой руке, как бы под благословение. О преподобном старце Силуане, которому явился Сам Господь наш, Иисус Христос, рассказ впереди, поэтому продолжим путь в Покровский храм.

На площадке третьего этажа все паломники также прикладывались к образу Пречистой Девы, после чего продолжали восхождение. Дойдя до «вершины», с балкона открывался чудный вид на внутренний двор монастыря на фоне Святой Горы и безбрежной водной глади.

Островерхие «свечи» кипарисов, широколиственные пальмы, величественные сосны обрамляли купола и кресты, а также узорчатые крыши монастырских строений. Покрытые реликтовым лесом склоны Святой Горы напоминали гигантское одеяло сказочного исполина.

Вершина же, утонувшая в пелене облаков, создавала впечатление покрытого саваном лица почившего монаха, как бы напоминая в очередной раз, что все мы лишь гости в этом мiре.

Покровский храм по своей архитектуре не похож ни на один из доселе посещаемых мной. Он состоит из двух пределов, или, выражаясь «готическим языком», нефов: широкого Покровского и, слева, более узкого Александра Невского, разделённых рядом колонн, увешанных иконами, под которыми сплошной ряд стасидий. Иконы висят и по стенам храма, также пребывают в напольных киотах, стоящих как бы «колодой» вдоль южной стены, и чем-то напоминающих рекламные щиты бутиков и универмагов. Справа в алтарной части придела Александра Невского расположен ковчежец с мощами святых.

Вереница паломников неторопливо двигалась против солнца. Все чинно переходили от одной иконы к другой, при этом, не создавая ни толчеи, ни «заторов», как это бывает сплошь и рядом в российских храмах, когда у шибко нетерпеливой бабули «вскочит» неотложный вопрос к священнослужителю. Ведь разрешить её сомнения по поводу того, «а правда, что у неё одно ухо левое, а другое правое», может только батюшка, остальные для неё не авторитет.

И ей наплевать, что у сотен человек, пришедших на службу, могут быть неотложные дела, что у них семьи, дети или другие проблемы. Ей лень дождаться окончания и после службы подойти к священнику; ведь она уверена, что Земля вращается для неё одной. Жалкое племя!

Впрочем, не нам её судить: она воспитывалась в советской стране, и заповедь «возлюби ближнего своего аки самое себя», по всем вероятиям, не сочли нужным ей преподать.

На центральном аналое придела Покрова Пресвятой Богородицы лежала икона святого великомученика и Победоносца Георгия, «его же память ныне совершали». Паломники, совершив «круг почёта», поочерёдно прикладывались к праздничной иконе, а потом неспешно расходились по стасидиям. Службы на Афоне, в особенности праздничные, весьма и весьма продолжительные, поэтому выстоять их порой не под силу даже молодым и крепким монахам, не говоря уже о старцах или непривычных к таковым службам гостям Святого Удела.

Отдав должное всем святыням, азъ недостойный приблизился, наконец, к праздничной иконе, и на пару мгновений задержался возле неё, вглядываясь в лик святого великомученика.

На меня как бы снова обрушился «девятый вал» нахлынувших воспоминаний и мiрских попечений. Нет, не то! Скорее это была сердечная боль, нестерпимая боль утраты. Чего, спросите вы? И будете абсолютно правы. Это сложно объяснить, но всё же попытаюсь: утраты ангела-хранителя, Небесного Покровителя, если так можно выразиться.

Поступи моя семья по всем православным канонам, зваться бы мне сейчас Юрием, и святой Георгий Победоносец был бы моим Небесным покровителем. Но история не знает сослагательного наклонения. Батя мой, пройдя через ад Ржевской мясорубки, и только чудом оставшись в живых, встал насмерть паче нежели там, подо Ржевом: скорее бы согласился назвать сына Шариком или Мурзиком, чем допустить, чтобы его сын был тёзкой «четырежды палача».

Глава VII
«Устав – закон!»

«Беда, коль пироги начнёт печи сапожник, а сапоги тачать пирожник».

Алексей хоть и проучился всего ничего – октябрьский переворот прервал образование, – но книги читать любил, и кто такой Иван Андреевич Крылов знал не понаслышке. И уважал. Во всяком случае, не за своё дело не брался никогда, а то, за что брался, всегда делал на совесть. За это его всегда уважали и родные, и односельчане, и однополчане.

…Земля, казалось, уходила из-под ног. А если быть досконально точным, то из-под копыт.

Лихая кавалерийская атака, по мнению штабного начальства, должна была принести, наконец, желаемый успех. Несжатая рожь была вытоптана десятками тысяч солдатских сапог до основания. А сотни убитых солдат направо и налево свидетельствовали о том, что лучше бы они её не топтали. Однако сзади в спину смотрели пулемёты заградотрядов, и рассуждать было смерти подобно. Сколько таких бесплодных атак захлебнулось за последние дни, подсчитать было невозможно. До стольких Алексей в начальной школе считать не научился.

Немцы же, закопав свои танки по самую башню, расстреливали цепи наступавших в упор, не неся при этом никаких потерь. Сколько ни пытались наши гаубицы «выкурить» противника с занимаемых рубежей – всё было тщетно.

А чтобы сменить тактику, отказавшись от лобовых атак, не приносящих ничего, кроме огромных потерь личного состава, нужно было иметь не только высшее военное образование, но и хотя бы среднее соображение и начальное воспитание.

Однако тот, кому Ставкой было поручено возглавить Западный фронт, был чуть грамотнее Алексея: имел в своём активе лишь образования три класса да знание правил штыкового боя в объёме унтер-офицерских курсов. Зато твердолобого упрямства и жестокости в нём умещалось «на всю Ивановскую», о чём наглядно свидетельствовало его маниакальное упорство, с которым он гнал всё новые полки и дивизии навстречу гибели.

Сам когда-то кавалерист, будущий маршал, видимо, ждал от лихой кавалерийской атаки только победного результата. Без победы можно было не возвращаться – отступавших ждала или пуля, или дисбат, что означало тоже смерть, только медленную.

«Тебя как, сразу кончить, или желаешь помучиться?» – так, кажется, спросил рыжий унтер красноармейца Сухова. Лысый унтер, который дорвался до генеральских погон, таких вопросов не задавал – сразу ставил «к стенке». Редко кому «посчастливилось» попасть в дисбат и отсрочить смерть на несколько дней, но зато «пасть смертью храбрых».

Человек предполагает, а Бог располагает. Подпустив конармейцев поближе, немцы ударили залпом изо всех орудий. Ураганный пулемётный огонь буквально скосил первые ряды, задние в пылу атаки наваливались на них, спотыкаясь об убитых и также попадая под пулемёт. Как тут не вспомнить известные Лермонтовские строки: «Смешались в кучу кони, люди…»

Пока задние сообразили, что атака захлебнулась, и нужно «уносить копыта», половина эскадрона уже была уничтожена. Алексей, с шашкой наголо, попытался остановить своего верного гнедого жеребца по кличке Храбрец, чтобы не оказаться посреди кучи-малы. Он резко рванул поводья, Храбрец встал на дыбы…

Дальнейшее рисовалось ему страшным сном. Солнце почему-то померкло, в ушах стоял невообразимый гул, а в ноге была нестерпимая боль. Потом почему-то лица родных, друзей, какие-то картины из потустороннего мiра… И, наконец, якая вспышка и вечная тьма.

Сколько времени прошло, Алексей не мог предположить даже приблизительно. Вроде бы всё также светило солнце, также шумел невдалеке осенний лес, кое-где уже тронутый золотом увяданья, но ещё достаточно зелёный. Вокруг была всё та же несжатая рожь, только теперь изрытая снарядными воронками и усеянная осколками. К мёртвым телам красноармейцев добавились ещё трупы лошадей, а кое-где лежали оторванные руки, ноги и даже головы.

Попытка чуть пошевелиться сразу же отозвалась нестерпимой болью, и на миг снова отключила сознание. Но нет худа без добра: Алексей тихо застонал, и это было подарком судьбы. По крайней мере, это дало ему возможность ещё почти четверть века топтать нашу грешную землю. Но за спасение иногда приходится расплачиваться сторицей.

– Лёха, очнись, да очнись же! Ты живой или нет? – Василий теребил его за плечо, пытаясь привести в чувство. Алексей разлепил веки, попытался произнести что-то, но вместо членораздельных звуков из уст его вылетало какое-то безсвязное бормотание.

– Да очнись же ты! Идти сможешь? – Василий пристально смотрел на него в упор.

Алексей наконец-то начал кое-что соображать. Он лежал на земле, в нескольких метрах от него зияла воронка. Храбрец, принявший на себя всю осколочную массу, лежал сверху бездыханный, придавив ему правую ногу. Алексей попытался её выдернуть, но резкая боль снова «отключила» его на короткое время.

Василий пришёл на помощь, снова привёл его в чувство, и попытался было вытащить из-под убитого коня. С третьей попытки ему это удалось. Правая нога у Алексея была вся в крови, под коленкой торчал осколок снаряда. Василий оторвал рукав нижней рубахи, насыпал на рану немного махорки, чтобы не началась гангрена, и ловко забинтовал.

– Ну что, сможешь идти? – вопрос был скорее риторический.

– Попробую, – Алексей попытался подняться, но гримаса нестерпимой боли была красноречивее всяких слов. Он опять присел на землю. Василий подхватил его под левую руку, и они, потихоньку ступая, побрели на восток.

Долго ли, коротко ли брели они до своих, но пулемётная очередь заставила их припасть к земле. Не было печали – Василия тоже зацепило, но уже «родная» пуля.

Он отпустил залп ненормативной лексики в адрес «жандармов войны», потому как больше ничего не оставалось. Красное пятно на гимнастёрке зловеще увеличивалось, резкая боль пронизала всё его естество по самые пятки, положение становилось критическим.

– Лёх, что делать-то будем? – Василий попытался остановить кровь и, частично ему это удалось. Рана была хоть и пустяковая, но потерю крови не восполнить.

– А что делать? Надо дождаться темноты, тогда есть шанс добраться до леса, а там уж что-нибудь придумаем. Голь, говорят, на выдумки хитра, не помирать же в чистом поле.

– Весёленькая перспектива! Эдак мы кровью изойдём до вечера-то.

– А у тебя есть другие соображения? Если только фрицам сдаться, но это без меня. У меня дома семья осталась. Каково им будет, если меня «врагом народа» запишут?

– А ты думаешь, ещё не записали? – ухмылка исказила лицо Василия паче боли.

– С чего бы? – Алексей недоуменно, даже ошалело посмотрел на товарища.

– А почему со всеми вместе не возвратились? Думаешь, разбираться будут? Нас уже в мертвецов, поди, записали, похоронка, небось, отправлена. А ты жив, оказывается. Непорядок! Сатрапы быстро исправят.

– Ты уж совсем, гляжу, спятил, – Алексей повертел у виска указательным пальцем.

– Я не спятил, Лёша, просто «подкован» на этот счёт хорошо. Сам подумай: если похоронка родным пришла, а ты вдруг жив, значит и у других сомнение возникнет: врут, мол, всё! И такая катавасия закрутится, надо им это? А так шлёпнут тебя, и дело с концом. Есть человек – есть проблема, нет тебя – и нет проблем. Или ты думаешь, что они Бога боятся? Они только товарища Сталина боятся. Да Жукова. А то ему проблем мало? Для него солдат, что тля навозная, он нас в упор не видит. Только о славе мечтает.

– Что-то ты разошёлся на него. Он что у тебя, невесту увёл? Оттого и холостой?

– Не он. Но я тоже калужский, и про него кое-что слышал от праведных людей.

– Ну, и что же ты про него слышал? – в голосе Алексея явно прозвучал сарказм.

– А то! Мы с мужиками, когда в Калугу ездили, завсегда через его родное село проезжали. Батю его знал, он сапожником мастерил. Никудышный, говорят, был, потому и обращались к нему лишь такие же пьянчуги, как и он сам. Платили копейки, да и те пропивал. Семья еле-еле концы с концами сводила, да и то благодаря матери. Устинья была бой-баба, подкову, говорят, согнуть могла. Тянула всё на себе. А Егора-то в Москву спровадили, учиться на скорняка что ли, или на шорника. Один хрен мастер из него не вышел, потому как не мужицких он кровей.

– А каких же? Басурманских что ли? – Алексей даже испугался слегка и выпучил глаза.

– А кто ж его знает? Отец-то его подкидыш был. Бабёнка, видимо, нагуляла от кого-то, да и снесла в приют. Тогда ещё крепостное право было, многие с барином переспят в надежде на лёгкую жизнь, а потом не знают, что с дитём делать. Ублюдков-то не крестили тогда. Барину эти блудницы сто лет не снились, у него таких целая дворня, а невестушку, поди, родители ему из егонного сословия присмотрели, на кой ляд сдалась ему лишняя обуза?

– Знаешь, люди сбрехнут от зависти – недорого возьмут, а ты слушай больше. Может она честная вдова, от нужды с дитём рассталась, а ты на неё клевещешь.

– А ты, Лёша, сам померкуй: захочет честная вдова с единственной памятью о своём муже расстаться? Своё единокровное дитё неизвестно кому отдать? Ты вот мужик, да и то бросил бы? А то баба! Разве бросит? – в словах Василия наглядно послышался резон.

– Да мы в чём мать родила, после коллективизации-то сбежали. Как эти голодранцы приехали, начали хлеб, скотину отбирать, всех моих дядек-тёток куда-то на Север услали, кого на Соловки, кого под Котлас. В доме правление устроили, первый ворюга председателем стал. Ох, как люто ненавидел он нас, что пашем от зари до зари, от того и хозяйство справное было. Нанимался к нам пару раз, слёзно просил, а работает пусть железный плуг. После него всё перепахивать приходилось, выгоняли, так он опять за старое, ну ворюга – он и есть ворюга.

А как революция произошла, так он комиссаром, говорят, заделался. Люди сказывали, лютовал – хуже волчары. Но его с бабой по пьянке застукали, позор вроде как всей дивизии, да заступники нашлись, в ГубЧК, вроде окопался.

Ну, а когда колхозы пошли, так его к нам в председатели и определили. Что уж там он наворочал, не знаю, только голод страшный разразился через год. Мне один наш, – он в Москве на завод устроился, мы с ним на рынке столкнулись, – много чего порассказал.

Так вот я с чего начал-то. Когда нам поведали добрые люди, что эти голозадые на собрании-то порешили, мы шапку в охапку, да и дёру. А то бы и меня вместе с родичами в места не столь отдалённые. Всё, что взять с собой смогли, так это хлеба на три дня, да икону чудотворную. Матушку-заступницу. Когда у деда холопы дом подожгли, так всё дотла выгорело, а икона эта стоит целёхонькая, только уголки немножко обуглились. Как лик от копоти отмыли, представляешь, даже не подпортился! Вот Прасковья эту икону с собой и взяла, да девок двоих, что выжили. Одной четыре года было, а другая ещё грудь сосала.

Пешком до станции трое суток добирались, там, у Паши родные жили, они нас уговаривали хоть Анечку грудную оставить им. Ведь в Божий Свет, как в копеечку, отправлялись. Так что же ты думаешь, отдала им Паша Анютку-то? Держи карман. От груди не отрывала, хотя и голодала, порой, по несколько дней. Вот она, – материнская любовь.

– Ну вот, сам видишь, каких кровей командующий наш ненаглядный, что б ему… Если его бабка дитя своё бросила, не пожалела, так он, думаешь, тебя пожалеет?

Мне односельчане его поведали про то, как он домой на побывку приезжал, какой там фурор был. Как же! Зелёным пацаном из села ещё на Германскую ушёл, потом в Гражданскую с Тухачевским, слыхал, на Тамбовщине мужицкое восстание подавлял. Долго не могли мужиков одолеть, даже газы применяли, те, которыми нас немцы ещё в Первую Германскую травили. Сколько крови невинной пролил – несть числа! – Василий от досады махнул рукой и замолчал.

– Знакомо. У нас в посёлке несколько семей жили, что с Тамбовщины тогда от карателей спаслись. Знал я одного, он, как и я, извозчиком работал, потом и сыновья его тоже по его стопам пошли. Младший только выучился, славный парнишка, прям с выпускного на фронт угодил. Виделись мы с ним на призывном, его вроде как на офицерские курсы направили, всё-таки десятилетку закончил…

– Ну вот, – перебил Василий, – а этот пёс поганый, с тремя классами образования, по трупам в генералы дорвался. Таких у нас лю-ю-юбят продвигать, кто солдатской кровушки по уши напился. Гляди ещё, после Сталина его место займёт.

– Слушай, как тебя ещё не шлёпнули или на Колыму не услали за такую крамолу?

– Заговоренный я, Лёха, а потом знаю, кому чего говорить можно. Ты – православный, поэтому на меня никогда не донесёшь. Так ведь? – Василий пронзил его взглядом.

– Так-то оно так, да только я бывший православный. Как раскулачили нас, так от обиды перестал в храм Божий ходить. И дети не ходили, Паша только, да и то редко.

– Не бывает, Лёша, бывших. Главное – сердце у тебя чистое и голова ясная. А остальное наверстаешь. Господь тебя всё равно к вере приведёт, вот только через скорби тебе пройти придётся. Большие скорби тебя ждут…

– Ты-то почём знаешь? – с иронией спросил Алексей.

– Скоро сам узнаешь. Всех, кто отрекается, ждут испытания. Так что ты там сказывал-то про своё житьё-бытьё, перебил я тебя…

– Да отец его мне рассказывал, как зверствовали каратели на Тамбовщине. Матвей-то сам участия не принимал, понял, что без толку всё, но сочувствовал.

А как подавили мужиков, что там началось! Вот они и не стали дожидаться, пока их вздёрнут, и в Питер рванули. Тоже в чём мать родила. Только, вроде, обжились, тут Кирова убивают, и после этого начали забирать всех подряд. Его бы как пить дать врагом народа записали, поэтому они снова решили от греха подальше сбежать. Под Москвой поселились, по соседству. Справная была семья, работящая, шестеро детей и все при деле.

– Так всех работящих-то на Беломорканал и отправляли. Да на лесоповал. А дармоеды и лодыри в партейные заделались да в чекисты. Вот и грабили, если у кого достаток. Мне вон Колька, сосед наш, под «большой стакан» проболтался, – у него братан в НКВД служит. Они, мол, что конфискуют у «врагов народа», то меж собой и делят, ну и, понятное дело, «наверх» отстёгивают, иначе их самих в Сибирь без штанов отправят. Такая вот, круговая порука была. А теперь они все в заградотрядах. Неужели ты думаешь, они тебя пожалеют?

Алексей молчал. Умом он понимал, что Василий абсолютно прав, но сердцу ведь не прикажешь. А как же семья? Получат похоронку, понятное дело – не поверят, будут ждать его. А если его обозначили без вести пропавшим? Тогда им вообще каторга светит.

Уж лучше смерть! Хотя и смерть его им радости не прибавит. Неужели ж больше не суждено им свидеться? Даже боль в ноге перестала ощущаться по сравнению с болью в сердце…

* * *

«…Честнейшую Херувим и Славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем!» – пел хор, а дьякон с каждением обходил храм. Все прихожане чинно уступали ему проход и кланялись в пояс.

ВПС, снова отбросив нахлынувшие воспоминания, также поспешил освободить стасидию от своих бренных костей и вернулся в молитвенное состояние. Моя стасидия находилась возле иконы Пресвятой Богородицы, и дьякон немного задержался возле неё, что-то шепча, потом резко повернулся и продолжил шествие.

Херувимская звучала ещё пару минут, пока дьякон обходил предел Александра Невского.

Вернувшись в свою стасидию, азъ неприкаянный начал читать Иисусову молитву, чтобы снова «не улететь» в облака воспоминаний, после чего стал со вниманием вслушиваться в слова читаемых псалмов и кафизм. Но при поверхностном знании церковно-славянского языка, у меня это получалось с трудом. Тем не менее главное, как мне казалось, «послушание паче молитвы», и благодать сама придёт и наполнит душу божественным светом и радостию бытия.

Послушание паче молитвы! В монастырях отсутствует понятие «работа», потому как здесь нет рабов. Есть послушники, есть трудники, и все рабы Божии, но все свободны!

Главное дело монаха – молитва, всё остальное послушание, чтобы в свободное время уберечь себя от вожделенных мыслей и поступков. А мы, паломники, да и просто туристы, разве мы не монахи на определённое время? По уставу и мы обязаны посещать все богослужения, трапеза также по уставу, и тайноядение не благословляется.

Если паломник хочет задержаться в монастыре более чем на сутки, то ему также даётся послушание или меряй стопами просторы Святой Горы. Христианин – воин Христов, поэтому всякое отступление для него – позор. Невидимые «заградотряды» Божиих ангелов стерегут его от грехопадения. Принципиальное же отличие состоит в том, что Милосердие Божие паче справедливости, и ангелы никогда не накажут случайно оступившегося или немощного. Зато всегда придут на помощь нуждающемуся, всегда подставят своё крыло ищущему спасения.

«Азъ есмъ Господь БОГ твой; да не будут тебе бози иные разве Мене» – это первая и главная заповедь на все времена. И тот, кто создаёт себе бога иного или сотворяет себе кумiра – будь то отдельный индивидуум или целый народ, – участь его предугадать несложно.

«Пророки предвидят будущее, потому что прозревают его в настоящем: они просто хорошо знают человеческую натуру». Отрекшийся от Бога и сотворивший себе кумира – уже нежить, труп, даже если он и подаёт пока признаки жизни…

Прозвучал последний возглас и повечерие закончилось. И снова паломники, следом за монахами, той же вереницей приложились ко всем иконам и святыням и только после этого покидали храм, направляясь в трапезную. Она располагается в здании, напротив кафоликона – главного храма в честь великомученика и целителя Пантелеимона. Здание трапезной украшено фресками и увенчано самой красивой на Афоне восьмигранной колокольней.

Все паломники, да и просто гости монастыря уже собрались на соборной площади и ожидали благословения на трапезу. I am заметил своих попутчиков. Они кучкой стояли у монастырских врат и о чём-то оживлённо беседовали. Подойдя к ним поближе, захотел вникнуть в суть беседы, но речь шла сугубо о мiрском, поэтому решил не перебивать.

Дима, неистово жестикулируя, доказывал Володе какую-то прописную истину. А тот не прибегал к особому разнообразию в ответах, как и в недавней беседе за чашкой чая. «Здесь всем управляет Богородица» – этот тезис он произносил через слово. Что, в общем-то, понятно и без всяких слов, достаточно лишь напрячь память и мозговые извилины.

Наконец, под колокольный звон из кафоликона вышла процессия, которую возглавлялнастоятель, архимандрит Иеремия. Двое иноков поддерживали его фиолетовую мантию, ещё один нёс панагиар под духовное песнопение братии. Это такой ковчежец, в котором хранится просфора, освящённая во имя Пресвятой Богородицы.

Панагиар всегда выносится во время чина панагии, включая братскую трапезу со вкушением просфоры. Часть её вкушается до трапезы, остальная после. Но к нам грешным эти тонкости отношения не имели, поэтому рассказ мой просто для информации уважаемого читателя.

В порядке старшинства, братия, а следом за ней многочисленные гости, проследовали в трапезную. Когда-то число братии было более тысячи, поэтому в наше время она заполняется где-то на десятину. Длинные дубовые столы были уже заботливо отсервированы. После коллективной молитвы игумен благословил трапезу, но рассказ о ней уже в следующей главе.

Глава VIII
«Трапеза»

«Один старец и его ученик во время Великого поста шли по пустыне. Под вечер, увидев стойбище бедуинов, решили остановиться на ночлег. Те гостеприимно пригласили их вкусить немного пищи, ажбы подкрепиться на дорогу.

Когда монахи под утро покинули стойбище, то по прошествии короткого времени увидели оазис, где росли смоковницы и бил родник. Послушник кинулся было срывать смоквы и хотел утолить жажду, но авва остановил его.

– Что ты делаешь? – заметил старец. – Ведь сейчас время поста.

– Но разве мы вчера не вкушали жареное мясо и кумыс? – удивился ученик.

– Ели, но то было дело любви, – ответил старец. – А теперь, сын мой, мы должны соблюсти свой пост»…

* * *

– У нас, Лёха, в селе учитель жил, – после некоторого молчания продолжал Василий свой рассказ. – Так вот, он с Гражданской героем пришёл, в Первой конной воевал.

Много о своих подвигах рассказывал, только не обо всех. Женился. Девку красавицу взял, все парни на селе по ней сохли, Тонька Забелина. Тогда грамотных на селе шибко почитали. Жили они справно, сынишка у них родился, потом дочь. Хозяйство было, всё, казалось бы, честь по чести. А как праздник какой, он орден Красного Знамени нацепит – всё гордился им.

Герой! А потом р-р-раз! Чёрная полоса у них пошла. Сынишка тяжко заболел и помер вскоре. Тоська с лица спала, почернела вся, сединой покрылась, сильно переживала.

– Ну, ещё бы, такое горе пережить! Мне знакомо.

– Что, детей хоронил? – голос Василия даже как-то дрогнул от испуга.

– Пятерых! – Алексей растопырил пятерню, как тот барин на картине Н. Неврева «Торг».

– Не приведи Господь! – Василий трижды перекрестился.

– Это уж точно, – Алексей провёл пятернёй по лицу, будто смахивая воспоминания.

– Ну, так вот… А через год и дочурка преставилась. Тут уж совсем… как ещё умом не тронулась? Из дома почти не выходила, ни с кем не разговаривала, бабы говорили – в молитву ушла. В чёрном всегда ходила, только глаза открыты, а в них скорбь застывшая.

Степан запил, хозяйство начал распродавать, всё в запустение пришло. И вот Тоньке, то ли во сне, то ли наяву, говорят, ангел явился и повелел ей в Оптину идти. Причём немедля.

– Куда итить? – Алексей недоумённо сдвинул морщины на лбу.

– В Оптину пустынь, монастырь у нас был такой под Калугой, его после революции закрыли, монахов разогнали, но они все по сёлам стали жить. Среди них, говорят, прозорливые были. А монастырь этот вроде как разбойник основал по имени Опта, раскаялся и на все награбленные деньги церковь построил, чтобы грехи, значит, замаливать. С тех пор в монастыре много прозорливых старцев жило, вот Тоська к одному из них и направилась.

– Ну, и что он ей наплёл? – скепсис угнездился в нашем герое как клещ в лодыжке.

– Зря-а-а ты, Лёха, так про него, он действительно прозорливый был, – Василий аж позеленел с досады как ливерная колбаса на жаре. – Всю душу он ей наизнанку вывернул, всю жизнь по косточкам разложил. А под конец открыл, почему у них детки-то поумирали.

– Ну, и почему же? – усмешка сквозила в глазах Алексея как ветер в дырявой бочке.

– Налютовал Степан в Гражданскую, вот за это его Бог-то и покарал. Когда они на Дону или на Кубани в какой-то станице бунт казачий подавляли, священник местный вроде как благословил казаков супротив власти. Силы были неравны, казаков разбили, и тогда будёновцы там такую резню учинили! А Стёпка-то над самим попом поглумился: не только его самого, но и всю семью вострой сабелькой в лапшу искромсал. А у попа-то девять деток было, да баба на сносях. Никого не пожалел, изверг! Потом и церковь поджёг.

За ентот «подвиг» его, вроде как, и орденом-то наградили. Вот Господь и выкорчевал весь род его за это. Так и сказал старец тот Антонине: если в монашки, мол, не определится, то и ей туда путь уготован – Василий указал перстом на небо, – в аду гореть будет. Степану тем паче.

Вернулась Тоська, сама не своя, всё Стёпе выдала. Тот взбесился, изметелил её, говорят, до полусмерти, из дома выгнал, она и пошла по́-мiру. Не знаю, где она сейчас, бабки говорят в каком-то монастыре осела, в Коломне что ли?.. А Степан запил пуще прежнего. Всё пропил. И орден свой с тех пор перестал носить. Потерял, говорит. Или украли…

К нему как-то сосед, на Первое мая что ль, зашёл, самогонки принёс, так тот ему по пьянке и проболтался, что пропил орден-то. И про Тоньку всё рассказал. А Колян к ней тоже не ровно дышал, завидовал, что Стёпке досталась, а не ему. Может от зависти, а может и по другой какой причине, короче рассказал Николка всё Федьке, брательнику своему – энкаведешнику.

Ну, а дальше – сам понимаешь. Повязали Степана, вроде как даже в Москву, на Лубянку таскали, всё допытывались, кому он орден продал. А он и сам не помнил.

В конце концов, пришили ему 58-ю статью, дали десять лет без права переписки, а это либо лагерь смертников, либо сразу к стенке. Так что слова старца-то пророческими оказались.

– И что, ты в это веришь? – Алексей смотрел на него в упор, словно на допросе в НКВД.

– А как не верить, Лёха, сам посуди: старец ведь про Степана не знал ничего, а Тоньке всё до последнего открыл, – Василий сделал на губах дуду и убедительно кивнул подбородком.

– Ну, так она сама-то, говоришь, не померла! – Алексей всё ещё пребывал в сомнениях.

– Для мiра-то померла; кто в монахи идёт, для мiра, считай, умирает. Если потом отречёшься, то не приведи Господь: такие скорби претерпеть придётся – мама не горюй! Не стань она монахиней, то и её бы туда же. Вот так!

– Что ж, выходит, и нам с тобой в монахи подаваться? – хмыкнул Алексей сквозь зубы.

– Кто знает, раз Господь нам жизнь оставил, значит, мы Ему служить должны.

– Да уж! Если бы снаряд громыхнул на пару саженей ближе, лежать бы мне сейчас, ворон кормить. Или пуще того, на куски бы разорвало, – он даже закрыл глаза от ужаса.

– А мне? Прошила бы пуля чуть левее…

Василий неожиданно замолчал, устремив взгляд на небо. Ему вдруг вспомнилось, как Степан, рассказывая ему о войне с Наполеоном, процитировал главу из «Войны и мира», в которой повествовалось, как князь Андрей лежал раненый под Аустерлицем и глядел на небо.

Вот и сейчас лёгкие перистые облака слегка закрывали солнце; птицы кружили стаями, видимо собирались в жаркие страны. А они, лёжа в несжатой ржи, были в буквальном смысле между двух огней. Куда ни приди, ты и там и там враг: для одних – противник, для других – предатель. И участь ждала одинаковая, с той лишь разницей, что у одних ты умрёшь как герой, а у своих – как собака.

Как бы там ни было, но Василий всегда считал, что будущего нет только у мёртвых. Если ты жив, значит, выход есть. Человеку он не всегда открыт, а Богу всё ведомо. Люди только не умеют, а чаще всего не хотят обращаться ко Творцу, на себя грешных уповают. Вот и выходит у них чаще всего шиворот навыворот.

Василий расстегнул гимнастёрку, взял в левую ладонь висевший не шее серебряный крест, что достался ему от деда, и обратился с молитвой к Богородице. Он всегда верил, что Матушка-заступница никогда не оставит в беде.

Долго ли, коротко ли длился их «привал» но вскоре начало смеркаться. Земля укуталась туманной дымкой, и можно было уже подаваться в сторону леса. Алексей немного задремал, но тотчас проснулся, едва Василий сделал попытку приподняться. Хотя боль в ноге немного утихла, путь предстоял утомительный.

– Ну что, с Богом! – Василий привстал на колени и огляделся. – Вроде тихо.

– Плохо, что тихо, – резонно заметил Алексей. – Сейчас каждый шорох за версту слышен.

– Семи смертям не бывать, а от одной не скрыться. Будем на Бога уповать. И молиться.

– Бог-то Бог, да сам не будь плох, – неверие у Алексея упорно не хотело сдавать позиции.

– Как повезёт… Как Господь управит, – быстро поправился Василий.

Друзья вылезли из воронки и по-пластунски стали перемещаться в сторону леса. Высокая рожь до поры до времени позволяла им оставаться незамеченными. Но, голодные, мучимые жаждой, измождённые, да к тому же ещё и раненые, на скорый успех они рассчитывать явно не могли. К тому же за каждое неверное движение можно было «поймать» снайперскую пулю.

Тем не менее, расстояние до леса, хоть и медленно, но неуклонно сокращалось. Темнота также становилась всё гуще – день с каждой минутой всё явственней передавал эстафету ночи. Вот уже острый серп луны указал направление на запад, на лиловом небосводе зажглись светлячки звёзд, и, то тут, то там стали вспыхивать сигнальные огни ракетниц.

С наступлением темноты безопаснее идти не стало, поэтому бойцы при малейшей опасности не просто замирали, но и старались учащённое дыхание «запереть на замок».

Лес они даже не увидели, а скорее почувствовали. Запах хвои, можжевельника, тихий шелест берёзовой листвы, и даже шёпот ручья, перекликающийся с осенними звуками лесных обитателей, Василий – потомственный охотник – умел различать безошибочно. Равно как и чуждые живой божественной природе звуки шагов вражеских солдат, шум моторов или клацанье затворов. Но пока было тихо, во всяком случае, так ему казалось.

И, когда лес спасительной стеной уже, казалось бы, принял их в свои объятия, друзья забыли про осторожность и, уже во весь рост, пошли навстречу судьбе. А она-то и сыграла с ними злую шутку. Алексей не заметил, как наступил на сухую ветку, и треск в ночной тиши прозвучал как звук выстрела.

– Halt! – лающим голосом как бы откликнулось эхо со стороны леса.

Бойцы мгновенно упали на землю и замерли. Но сердце колотилось настолько бешено, что, казалось, каждый его удар слышен был даже на луне. Минула секунда-другая, и всполох ракетницы распорол ночную тьму. Остаться незамеченными – нечего было даже и мечтать, однако друзья не теряли надежды, а Василий пуще прежнего молился Пречистой Деве.

Ракетница погасла, однако они продолжали лежать неподвижно, и не дыша. Спустя пару секунд ещё одна ракетница осветила окрест, и несколько фигур в мышиного цвета мундирах с автоматами наперевес стали приближаться к роковому месту.

Вступать в бой было равносильно самоубийству: они бы даже не успели передёрнуть затвор. Выход был только один – покориться своей участи.

Но Алексею такая перспектива не рисовалась даже в страшном сне. Как? Неужели это конец? Так удачно уцелеть и так нелепо погибнуть! Нет! Не может быть! Я не хочу умирать! Я должен жить! А семья? Ведь они же погибнут без меня. Я должен дочерей замуж отдать, прежде чем помру. Господи! Я отрекался от Тебя, прости меня, Господи! А может ещё пронесёт? Может быть…

Развязка не заставила себя долго ждать. Зловещие зрачки автоматов уставились на бойцов как глаза чёрной кобры, готовые в любое мгновение изрыгнуть смерть.

Всё дальнейшее нет нужды описывать подробно, поскольку пленение, как правило, всегда и везде происходит одинаково. Василия с Алексеем препроводили в штаб, однако «языками» они не смогли бы стать при всём своём желании. Друзья даже не знали, что стало с их эскадроном, остался ли хоть кто-нибудь в живых. Ну, а про своих соседей рядовым бойцам тем более знать не полагалось. Допрос был коротким и безрезультатным: пытать их смысла не было никакого, поэтому они отделались «лёгким испугом».

Но через какие тернии и испытания им придётся пройти во вражеском плену, Василий с Алексеем даже отдалённо не могли себе представить. Насколько немцы пунктуальны, точны и педантичны, мужики не имели ни малейшего понятия. Их поселили в бывшем колхозном свинарнике, причём как в прямом, так и переносном смысле этого слова.

За свиньями, скорее всего, не убирали ни разу со дня образования колхоза, поэтому можно себе представить, в какой атмосфере предстояло томиться нашим героям. Видимо, немцы таким образом «просвещали» их, к чему привела коллективизация сельского хозяйства.

Но Алексею этого можно было не преподавать: в его родном селе в начале тридцатых каждый второй умер от голода или сбежал в город от коллективизации. А после войны село вообще исчезнет с географической карты страны и останется лишь в воспоминаниях.

Сарай, в котором ожидали своей участи наши герои, изначально был, скорее всего, барской конюшней. Чувствовалась добротность исполнения, стены и крыша могли бы дать сто очков форы советской халтуре. Однако время не щадит деревянных строений, тем более, если за ним нет должного ухода. А кто будет радеть о колхозном?

Крыша во многих местах прохудилась, но в отсутствии дождя это обстоятельство лишь играло на руку его обитателям, иначе свинарник превратился бы в газовую камеру.

В бараке (будем его так называть) наши герои были отнюдь не одиноки. По всему полу валялось ещё несколько десятков вонючих тел, слышался храп, стоны, кое-где разговор. Рассмотреть кого-либо в темноте не было никакой возможности, поэтому друзья на ощупь отыскали более-менее «плацкартные» места и очень скоро «уехали в село Сапегино».

Долго спать им не пришлось, аще убо с рассветом всех вывели на поверку и пересчитали. Убедившись, что за ночь никто не сбежал, рыжий обер-лейтенант лающим голосом стал выяснять, нет ли среди пленных командиров и комиссаров.

Бойцы стояли смирно, как бы в оцепенении, некоторые поглядели на соседей, но ни один не подал голоса. Тогда обер прошёлся вдоль строя, если его уместно так назвать, вглядываясь в лица военнопленных. Однако рыжую бестию ждало разочарование. Если кто и был «при звании», то все вовремя успели сорвать петлицы, и сейчас чинно стояли рядовыми. Евреев и цыган он тоже не обнаружил.

Рыжий обер опять начал что-то говорить по-ихнему, однако опричь «руссиш швайн» Алексей ничего не понял. Переводчик что-то пытался изобразить по-русски, но акцент у него был настолько явным, он так коверкал слова, что понять его было не намного проще.

Паче того, после сильной контузии у Алексея возникли небольшие проблемы со слухом, да и ветер уносил слова куда-то на юго-восток. Рана его, понемногу, но всё же начала гноиться, и это многократно усиливало боль. Чтобы не потерять ногу, а с ней и голову, нужно было что-то срочно предпринять, но все вещи у бойцов отобрали, поэтому не было даже махорки.

Они с Василием стояли рядом, поддерживая друг друга. Василий тоже корчился от боли и тоже внимал словам обер-лейтенанта в четверть уха. Сколько времени продолжалась «лекция» они не знали, поскольку часов у них не было, а ориентироваться по солнцу и вовсе не умели. Да и какая разница, что он там бормочет? Не молитву же!

А если им суждена «стенка», то наверняка её уже построили, и волноваться не о чем. Жалели они только об одном, что не смогут себя «продать подороже» этой старухе с косой. Удавить бы напоследок эту рыжую бестию, тогда не страшно принять свинцовый дождь.

И учёные, и святые отцы утверждают, что мысль материальна. Во всяком случае, обер-лейтенант закончил пропаганду, и конвойные стали группами водить пленных «на оправку».

Алексей не в силах уже терпеть боль, застонал, и стал развязывать рану. Василий как мог ему помогал, но ничего не мог предложить для облегчения. Если срочно что-либо не предпринять, могла начаться гангрена, а это означало только одно: смерть! Лечить их никто не собирался, всё упование было лишь на Бога.

Но тут стоящий рядом с ними пожилой боец, видимо ополченец, подсказал им очень простой, до гениальности простой выход! Надо всего лишь помочиться на рану, и это будет лучше любого лекарства. Но только своей мочой, ни в коем случае не чужой! Способ многократно проверенный и безотказный. И балование производить обязательно с молитвой Царице Небесной, тогда Она непременно поможет.

Алексей от души поблагодарил незнакомца и даже от неожиданности не спросил его имя. Но, как уже отмечалось выше, мысль материальна и боец проявил инициативу.

– Семён меня зовут, Столяров. Я из-под Вязьмы, доброволец.

Василий и Алексей так же представились и впредь предложили новому знакомому держаться вместе. Тот откликнулся на предложение, однако невольно пошутил, что дружба их может закончиться уже через минуту. Кто может знать своей участи в плену.

Но вот, наконец, наступила их очередь, и бойцы под конвоем зашагали «в интернет». Алексей воспользовался случаем сделать ноге «скорую помощь», после чего перевязал её чистым рукавом нательной рубахи, если уместно такое определение. Конвойный немец с удивлением взирал на манипуляции нашего героя, а потом неистово расхохотался.

Всем вдруг стало интересно, что же его смогло так рассмешить? Конвойный с видимым удовольствием рассказал про «народное целительство» своим соотечественникам. Те также пришли в неистовый восторг и, как знать, может это на какое-то время отсрочило пленным печальный удел. Но не навсегда. К сожалению…

После оправки всех опять загнали в барак, и неизвестность снова тяжким грузом придавила их волю. Некоторые томились здесь уже не первый день и, как выяснилось позже, без пищи и воды! Это поведал им Семён, которому Алексей был безмерно благодарен, аще убо рана перестала гноиться, боль утихла, и он мог даже идти.

Смекалист всё-таки русский мужик! Немцу бы в жисть такое на ум не пришло. Вот если бы ещё смекнуть насчёт «пижу-ежу»… Солдат должен уметь варить кашу из топора, но где взять топор? А из поросячьего навоза даже в сказках кашу варить не умеют. Задачка, sin embargo…

Чтобы заглушить чувство голода, Семён решил увлечь новоиспечённых друзей приятной беседой. Человеком он был образованным, и ему это удалось. Время, по крайней мере, не стало уже таким тягучим. Семён даже продемонстрировал им свои часы, которые «ходили», впрочем, только в солнечную погоду. Но сегодня светило яркое солнце и робкий солнечный лучик, пробиваясь через дырявую крышу, проделывал замысловатый маршрут по земле.

Зная же немецкий распорядок, нетрудно было высчитать часовые промежутки. Друзей немного развеселило подобное изобретение, и переносить неволю стало заметно легче.

Ровно в два часа пополудни, если верить семёновому здану, дверь барака открылась, и переводчик объявил, чтобы готовились к трапезе. Его слова вызвали до зѣла бурный восторг, и особо изголодавшиеся и нетерпеливые, чуть ли не наперегонки, рванули к двери. Но конвойный выпустил короткую очередь в воздух, и толпа моментально успокоилась.

Переводчик приказал построиться и выходить по двое. Куда идти конкретно, он не объявил, поэтому Василия это немного насторожило. Если несколько дней не давали ни крошки, то с чего бы вдруг такая щедрость?

Интуиция его не подвела. Во дворе стояли две бочки, в которых и была «трапеза». Однако ни котелков, ни ложек пленным не выдали, значит что ж – по-собачьи есть что ли?

Внезапная догадка пронзила его как молния, поэтому Василий остановил обрадовавшихся было Алексея и Семёна. Первые подсуетившиеся уже ринулись к бочкам и взахлёб уминали дарованный харч. Читатель, наверное, уже догадался, что это была солёная рыба. Озверевшие от голода бойцы, уписывали её за обе щеки. Бочки пустели с неимоверной быстротой. Лишь с десяток пленных, включая и наших героев, так и не прикоснулись к «щедрому» угощению.

– Мне Колян рассказывал, – тихонько, чтобы не услышали немцы, глаголил Василий. – Ну да, тот, у кого братан в НКВД. Это у них пытка № 7 называлась. Сначала голодом морят, потом селёдку дают. Алкоту ещё вытерпеть можно, а вот жа-ажду-у-у! Ещё ни один не выдержал. Маму родную сдашь с потрохами! Не приведи Господь! Так что уж лучше терпите.

– А они как же? – Семёну стало жаль братьев по несчастью.

– А что как? – Василий пожал плечами. – Мозги – товар штучный, а не развесной. Взаймы не дашь. И свою голову не приделаешь. Вот только какую каверзу эти сатрапы готовят непонятно. Но хорошего не жди. Надейся на лучшее, а готовься к худшему.

Бочки, меж тем, быстро опустели, и пленных опять стали загонять в барак. Метод был всё тот же, проверенный: короткая очередь в воздух, а если не действует, то и по живым мишеням. Но метод подействовал, и вскоре дверь барака со скрипом была закрыта на засов.

Сытые и довольные мужики растянулись в своих «ложах», и через короткий промежуток времени кое-где уже слышался храп. Нашей троице было зѣло не до разговоров, каждый сосредоточенно думал о чём-то своём. И только Василий сразу догадался, что завтра будет что-то страшное, но что? В голову лезла всякая дребедень, но вскоре и он, вероятно не выдержав нервного напряжения, за неимением альтернативы, предался полуденному сну…

* * *

Трапеза в Пантелеимоне, как впрочем, и всё остальное, начинается с колокольного звона. Вернее сказать с колокольного сигнала. Небольшой бронзовый колокол типа корабельной рынды висит на колонне справа от центрального прохода. После сигнала братия приступает к трапезе, а вахтенный монах начинает чтение жития святого, чью память ныне совершаем.

Сегодня читалось житие великомученика и Победоносца Георгия. Мiрские разговоры во время трапезы не только не благословляются, но и достаточно жёстко пресекаются. Обаче день был праздничный, на трапезе благословлялось вино, но в достаточно умеренном объёме, так что упиться не смог бы даже ребёнок.

За каждым столом сидело по двадцать человек, значит, на тысячу братии, столов, по идее, должно быть с полсотни. Но такого количества мне насчитать не удалось, стало быть, раньше братия трапезничала по очереди. Отсюда вывод: трапезу растягивать негоже, вкушать надо быстро, но не спеша. Или, как выражался мой покойный родитель, «торопиться медленно».

Трапеза в монастыре два раза в день и оба раза из трёх блюд. На первое сегодня был очень вкусный грибовный суп, на второе картошка-пюре с рыбой, а также салат или зелень. Маринованные оливки присутствуют всегда в небольших чашах из нержавейки.

К чаю обычно подаётся десерт: нарезанный пирог или печенье. Вино было разлито в причудливые кувшинчики. Рюмки, также из нержавейки, стояли стопками по четыре.

Хотя азъ непослушный много раз бывал в монастырях, даже жил на послушании, но грех словоблудия побороть так и не сумел. Вкушение вина без здравицы считаю разновидностью алкоголизма, и в этот вечер так же не смог преодолеть искушения. Тем более, что несмотря ни на какие условности, святой Георгий мой… один из самых почитаемых святых.

Братия оценила мой дар слова и дружно осушила нержавеющие бокалы. Но пока азъ говорливый упражнялся в красноречии, братишки разделалась с первым и преспокойненько доедали the fish. Трапезарь разливал по кружкам ароматный чай, а мне паки и паки хотелось супа.

Перейдя, наконец, ко второму, ВПС смог по достоинству оценить искусство афонских кулинаров: the fish con puré de patatas могла бы занять достойное место в меню самых элитных ресторанов Златоглавой российской столицы. Вчерашние маринованные черви по прозвищу «октопусы» по сравнению с этим чудом просто «отдыхают в формалине».

Тут мне почему-то вспомнилось, как преподобный Елеазар Соловецкий смирял в себе грех чревоугодия. Если ему страсть как хотелось вкусить свежей рыбки, он вылавливал в садках хариуса или омуля, разделывал его и клал на весь день на жаркое солнышко. Когда рыба протухала и начинала уже вонять, он говорил: «Вкушай, душа, чего возжелала»…

Звук колокола прервал мои размышления, аще убо время вышло, надо было заканчивать и настраиваться на молитву. А где уж тут настраиваться – впору расстраиваться, поскольку чай с пирогом стояли нетронутые и такие аппетитные! Только пригубил, как колокол прозвучал в третий раз, и братия дружно встала из-за стола и устремила свой взор на надвратную икону.

«Достойно есть яко воистину, блажити Тя Богородицу, Присноблаженную и Пренепорочную, и Матерь Бога нашего. Честнейшую Херувим и славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя величаем».

После молитвы процессия во главе с игуменом проследовала «обратным курсом», а потом паломники и просто гости стали разбредаться кто куда. Меня же нестерпимо «душила жаба», что такой ароматный чай и вкусный пирог достанутся псам, так как свиней в монастырях, как правило, не держат. А потому I am всё же не смог побороть искушение и решил вернуться к трапезе. Но не успев сделать и пары глотков, азъ многогрешный был окликнут о. – м, который всучил мне тазик с водой и тряпку и, без тени смущения, приказал протирать столы.

Сам же он собирал шанцевый инструмент в плетёную корзину, а миски и кружки в специальную тележку, памятную ещё с советских времён во всех столовых. Мне ничего не оставалось, как покориться своей участи. Видимо Пречистая Дева «напомнила» мне, что в Её Уделе недостойно есть после общей молитвы. Что тут скажешь? Афон!

После того, как всё было убрано и протёрто, о. – й стал сервировать столы к утренней трапезе и от услуг новоявленного благопокорливого послушника даже и не помышлял отказываться. Прилежно разложив миски, ложки, поварёшки, расставив на столах чаши с маслинами, можно было, казалось, и ретироваться. Но трапезарь решил использовать дармовую рабсилу на полную катушку и вручил мне швабру вкупе с половым ведром.

Трапезная в Пантелеимоне – самая большая по площади среди афонских монастырей, поэтому новое послушание мне мёдом отнюдь не показалось. До блеска отдраив пол, азъ ненасытный доложился о. – ю и хотел, было, «сделать ноги», однако трапезарь налил мне ароматного чаю, предложил кусок пирога и, прищурив в улыбке глаза, ласково заметил:

– Знаю, после солёной рыбы всегда пить хочется, особенно на алчный желудок.

– Да… я… собственно… и не голодный… Так… просто чай у вас необычный.

– Да что же в нём необычного? Самый обыкновенный, просто с молитвой заваренный. А сам из Москвы будешь? – при этом он складывал оставшийся хлеб в плетёный короб.

– Д-да, из Москвы. Сегодня приехал, – но авве – ю этого можно было не объяснять.

– Знаю. На вершину хочешь подняться? – в его очах засветился огонёк прозорливости.

– Д-да, хот-телось бы, – не знаю отчего, но голос у меня вдруг ни с того ни с сего начал дрожать. А ведь не такой страшный о. – й, с чего бы это?

– Поднимешься, – как-то уж очень уверенно сказал трапезарь. – Правда пока не благословляют восходить, снег ещё на вершине не стаял, но где-нибудь через недельку благовосходное время наступит. Только помни: никогда не ешь натощак солёную рыбу! Алкота ещё не самое страшное. Голод можно побороть, а вот жажду ещё никому не удавалось.

Поблагодарив о. – я за мудрый совет, ВПСлуга побрёл не спеша в архондарик, а навязчивая мысль вновь и вновь не давала мне покоя. «Откуда он знает? И почему так уверен? Неужто все на Афоне сплошь прозорливы? Не по ладоням же моим он прочитал. Чудеса-а-а!!!

Сколько их ещё будет впереди?» Впрочем, исповедь уже началась, надо бы и поторопиться.

Возвратившись в архондарик, ВПС застал всю честну́ю компанию в горизонтальном положении. Лимит разговоров на сегодня, видимо, был исчеряпан, поэтому «картина маслом» напоминала лежбище котиков. Азъ есмъ не стал нарушать идиллии, совершил короткий променад в душ и, также молча, направился на вечернюю службу.

Исповедь сегодня проходила в кафоликоне, поэтому I am присоединился к внушительной группе исповедников и, уйдя в Иисусову молитву, терпеливо стал дожидаться своей очереди.

Глава IX
«Да будет воля Твоя!»

Один молодой инок, придя в монастырь, спросил старца:

– Отче, должен ли я теперь полностью отречься от мiра?

– Не беспокойся об этом, – ответил старец, – Если твоя жизнь действительно будет христианской, мiръ немедленно сам от тебя отречётся.

* * *

Долго ли, коротко ли продолжалась «полуденная сиеста», но солнце ещё не успело скрыться за горизонт, как наших героев разбудила необычная суета. Львиная доля пленных не находила себе места. Кто-то метался, словно в горячке, кое-кто отпускал изысканные выражения, не вошедшие в словарь Даля, а некоторые просто ходили взад-вперёд, как будто искали вчерашний день или прошлогодний снег. Василий плотно сжал губы, потом глубоко вздохнул, будто собираясь что-то сказать, но Семён с Алексеем поняли его и без всяких слов.

Немецкая хитрость удалась на славу! Большинство пленных попались на удочку, и теперь их можно было взять голыми руками. Но фашисты явно не торопились, видимо не все ещё дошли до «нужной кондиции». Развязка наступит позже, но нашим друзьям предстояло ещё томиться целую ночь с постепенно приходившей в неистовство толпой соотечественников.

Ажбы самому не поддаться панике и успокоить «братьев по разуму», Василий начал рассказывать как можно более смешные случаи из своей биографии, «разбавляя» их прибаутками и анекдотами. Будучи достаточно начитанным, ему это не составляло большого труда. Да и друзья не особо стремились отделить правду от вымысла.

В душном вонючем бараке каждая минута ожидания кажется вечностью, а тут ещё полная неизвестность. Да, уж! Положение наших узников было незавидным.

День плавно передал эстафету ночи, и в бараке стало заметно прохладнее, но воздух от этого не посвежел. Стали слышны звуки живой природы: стрёкот кузнечиков, иногда заглушаемый отдалённым лаем собак и голосами других деревенских обитателей. Разговоры как-то смолкли сами собой, люди прислушивались к этим звукам и на время как бы забывали о войне, о своём бедственном положении, о неминуемой развязке.

Им хотелось думать только о хорошем, светлом, радостном. Даже мысли о том, что, скорее всего, не все переживут завтрашний день, в данный исторический отрезок времени отошли на задний план. Наверное, будь у них сейчас баян или гармонь, так затянули бы песню про ямщика или дубинушку. Но каждый скрип двери, равно как и шаги вражеских солдат, вновь приводили в чувство и отбрасывали расслабуху на расстояние пушечного выстрела.

Томительное ожидание, как правило, отнимает много душевных сил, а лучше сна их ничто не восстановит. Поэтому дремота вновь овладела нашими героями, но опять ненадолго. Всё более и более усиливающаяся жажда доводила отдельных обитателей барака просто до неистовства. Казалось, ещё мгновение, и, чтобы утолить жажду, они начнут пить кровь друг у друга. Зрелище, конечно, не для слабонервных, и друзьям сделалось не по себе.

Василий, когда-то с полуиронией слушавший рассказы своего соседа о пытках в НКВД, сейчас уже вспоминал их безо всякой иронии. Страх пронизал всё его естество, и, трудно бы представить, чем всё это могло кончиться, но на дворе послышался шум моторов подъехавших мотоциклов и грузовика. Вскоре заскрипел засов, и последовала команда к утренней оправке.

Самые нетерпеливые вскочили и, чуть ли не с рёвом, бросились к двери. Немцы, видимо ожидая подобной реакции, выпустили первый десяток самых рьяных, и засов опять натужно заскрипел. Не попавшие в первые ряды густо заматерились.

Спустя довольно-таки продолжительное время, второй десяток «счастливчиков» проделал спринтерский рывок. Но первые не возвратились, и этот факт немного насторожил. Ведь не на пикник же пожаловала бригада эсэсовцев.

Что-то явно затевалось, но что? Может статься и экзекуция, но ведь немцы экономны до жлобства, просто так всех подряд расстреливать не будут, это точно. Что же они задумали?

В третий раз заскрипела захлопка, но того рвения уже не наблюдалось. Пленные шли с каким-то животным страхом, как будто за дверью их ждала гильотина. Однако по выходе на свет Божий, страх рассеивался, поскольку кроме трёх мотоциклетов, двух грузовиков и блестящего чёрного «Мерседеса», обычный сельский пейзаж ничего не нарушало.

По-быстрому проводив очередную партию до гальюна, конвойные сразу гнали их в здание бывшего сельсовета, где располагался штаб. Зачем их туда ведут, никто даже отдалённо не представлял, хотя ничего хорошего не ждали. Просто настолько всех измучило томительное ожидание, что пленные готовы были на всё, лишь бы побыстрее закончилось.

Так повторялось до тех пор, пока последние «из могикан» не покинули барак. Василий, Семён и Алексей оказались как раз в числе последних. После оправки их также проводили до штаба, и по одному стали вызывать.

Алексей зашёл в дом после Василия и сразу же почувствовал «немецкий порядок». Досчатый крашеный пол был вымыт до блеска, стены поклеены новыми обоями, у входа по стойке «смирно» стоял часовой и по стойке «вольно» дежурный капрал.

Конвойный провёл пленного в кабинет, где за массивным дубовым столом восседал уже знакомый ему рыжий обер-лейтенант и незнакомый белобрысый гауптман. Компанию им составлял переводчик, а в углу за конторкой сидела белокурая фрау лет примерно двадцати пяти. На ней был также мышиного цвета мундир и не по уставу короткая юбка, обнажавшая довольно симпатичные ноги, обутые в яловые сапоги. Она что-то выстукивала на пишущей машинке, но не это привлекло внимание Алексея.

На столе, помимо каких-то бумаг, стояло несколько бутылок пива, пивных кружек и лежал заряженный «Parabellum». Конвойный отдал честь, и, круто повернувшись, покинул кабинет.

Увиденное бросило Алексея в жар, и это не ускользнуло от внимания сидящих за столом. Офицеры с полминуты в упор смотрели на вошедшего, потом гауптман картинно пригубил из кружки и что-то сказал по-немецки. Смысл был понятен и без слов, однако переводчик спросил Алексея по-русски, хочет ли он послужить Великой Германии.

Алексей почувствовал пятой точкой опоры, что отказ или ложь могут в следующее мгновение оборвать его пребывание в мiру. Но и становиться врагом народа хотелось меньше всего.

Фашисты видимо рассчитывали, что от жажды он подпишет любую бумагу, но жестоко просчитались. Сие чувство, которое уже склонило часть пленных к предательству, Алексея в данную минуту нисколько не мучило.

Поэтому «включив» всю смекалку, он сообщил, что до войны был гробовых дел мастером, и, если Третий Рейх нуждаются в подобных услугах, то он готов служить Великой Германии верой и правдой. Даже за тюремную пайку.

Когда переводчик перевёл, офицеры и фрау дружно расхохотались, заметив между тем, что его ремесло будет востребовано для russisch Schwein. Для Великой Германии нужны «бравый зольдат». А плётних нужен на Fabrik делать ящики для снаряд. Эвакуация, verstehen?

Алексей понял, что его погонят на запад для работы на оружейном заводе. Перспектива не самая лучшая, но он надеялся сбежать с этапа. Ачеть для охраны немцы всегда используют собак, стало быть, о побеге думать было глупо. Разве что досрочно уйти на тот свет.

Но Алексей всегда помнил заповедь своего деда Василия: «Если чувствуешь, что готов сдаться, вспомни, ради чего держался до этого». Если бы он так торопился уйти из жизни, то зачем не пошёл сразу к своим, а послушался брата Василия?

Нет, раз уж послал Господь ангела-хранителя, то неспроста. Значит, выход непременно должен быть, нужно только свято верить и не отступать. И всё обязательно получится.

После Алексея на допрос отвели остальных, а его вывели во двор, где уже томились в ожидании его собратья по несчастью. Но некоторых не было видно, причём в основном тех, кто был в первой десятке. Уж не на расстрел ли их отвели?

Однако выстрелов никто из бойцов не слышал, стало быть, им уготована другая участь. Какая же? Непонятно. Впрочем, Василий и Семён были рядом с ним, а что до остальных, то ему было слегка безразлично. Но лишь слегка. Потому как последующие события поменяли его отношение к ближнему.

Всю «несговорчивую» братию эсэсовцы снова препроводили в вонючий барак. А куда же делись остальные? Каждого, по-видимому, терзали смутные сомнения, но никто их вслух высказывать не отваживался.

Спустя примерно полчаса-час, фашисты проявили «заботу» о пленных. Снова заскрипел засов, распахнулась дверь, и пленные увидели… да-да, именно, вожделенные две бочки с водой! С радостным криком, чуть ли не визгом, половина затворников рванула утолить жажду. Они даже предполагать не могли, чем это для них обернётся.

Когда самые нетерпеливые достигли финиша, как гром среди ясного неба раздались автоматные очереди. Многие, даже не успев сообразить, что происходит, начали падать замертво. Другие успели понять и побежали обратно, но пули их настигали на полпути и косили как траву. Лишь троим удалось добежать до спасительной двери и нырнуть в барак, остальные либо были мертвы, либо корчились от боли.

Белобрысый гауптман стоял на крыльце штаба и с наслаждением щёлкал затвором «Лейки». В мотоциклетных колясках сидели эсэсовцы, прильнув к ручным пулемётам, держа «на мушке» два десятка «самых нетерпеливых», которые и учинили кровавую баню.

После того, как оставшиеся в живых скрылись в бараке, те «самые» подходили и в упор добивали раненых. А гауптман всё снимал компромат на память. Потом новоявленных палачей увели, а оставшихся в живых вывели труждатися.

Пленным выдали шанцевый инструмент и заставили копать яму за бараком, где раньше был колхозный скотомогильник. После чего они снесли тела всех убиенных, положили их в яму и закопали. За такую «работу» все они получили по кружке овса. Воды же, хотя и с кровавым привкусом, было хоть залейся.

Василий первый налил в кружку воды, чтобы размочить овёс. Алексей знал подобную хитрость и проделал то же самое. Глядя на них, и все остальные «заварили» себе овсянку.

После пережитого уже ни на какие разговоры не поворачивался язык, поэтому вечер прошёл в гробовом молчании, так же, как и ночь. На другой день оставшихся в живых после оправки повели по дороге до соседнего села, где они присоединились к более многочисленной колонне пленных.

Куда их ведут, никто понятия не имел. Знали только, что не на восток, вернее угадывали по солнцу. Сколько дней продолжался их поход – также не ведомо, Алексей сбился со счёта. Иногда их подолгу заставляли сойти с дороги и пропустить колонну войск, направлявшихся на фронт. Кормили раз в день, давая всё так же по кружке овса.

Единощи Семён, шедший впереди Алексея, поведал ему, что в сорока верстах к северу стоит его родное село П – о, где осталась его жена Наденька. Детей успели эвакуировать в Сибирь с бабушкой, а жена осталась присмотреть за хозяйством.

Когда немцы были уже под Смоленском, Семён пошёл в ополчение, а позднее очутился в Вяземском котле. Надя была больше месяца в полном неведении, а он жив-здоров, и находится в сорока верстах от неё. Но сообщить ей об этом нет никакой возможности. Разве что горячей молитвой Богородице…

Всё бы ничего, но вскоре у Алексея вновь начала гноиться рана, а перевязывать уже было нечем. Всю нижнюю рубаху он до последней нитки изорвал на медикаменты, гимнастёрка же для этих целей явно не годилась.

Идти с каждым днём становилось всё труднее, о побеге нечего было и мечтать. Колонну пленных тщательно охраняли эсэсовцы с овчарками, так что убежать от них можно было только на тот свет. Причём тратить патронов фашисты бы не стали – отдали бы псам на потеху, а те порвали бы в клочья.

Но, воспользуюсь случаем повториться, что мысль материальна. А фашистам, видимо, калеки были без надобности, поэтому они вскоре решили провести чистку рядов. То бишь, всех немощных пустить в расход. Алексей в этом плане был далеко не одинок, группа «тельцов на заклание» набиралась солидная.

Поскольку немцы всё-таки «цивилизованная» нация, трупы они всегда закапывали. А тратить на это время им не хотелось, и решили местом для экзекуции выбрать село, стоящее несколько в стороне от дороги, рядом с лесом.

Как, по каким критериям выявляли фрицы кандидатов в мiръ иной, Алексею было невдомёк. Но тяжкий жребий пал и на него, поэтому жить ему оставалось лишь до утра, аще убо приводить приговор в исполнение, como regla, принято на рассвете.

Однако его ждало разочарование, so far as время было дорого, и фашисты на этот раз решили отступить от правила. Но Всемилостивый Господь и здесь не оставил без попечения Своего верного раба, решив, видимо, дать ему ещё один шанс, дабы укрепить его в вере.

Аже для кого-то это был конец, то Василий увидел в экзекуции знамение Божие и путь ко спасению. Ачеть рана была отнюдь не смертельна, но, тем не менее, достаточно серьёзная, он также прикинувшись немощным, попал в группу приговорённых. «Семи смертям не бывать, а если повезёт, то весь мiръ в кармане!»

Заметив уныние Алексея, – а это, как он правильно рассудил, тяжкий грех, – решил подбодрить его, раскрыв свою задумку.

– Слышь, Ляксей, – это шанс, такое даётся лишь раз в жизни. Важно не упустить.

– Какой шанс, ты о чём? – недоверчиво спросил Алексей, для которого мiръ уже перестал существовать. Оставалось немного времени подумать о душе.

– Как о чём? Ты что глупо́й? Судьба тебе шанс в руки даёт. Если повезёт, то завтра на свободе будем. Семью хочешь увидеть? – однако вопрос удивил Алексея своей нелепостью.

– С того света что ли? – с иронией спросил он, показав свои прокуренные зубы.

– Тёмный ты, как сажа. Как только нас выведут и палить начнут, падай сразу же после первого выстрела и лежи не шевелись. Добьют – значит не судьба, а если пронесёт, то вольная воля. Ведь даже искать никто не будет, мы уже давно списаны в тираж. Усёк?

– Так-то оно так, кому повезёт, у того и петух снесёт. Вот только верится с трудом, что такое возможно, – Алексей добавил при этом что-то не совсем литературное.

– А ты верь. Запомни, что невозможно человеку, возможно Богу! Слышал про такое?

– Э-эх, твоими бы устами, да девок целовать, – под дискуссией была подведена черта.

Алексей замолчал, у Василия тоже словарный запас иссяк. Чем переливать из пустого в порожнее, лучше помолиться, всё больше пользы. И душеспасительнее.

Смертники ожидали своей участи в скотозагоне, окружённом со всех сторон автоматчиками, поэтому ни о какой попытке побега или даже бунта нечего было и мечтать. Кто-то в эту минуту молился, другие просто сидели и молча прощались с жизнью. Кому-то даже захотелось прикорнуть, и он улёгся прямо на траву.

Семён не решился испытывать судьбу, поэтому с ним друзья попрощались ещё днём. Алексей пытался вспомнить всё, что тот рассказывал о своей семье, об односельчанах.

Ведь если суждено им спастись, то, как потом выбираться из этого ада? Путь до своих не близок, а на оккупированной территории попасть в капкан – плёвое дело. Один неосторожный шаг и второго шанса уже не будет. Алексей и в первый-то не очень верил, верил лишь Василию.

Уже начало смеркаться, когда послышался шум моторов и два грузовика подкатили к зданию бывшей школы, где фашисты оборудовали казарму. Два отделения головорезов спрыгнули на землю, построились и строем зашагали к загону.

Василий локтем толкнул Алексея и сосредоточил его взгляд на зондеркоманде. Это были те же самые «старые знакомые», поглумившиеся над «жаждущими». Алексею в этот момент до такой степени захотелось выжить, чтобы расквитаться с этими отморозками, что он даже зубами заскрежетал. Василий уловил его настроение и дружески похлопал Алексея по плечу.

– Перестань, Лёша, месть – плохой попутчик. Прощать надо, тогда и тебя Господь пощадит. «Какою мерою мерите, такою и вам будут мерить». [Мф. 7; 2]

– Кого прощать? Этих!?! Да ты что? Их давить нужно!

– Этих, Лёша, этих! Думаешь, мы с тобой лучше их? Одному Богу ведомо, кто грешен, а кто свят. «Не будь судьей чужих падений. На них есть Судия праведный» [Василий Великий].

– Ну, ты даёшь! Это где ж тебя такому научили? – Алексей аж заскрипел зубами.

– Не где, а Кто! Господь тому учит! Ты вспомни, как Он за своих палачей молился, просил Отца Небесного, чтобы простил их, ибо не ведали, что творили. Вот и эти не ведают. Не научили их жить правильно, так разве они в том повинны? У каждого своя цена, брат.

Вот ты представь, что если бы поставили твою семью под пулемёт и сказали тебе: либо становись палачом, либо на твоих глазах их на Небо отправят. Что бы ты сделал?

Алексей опешил от таких слов и не нашёлся чего ответить. Меж тем зондеркоманда заняла исходный рубеж, и вскоре последовала команда «встать!» Смертники неспешно поднялись и также неспешно стали перемещаться по направлению небольшой балки, тянувшейся вдоль задней стороны огородов, и призванной стать братской могилой.

– Всё продумали, сволочи, даже могилу копать не нужно, – сквозь зубы процедил Алексей, но Василий ему ещё раз напомнил, что нужно срочно поменять настроение. Всего лучше – сказал он, – читай Иисусову молитву.

– Это как? – Алексей непонимающе уставился на своего приятеля.

– Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго. Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, ради Пречистыя Твоея Матере, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, помилуй мя грешнаго, – стал читать Василий, и Алексей начал потихоньку за ним повторять. Шедшие рядом с ними стали удивлённо на них оборачиваться, некоторые даже отпускали в их адрес мерзкие шуточки, но кое-кто тоже начал читать молитву вместе с ними. «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго».

Меж тем, сколь бы бесконечным ни казался путь «на голгофу», всему когда-то приходит конец. Толпа выстроилась по краю балки в несколько рядов, поскольку справа на краю стоял коровник, а слева в неё упирался забор чьей-то усадьбы. Друзья оказались в середине толпы, не первые и не последние.

Василий перекрестился и в очередной раз возблагодарил Бога за проявленную к нему грешному милость. Он стал читать «Отче наш» и Алексей последовал его примеру. Нашлись и такие, кто запел «Интернационал». Остальные, в основном, молчали, по всей видимости, прокручивая, как на экране, свою жизнь и надеясь на чудо.

Каратели встали наизготовку и ждали команды. Как и в тот раз, сзади их «пасли» пулемёты, поэтому на «милость» уповать не приходилось. Василий сжал десницу Алексея и дал понять, что падать нужно по его команде.

Секунды казались вечностью, но и у вечности, как оказалось, есть граница. Рыжий обер-лейтенант скомандовал «Огонь!» и смерть в виде огненных языков и свинцового дождя стала настигать приговорённых.

Когда Алексей почувствовал условный сигнал, то повалился на землю лицом вниз. Так было проще прикинуться мёртвым. Василий тоже удачно приземлился, на него обрушилось тело стоящего рядом, и это был очередной подарок судьбы.

Когда экзекуция закончилась, каратели всё ходили и добивали раненых. Тому, кто придавил Василия, досталась пуля в затылок, а наших героев Бог миловал и на этот раз.

Не смея пошевелиться, они лежали среди мертвецов довольно-таки продолжительное время. Но вот взревели моторы, и зондеркоманда покинула село. Уже стемнело, однако шум моторов ещё долго слышался в разряженном ночном эфире.

Наконец Василий дёрнул Алексея за руку, тот шёпотом откликнулся, и они стали потихоньку выбираться из-под кровавых тел.

Чуть-чуть приподняв голову, Василий огляделся. Кругом было тихо. Бойцы по-пластунски подползли к краю балки и осторожно скатились вниз. Протекавший на дне оврага небольшой ручеёк друзья также расценили как дар Божий.

Умывшись от крови и утолив жажду, они тише ручейка поползли по дну яруча в сторону леса, опасаясь спугнуть какого-нибудь не в меру ретивого сторожевого пса. Любой шорох в ночи слышен за версту, поэтому даже молитву им приходилось читать про себя, хотя по-человечески хотелось кричать от радости.

И вот уже крайние хаты остались позади, лес, казалось, был на расстоянии вытянутой руки. Тем не менее, вспоминая, как «выдала» их сломанная ветка, они решили больше не искушать судьбу и также по-пластунски достигли опушки леса. Только тут друзья почувствовали себя в относительной безопасности и последующий путь уже проделывали в полный рост.

Пробираться по лесу в кромешной тьме было не очень уютно, однако возможность погони они не исключали и прилагали максимум усилий, чтобы уйти как можно дальше от рокового места. Благодать Божия и на этот раз была им порукой.

На счастье своё они вскоре вышли на освещённую луной поляну, а дальше в лес вела едва заметная тропа. Стало быть, она должна была куда-нибудь привести. Но им не очень хотелось, чтобы она привела обратно в село.

Василий прикинул, что луна должна быть слева, и безошибочно выбрал направление. Идти с каждым шагом становилось труднее, сказывался голод, усталость, и каждый шорох напрягал нервную систему. За любым деревом или кустом могла таиться опасность, но бойцы свято верили в счастливую звезду, а Иисусова молитва придавала им сил паче всякой сытной трапезы.

Вскоре усталость превзошла все мыслимые и немыслимые пределы. По приблизительным расчётам они должны были отойти от села вёрст на несколько, чтобы можно было подумать уже и об отдыхе. Но найти подходящее место никак не удавалось.

Василий, охотник со стажем, всегда интуитивно угадывал приемлемость данного места для привала. Сейчас же ему внутренний голос подсказывал, что они ещё не дошли до нужной точки, что нужно пройти ещё, ну чуть-чуть ещё, ну капельку ещё, ну…

Алексей после каждых десяти шагов без сил падал на колени и переводил дыхание. Снова встать на ноги для него было не меньшим испытанием, чем взвалить на спину рояль. Он уже, казалось, не рад был чудесному спасению, как… О, Боже!

Справа в полусотне шагов от тропы, они сверх чаяния заметили необычную тень. Что-то не вяжущееся с живой, божественной природой, торчало из-под земли, словно монумент.

Приглядевшись, они увидели сбитый фашистский самолёт. Василию даже захотелось закричать от радости, но он вовремя сдержал порыв, поскольку Всемилостивый Господь зрит сердце и поблагодарить Его можно и без слов.

Самолёт был небольшой, одноместный. Видимо истребитель, сбитый в воздушном бою, так как брюхо было прошито пулемётной очередью. Горючее, скорее всего, было у него на исходе, понеже самолёт не загорелся и не взорвался. Лётчика, по всей видимости, настигла пуля, аще убо труп его был в кабине и он даже не сделал попытки из неё выбраться.

Кабина была достаточно просторная, чтобы поместиться там вдвоём. Во всяком случае, такой ночлег был для наших героев гораздо безопаснее, чем на сырой земле.

– Слышь, Лёха, с комфортом будем ночевать! – шёпотом закричал Василий.

– Да уж, подфартило, – больше скептически, нежели радостно отозвался Алексей.

– А главное, у него ведь и оружие должно быть, если, конечно не утащил кто.

– Дык, если бы кто залезал сюда, неужто он кабину закрывать бы стал. Бросил бы так к ядреней фене, да и ноги сделал бы поскорее, а то не ровён час…

– И то верно, я как-то не допёр до этого. Ты молоток, подрастёшь – кувалдой будешь, – Василий расплылся в улыбке до ушей.

– Ладно, давай меньше трепаться, больше дело делать. Сил уже нет, а нам ещё эту тушу из кабины вытаскивать. А у меня руки-ноги отваливаются, – Алексей еле ворочал языком.

Василий открыл кабину, и ему в нос сразу ударил запах мертвечины. Но после того зловонного барака уже никакой запах не мог вызвать у них даже мимолётную тошноту.

Собрав последние силы, друзья подхватили убитого немца под мышки, последними усилиями вытащили его на воздух и сбросили на землю. Однако Василий предложил всё-таки оттащить тело подальше, чтобы поменьше смердело.

Проделав эту процедуру, бойцы сняли с убитого кобуру, в которой был новенький «Вальтер», но обмундирование взять побрезговали, несмотря на то, что их одеяние годилось бы в качестве декорации для картины И.Репина «Бурлаки на Волге».

Покончив с пилотом, друзья произвели шмон в кабине и нашли массу полезных вещей. Как тут не вспомнить робинзона Крузо, который попал на необитаемый остров. Что бы он делал без тех пожитков, которые удалось снять с затонувшего корабля?

Вот и наши герои получили в подарок от Господа, прежде всего, столь необходимое им оружие, поскольку в кабине они обнаружили ещё и десантный нож золингеновской стали. Им можно было даже самолёт пополам разрезать – не затупился бы!

Съестные припасы тоже были почти нетронутые, а лётчики брали с собой запас на несколько дней. Поэтому друзья решили, не теряя времени, подкрепить свои силы.

И, пожалуй, самое ценное, что они нашли в кабине, так это планшет с картой. Хотя все названия были на немецком языке, но прочитать было нетрудно. Ночью, даже при свете зажигалки, – а она так же, как и пачка сигарет для курящего Алексея была весьма дорогим трофеем, – разобрать вряд ли что было возможным. Но уж с рассветом, Бог даст, они сумеют сориентироваться и выбрать правильное направление.

Наконец, забравшись в кабину и кое-как разместившись вдвоём на кресле, усталость взяла своё и бойцы отрубились в секунду, будто не спали десять ночей кряду.

С первыми лучами солнца Василий разомкнул веки и разбудил Алексея. Тому очень не хотелось менять позу, но инстинкт самосохранения подсказывал, что уютную крепость нужно покидать. Днём, в отличие от ночи, опасностей не только не убавляется, скорее наоборот.

Последний раз осмотрев кабину и найдя в ней даже аптечку, чего нашим героям необходимо было не меньше чем оружие, они вылезли наружу, перевязали свои раны и, отойдя от самолёта на приличное расстояние, решили таки взглянуть на карту.

Без труда определив своё местоположение, понеже Смоленская дорога была чётко обозначена, они решили идти в сторону села П – о, надеясь найти в нём убежище или хотя бы немного передохнуть. Полагаться на оккупированной территории «на авось» было равнозначно ходьбе по канату без страховки. Вкусив горького опыта продажи врагу за бутылку пива, они уже не могли верить никому.

Это вовсе не означало, что всех соотечественников, попавших в подобные условия, заранее можно было считать предателями и изменниками. Но ведь понять, что у кого за душой, мог лишь прозорливый старец, а наши герои тако́й добродетели пока не стяжали.

По приблизительным подсчётам, до П – о было сотня вёрст и всё лесом. С одной стороны, лес спасал их от посторонних глаз, но с другой можно было заплутать и ходить по кругу до морковкина заговенья. Где истина, что лучше, а что хуже?

Но друзья всё же смекнули, что безопасность превыше всего, поэтому идти только лесом. И не ошиблись в очередной раз. Отойдя от «нелетающей крепости» на несколько сот шагов, они услышали в воздухе рёв мотора. Сойдя со шляха и спрятавшись под кроной раскидистого дуба, бойцы увидели через несколько минут серебристое брюхо «рамы», разведсамолёта.

Трудно сказать, что он здесь потерял, но вдруг он ищет как раз сбитый самолёт? От подобной догадки мороз пробежал по спинам Василия и Алексея, поскольку на поиски немцы всегда отправляются с собаками, а это означает… Смерть – вот что это означает.

– М-да, вовремя мы ноги сделали – с нескрываемой радостью заметил Василий.

– Эт-точно! – Алексею было не до смеха. Бежать с его ногой можно было только с горки и то кубарем. Нельзя было терять ни минуты, дабы побыстрее удалиться от потенциальной опасности. Но идти по шляху примерно всё равно, что по минному полю, а углубляться в лес… Очень легко потерять ориентацию и окончательно заблудиться.

Всё же при наличии карты второй вариант был предпочтительнее. Во всяком случае, до вечера можно было отсидеться, а дальше опять ориентироваться по луне. Только бы небо не заволокло тучами, но пока оно было безоблачным и ветра также не ощущалось.

Воздух уже был напоён запахами осени, «пышное природы увяданье» коснулось леса лишь самую малость. Берёзы и дубы ещё стояли в зелени листвы, хотя осинки и клёны кое-где уже возгорались осенним пожаром. Засушливое лето не принесло обилие грибов и ягод, зато и не отпугнуло пернатых обитателей от насиженных гнёзд. А это, несмотря на осень, заполняло эфир и радовало душу ангельским пением.

На короткое время даже стиралась грань между войной и миром, не хотелось думать об опасности, о возможности снова очутиться в плену и, скорее всего, на том свете.

Как же всё-таки противны человеческому естеству звуки войны, зачем кому-то нужно натравлять народы друг на друга, чего не хватает тиранам, что они так жаждут крови? Вот, казалось бы, вслушайся в песню жаворонка, всмотрись в этот дарованный Богом мiръ, и душа воспылает любовью, наполнится благодатью, и самое мысль поднять оружие против ближнего твоего, станет чем-то диким, противоестественным, нереальным.

Но опять вклинившийся в божественную идиллию рёв мотора вывел беглецов из трепетного состояния и вернул в суровую реальность. Отойдя на приличное расстояние от шляха, они, чтобы не сбиться с верного направления, ориентируясь по солнцу, устремились на восток.

Ближайшие двадцать вёрст обещали быть безлюдными, поэтому друзья зашагали бодро и уверенно. Спустя где-то час, они вышли к небольшой речушке, что было до зѣла кстати, если вдруг придётся иметь дело с собаками. Совершив утреннее омовение и утолив жажду, наши герои пошли прямо по воде, дабы сбить четвероногих врагов с верного следа.

Но речка текла «не по пути», therefore вскоре пришлось опять углубляться в лес. Пройдя ещё с десяток вёрст, они заметили, что лес начинал понемногу редеть. Значит, совсем скоро им предстоит путь по открытой местности. Днём такой променад был исключён напрочь, а терять драгоценное время, дожидаясь ночи, тоже занятие не для настоящих мужчин.

Так и есть! Вскоре бойцы вышли на опушку, а впереди на горизонте виднелись избы. Василий взглянул в цейсовский бинокль – ещё один безценный трофей с подбитого самолёта – и остался вполне доволен. Во всяком случае, он не заметил в селе каких-либо признаков присутствия вражеских войск. Хотя и присутствие советских войск также не сильно бы его обрадовало. В их нынешнем положении лучше всего держаться подальше как от тех, так и от других.

Посреди села, как положено, возвышалась церковь, причём, судя по наличию крестов на куполе, она была действующей. Василий подумал, что неплохо бы найти настоятеля и обратиться за помощью к нему. Но Алексея подобная идея не только не обрадовала, скорее даже наоборот, испугала. Вспомнились печальные события недалёкого прошлого.

– А чего ты боишься, – резонно спросил его Василий, – уж батюшка-то наверняка фашистам не продался. Так что ты зря сомневаешься.

– Зря, говоришь? Може и зря, да токмо обжегшись на молоке, на воду дуть начнёшь.

– А ты обжигался? – Василий удивлённо взглянул на него.

– Знамо дело, иначе бы говорить не стал. Дядька мой по наивности своей таким макаром на кичу загремел, да так и сгинул, похоже. Во всяком случае, от него до сих пор вестей нет.

Казалось бы, святое дело, причаститься захотел. Чистосердечно покаялся в своих грехах, а священник-то оборотнем оказался, стукач-гепеушник. Вот и состряпал на него донос.

Никому нынче верить нельзя. Только если кто повязан шкурным интересом, а иначе продаст. Во всяком случае, при малейшей опасности или из корысти, даже пустяковой.

– А как жить тогда, если никому не верить? – Василий был категорически не согласен.

– Как жить спрашиваешь? Ну, вот я́ тебе верю, ты мне тоже. Жене своей верю, аще убо пережили мы с ней и хлебнули столько, но она не скурвилась. Всё вынесла, такая не предаст.

– Против истины не попрёшь! И всё же противно та́к жить. Уж лучше в монастырь.

Друзья постояли молча, будто чего-то ожидая. И дождались.

Со стороны села послышался рёв мотора, Василий снова «вооружил» глаз и увидел, как двое на мотоцикле остановились возле храма и вошли в него.

У одного из них Василий заметил на рукаве полицейскую повязку. Другой же, с характерной бандитской рожей, был тоже с оружием, но без каких-либо отличий. Судя по походке, он был блатным авторитетом, но война заставила его «сменить окрас».

Василий отпустил несколько непереводимых идиоматических выражений, потом сел возле сосны, облокотившись на неё спиной, и стал ждать, не отрывая глаз от бинокля.

«Зачем они пожаловали в храм Божий? Может, конечно, поставить свечку или благословение взять у батюшки. Тогда почему вошли в церковь, не перекрестившись и даже не сняв головных уборов? Православные та́к не поступят никогда! Тогда что они забыли в храме?

Грабить им тоже смысла нет – большевики наверняка уже всё разграбили. Тогда зачем? Неужели всё-таки Алексей прав и священник является фашистским агентом?» От такой мысли Василия даже передёрнуло, но друг его в этот момент предался дремоте и ничего не заметил.

Фашистские прихвостни пребывали в церкви где-то с четверть часа, хотя Василий мог и ошибиться – до того медленно тянулось время. Когда эти двое снова показались на паперти и снова с покрытыми головами, ему всё стало понятно.

«Да уж, никакие они не православные, видно приезжали по делу. А что если фашисты обнаружили, что двое сбежали? Пришли утром похоронить убиенных и наткнулись на след, а? Трава-то примята свежо, а кое-где даже выдернута с корнем. Пустили собак по следу, да и выследили их до речки? Дальше-то, конечно, следы теряются, но вычислить направление не составит труда, поэтому и ищут их в этом селе».

Такой расклад исключать было нельзя, и Василий вновь напряг мозг, соображая, ажбы такое можно предпринять в их положении. Но с фатальной неизбежностью «приходил на копчик». Выхода не было, упование было только Бога.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго! Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, ради Пречистыя Твоея Матере и всех святых, помилуй мя грешнаго! – молитва вновь и вновь вылетала из уст Василия, а взгляд помимо воли был устремлён на Небо. Мысли же его сплетались в безформенный клубок, а потом снова возвращались в реальность.

«Как быть? Может зря они с Алексеем проделали весь этот фокус? Может быть, следовало покориться судьбе и пребывать сейчас уже в горнем мiре? Нет! Нет и ещё раз нет!

Жизнь – дар Божий, и разбрасываться ей, не дано право никому. Нужно бороться за жизнь до последнего, не нарушая, впрочем, Божиих заповедей.

Ну и что бы нас сейчас закопали там, в неизвестном селе, в волчьей яме? Кому мы там нужны? Нет! Мы должны жить, ради тех безвинно убиенных, жить за них за всех!

Впрочем, почему безвинно? Разве большинство из них не отреклись от Бога? Разве жили всегда по заповедям? Только Всевышний имеет право судить, виновен человек или нет.

Вот лес, стоит неприступной стеной, сосны-великаны и дубы-исполины кажутся могучими и несокрушимыми. Но заведись язва, поразит их гниль – с виду будут как бы такими же непорочными. А подуй ураган! Повалит на землю, разметает как солому. И нет леса!

Так и с человеком. Если живёт без веры, то поселится гниль в душе́: вроде бы он тот же, а испытай его жаждой, таки продаст душу за стакан пива. И чем тогда он лучше Иуды Искариота? «Азъ же рех во изступлении моем: всяк человек ложь!» [Пс.115; 3].

Василий почему-то вдруг вспомнил Антонину. Как же он любил её! Мог всю ночь просидеть под её окнами, готов был за её честь схлестнуться с любым парнем и даже мужика не побоялся бы. Но что он, недоучка, мог противопоставить Степану? Герой, орденоносец, образованный, статный! Тонька об нём только и говорила, только и бредила. Как увидит его на улице, так сразу вся покроется румянцем и глаза спрячет. Они-то врать не умеют…

«А разве Степан любил её? Просто знал, что никто на селе не может сравниться с ним. Но Тонька-то о чём думала? Скорее всего, ни о чём, плыла по течению, вот и получила. С виду, вроде бы, образцовая семья, а на поверку гниль внутри оказалась. Подул ураган, и нет семьи!

Так же и с государствами. Казалось бы, какие великие империи знает история! Степан рассказывал и о Византии, о Македонии, о Спарте, Вавилоне, да мало ли их было? И где они все? Выродились! Иссякла вера – гниль завелась, и рухнули одна за другой!

Да что далеко за примерами ходить? Взять хоть ту же Россию. Мыслимое ли дело, чтобы полтора столетия назад русский мужик продался наполеоновским супостатам за бутылку пива? Да я скорее язык свой откушу и съем, чем поверю в это!

А ныне что творится? Четверть века, как большевики власть захватили, и где держава? Понастроили заводов в сталинские пятилетки, понаделали оружия, а в душах-то погань! Подул ураган, и оружие по своим стрелять начало. Вот и весь союз нерушимый!

Если не повернётся русский народ лицом к Богу – не быть России! Так же как Византия или Великая Французская империя в преисподней окажется. Друг друга перестреляем, а немец по трупам голыми руками нас возьмёт. Господи, спаси нас грешных!»

– О чём это ты, – удивлённо спросил Алексей. Василий даже не заметил, как начал говорить вслух и разбудил спящего.

– Да всё о том же, о ВЕРЕ. Вот мы с тобой: ну, даже если доберёмся до своих, даже если простят нас, снова дадут оружие, снова пошлют на бойню. А толку-то?

Если те, кто сегодня рядом с тобой воюет, а завтра переметнётся к врагам за бутылку пива или за пачку сигарет и будет стрелять в тебя? Так за что же мы будем кровь проливать?

– Тогда что же ты предлагаешь? Если от немцев сбежали, а к своим не вернёмся, что ж тогда остаётся, повеситься что ли или застрелиться? Я тебя правильно понял?

– Нет, Лёха, не правильно. Сначала ВЕРУ народу вернуть надо! Без веры народ – стадо! Стая волков перегрызёт его за шесть секунд, даже промычать не успеют. Вот и мы перестали быть народом, потеряв веру! Мы – стадо! И участь наша предрешена, воюй – не воюй.

– Ну, так ты конкретно так и не сказал: чего же ты сам-то предлагаешь?

– Чего? А как встречу первый монастырь на пути, в нём и останусь. Буду молиться за весь русский народ, за всех людей, чтобы вновь они ВЕРУ обрели. Тогда никакой враг Россию не покорит, никакая Великая армия нам не страшна будет, – сказал Василий, как отрезал.

– То есть ты хочешь как Тонька твоя, от мiра отречься? – снова ухмыльнулся Алексей.

– Нет, Лёша. Это мiръ от меня уже отрёкся, я лишь хочу исполнить Божию волю.

Алексей ничего не ответил. Но решил, что, по-видимому, Василий прав. Разве это священная война, если за последние дни они видели столько смертей, при этом немцы не сделали ни единого выстрела! Ведь и Василий чуть не погиб от родной пули!

А все его, Алексея, родственники? Не в фашистском же плену томились они лишь за то, что были справными хозяевами своей земли. Разве от немцев получил дядя Андрей «десять лет без права переписки» лишь за то, что исповедал пред Господом свои грехи?

И всё же у него, у Алексея, своя стезя. Нет уж! Сначала надо, во что бы то ни стало, увидеться с родными, а там как Бог управит. На всё воля Божия! Так было, так есть и так будет!

* * *

Исповедь, как всегда, проходила в главном соборе в честь целителя Пантелеимона, хотя он был на реставрации. В ночном полумраке трудно было что-либо разглядеть, да и особо разглядывать желания не было. Храм как храм, не сказать, чтобы огромный, расписанный фресками отнюдь не мастерами Возрождения, однако, людьми глубоко верующими.

Было ощущение, что от фресок исходит тепло, какая-то божественная энергия. Огромное паникадило, окружённое ещё более огромным хоросом висело настолько низко, что, пожалуй, любой баскетболист, протянув руку, сумеет достать до него. Впрочем, этому есть объяснение.

В афонских обителях до сей поры используется исключительно свечное освещение. Электричество применяется лишь в жилых и производственных помещениях. Поэтому свечи паникадила во время службы зажигают при помощи длинного металлического шеста прямо с пола.

Исповедовались в крохотных притворах по обе стороны алтаря. Исповедовали три священника, однако подолгу, основательно. Именно исповедовали, поскольку, если даже трапезарь подобно «духовному рентгену» видел меня насквозь, то уж для аввы и подавно все мои грехи, как явные, так и забытые, были наяву, как товар в сувенирной лавке.

Ведь что такое святость? Это присутствие Бога в человеке! А Богу известно всё, Он только ждёт покаяния в содеянном, больше ничего. Вот и авва М – й, по очереди выслушивая исповедников, ждал полного признания своих грехов и чистосердечного раскаяния.

Он был сосредоточенно молчалив, лишь изредка «подсказывая» очередному исповеднику «забытый» им грех, но чаще просто улыбался и, глядя в глаза собеседнику, как бы пронизывая его насквозь, произносил неизменное: «Это всё?»

После этого грешник не мог не вынуть из самого сокровенного уголка памяти затаённый проступок и не посвятить в него о. М – я. И так до тех пор, пока все «авгиевы конюшни» покрытого паутиной страстей сердца паломника не очищалось от греховной коросты и не начинало впитывать аромат Божественной благодати.

Вот уже прошёл час, второй, а очередь моя всё ещё не подошла. Уже засветились свечи огромного паникадила и хороса, и экклесиарх начал их раскачивать по кругу.

Мириады огней, вращаясь в противофазе, создавали тот неповторимый ореол божественного сияния, при котором лица святых на фресках как бы оживали, фигуры как бы приходили в движение. Это было даже не чудо – нечто невообразимое! Такого мне не доводилось видеть ни в одном российском храме, ни в одном монастыре.

Фантасмагория длилась достаточно долго, и как-то незаметно подошла моя очередь. Сложив руки на груди и попросив прощения у братии, азъ многогрешный шагнул за порог и… потерял дар речи. Опустившись на колени, я смотрел в глаза аввы и не мог вымолвить ни слова!

Примерно через минуту старец улыбнулся и по-отечески спросил: «Помнишь, о чём говорится в четвёртой заповеди?»

Вопрос был до того неожиданный, что меня будто прорвало. Подобно тому, как в трюм корабля, невзначай налетевшего на риф, с шумом начинает проникать морская стихия, я начал перечислять свои грехи с таким упоением, будто читал заключительный монолог Чацкого перед приёмной комиссией театрального института.

Авва слушал, не перебивая, а когда меня потянуло порасспросить его о том, можно ли…, он отвечал мягко и лаконично: «Ну, ты же знаешь!» И означать это могло лишь одно: Бог не требует от нас того, чего мы не в состоянии совершить, а лишь то, что нам по силам. Как нельзя требовать от земли урожая, если не посеяно.

Для человека очень важно осознавать собственную немощь и быть искренним в отношениях с Богом. Но очень часто мы прибегаем ко греху самооправдания, хотя знаем, что Адам и Ева утратили Рай не потому, что согрешили, а потому, что стали оправдываться.

Паисий Афонский утверждал, что тот, кто постоянно оправдывается, имеет своим старцем демона. А ему многое было открыто Господом, поэтому не верить старцу нет оснований.

Нет греха, который Господь по милосердию Своему не смог бы простить. Есть грехи, в которых человек по неразумию своему никогда не раскается. Посему гордыня – грех самый тяжкий, мать всех пороков. Гордый человек никогда не признается в своём заблуждении, всегда будет с пеной у рта доказывать свою правоту, не осознавая, что это путь к погибели.

Авва М – й продолжал увлечённо отвечать на мои вопросы, видимо решив, что прежде чем искренне покаяться в своём грехе, человек должен его искренне осознать. А для этого нет ничего лучше духовной беседы. Потому что, даже искренне осознав, человек не избавится от порока, если по немощи или нерадению будет опять и опять впадать в этот грех.

Есть даже люди, которые кичатся своими грехами, и это, конечно, зазор ещё больший. А если человек смiренно сознаёт свой грех, пытается изо всех сил бороться с ним, то Всемилостивый Господь по милосердию и человеколюбию Своему избавляет его от этого порока.

Под конец беседы мы затронули вопрос о том, где лучше спасаться: в мiру или в монастыре? Ответ старца был не нов, и в то же время неожиданным.

У христианина в жизни два пути ко спасению – брак и монашество. Оба пути ведут к Богу, вопрос лишь в том, к чему человек больше склонен. Кому больше по душе жизнь в браке, не должен идти в монашество, а кто создан для монашества, тот не должен жениться.

Везде свои искушения. Бывали случаи, когда и в мiру, живя в безбрачии, люди угождали Богу, но это скорее исключение из правил. В мiру море соблазнов и устоять крайне сложно.

Тем более, когда окружающие тебя люди, видя твою добродетель и тем самым в сравнении с тобой ощущая свою греховность, начинают строить козни, а то и откровенно гнобить. «Блаженны вы, когда будут всячески поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня» [Мф. 5;11]. Поэтому, как говорил преподобный Паисий Святогорец, «самые счастливые люди на земле те, кто умерли по пути из Афин на Афон».

Глава X
«Чудо – дело рук Господних»

Одного местного священника видели в компании некоей привлекательной особы не слишком тяжёлого поведения, в том числе и в общественных местах. Это вызывало большое недовольство у прихожан. И об этом тотчас донесли епископу.

И вот, вызывает владыка иерея к себе на крупный разговор. Когда епископ закончил разнос, священник сказал:

– Ваше святейшество! Я всегда считал, что лучше говорить с хорошенькой женщиной с мыслями о Боге, чем общаться с Богом с мыслями о хорошенькой женщине.

* * *

Алексей, вспомнив о трофейном «подарке», достал сигареты и закурил. Нужно было как-то успокоиться, чтобы принять правильное решение. В село идти нельзя, это даже не обсуждается, а чтобы добраться до П – о, необходимо было проделать долгий путь по открытой местности. Если их ищут, то запросто могут засечь с самолёта, даже если они пойдут в обход села.

Можно, конечно, дождаться ночи, но это потеря времени, а силы и так на исходе, да и съестных припасов у них не осталось. Чтобы подстрелить какую-нибудь дичь, – об этом и думать нельзя, сразу себя выдадим. Вздремнуть до темноты – тоже выход, ажбы накопить сил, однако какой-нибудь случайный гуляка мог их увидеть и засветить.

И тут Алексею пришло на память, что до войны его любимым занятием было вырезать ложки. Настолько искусно у него это получалось, что даже удавалось «расплачиваться» ими на рынке за фрукты-овощи. Потом их расписывали, продавали, но Алексея это уже не заботило. Хотя частенько, приходя в гости, он узнавал свои ложки, но виду не подавал.

Он умел даже играть на ложках, причём так ловко, что мог бы и концерты давать. Но делал это только в семейном кругу или для друзей – был абсолютный безсребренник.

Чтобы как-то занять время и руки, Алексей достал нож, без труда срубил небольшую липку и начал вырезать ложку. Василий с лёгкой усмешкой наблюдал за его манипуляциями, аще убо не мог взять в толк, зачем ему это нужно. Если Господь и пошлёт трапезу, то уж ложки-то наверняка найдутся. А землю есть можно и руками.

Но Алексею было безразлично настроение друга, просто торчать без дела было невыносимо, а ничего более достойного придумать он не мог. Василий тоже, чтобы не сидеть дуриком, достал из кобуры «Вальтер» и начал чистить его. Воронёная сталь и так блестела на солнце как зеркало, но и у него другого занятия под рукой не оказалось.

С полчаса друзья провели «не покладая рук», меж тем напрочь забыв о молитве Богу. Но Господь долготерпелив и многомилостив, поэтому решил напомнить им, что забывать негоже.

Сухая листва неожиданно зашелестела, и бойцы вмиг притихли и затаились. Кто бы это мог быть? Змея или млекопитающее? А может быть селянин по-грибы ходил? Любая встреча им в данный момент была ни к чему.

Но всё оказалось гораздо прозаичнее. Из чащобы на опушку пробиралась косуля.

Василий, потомственный охотник, сразу сообразил, что дичь находится с подветренной стороны, стало быть, не чует опасности. Он быстро приложил палец к губам, так как Алексей сидел к ней спиной и не мог её видеть.

Косуля была примерно в тридцати шагах и медленно приближалась. Василию не составило бы никакого труда завалить её и на этом расстоянии, однако он всё же решил не рисковать и подпустить животное как можно ближе.

Алексей обернулся и тоже заметил лесную красавицу. Он был не чужд сентиментальности, поэтому при других обстоятельствах никогда бы не поднял руку на «таёжную балерину».

Но сейчас ему было не до жалости. В нём работал лишь инстинкт охотника, хотя инстинкт самосохранения вовремя образумил, что шум поднимать нельзя. Дичь требовалось завалить безшумно, и это Алексею было вполне по зубам.

До войны никто на селе лучше него не умел резать скотину. Если хотели сделать это быстро и качественно, то всегда обращались к нему.

Приведут, бывало, свинью, пудов эдак в двадцать, а то и больше. Алексей покормит её с ладошки, приголубит, потом причешет, так, что хрюшка сама ляжет и закроет глазки. В этот момент обухом по лбу и нож в самое сердце. Даже хрюкнуть не успеет, как становится ветчиной. Потом разделка, освежевание, ну, и конечно, не без вознаграждения! Закуска в доме не переводилась никогда. Впрочем, выпивка тоже.

И вот представился случай вновь проявить своё мастерство. Алексей сделал знак Василию, чтобы тот убрал пистолет. Лучше пусть они будут голодными, чем пленными или мёртвыми.

Он пополз по направлению огромной берёзы, росшей как раз где надо и закрывавшей их от глаз животного. Косуля тоже, не чуя опасности, приближалась к роковому месту.

Когда Алексей подполз к берёзе, дичь была в дюжине шагов. Он, облокотившись на ствол, привстал на колени, и в ту же секунду нож со свистом вонзился в шею животному.

Косуля повалилась на землю, задёргала ногами, но через пару секунд всё было кончено. Алексей с юношеской прытью преодолел расстояние, вытащил кинжал из шеи и воткнул прямо в сердце. Издав предсмертный хрип, косуля затихла, а кровь дымящейся струйкой продолжала сочиться.

Василий подошёл и в первое мгновение даже не знал что сказать. Придя в себя, он упал на колени и вознёс хвалу Всевышнему.

Пока он молился, товарищ его счёл полезным не разбазаривать время понапрасну и занялся мiрским попечением. Разделать и освежевать тушу для него было делом привычным. Уже через полчаса можно было вкушать свежую говядину в любом виде.

Но, даже умирая от голода, друзья не отважились есть сырое мясо и решили зажарить дичь на костре. Для чего углубились подальше в лес, и там с пользой провели время до темноты.

Примерно в полуверсте лениво пресмыкался ручеёк, что также они расценили как дар Божий. Развести костерок не составило большого труда, и вскоре дичь распространяла аромат по всему лесу. Это могло привлечь других лесных обитателей, но бойцам были страшны лишь те, кто на двух ногах, даже если и без оружия. Только от них можно было ждать опасности.

Косуля, конечно, не лось, однако съесть её за раз, даже двоим изголодавшимся мужчинам, было явно не под силу. К тому же неизвестно, сколько ещё времени предстоит им скитаться по Смоленщине и удастся ли раздобыть другое пропитание. Отсюда вывод: разбрасываться Божиим даром – тяжкий грех.

Друзья это хорошо понимали, поэтому сразу решили запастись провиантом впрок. В их положении единственной возможностью оставалось тонко порезать мясо и завялить его.

Что они и сделали. Тонкие ломти говядины Василий принялся коптить в дыму костра, Алексей тем временем нарезал прутьев, лыка, и стал мастерить средства транспортировки.

– Ты постарайся сотворить что-нибудь наподобие ранца, – вполне резонно посоветовал Василий, – а то в руках тащить будет неудобно и много сил отнимет.

– Ну да. Только корзины-то я плёл, а вот ранцы не пробовал, – Алексей картинно шмыгнул носом и сплюнул сквозь зубы.

– А ты включи воображение и вспомни, какие у немцев были.

– Я тебе что, художник? – с полуобидой-полуиронией ответил Алексей.

– Слышь, Лёха! Ты знаешь, что слово «художник» от слово «худо» произошло? На Руси на творцов искусства смотрели как на людей, занятых чем-то нехорошим, греховным.

В Европе их называли артистами, по-латыни «арт» – искусство, а у нас художниками, вкладывая в это слово откровенно бранный смысл, если верить Толковому словарю Владимира Даля. Там написано, что слово «художество» в народном употреблении обозначает «худое дело», «дурной поступок» и «вообще порок».

То есть термин «искусство» понимался как «искусити» – прельщать, обманывать, соблазнять. А также «искус» – грабёж, разбой, то есть занятие по дьявольскому искушению. И обучали этому делу «худых людей», сиречь из низших сословий.

– А ты из высшего будешь, культурный такой? – и он трижды сделал ха-ха через нос.

– Позвольте вам заметить, милостивый государь, что я бежал всякого общества. Кстати, слово культура происходит от слова «культ». Ты Гоголя читал?

– Читал. «Тараса Бульбу». А как раскулачили, так мне уже не до чтения стало.

– Нас тоже раскулачили, только я успел в гимназии проучиться, там нам словесность преподавали, я любил книжки читать. Так вот Гоголь в своих письмах друзьям указывал, что искусство – это сфера наиболее приближённая к искусу. То есть прельщению дьявольскому.

Вот иконы, как и свитки, писали монахи только по благословению. Они постились перед этим, молились, и им Господь открывал истину. А со времён Ивана Грозного уже начали сочинять всякую всячину, где невозможно отличить правду от вымысла.

– Я смотрю, тебя на поезию потянуло. Делом бы лучше занялся. Как стемнеет, в путь-дорогу нужно будет подаваться, – с чувством промолвил Алексей.

– Ты так говоришь, будто я бездельничаю. Вон уже полпуда навялил. Попробовать не желаете, милейший? – Василий протянул другу жарко дымящийся ломоть говядины.

– А что? Пора уж и о желудке подумать. Он всё-таки не казённый. Лучше думать о Боге на сытый желудок, чем о жратве на голодный.

– Золотые слова и вовремя сказаны, – подтвердил Василий.

Как известно, голод исправляет недостатки кулинарии, поэтому вяленое мясо даже без соли и специй показалась бойцам ангельским деликатесом.

Насытившись «от пуза» – меньше надо будет тащить, – друзья не забыли утолить жажду, аще убо фляжек у них не было и запастись водой на дорогу они не могли.

После трапезы Василий разжарил остальную говядину, Алексей соорудил второй ранец, причём заканчивали они уже в сумерках. Уложив добычу по саквояжам, бойцы присели на дорожку и, помолившись, не спеша тронулись в путь.

Выйдя на опушку леса уже почти в темноте, они выбрали ориентир, и в обход села пошли по скошенному лугу. При малейшей опасности друзья прятались в скирду, которых было на лугу с десяток, но тревога каждый раз оказывалась ложной.

Как совсем стемнело, точное направление им стала указывать луна. Лес был примерно в пятнадцати верстах, поэтому до рассвета они надеялись – даже при их немощи – достигнуть спасительного убежища.

Часа через три Алексею идти стало совсем невмоготу, и он попросил товарища сделать небольшой привал. Они уже отдалились от села на приличное расстояние, так что опасаться было нечего. Небольшой овраг послужил им убежищем, а ручеёк на дне яруча – источником вдохновения. Да и подкрепиться бы уже не мешало, а заодно и ношу облегчить.

Но Алексею паче чаяния хотелось закурить. На ходу было опасно, лишний повод привлечь внимание, к тому же зачем насиловать дыхалку? Здесь же можно оттянуться по полной. Да и сигареты подходили к концу, нужно было экономить.

Василию сие занятие было чуждо. Его духовник в Боровском монастыре поведал ему, что курение табака – это каждение дьяволу. После такого наставления ему даже одна мысль отравиться никотином была поперёк нутра. Он пытался и других убедить отказаться от пагубной привычки, но без веры в Бога это, как правило, к успеху не приводило.

Алексей сделал последнюю затяжку, с видимым сожалением загасил окурок, и можно было приступать к трапезе. На разговоры уже не тянуло, – зачем переливать из пустого в порожнее? К тому же голоса в ночном эфире слышны за версту, лишний раз рисковать не за чем.

Ночь была тихая, звёздная, ничто не нарушало гармонию Божьего мiра, ничто не напоминало о войне, кроме страха потерять голову. Но разве только во время войны поселился в людях этот страх? За каких-то три месяца человеки не в силах переродиться в приматов. Как минимум должно смениться поколение, из которого выхолостили страх Божий, зато привили страх изветов друг на друга, ночных арестов, лагерей. Этот страх поселился в советских людях на генном уровне, война по сути ничего не добавила.

Птицы, чтобы улететь в жаркие страны на зимовку, собираются в стаи. Даже им инстинкт подсказывает, что только вместе они смогут выжить. Волки, и те живут прайдами, потому что так легче охотиться и добывать пищу. Ну почему же люди не могут понять прописных истин?

Сколько раз Господь попускал нашествия иноплеменников, когда шла междоусобная брань. И вот опять иноплеменники-супостаты устанавливают «новый порядок», потому что «низы не хотят жить по-старому», а «верхи» так и не научились по-новому управлять империей.

Два тысячелетия назад «подавляющим большинством голосов» распяли Спасителя. Аналогично в семнадцатом году благодаря «демократическому централизму» народ остался без царя в голове. «Жить стало лучше, жить стало веселей». И за два десятилетия народ превратился в стадо. У кого кнут в руках, тот и пастух.

А что будет через пятьдесят, сто лет? Даже если мы победим немца, кто придёт нам на смену? Два с половиной тысячелетия назад в праздник Пурим вырезали генофонд Персидской империи. И через сто лет войска Александра Македонского раздавили Персию одним мизинцем. Неужели и Российскую империю ждёт та же участь? И ведь ждёт, если не вернём народу ВЕРУ православную! А может быть и более печальная участь русский народ ожидает…

* * *

Исповедь продолжалась уже более получаса, но авва М – й не спешил со мной расстаться, полагая, что «авгиевы конюшни» моих грехов ещё не вычищены должным образом.

Но и память человеческая имеет свои границы, поэтому припомнить сразу такой ворох грехов мне многогрешному было явно не под силу. Старец, понятное дело, видел их все божественным своим зрением, только не торопился подсказывать, хотел дать мне возможность самому вспомнить и покаяться.

Когда что-то не вспоминается, люди обычно поднимают глаза к небу, видимо так легче напрягать мозг. Автор этих строк не стал противопоставлять себя всему человечеству и также упёр свой взгляд в потолок.

Паникадило и хорос по-прежнему вращались в противофазе, а лики святых угодников Божиих так же оставались как бы живыми. Только сейчас они будто бы посмеивались надо мной недостойным, укоряли меня в лукавстве, и уста их, казалось мне, перечисляют все мои прегрешения вольные и невольные.

Фантастика! ВПСлуга смотрел, как заворожённый на лики святых и не понимал, почему же в наших храмах такого не бывает? Ведь и Дивеево, и Киево-Печерская лавра также являются Уделами Пресвятой Богородицы, но такого там не наблюдается.

Бывают чудеса, мне даже рассказывали о чудесном видении в день рождества игуменьи Серафимо-Дивеевского монастыря матушки Сергии. Будто бы на звёздном небе высветился лик Пречистой Девы! Видение продолжалось более часа, когда сестры, паломники и просто гости монастыря совершали крестный ход по Серафимовой канавке.

Некоторые успели даже сфотографировать это чудо. Но самое интересное, что неверующие пытались дознаться, как смогли сотворить такое голографическое видеошоу? Прости их, Господи, безумное племя! Аминь: когда Ты хочешь наказать человека, то лишаешь его разума.

Опять азъ многогрешный ушёл в воспоминания, а вот грехов своих вспомнить никак не мог. Задорные искорки в прозорливых очах старца, несмотря на строгое и непроницаемое выражение лица, вещали о том, что завтра мне непременно опять захочется прийти на исповедь, и тогда я уже точно вспомню обо всех своих прегрешениях. А сегодня у меня и так свалился многотонный груз с души, и этот сонм грехов можно смыть Пречистой Кровью.

Авва покрыл мою голову епитрахилью, прочитал разрешительную молитву и перекрестил. По той лёгкости, с которой мне удалось привести себя в вертикальное положение, действительно можно было определить тяжесть всего содеянного мной, и прощённого мне Господом.

Всенощная уже давно началась, и ВПС направил путь свой в Покровский собор. Не забыв приложиться к иконам Пречистой Девы и Силуана Афонского, азъ есмъ неслышно вошёл в храм и решил не занимать стасидию, а выстоять службу на своих двоих. Неужто мне-то не осилить каких-то пять-шесть часов? Да на одной левой!

Последователей у меня нашлось немного, но всё же нашлись.

Службы на Афоне проходят по особому чину, во всяком случае, мне так показалось. Потому что ряд кафизм читались по-гречески, в России I’m такого не встречал. Или просто редко хожу на службы? Скорее всего! Вот в чём покаяться забыл!..

Чтение тропарей сменялось песнопениями; кажется, вроде бы даже читался акафист Великомученику и Победоносцу Георгию, его же память ныне совершали. И чем дольше продолжалась служба, тем всё явственнее ощущал, что после поясных поклонов всё более и более мне неохота возвращаться в исходное положение.

К концу третьего часа позвоночник уже ломило так, будто азъ горделивый втащил сизифов камень на вершину Святой Горы. Но капитулировать мне не позволял Заратустра, поэтому, несмотря на усиливающуюся с каждой минутой боль, продолжал доказывать Всевышнему…

Но при очередном поклоне разогнуться было уже невмоготу, и со словами (про себя) «лучше сидя думать о Боге, чем стоя о позвоночнике», выказав изнеможение и бессилие, занял-таки пустующую стасидию.

Первое, что мне захотелось сделать в этот момент, так это закрыть глаза и погрузиться в крепкий сон. Однако вспомнил, что Святой Георгий и не такие муки претерпевал, но не отступился от веры Христовой. Понеже считаю его своим Небесным заступником и молитвенно обращаюсь к его ходатайству, то до такого опускаться не должен. Тем паче здесь, на Афоне…

Чтобы всё-таки не «уехать в село Храпово», азъ немощствующий решил уйти в Иисусову молитву. «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго». «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, ради Пречистыя Твоея Матере, преподобных и богоносных отец наших, и всех святых, помилуй мя грешнаго». «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий…»

Молитва даже полилась из моих бесстыжих очей горючими слезами, до того была невыносима боль в спине. Однако через несколько минут, когда запели величание, азъ тяжкоболящий вскочил на ноги и абсолютно забыл про свою немощь! Боль растаяла как лёд в кипятке. Афон!

«Благословенная Богородице, надеющиеся на Тя да не погибнем, но да избавимся тобою от бед. Ты бо еси спасение рода христианского», – хвала Пречистой Деве «Волгой широкой» лилась из моего сердца. И сразу вспомнились весёлые искорки в глазах аввы М – я на исповеди. Так вот же в чём не раскаялся-то, в гордыне! На одной левой! Да, уж!…

Право не так давно случалось, когда действительно мог. Тот случай припоминался особливо. Может, после него-то азъ горделивый и впал в прелесть?

Дело было ещё в лихие девяностые, когда «служил я у шахини ямщиком». Начальница моя уезжала в командировку, а мне до зарезу нужна была машина. Поскольку после зарезу тачка мне бы точно не понадобилась, понадобился бы катафалк. Иже воспользоваться своей на тот момент не было ни малейшей возможности по причине её полного отсутствия.

Но оставить меня один-на-один «с казённым рулём» у шахини духу не хватило, за что азъ вспыльчивый не на шутку на неё озлился. И пообещал, что ни в какую командировку она не попадёт. Недетерминированное судорожное сокращение диафрагмы с короткими выдохами через рот, которое является неотъемлемым атрибутом личности с неадекватным восприятием окружающей действительности, явилось вполне адекватным ответом на мои неосторожно оборонённые слова.

В тот момент шахиня и предположить не могла, что смех этот выдумали слёзы, поскольку ваш покорный всегда свято верил в скорое заступничество святителя и чудотворца Николая. Должен признать, Угодник Божий ни разу не дал повода усомниться в этом.

На следующее утро, с открытием храма, поставил самую дорогую свечу Святителю Мирликийскому и начал усердно возносить молитвы, до тех самых пор, пока свеча не погасла. В продолжении более чем шести часов азъ упёртый так ни разу и не присел и не вкусил даже глотка воды. После чего поблагодарил «скорого в бедах заступника», приложился к чудотворному образу и благоговейно покинул храм.

Когда позвонил начальнице, нарвался на полный букет непереводимых идиоматических выражений. Оказалось, что командировку отменили, аще убо фирма переживает не самые лучшие времена. Понять, что именно вдруг произошло, I’m смог лишь нарисовавшись в офисе.

Обстановка напоминала Белый дом в августе 91-го, разве что автоматы были только с газированной водой. Непосвящённому читателю всё вышесказанное может показаться бредом сумасшедшего, однако не торопитесь с выводами, пока не узнаете причины аврала.

Для этого достаточно назвать дату сего происходящего: семнадцатое августа одна тысяча девятьсот девяносто восьмого года. Именно в этот день великий и могучий русский язык пополнился хлёстким иностранным словечком «дефолт».

Всем, кто в те лихие годы занимался бизнесом, боле ничего объяснять не нужно. Для кого-то этот день стал чёрным, а для кого-то золотым. Одни сказочно разбогатели, другие утратили последнее. Но в памяти людской этот день остался у всех, & мои сотоварищи не стали исключением.

Меня же во всей этой истории волновало лишь то, как отреагируют на всё происходящее убеждённые атеисты.

Могу с прискорбием констатировать, что астрологический амулет на православный крест поменяла лишь минхерц. Ортодоксальной христианкой она, конечно же, не стала, просто в глазах поселилось выражение животного страха. Словно азъ недостойный связан с нежитью и могу наколдовать стихийное бедствие.

Но самое прискорбное, что с этого дня шахиня не чаяла, как от меня избавиться. Сама она водить умела лишь круги по воде, да и то с нарушением правил дорожного движения. Но к декабрю месяцу знала их лучше клятвы юного пионера, и рассекала по Златоглавой «а ля Шумахер чистит зубы». Вот что значит страх Божий! Или ненависть к ближнему…

ВПС достал из нагрудного кармана образок Николая Чудотворца, с которым не расстаюсь даже во сне и, воздав ему хвалу и прочитав величание, приложился ко святыне. Зная почти наизусть житие Святого Угодника Божия и, по мере сил, стараясь во всём ему подражать, азъ как есмъ снова поймал себя на мысли, что пребываю в прелести, а не в молитве.

Святитель Николай меня бы точно не одобрил. Скорее всего, ещё бы и наказал. Поэтому снова, как мог, сосредоточился и опять начал повторять слова Иисусовой молитвы.

Однако проходило какое-то время и мысли опять уплывали в мiрское. Неужели всё дело в чётках, если монахам это так помогает сосредоточиться на молитве? Или всё-таки в отсутствии мiра в душе́? Не даёт мне покоя мiрская суета, всё считаю, что кто-то там, в Небесной канцелярии, устраивая мiрское попечение, забыл посоветоваться со мной. Оттого и войны на земле, и катаклизмы, и «люди гибнут за металл».

А не попробовать ли мне отречься от всей этой мишуры и предоставить Господу решать судьбы мiра? Наверное, у Него это всё-таки лучше получится! Да и патент мне никто не предлагал на право давать советы Всевышнему.

С чего это вдруг тема мiроустроения так меня волнует? Свою бы душу спасти, довести за ручку до скончания жизни, как дитя малое, чтобы не попала под дьявольскую машину. А то замахнулся требовать многих вещей разом, а от себя и малого потребовать не в силах.

«Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешнаго». «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, ради Пречистыя Твоея Матере, преподобных и богоносных отец наших и всех святых, помилуй мя грешнаго». «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий…»

Неукротимые потоки молитвенных обращений ко Творцу в конце концов позволили моему израненному сердцу взять верх над разумом, и, как бы полный не на земле вкушаемых чувств, азъ великогрешный обрёл молитвенное состояние, которое больше не покидало меня до самого окончания службы. Будто кто-то удерживал тяжкою уздою те порывы страстей и пороков, кои мутили разум и становились на моём пути богообщения.

Прозвучал последний возглас, и вереница богомольцев также чинно прикладываясь к святыням, стала покидать Покровский храм. Вот и азъ недостойный, выказавши свою немощь и, одновременно, несгибаемость, переполненный восторженных чувств и всяких избытков, уже стал не просто прикладываться к образам, а как бы беседовал со святыми угодниками. Не имея духу даже заглянуть им в ясны очи, ВПС как бы ощущал сердцем теплоту их взгляда, чувствовал кожей их благовонное дыхание, затылком слышал их напутственные слова.

И ступив, наконец, на мощёный белым камнем двор Пантелеимонова монастыря, ощутив прохладу летней ночи, как будто увидел на иссиня чёрном южном небе ту далёкую мерцающую звёздочку, тот символ вечности и чистоты Православия, которая зовётся планета Афон. Пройдут годы и даже столетия, сменятся поколения, а она всё так же будет мерцать верой, светиться надеждой и отражаться в безкрайнем море Христовой любви.

До полуночницы оставалось не сказать, чтобы многая время, поэтому прикорнуть на пару часов было не вредно. Пройдя двор и выйдя за ворота монастыря, мне точь-в-точь предстала картина, неподражаемо описанная автором известного бестселлера, что даже Н.В.Гоголь «сидит и читает газету». Где уж мне графоману соревноваться с классиком святоотеческим!

Вот только чего не было отмечено у автора, однако на сей раз не с самой лучшей стороны дополняло ту идиллическую картину ночного Пантелеимона, так это ачеть и немногочисленные, но всё же огоньки сигарет. Какое тут уместно высказать возражение? Только что ловил себя на мысли, что не моё это дело – не худо бы на себя грешного оборотиться.

Впрочем, объясни человеку воцерковлённому, что курение – это каждение дьяволу, и он навсегда откажется от пагубной страсти. Мне даже память подсказала случай, произошедший с моим другом, профессором литинститута. Познав истину о курении табака, он прекратил каждение в ту же секунду! И вот уже скоро десять лет, как не вспоминает о «четвёртом способе расслабиться», даже после изрядной нервотрёпки.

Сорвавшийся ветерок окатил меня солёным запахом моря, смешанным с благоуханиями афонских роз, нежным ароматом можжевельника и тошнотворным смрадом табачного дыма. Невольно поперхнувшись, и оставаясь в положении человека, желающего сплюнуть на газон, при этом не в силах больше любоваться колоннами-часовыми, I’m ускорил темп по направлению к архондарику. Досадуя, что не с кем поделиться негодованием, азъ некурящий поднялся в пятый этаж и, стараясь как можно тише, проникнул в келию.

Первое, что предстало моему пытливому взору, как вы уже догадались, было распахнутое окно, в котором, как будто на экране, улыбался серп молодого месяца, обозначив серебристую гладь лунной дорожки до самой Ситонии. На восточном её побережье мутными светлячками мерцали курортные огоньки, а какофония пляжных звуков глушила соловьиные серенады.

В келии царил полумрак, поскольку большинство насельников уже предались сну, остальные при свете фонариков вычитывали молитвенные правила. Други моя были в сборе и уже освоили горизонтальное положение. Дима, как всегда, сочинял поэму о дне прожитом, Володя предался блаженному состоянию и издавал гортанные звуки. Слава не спал, но был как никогда молчалив и выражал в лице своём явное недоумение.

Моё появление не вызвало у него ни малейшего поползновения пошевелиться, но у меня и не было особой нужды того ожидать. Дойдя кошачьей походкой до заветного ложа, ВПС облачился по форме «номер раз» и уже приготовился было отправить душу за сновидениями, как Слава отважился разрешить своё недоумение душеспасительной беседой. И начал так:

– Ты исповедовался? Завтра причащаться будешь?

– Собираюсь. Как Господь управит, – азъ недостойный слегонца пожал плечами.

– Счастливые! Дима вон тоже готовится. А меня, представляешь, отлучили от причастия аж на семь лет! Вот как бывает: не чаял, не гадал и на тебе! – Слава развёл руками.

– За что же так немилосердно с тобой обошлись? – и ВПС начал расправлять койку.

– За то, что с девчонкой в гражданском браке живу, – огорошил мой визави.

– Ну, так повенчайтесь, в чём проблема-то? – азъ есмъ прикинулся шлангом.

– Хм, легко сказать! Она о церкви имеет такое же представление, как я о кроликах. Да и семья у неё сплошь атеисты. Только заикнись – с потрохами сожрут.

– Так о чём думал, когда знакомился? – мои вопросы напоминали экзамен второгодника.

– О чём? Ясно о чём! Я только перебрался за двадцать лет, разве думал о последствиях?

– Вы, сударь, как изволите видеть, бодягу гоните. Это грех самооправдания. Девку-то зачем брал? Тебе что, вдов не хватало? Или разведённых? Им-то что терять, а ты девочку-лапочку осквернил. Поставь себя на её место или на место её родителей. Ты про телегонию слыхал? Вот и подумай, кого она родит, если за другого выйдет.

Слава таких мудрёных слов слыхом не слыхивал, поэтому мне пришлось оторвать ото сна несколько драгоценных минут, чтобы разъяснить непросвещённому собеседнику, что означает синдром зебры. Весь обратившись в слух, он не проронил ни единого слова. Недоумение не сходило с его лица, но то недоумение было ничто супротив негодования. Ничего не найдя возразить на это, он обрушил праведный гнев на свою пассию.

– А я что, проверял, был у неё кто до меня или нет? Сама-то, ведь, не скажет никогда, а то, что там эти внешние признаки, так в институте красоты за семь секунд что хошь забацают.

– Сочувствую. Но это твои проблемы! Только если хочешь, чтобы она веру обрела и под венец пойти захотела, завтра я тебе поведаю безотказный способ. А сегодня спать давай. До литургии уже совсем ничего осталось, завтра будем как филины.

– Эт-точно! Вздремнуть не мешает, – Слава придавил ухо к подушке и спрятал очи.

За разговором мы не заметили, как Дима тоже потихоньку улетел на седьмое небо. Светлячки фонарей в келье также погасли, только луна продолжала прельщать нас своим перламутровым сиянием, да соловьи, перекликаясь на непонятном своём наречии, не давали нам ни малейшего повода сомневаться в принадлежности к земному раю.

Но чтобы обрести Рай Небесный, как справедливо изволите заметить, нужно было сохранить мир в душе́ и не проспать начало полунощницы.

Впрочем, на Афоне, особо в Пантелеимоне, об этом безпокоиться не стоит. Ровно в два часа пополуночи запел Благовест на монастырской колокольне, и отец И – й начал выстукивать на талантосе одному ему понятную мелодию. День грядущий готовил нам новые испытания.

Глава XI
«Врата Рая»

У одного верующего человека был неверующий сын. Отец по этому поводу очень сильно переживал, но никак не мог привить юноше религиозность. И вот уже чувствуя приближение смерти, он позвал сына к себе и попросил его:

– Исполни одну мою просьбу.

– Какую, папа?

– Когда я умру, ты сорок дней приходи в эту комнату минут на пятнадцать.

– А что мне при этом делать?

– Ничего не нужно делать. Просто сиди. Но, обязательно, каждый день и не менее пятнадцати минут.

Сын похоронил отца и в точности исполнил просьбу: являлся каждый день в комнату и просто сидел. Так минуло сорок дней, после которых юноша сам пришёл в церковь и стал глубоко верующим человеком. Лишь по прошествии многих лет он осознал, сколь мудрым было завещание отца.

* * *

Луна уже который час серебрила грешную землю, а нашим героям всё никак не хватало духу продолжить погоню за счастьем. Чтобы прогнать сон, Алексей выкурил уже третью сигарету. Промыв рану, и наложив на неё свежевыстиранную повязку, боль удалось слегка заглушить. О полном же выздоровлении в полевых условиях даже и мечтать не приходилось.

Как бы там ни было, но инстинкт самосохранения подсказывал беглецам, что время на месте не стоит, и спасительный лес к ним навстречу не двинется. До рассвета нужно было преодолеть ещё вёрст несколько, иначе последствия могли быть самые печальные. Останавливаться на полпути негоже никогда, а уж когда бежишь из плена – тем паче.

Василий, как всегда, усердно помолился и помог немощному товарищу встать на ноги. Отразив в лице нестерпимую боль, Алексей принял дар протянутой руки, и вот уже гостеприимный яруч остался в прошлом.

Отойдя примерно на версту, бойцы заметили, что звёзды начали потихоньку затухать, а небо по-чуть-чуть светлеть. До полного рассвета было, конечно, далековато, тем не менее, неугомонные петухи уже начали славословить грядущую зарю.

В разряженном ночном воздухе звуки слышны за сто вёрст, поэтому определить, с какой стороны раздавался петушиный хор, было практически невозможно.

Вот уже небо на востоке окрасилось в багряницу, а лес как бы упорно отодвигался всё дальше и дальше. Разбуженные петушиным пением деревенские обитатели также начинали общаться на непонятном для непосвящённого человека наречии.

Впрочем, наши герои были люди посвящённые и понимали, что после утренней дойки скотину погонят на выпас, стало быть, от глаз людских скрыться уже не удастся. И они, как только могли, ускорили шаг.

Когда совсем рассвело, Василий решил-таки сделать привал, чтобы по карте ещё раз уточнить правильность намеченного курса. Алексей уже в полном изнеможении и безсилии буквально упал на землю, и, казалось, уже никакая сила не могла заставить его подняться.

Он лежал ничком, ладонями как бы вцепившись в траву, а правой щекой прижавшись к ней, будто к любимой женщине. Со стороны могло показаться, что он уснул, однако глаза его были открыты, понеже он действительно боялся предаться этому блаженному состоянию.

Пожалуй, единственное, что отвлекало его мысли от жалости к своей немощи, так это страстное желание закурить. Но здесь и сейчас он никак не мог себе это позволить, дабы не привлечь чьё-либо внимание. Голод его не мучил – съестных припасов было вдоволь, а вот жажда – та да! Испить влаги очень даже не помешало бы, однако ёмкостей у них не было и запасов воды сделать было никак невозможно. Оставалось уповать лишь на милосердие Божие.

Василий тем временем, по одному ему понятным ориентирам определил их точное местоположение, и, надобно заметить, выразил в лице своём явное неудовольствие. Видимо отклонение от курса превысило допустимые пределы, и корректировка потребует времени и сил.

Взглянув по-отечески на без сил лежащего Алексея, он не стал разочаровывать товарища. Зачем? Пусть пребывает в блаженном заблуждении, а то не ровен час, совсем расклеится. До П – о ещё пилить и пилить, а там им предстоит неминуемая разлука, и дальше у каждого своя дорога, свой путь. Если, конечно, их планам суждено воплотиться в жизнь.

Но Алексей, словно прочитав на лице товарища кислое выражение, отважился на вопрос:

– Ну что, дела совсем плохи, или ещё поживём?

– Да нет, идём правильно, просто отклонились чуть-чуть.

– И это чуть-чуть вёрст на …дцать с гаком будет, так? – иронично и как-то с полной безнадёгой спросил Алексей, которому было не до шуток.

– Уж ты скажешь, с гаком! Сделали небольшой крючок, так ведь что Бог ни делай, всё к лучшему. Так ведь, Лёха? – Василий будто бы готов уже был пуститься в пляс.

– Твоими бы устами в трубу дудеть. А мне не до смеха, – он сморщился от боли.

– Не боись! Если что, я тебя на себе хоть до Москвы допру.

– Ты себя-то допри. А меня уж лучше пристрели и похорони под кустом.

– Ты это брось! До П – о всего ничего осталось, а там, Бог даст, передам тебя Надежде под расписку и в ближайший монастырь подамся. Буду молиться пока наших не дождусь.

– Я это, конечно, очень понимаю, да только слабо верится в светлое будущее.

– А ты сильнее верь. Отмети все сумнения и утвердись, что так оно и будет.

– О-о-о-й, тебя послушаешь, так завтра уже рай наступит. Тебе бы не в монастырь, а сразу на Небо, в херувимский полк, – безнадёга вновь отчётливо исказила голос Алексея.

– Как Господь управит. Может я не достоин, а тебя херувимы в свой полк-то и примут.

Алексей взглянул на товарища в кривой усмешке, хмыкнул и опять припал щекой к земле. «Хорошо ему рассуждать, – думал он. – Рана не опасна, почти зажила, идти не мешает. А тут каждый шаг по мозгам ударяет, покоя не даёт. Не хватало ещё тяжкой ношей стать для Васи. Нет уж, лучше по-пластунски поползу, чем неудобство ему причинять».

Так, за мiрской беседой, друзья дождались восхода солнца. Теперь уж точно нужно было поспешать, понеже предстояло преодолеть просёлок, а это всегда дополнительный риск. От дороги жди любого сюрприза, поэтому всё-таки «по холодку» пересечь её будет безопаснее.

Василий снова помог товарищу подняться и даже предложил своё плечо, но тот пока ещё был в состоянии передвигаться без поддержки. По самой возможной скорости они постарались преодолеть шоссейку, что им благополучно удалось. Больше никаких видимых препятствий природа им не уготовала, и до леса они таки благополучно добрались.

Если верить карте и способности Василия ориентироваться, то спустя версту можно будет утолить жажду. Небольшая речушка текла как раз в направлении П – о, что было как нельзя кстати. Но идти вдоль русла было не всегда возможным по причине заболоченности низины. Всё равно это позволяло периодически корректировать путь и, главное, не умереть от жажды.

Но первое, до чего смог дорваться Алексей, так это, конечно, заветный табачок. Отметив, с глубоким прискорбием, что сигареты подходят к концу, а пополнить запас не представлялось возможным, он снова впал в уныние. В качестве табака, на худой конец, сошёл бы и сухой лист, но кроме карты у них не было другой бумаги, а пустить её на самокрутки Василий не дал бы и за колье Шарлотты. Поэтому Алексей сократил пайку никотина до минимума. И перекурить решил стоя, прислонившись к берёзе, чтобы не давать лишний повод расслабухе.

Дойдя, наконец, до речки, решено было устроить привал по полной, да и костерок развести. Спешить им теперь было некуда: до П – о оставалось не так уж и далеко и всё лесом. По карте выходило, что крайние избы примыкали к опушке, но в этом таилась и опасность встретить нежданных гостей. Село не маленькое, а сезон грибов-ягод в самом разгаре, так что опасность таилась на каждом шагу.

Тем не менее, Алексею предстояло как-то проникнуть в село и найти дом Семёна. По его рассказам спутать его с другими было невозможно, да и стоял он как раз ближе к лесу. Крытый железом, с резными узорчатыми наличниками на окнах, петушком на коньке и с журавлём-колодцем в огороде, он выделялся среди своих собратьев не столько богатым видом, сколь проявленной к нему заботой.

Видимо, всю свою любовь к Наденьке, Семён воплотил в своём детище. Даже хозяйственные постройки были не просто убогими покосившимися придатками, а произведениями искусства. Тесовые ворота, скреплённые коваными петлями «ласточкин хвост» были настолько изящны и привлекательны, будто так и зазывали гостей посетить этот рукотворный райский уголок. Обилие цветов самых разных сортов и названий придавало усадьбе цветущий вид с весны до поздней осени. Особенно весной, когда зацветал вишнёвый сад, и соловьи начинали давать свои концерты. Тогда уже ни о чём другом, кроме как о райских кущах, в этой сказочной красоте мечтать было невозможно.

Даже война не смогла заставить эту красоту впасть в уныние. Трудолюбивая хозяйка, несмотря ни на какие опасности или трудности, красоту эту поддерживала и приумножала.

И как бы оправдывая своё евангельское имя, она доказывала, что здесь не просто поселились, но и никогда не умирали не только любовь и надежда, но и вера! Вера, прежде всего, в Творца Неба и Земли, вера в скорое заступничество Его Пречистой Матери, вера в милосердие Божие и в грядущее спасение.

Никогда и никому не делая зла, не обижая никого даже словом, тем паче делом, благоверные супруги заслуженно пользовались любовью и авторитетом своих односельчан. Поэтому среди селян и подобия не было питать к ним никакой зависти, или сказать о них или их детях худого слова.

Семён с Надеждой никому никогда не отказывали в просьбе и, как правило, забывали и прощали сельчанам долги. Потому Господь всегда был милостив к ним, и они никогда не испытывали ни в чём нужды. Слава Богу за всё!

Облюбовав весьма уютное местечко на небольшом пригорке, друзья решили устроить привал «на всю катушку». С купанием и постирушкой, благо в этом месте обнаружилась небольшая, но достаточно глубокая запруда. Вода в ней была ещё по-летнему тёплая, хотя уже по-осеннему холодноватая. Если не быть особо привередливыми, то самое что ни на есть.

За отсутствием мыла, огорчаться не было резона: лес щедро мог одарить своих захожан всем необходимым. Василию частенько приходилось пользоваться его дарами, и он мгновенно находил выход из любых осложнений, кои охотника подстерегают на каждом шагу.

Одежда возле костра высохла быстро, и бойцы с видимым наслаждением облачились в чистое. После трапезы резко потянуло в сон, но спать по соображениям безопасности, можно было лишь по очереди. Василий благородно предоставил первенство измождённому болью товарищу, а сам решил разведать окрест на наличие грибов и ягод. Ранцы с провизией заметно похудели, так что заготовить харч в долгий путь было благоразумным решением. Да и Алексею, даже если повезёт, и Надежда приютит его до полного исцеления, негоже будет объедать одинокую солдатку. Лучше явиться к ней с провиантом.

С молитвой ко Господу и пресвятой Богородице, Василий отправился за дарами и, надо признать, снова не разочаровался в благоприятии их чудесного спасения Всевышним. Одних белых он нашёл с полтора десятка, а уж подосиновиков, подберёзовиков, маслят и прочих лесных обитателей несть числа. На старом замшелом пне обнаружилось целое стадо опят, а в болотистой низинке было всё иссиня сине от голубики. Пришлось даже с сожалением снимать только что выстиранную гимнастёрку, поскольку ранцы были уже полны под завязку.

Пробудившись ото сна, Алексей облёк увиденное изобилие в неукротимые потоки слов душевных. Оценив мудрость, непраздность и отеческую заботу о нём брата во Христе, он также благородно предоставил ему возможность оттянуться, а сам принялся за обработку полученных природных даров.

Напевая себе под нос свою любимую «Окрасился месяц багрянцем», наш герой за пару часов справился с послушанием, после чего порезал грибы дольками и, нарубив тонких прутьев, стал сушить их на костре.

По лесу обильно начал разливаться аромат «нескоромного шашлыка», что вполне могло привлечь голодных хищников, если война не прогнала их из лесной чащобы. А из оружия допустимо было применять только кинжал, стрелять нельзя ни в коем случае.

Василий и тот пробудился от терпкого запаха и сглотнул жадную слюну – так ему захотелось вкусить съестного. А хищникам каково?

– Лёха, ты что, решил всю живность лесную сюда привлечь? – укорил он товарища.

– Всех зачем? Только рогатых. Хищники на грибы не позарятся, даже на жареные.

– Это, смотря какие? Те, что двуногие, как мухи прилетят.

– Они-то как раз не почуют. Разве что набредут, – его сомнение отразилось в морщинах.

Ещё не большая мудрость сказать укорительное слово, однако резон в словах Василия всёж-таки проглядывался. В нём неистребимо заговорил зов предков.

– Сразу видно, что ты не охотник. Даже я и то костерок за версту унюхаю, а уж если ушица на нём окунёвая варится, да с подветренной стороны… у-о-у-о-у-о! Только держись! А ещё ежели в неё лавровый листик бросить…

– Слушай, ты меня уже вывел. Давай пожрём чего-нибудь, – и Алексей устремил свой умилённый взор на их брашное изобилие.

Ничего не найдя возразить на это, друг его ловко подхватил самоструганный «шампур» с маслятами и начал уписывать их за обе щеки без соли и перца. Трапеза, по всей видимости, пришлась ему не только по душе, но и по сердцу, и по вкусу, так как и второй, и третий «шампур» через считанные минуты оказались уничтоженным.

На загорелом за прошедшие дни лице его отражалось такое блаженство, будто он вкушал артишоков с анчоусами на каком-нибудь королевском приёме. И надо же в тот момент случиться такой оказии, чтобы бойцы услышали нарастающий гул мотора.

Сей умилённый взор исчез с лица Василия быстрее, чем он успел моргнуть глазом. Весь обратившись в слух, он жестом сделал знак Алексею, что звук нарастал со стороны дороги, стало быть, в село пожаловал грузовик. Легковушка бы не наделала столько шума, а танкам в селе и подавно делать нечего.

Бойцы враз напряглись, как будто перед атакой. И первая мысль у них была в унисон: зачем немцы пожаловали в село? Не провиант же привезли они в сельпо? Тогда зачем?

Если в селе расквартирована хотя бы рота солдат, то соваться в него всё равно, что в пекло – себе на погибель. Но и продолжать путь Алексею совсем уж невмоготу, а бабье лето может окончится в любой час, и что тогда? Ударит заморозок, а у них нет даже тёплой одежды.

Надежда, как в прямом, так и в переносном смысле была у них одна – по фамилии Столярова. А что если и её гостеприимный дом облюбовали фрицы? Больше-то, ведь, ни к кому обращаться нельзя, могут сдать с потрохами, а это верная смерть.

За рассуждениями наши герои позабыли и о трапезе, и про жажду. Как же может статься, чтобы от испуга да аппетит не потерять?

Друзья несколько минут, напряжённо вслушиваясь, смотрели друг на друга, и в их лицах и подобия даже не было на усмешку. Гул мотора, наконец, утих, но это не принесло ожидаемой радости. Напряжение по-прежнему сквозило в их взглядах, конечности била мелкая дрожь, а сердца сжались, равно как и зубы. С четверть часа продолжалась эта немая сцена, которую Василий сумел прервать мудростью великой.

– А знаешь, Лёша, что мы забыли сделать? – и он отложил сочный шампур в сторону.

Алексей напряг мозг, но ничего похожего на догадку его морщины на лбу не выражали. Он с видимым безпокойством уставился на приятеля, словно тот, подобно фокуснику, собирался вытащить из-за пазухи змею. Или, на худой конец, камень. Но друг его не держал камня за пазухой, он держал слово Божие, которое должно быть веским, но не увесистым.

Так и не произнеся заветных слов «ну и что же?», Алексей услышал то, что ещё пару месяцев назад привело бы его в неописуемый восторг, и заставило бы содрогаться его телеса от неумолчного смеха. Теперь же его мiровоззрение поменялось настолько, что сказанное Василием сковало его уста и зажгло в его очах свет Христовой веры.

– Мы забыли помолиться перед трапезой! Вот Господь и «напомнил» нам окаянным про наше нерадение. Ведь как бывает: чуть отхлынет от нас беда – сразу про Бога забываем. Вроде как Он сам по себе, а мы сами по себе. Вот и в войну играть начали, уверенные, что весь мiръ насилья мы разрушим. Щас! Всего-то третий месяц как воюем, а фашист, поди, уж к Москве подошёл, если уже не взял её, как Наполеон.

– Типун тебе на язык! – Алексей добавил к этому парочку крепкого словца.

– Да хоть мозоль, что с того изменится? Знаешь, Лёша, те же попы-обновленцы, которые с большевиками снюхались, что нам втирали? Грех только убивать, воровать да баб любить. Причём воровать только у государства грех, у людей пошто хошь отбирать можно. И убивать хоть кого, кто власти большевиков нелоялен. А ты не моги и поглядеть на власть сурово.

– Так куда ты клонишь-то, я что-то в толк не возьму? Мы академиев-то не кончали, три класса за спиной, да горб от сохи. Ты попроще, а то скулы сводит.

– Попроще, говоришь? Проще всего пулю в лоб схлопотать, если высунуться не вовремя. А тут, брат, извилины напрячь нужно. Зачем, думаешь, большевики шестидневную неделю в стране учредили? Что, «жить стало лучше, жить стало веселей»? Я что-то не заметил. А вот заповедь Божию люди исполнять перестали.

– Какую заповедь? – Алексея разговор стал уже увлекать.

– Четвёртую, Лёша. «Помни день субботний, еже святити его, шесть дней делай, и сотвориши (в них) все дела твоя, в день же седьмый – суббота, Господу Богу твоему».

– Так, вроде, у нас воскресенье считается выходным днём?

– Правильно! Раньше, в ветхозаветные времена, субботу соблюдали, сиречь шаббат – покой. А после Христа уже воскресенье – малую Пасху. В этот день всяк человек своё дело прекращать должен и Богу поклоняться. А кто эту заповедь не соблюдает, тот Бога забывает, почитай отрекается от Него.

Pulsuz fraqment bitdi.

Планета Афон. ΑΓΙΟN ΟΡΟΣ

Мигель Severo

4,0

4 qiymət

Rəy bildirmək

Fraqment oxumaq

10,87 ₼

Janr və etiketlər

Pravoslav ziyarətgahları

Yaş həddi:

12+

Litresdə buraxılış tarixi:

22 avqust 2020

Yazılma tarixi:

2020

Həcm:

872 səh. 188 illustrasiyalar

ISBN:

978-5-907255-78-4

Müəllif hüququ sahibi:

Алисторус

Yükləmə formatı:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Kitabı oxu: «Планета Афон. ΑΓΙΟN ΟΡΟΣ»

Вместо предисловия

Глава I
«Осколок империи»

Глава II
«Welcome to Афон!»

Глава III
«Урануполис – врата Афона»

Глава IV
«Агио Пантелеимон»

* * *

Глава V
«Первый блин комом»

* * *

Глава VI
«Исповедь на заданную тему»

Глава VII
«Устав – закон!»

* * *

Глава VIII
«Трапеза»

* * *

* * *

Глава IX
«Да будет воля Твоя!»

* * *

* * *

Глава X
«Чудо – дело рук Господних»

* * *

* * *

Глава XI
«Врата Рая»

* * *

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Kitabı oxu: «Планета Афон. ΑΓΙΟN ΟΡΟΣ»

Вместо предисловия

Глава I«Осколок империи»

Глава II«Welcome to Афон!»

Глава III«Урануполис – врата Афона»

Глава IV«Агио Пантелеимон»

* * *

Глава V«Первый блин комом»

* * *

Глава VI«Исповедь на заданную тему»

Глава VII«Устав – закон!»

* * *

Глава VIII«Трапеза»

* * *

* * *

Глава IX«Да будет воля Твоя!»

* * *

* * *

Глава X«Чудо – дело рук Господних»

* * *

* * *

Глава XI«Врата Рая»

* * *

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Глава I
«Осколок империи»

Глава II
«Welcome to Афон!»

Глава III
«Урануполис – врата Афона»

Глава IV
«Агио Пантелеимон»

Глава V
«Первый блин комом»

Глава VI
«Исповедь на заданную тему»

Глава VII
«Устав – закон!»

Глава VIII
«Трапеза»

Глава IX
«Да будет воля Твоя!»

Глава X
«Чудо – дело рук Господних»

Глава XI
«Врата Рая»