Kitabı oxu: ««Ваш Рамзай». Рихард Зорге и советская военная разведка в Китае. 1930-1932 годы. Книга 2»

Name: «Ваш Рамзай». Рихард Зорге и советская военная разведка в Китае. 1930-1932 годы. Книга 2
Author: Михаил Алексеев
ISBN: 978-5-00269-052-7

Михаил Алексеев

Şrift:

130-летию со дня рождения легендарного разведчика Рихарда Зорге, памяти военных разведчиков, воевавших на фронтах Великой Отечественной, военных разведчиков, воевавших и воюющих на незримом фронте, участвовавших и участвующих в частных конфликтах и СВО посвящается.
Величие Родины в Ваших славных делах!

Автор выражает благодарность А. П. Алексееву, А. И. Сивцу, А. П. Серебрякову, О. В. Каримову, А. П. Аристову, А. И. Колпакиди, С. Ф. Макарову-Седову, В. Б. Леушу за содействие и поддержку при работе над монографией и ее издании.

Отдельная благодарность Владимиру Степановичу Алексееву и Ирине Юльевне Куксенковой.

Глава 1. «Оставьте „Рамзая“ пока своим заместителем» (Центр – «Шерифу»). Шанхай (сентябрь – декабрь 1930 г.)

«XII. Использование шпионов.
<^…>
11. Обращённые шпионы – это те, которых мы перехватываем у противника и обращаем в нашу пользу. [С помощью крепких спиртных напитков и путём щедрых обещаний мы переманиваем таких людей у противника; их польза заключается в том, что они распространяют у себя предлагаемую нами ложную информацию и собирают там же необходимые нам сведения… – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса]».
Сунь-Цзы. Искусство войны.

1.1. «Взятая Вами линия информации правильна» (Центр – «Рамзаю»). Хрупкий мир между Нанкином и Мукденом

Перед отъездом из Кантона Зорге доложил в Москву 3 сентября:

«1) В Шанхае буду держать письменную связь с югом с помощью информаторов. Сеть этих информаторов стараюсь развивать дальше.

2) Посылайте инструкцию в Шанхай, сохранить ли станцию в Кантоне или ликвидировать».

Берзин дал указание начальнику II-го (агентурного) отдела: «Ст. нужно сохранить».

Вернувшись в Шанхай, Зорге продолжал информировать о происходившем на юге Китая через оставленную на месте агентуру.

«Москва, тов. Берзину.

Шанхай, 8 сентября 1930 г.

1) Чэнь Цзитан сформировал новую дивизию под номером 16, число войск 5000, под … (неразборчиво. – Авт.). Дивизия в Гуанси.

2) Намерение Чэнь Миншу увеличивать число войск „корпус для сохранения мира“ от 5200 до 10 000. Выполнение из-за плохого финансового положения сомнительно.

3) Кантон купил 5 новых воздушных машин: 3 лёгкой английской (модели? – так в тексте. – Авт.), 2 тяжёлого американского типа.

Р.

Ценно.

Подпись».

4 сентября «расширенный пленум Гоминьдана» избрал первых семь членов «северного» правительства, организуемого в Бэйпине (новое название Пекина), в том числе Янь Сишаня (председатель), Ван Цзинвэя, Фэн Юйсяна, Ли Цзунжэня, Чжан Сюэляна и др. 7 сентября 1930 г. Янь Сишань принёс присягу в связи с занятием поста главы правительства. Чжан Сюэлян отмежевался от Янь Сишаня, прислав телеграмму с отказом от участия в правительстве. Роль рядового члена правительства никак не могла его устроить, и это должны были понимать те, кто рассчитывал на его поддержку. Однако Янь Сишань не собирался отказываться от своих амбиций, да и Ван Цзинвэй не «видел» Чжан Сюэляна во главе нового правительства. Сепаратисты не успели выдвинуть никакой конкретной политической и экономической программы, кроме требования об усилении роли властей на местах. Новое правительство стояло на тех же антикоммунистических позициях, что и Нанкин, однако считало необходимым восстановить дипломатические отношения с Советским Союзом для противовеса японской угрозе.

Затянувшаяся сверх всякой меры очередная гражданская война между Нанкином и северными милитаристами зашла в совершенно безнадёжный тупик. Обе стороны были истощены, и ни та, ни другая не могли рассчитывать на победу силой оружия. Нанкин пытался было изобразить взятие Цзинаня, как великое торжество, но официальные восторги по этому поводу ни у кого не вызвали доверия. Точно так же никакого впечатления не произвело образование в Бэйпине конкурировавшего с Нанкином второго «национального» правительства.

На фронте создалось положение, когда обе стороны были лишены возможности как выиграть, так и проиграть войну.

Успехи революционных войск не могли остаться без влияния на эту войну, будучи фактором, действовавшим в сторону скорейшего заключения компромисса между воевавшими сторонами, которых разделяли не принципы, а только аппетиты.

В этой обстановке решающей силой становилась свежая и нетронутая армия мукденской клики. До сих пор Мукден держался в стороне от войны и занимал настолько двусмысленное положение, что оба враждовавших лагеря могли официально считать его своим. Правда, он продолжал номинально признавать нанкинское правительство, но в самой мукденской клике шла внутренняя борьба, препятствовавшая занятию Мукденом более активной позиции.

Группа молодых политиков и военных, близкая Чжан Сюэляну с самого начала, стояла за новый выход в собственный Китай и за то, чтобы использовать обстановку для захвата близлежащих провинций. Напротив, другая влиятельная группировка в мукденском лагере, т. н. гиринцы, самым решительным образом возражала против участия в гражданской войне и особенно против какой бы то ни было помощи Нанкину.

Гиринцы доказывали, что, разбив с помощью Мукдена северный блок, Нанкин немедленно же обратится против самих мукденцев. Они без сомнения оперировали горьким опытом советско-китайского конфликта, во время которого Мукден получил достаточно наглядные доказательства нанкинского своекорыстия. Не следовало забывать и о возможной вооружённой экспансии со стороны Японии, которая уже имела плацдарм в Южной Маньчжурии.

В результате Чжан Сюэлян вынужден был балансировать между обеими враждовавшими сторонами. Однако «молодые» получили, по всей видимости, перевес, и Мукден вышел из своей пассивности. 18 сентября 1930 г. Чжан Сюэлян неожиданно перешёл на сторону Чан Кайши и открыл боевые действия, что сразу же определило исход этой войны.

20 сентября 1930 г. Зорге направил телеграмму из Шанхая:

«1) Германский консул утверждает…, что решение Мукдена означает ослабление позиций Мукдена.

2) После решения Мукдена Чан Кайши приказал усиливать наступление против Фэна. Нанкинская 3-я армия заняла Синьсян, 4-я армия заняла Мисянь, 5-я заняла Циньян, на юге Хэнани.

3) Красная армия Чжудэ и Пэн Дэхуайа отступила в направлении Кианг-Сия. До поражения у Чанша они имели вместе около 20 000 войск с 15 000 винтовками.

РАМЗАЙ.

Ценный.

Ма[маев].

23/IX».

21 сентября мукденские войска заняли Тяньцзин. Шаньсийские войска отступали без боя. 23 сентября пал Бэйпин. Правительство и деятели северной коалиции выехали в Баодин (в 100 км от Бэйпина).

Несмотря на то, что это выступление Мукдена явилось непосредственным ударом по северному блоку, оно вовсе не означало, что Мукден становился на сторону Нанкина и что последний получал какую-либо реальную власть над Северным Китаем.

Напротив, гораздо правдоподобнее была версия, что Мукден ведёт независимую политику, что он направляет свой удар, главным образом, против «левых» гоминьдановцев и Фэн Юйсяна и что в его намерения входил союз с шаньсийцами (Янь Сишанем) против Нанкина.

Выступление Мукдена, тем не менее, могло расколоть северную коалицию, эфемерность которой никогда не вызывала сомнений. Оно могло привести и уже привело к перетасовке сил и к перераспределению милитаристских вотчин. Но данное выступление ни на один шаг не приблизило к действительному объединению Китая.

Непосредственным результатом мукденского выступления должно было стать заключение хрупкого компромисса, желательного в данный момент всем сторонам, устранение на непродолжительный срок отдельных военно-политических фигур и временное прекращение военных действий. Но основные элементы враждебной Нанкину комбинации должны были остаться, к ним объективно должен был присоединиться Мукден, и они неизбежно должны были составить между собой новое сочетание.

Тот или иной исход этих боевых действий ни в малейшей степени не менял основного факта – Нанкин не имел никаких шансов господствовать в Северном Китае и Маньчжурии. Китай был лишён единого центра, и ему было суждено неопределенное время оставаться раздроблённым.

Нанкин в телеграмме, адресованной Чжан Сюэляну, приветствовал выступление Мукдена, подчёркивал необходимость разбить Янь Сишаня и Фэн Юйсяна, т. е. пытался подтолкнуть мукденского правителя к действиям, которые тот не собирался совершать.

28 сентября 1930 г. Зорге докладывал в Москву:

«1) Передаю сообщение из Тяньцзиня: Мукден готовит второе воззвание с предложением, что для решения спорных вопросов Гоминьдана, а также для реализации плана Сунь Ятсена, необходимо содействие также Ван Цзинвэя и Дуань Цижуя.

2) Фэн до сих пор на берегу Жёлтой реки (Хуанхэ. – Авт.).

3) Информация с юга: Тан Шэнчжи занял Хенчау на юге Хунани, Чжан Факуй опять перешёл в Хунань, Хэ Цзянь перешёл в лагерь гуансийской группы. Подтверждение вероятности сообщения можно видеть в факте, что Нанкин послал 3-ю образцовую дивизию на север Хунани, уволил 2 генералов Хэ Цзяня и что после смерти Тань Янькая увольнение Хэ Цзяня очень вероятно.

Р.

в[есьма] ценный [материал].

Ма[маев]».

«По мнению стоящего близко к Т. В. Суну (Сун Цзывэнь; в 1929–1931 гг, – заместитель председателя, и.о. председателя Исполнительного юаня, министр финансов. – Авт.) лица, Нанкин предполагает возникновение в будущем войны с Мукденом. – Докладывал в Центр Рамзай 1 октября 1930 г. – Мукден стремится к ослаблению Фэна и Чан Кайши. Минфин Сун скоро едет в Пекин с намерением предложить Мукдену об оплате всех расходов мукденской армии в Чжили, если Нанкину будет предоставлено право сбора налогов морской таможни и налогов в Чжили. В связи с этим возможно, что Мукден потребует назначения своего кандидата на пост министра финансов нанкинского правительства. В гоминьдановских газетах ведётся энергичная кампания против Мукдена.

Рамзай.

Копии

Наркому и др. адресатам.

Берзин.

Ценный.

Ма[маев]».

3 октября 1930 г. Рамзай направил в Москву «сведения из Кантона»:

«1) Отмечается организация полков „для сохранения мира“ не только в Кантоне, но и в провинции …[Гуандун]

2) Школа в Вампу закрыта. Одна из причин – внутренняя борьба сторонников Чэнь Цзитана и Чэнь Миншу¹.

3) Наньнин в руках гуансийской армии. Юнаньские войска занимали на несколько [дней] часть города.

4) В Амой и Фучжоу приехал из Германии немецкий инструктор Бертрам², будет работать в авиашколе. В Фучжоу имеется шесть машин: три юнкерса и три фучжоусского производства. Фабрика там такая же как и в Кантоне.

Рамзай.

Ценный.

Ма[маев]».

4 октября 1930 г. в Центр ушла очередная телеграмма из Шанхая:

«1) Министр Сун отложил поездку в Бэйпин. он получил предупреждение, что возможно Мукден задержал бы его в Бэйпине.

2) Чэнь Цзитан требовал от Чан Кайши немедленно освободить Ли Тисина (Лу Дипин?), чтобы с помощью Ли заключить мир с гуансийской группой. Чэнь Миншу энергично протестовал.

По-моему, предложение Чэнь Цзитана означает соглашение его с гуансийцами против Чэнь Миншу и может быть против Чан Кайши.

Рамзай.

Ценный.

Ма[маев]».

В окружении Чжан Сюляна по-прежнему отсутствовало единство в части использования вооружённых сил вне пределов Маньчжурии и дальнейшей стратегии Мукдена. Члены правительства «Трех Восточных Провинций» Ван Фулин и Тан Цзюйлин подали прошение об отставке в знак протеста против участия в вооружённой борьбе в собственно Китае, рассматривая эти действия как втягивание Нанкином Мукдена в сферу своего влияния. Другие же влиятельные силы выступали за отказ от альянса с «национальным правительством».

Именно об этих манёврах мукденских милитаристов докладывал «Рамзай» 4 октября 1930 г.:

«Из Тяньцзиня: На военном совещании в Мукдене группа стариков и др. против политики временного соглашения с Нанкином. Решили теперь направлять мукденскую армию внутрь Шаньдуна и в направлении Пукоу. Отношение к разным группам: с группой Ван Цзинвэя надо работать, а позволять политическое действие этой группы только в районах военного действия. С Фэном держать связь во время передвижения на юг и помогать ему снабжением амуницией. Во время этой кампании политическую и военную связь с Янем не надо держать. Ши Юсян, Хао Ку и Ма Чун должны держать себя нейтральными до того момента, пока мукден[ская] армия ещё не передвигается. После передвижения армия Ши Юсяна является правым крылом мукден[ской] армии. Передать управление Шаньдуна Ханю [Хань Фуцзюй] и Ма Чуну вместе и держать их в финансовой зависимости от Мукдена. стараться с помощью Ван Цзинвэя, чтобы гуансийская армия опять передвигалась через Хунань в Хубэй.

Рамзай.

Ш/т разослана:

Штерну,

Уборевичу,

Гамарнику,

Начштаба,

Карахану,

Месингу».

Отправляемая в Москву информация явно «черпалась» не из газет, а агентурой и носила достоверный характер, что не могло не быть отмечено Центром:

«Телеграмма № 1341/229

В Шанхай

Тов. Рамзаю

5/X 1930 г.

Ваша оценка взаимоотношений между Нанкином и мукденцами правильна. Ваши задачи: 1) усильте освещение позиции Нанкина к Мукдену, 2) чаще и подробнее освещайте действия Красной Армии, 3) добывайте материалы по организации, численности и состоянию нанкинской армии. Изучите военную обстановку в Хэнане, началось ли движение сычуанцев на Ухань.

БЕРЗИН».

Последняя задача Центра была обусловлена появлением слухов о намерении У Пэйфу выступить за пределы Сычуани, для того чтобы возглавить вооружённую борьбу против Нанкина.

В своём «воззвании», о подготовке которого докладывал Зорге, Чжан Сюэлян заявил, что своим выступлением Мукден стремился достигнуть объединения вокруг нанкинского правительства. Чжан Сюэлян высказался за необходимость реорганизации центрального правительства на основе конституции с целью передачи в нём руководящей роли гражданским лицам, а также за сохранение дружественных отношений со всеми группировками. Чжан Сюэлян выступил также с призывом о созыве национального собрания в Тяньцзине или Бэйпине.

Из достаточно противоречивого заявления Чжан Сюэляна следовало, что Мукден, с одной стороны, призывал объединиться вокруг национального правительства, которое, ко всему прочему, подлежало реорганизации и в котором не просматривалось место для Чан Кайши. А с другой стороны, относился к нанкинцам как к одной из группировок, т. е., по существу, не считал себя подчиненным Нанкину и пытался выступать не только в роли миротворца, но и объединителя страны, если учитывать предложение Чжан Сюэляна созвать национальное собрание под своим «крылом».

К этому времени нанкинские войска заняли важнейшие стратегические пункты в провинции Хэнань, включая Кайфын, и окружали Чжэнчжоу. Выступление мукденцев внесло заметную дезорганизацию в ряды войск Фэн Юйсяна и Янь Сишаня, которые отступали без боев в провинции Шаньси и Шэньси.

На этом заканчивалась в 1930 г. гражданская война в Китае.

6 октября в местной печати было опубликовано сообщение о предложении Чан Кайши нанкинскому правительству амнистировать к 1 января всех политических заключённых, кроме Янь Сишаня, Чэнь Цзюнмина и коммунистических агитаторов. Чан Кайши выступил также за немедленный созыв по окончании военных действий пленума Гоминьдана, чтобы рассмотреть на нём наряду с другими вопрос разработки конституции.

В начале октября Рихард Зорге направил в Москву телеграмму, в которой на основании имевшейся информации и проведенного анализа фактов излагал личное мнение:

«Москва, тов. Берзину

Шанхай, 8 октября 1930 г. Передаю личное мнение. 1/ Воззвание Чан Кайши о созыве партийного съезда (IV-го пленума ЦИК Гоминьдана. – Авт.) и о необходимости конституции, по моему, яркое политическое отступление нацправительства целиком в направлении требований Мукдена. А с другой стороны воззвание – попытка сохранить руководство в отступлении и в будущем для партклики против антипартийного влияния Мукдена. Очень возможно, что воззвание является попыткой соединения разных фракций против попытки Мукдена использовать их против Нанкина. 2/ В таком размере неожиданное отступление Фына (Фэн Юйсян. – Авт.) без серьезной борьбы только понятно как выражение окончательного распада армии Фына или, как я думаю, начала соглашения ЧКШ с Фыном. Несколько дней тому назад Чан Кайши издал декларацию об амнистии противника с исключением Яня и с включением Фэна. Были также слухи и о переговорах ЧКШ с представителями Фэна. 3/ Войска ЧКШ у Хонан-фу [Хэнани].

Рамзай.

III.

Копию т. Штерну.

10/X Берзин.

Ценный.

Ма[маев]».

Отказавшись от оказания серьёзного сопротивления противнику, Фэн Юйсян очередной раз повторил свой старый манёвр – убедившись, что обстановка не благоприятствует его планам, вывел свою армию из боя с минимальными потерями. Нанкину не удалось нанести своим противникам чувствительного поражения, живая сила северных милитаристов в основном сохранилась, и им предоставлялась возможность после некоторой передышки снова выступить против Нанкина.

Включение Фэн Юйсяна (в отличие от Янь Сишаня) в списки лиц, подлежавших амнистии, было совершенно правильно истолкованы Зорге как новая комбинация Чан Кайши, обеспечивавшего в лице Фэна ценного союзника в борьбе с Чжан Сюэляном.

11 октября состоялась церемония вступления Чжан Сюэляна на должность заместителя главнокомандующего сухопутными, военно-морскими и военно-воздушными силами Китайской Республики. По сообщениям японской прессы, мукденский правитель заявил, что принимает эту должность на следующих условиях: отделение Гоминьдана от правительства; выдача Мукдену дополнительных 30 миллионов долларов на нужды обороны провинции Хэбэй; созыв национального собрания.

«Победа» над северной коалицией не снимала вопрос поиска компромисса внутри правивших группировок самого Гоминьдана в части партийного и государственного строительства.

В Гоминьдане одну из ведущих позиций занимала так называемая чжэцзянская группировка, получившая название по происхождению основной части своих деятелей во главе с Чан Кайши из провинции Чжэцзян и в силу своей тесной связи с чжэцзянскими банкирами, господствовавшими в китайских банках Шанхая.

До февраля 1931 г. Чан Кайши блокировался с группировкой правого крыла в Гоминьдане во главе с Ху Ханьминем. Именно Ху Ханьминь пытался определять партийный и государственный курс и убирать из правительства неугодных ему людей с последовавшей расстановкой на ключевые позиции своих представителей. Водораздел между двумя лидерами – Чан Кайши и Ху Ханьминем – по большинству коренных вопросов ясно обозначился уже в конце 1930 г. и завершился разрывом в феврале 1931 г.

В Гоминьдане существовал ещё целый ряд группировок, поддерживавших Чан Кайши, но имевших в нем ограниченное влияние. К таким группировкам, в частности, относились «группа политических учений», «группировка Вампу», «группировка братьев Чэнь Лифу³ и Чэнь Гофу⁴».

Возникновение «группы политических учений» относилось к 1916 г. Она проявила себя в 1917 г. борьбой против Сунь Ятсена в Кантоне совместно с гуансийскими милитаристами.

Основную часть группировки Вампу составляли воспитанники военной школы Вампу, начальником которой в своё время был Чан Кайши.

«Группировка братьев Чэнь Лифу и Чэнь Гофу» – это племянники Чэнь Цимэя, покровителя Чан Кайши после победы синьхайской революции 1911 г. Она начинала набирать влияние в аппарате Гоминьдана.

Определённую роль в Гоминьдане играла и группа старейшин.

«Группа Сунь Фо», незначительная по своей численности, занимала несколько особое место. Внутригоминьдановское значение её определялось, главным образом, личным престижем Сунь Фо как сына Сунь Ятсена. Сунь Фо сохранял связи с Кантоном и рассматривался как представитель американофильских кругов в Гоминьдане.

Уже упоминавшиеся ранее «реорганизационисты» Ван Цзинвэя и «третья партия» Тан Лишаня и Дэн Яньды находились по другую сторону «баррикады», на стороне противников нанкинского правительства или за границей.

Мукден пытался (и небезуспешно) повлиять на состав правительства.

«Сообщение об отставке Суна (Сун Цзывэнь – министр финансов, заместитель председателя Исполнительного юаня. – Авт.) передано в прессу группой Ху Ханьмина, – докладывал Рамзай 19 октября 1930 г. – Фактическая группа Чан Кайши не готова для выступления по этому вопросу и ожидает партконференции (IV-го пленума ЦИК Гоминьдана. – Авт.). Из японских кругов сообщают, что Мукден требует также увольнения Ван Чжэтина (министр иностранных дел нанкинского правительства. – Авт.), как дальнейший шаг для устранения Чан Кайши.

Армия нац[ионального] пра[вительства] заняла всю западную часть Хэнани до конца желдороги. Часть их перешла на северный берег реки (Хуанхэ. – Авт.). Войска бывших генералов Фэна – Ли Минчжун и Чжан Чжицзян перешли в лагерь нац[иональной] армии. Немецкий инструктор Шаунбург считает боеспособность армии Фэна в данный момент очень низкой. Утверждает, что у Фэна теперь не больше 20 000 хороших способных войск.

Р.

Ценный.

Ма[маев]

23/X».

«Взятая Вами линия информации правильна, – отреагировал Центр 28 октября 1930 г. на поступавшую телеграфную информацию от Зорге. – Сосредоточьте своё внимание на след[ующих] вопросах:

1. Позиция Нанкина в советско-китайской конференции.

2. Позиция держав в этом вопросе.

3. Борьба между Ху Ханьмином и Чан Кайши.

4. Политика Чжан Сюэляна и его ориентировка на группировки внутреннего Китая.

5. Позиция Ван Цзинвэя.

6. Уточняйте силы и дислокацию войск группировок.

7. Куда отошли из Чжэнчжоу части Фэна. Тщательно следите за всеми перебросками на подавление красных.

БЕРЗИН».

На советско-китайских переговорах Китай представлял Мо Дэхой, назначенный в начале января 1930 г. дубанем (председатель правления) Китайско-Восточной железной дороги. В марте китайская пресса объявила, что нанкинское правительство не станет обсуждать вопрос о восстановлении дипломатических отношений с Советским Союзом до тех пор, пока не получит удовлетворительных гарантий, что русские должностные лица не станут вмешиваться во внутренние дела Китая и поощрять коммунистическое движение в стране.

В Москву Мо Дэхой прибыл 9 мая 1930 г. Его задача, подчеркнул китайский посланник, вести переговоры о выкупе КВЖД. Заявление это было не только амбициозным, но и провокационным. Оно не было подкреплено финансовыми возможностями Нанкина. Хотя с мая по октябрь 1930 г. китайская делегация и находилась в Москве, приступить к официальным переговорам так и не удавалось. 21 ноября 1930 г. Чан Кайши вновь заявил, что Китай никогда не признает Хабаровский протокол, «…подписанный без предварительного согласия национального правительства».

28 октября 1930 г. Зорге сообщил об организации авиаотрядов в НРА:

«Содержание копии документа из Нанкина об организации авиаотрядов: имеется 6 отрядов, каждый отряд из 15-ти машин, большинство машин Юнкерс. 2 отряда по линии Лунхай и Шандунь – Пукоу, 1 отряд – в Гуандуне, 1 – по жел. дороге Ханькоу – Пекин, 1 – Хунань – Цзянси и Нанкин. Организация каждого отряда: 1 начотряда, 1 пом. нач. отряда, 3 начотделения, 2 служащих штаба отряда, 1 нач. машиноуправляющий, 15 лётчиков, 1 врач, 3 человека для приёма и передачи, 2 для снабжения, 1 секретарь, 3 для машиноуправления, 3 служащих оруж. дела, 1 радист, 1 фотограф, 1 для сохранения материалов, 1 особого дела, 27 машинистов и 30 солдат в разных отделениях отряда.

Рамзай.

В[есьма] ценный.

Ма[маев].

1/XI».

К 1931 г. выросшие доходы от таможенных пошлин после введения нового тарифа от 1 февраля 1929 г., тесная связь с шанхайскими банками и выпуск внутренних займов позволили Чан Кайши продолжить перевооружение своих войск и формирование новых дивизий под руководством германских инструкторов. Реальная военная и финансовая власть сосредоточилась фактически в руках Чан Кайши, Сун Цзывэня (министра финансов) и Кун Сянси (министра промышленности и торговли), связанных с Чан Кайши не только политическими, но и родственными узами.

4 ноября 1930 г. из Шанхая была отправлена информация, полученная от одного из немецких военных советников:

«Немецкий инструктор Мёлленхоф рассказывал, что для организации 12 образцовых дивизий в течение года приглашено ещё около 20 инструкторов из Германии. Из старого состава немецких инструкторов уехали обратно Венд, Мольтке и Техов. Фон Крибель дальше работает под руководством фон Ветцель. Из всех инструкторов только 5 были все время на фронте и последнее время 1 в Ханькоу. Мёлленхоф имеет тесную связь с белыми, он друг генерала Семёнова и барона Сукантона, имеет также связь с англичанами. Отношения с Чан Кайши очень хорошие, с другими генералами часто плохие. Жалование обыкновенного инструктора не меньше 1200–1500 мекс. долларов.

Р.

Штерну».

Одновременно Рихард продолжал докладывать в Центр о внутри- и внешнеполитических манёврах национального правительства и лично Чан Кайши:

«Шанхай, 5-го ноября 1930 г.

В целях отвлечения общественного внимания и иностранных государств от внутреннего положения и также Мукдена от вопросов, связанных с Пекин-Тяньцзинским районом, нац[иональное] пра[вительство] против всякого соглашения на советско-китайской конференции. Имеются сведения, что Нанкин собирается установить связи с группой стариков мукденских генералов, которые оппозиционно настроены к политике Чжан Сюэляна. Нанкин готов пойти на уступки Японии, лишь бы добиться у неё поддержки в срыве советско-китайской конференции. В связи с этим особое значение приобретает поездка матери и брата Суна [Сун Цзывэнь] в Японию, т. к. этому предшествовали переговоры Чан Кайши с японским представителем в Нанкине. Сун получил заём в размере 80 миллион., предоставленный Гонконг-Шанхайским банком с условием, что часть займа пойдёт на усиление обороноспособности на северной границе Маньчжурии.»

11 ноября Центр поставил перед Зорге ряд вопросов, подлежавших освещению:

«Содержание соглашения Чан Кайши и Чжан Сюэляна имеет для нас большое значение. Выясните. Усильте информацию о планах и переброске войск для разгрома красных. Давайте дислокацию не ниже бригады.

БЕРЗИН».

В ответ на запрос Центра Зорге телеграфировал 20 ноября 1930 г.: «От секретаря Суна [Сун Цзывэнь]. Независимо от результатов переговоров с Чжан Сюэляном Нанкин подготовляет войну против Мукдена; поход нацармии в Шэньси уже является стратегической подготовкой этой войны. Платформа Ху Ханьмина в вопросе реорганизации правительства вместе с увольнением Суна и Вана [Ван Чжэтин] и назначения Ху Ханьмина председателем исполнительного юаня: уменьшать значение провинциальных правительств и губернаторов, а увеличивать политический и административный вес небольших дистриктов. Ху Ханьмин уже назначил своих генералов губернаторами в Хэнани, Хубэе, Цзянси и Аньхуе.

Р.

Копию т. Штерну.

Берзин».

И действительно, состоявшаяся в Нанкине встреча Чан Кайши и Чжан Сюэляна не являлась свидетельством их действительного примирения и сотрудничества. Это свидание лишь зафиксировало то временное, неустойчивое положение, которое фактически создалось на основе существовавшего соотношения сил, и которое каждая из сторон собиралась изменить в свою пользу.

Ху Ханьмину не удалось добиться увольнения со своих постов министра финансов и иностранных дел Ван Чжэтина и Сун Цзывэня, соответственно. Не удалось ему реализовать свою идею быть избранным председателем Исполнительного юаня, к тому же он в это время занимал пост председателя Законодательного юаня. Председателем Исполнительного юаня на 4-м пленуме ЦИК Гоминьдана был назначен Чан Кайши, являвшийся председателем Национального правительства.

21-го ноября 1930 г., информируя Центр о попытках нанкинского правительства получить американские займы, Зорге сообщал и о ходе подготовки военной кампании против «красных»:

«Сун [Цзывэнь] едет в Америку для переговоров о займе до 500 миллионов. Друг Тана утверждает, что принципиально Морган уже согласен и Сун едет только для окончательных переговоров. Другие думают, что дело не так благоприятно, но что перспектива не плохая.

В связи с этим решение Чан Кайши руководить кампанией против красных по нашему важно и серьёзно. Экономические интересы американского капитала требуют особенно чистку на Янцзы. Связана с кампанией против красных, вероятно, также подготовка нападения на Гуанси, может быть, Гуандун. Для того 60-я и 61-я дивизии в Хунани. Место их пребывания держится в секрете.

Рамзай.

Ценный.

26/XI Ма[маев]».

23-го ноября 1930 г. Зорге сообщил информацию, полученную из Нанкина: «Посланный нами в Нанкин друг подтверждает наши сообщения о пленуме и серьёзности решения начать наступление против красных одновременно с подготовкой наступления на Гуандун. Чан Кайши едет скоро в Ханькоу руководить операцией. 60-я и 61-я дивизии обезоружили 2 полка Хэ Цзяня у Лилина (провинция Хунань. – Авт.). Пленум передал дело реорганизации армии Яня [Янь Сишань] – Шань Чену (? – Авт.), что означает сохранение военных сил Яня по желанию Мукдена.

Р.

Ценный.

Подпись».

В дальнейшем не вся информация подтвердилась. Чан Кайши отказался от идеи усмирения мятежных генералов в Гуандуне. Более того, он решил направить гуанси-гуандунскую группировку войск для уничтожения частей Красной армии. Столкновение «центральных» (гоминьдановских) армий с «южными», которое предсказывал Зорге, произошло позже – в весенне-летний период 1931 г.

28 ноября Зорге впервые сообщил, без всяких на то ориентировок Центра, о готовности Японии выступить против Советского Союза в случае очередного конфликта на КВЖД. Эта информация активно обсуждалась в окружении атамана Семёнова:

«Шанхай, 28 ноября 1930 г.

Атаман Семёнов опять сообщает, что Япония готова действовать против СССР в случае нового конфликта. Семёнов передаёт из Японии в Маньчжурию, но хочет раньше встретиться с Чан Кайши и немецким инструктором Мёлленхофом. Старается устроить встречи. Председатель Международной Комиссии по серебряным деньгам в Вашингтоне приехал в Шанхай для переговоров с Нацправительством о займе в 500 миллионов. 75-й полк 12-й дивизии обезоружен красными у Хуанпи на севере Хубэя на жел. дороге, два полка 48-й дивизии отправлены туда. Действие красных очень оживляется во всех частях Хубэя.

Р.

III

Штерну, Начштаба.

Ценный.

Подпись».

8 декабря 1930 г. Зорге доложил о позиции мукденского правительства по отношению к Хабаровскому протоколу: «Секретарь Иностранных дел в Нанкине рассказал мне следующее: Мукден согласен с политикой Нац[ионального] правительства против Хабаровского протокола, против дипотношений с СССР и будет настаивать на выполнении всех пунктов соглашения 1924 года. В этот момент Нац[иональное] правительство будет избегать повторения военного конфликта в СССР.

Р.

К сведению.

Подпись».

8 декабря 1930 г. Зорге отправил радиограмму о провале планов национального правительства «получить крупный заём в Америке»: «Возможен заём от консорциума международных банкиров, но под условием полного контроля Китая, что-то вроде плана Дауэса. Для этого нац[иональное] пра[ительство] не готово. Сун не поедет и будет занимать старую должность.

Р.

III Штерну.

Таиров

Ценно.

Подпись».

За информационные шифртелеграммы, поступавшие от зарубежных резидентур, III отделом ставились следующие оценки: «весьма ценный [материал]»; «ценный [материал]», «ценно», «ценное донесение»; «малоценный [материал]»; «к сведению».

Из общего числа информационных телеграмм, отправленных Гурвичем с января по апрель 1930 г. были получены следующие оценки: шесть – «весьма ценных»; девять – «ценных»; две – «малоценные» и шесть – «к сведению».

Из телеграмм, отправленных из Шанхая Улановским с января по сентябрь 1930 г., четыре телеграммы получили оценку «весьма ценные»; 21 – «ценная» (в том числе, и на основании информации, полученной Рамзаем); две – «малоценные» и 15 – «к сведению».

Телеграммы, направленные Зорге в мае – декабре 1930 г., оценивались следующим образом: четыре – «весьма ценные»; 46 – «ценных» и 12 – «к сведению».

В шифртелеграммах Гурвича и Улановского информация о внутренней и внешней политике китайских властей, о позиции иностранных держав занимала несущественное место. Основное внимание уделялось военной информации, как правило, не упреждавшей, дававшей оценку уже происшедшим событиям.

Зорге же давал оценку внутренней политики правительства Чан Кайши, о взаимоотношениях нанкинского правительства с Мукденом, предпринимаемых внешнеполитические шагах. Нередко «Рамзай» писал: «по моему мнению».

В первом квартале 1931 г. в Шанхай из Центра поступили оценки на часть материалов, отправленных Улановским и Зорге во второй половине 1930 г. Эти оценки любопытны тем, что содержали в ряде случаев комментарии и указания по дальнейшему добыванию разведывательной информации:

«VIII (месяц отправления почты в 1930 г. – Авт.); – (должен быть номер пленки. – Авт.); Рез[идент]. Приказы по учебному отряду. ЦЕННЫЙ. Приказы по дивизии /по административной части/ нам нужны, поскольку они рисуют картину состояния внутренней службы /дисциплина, быт, политвоспитание и пр./.

VIII; —; —// – Положение внутри ГМД [Гоминьдана]. ЦЕННЫЙ. Давая такие обзоры /здесь дана краткая история реорганизационистов/, надо их сопровождать оценкой вооружённых сил. Пусть источник даст справку, какие и где вооружённые силы имеют под своим влиянием реорганизационисты.

VIII; —; —// – Приказы по 18-й дивизии. ВЕСЬМА ЦЕННЫЙ. Это приказы 18-й дивизии по борьбе с красными. Доставайте и впредь.

VIII; —; —// – О Гуансийской группировке. ЦЕННЫЙ. Оценку обстановки китайских источников, по возможности авторитетных, нам получать желательно. Данный источник дал оценку положения на фронтах. Это для нас не ценно. Однако его информация о „Юань Лао-пай“ – группировке Ху Ханьмина – ценна. Пусть источник даст более подробную информацию об этой группировке: кто в неё входит, чем вызвано её формирование, какие ставит задачи, почему недовольна ЧКШ и т. д. Надо ставить дату на документе.

9/XI (дата отправки почты из Шанхая. – Авт.); 1; Рамзай. Организация военно-авиационных отрядов. МАЛОЦЕННЫЙ. Эти же сведения, расходящиеся в небольших деталях, даны нам 1/XI. Донесение подтверждает предыдущие сведения, но не даёт конкретных данных. Нам нужно: 1/ какие и кому сделаны заказы на самолёты Мукденом и Нанкином /количество/ и срок исполнения, 2/ сколько и куда послано китайцев за границу для изучения авиадела, 3/ достать фотоснимки указанных в донесении самолётов /Кершос, немецкие/. Очень желательно в дальнейшем подкреплять все сообщения о материальной части фотоснимками. Сведения по „генеральской войне“ в Китае нового нам ничего не дают, известно об этом было и из других источников.

–//—; 9; —//-… ВЕСЬМА ЦЕННЫЙ. Надо отметить, что на фоне материалов „Рамзая“ это один из ценнейших документов (здесь и далее выделено мной. – Авт.). Надо усилить добычу материалов как по характеристике и описанию операций 1930 г., так и оценку армии ЧКШ. Источник обещает в этом докладе ещё подробнее описать об использовании орудий Эрликона, пех. гаубицы и лёгкого пулемёта. Это нужно обязательно. Уточните калибр пех. гаубицы. Дайте тактическую оценку этого оружия.

–//—, 10, —//– МАЛОЦЕННЫЙ. Статьи Рамзая для немецкой прессы нам не нужны.

–//—, 12, —//– Общее положение Нанкинского правительства. ЦЕННЫЙ. Рамзай даёт в целом правильную политическую оценку положения. Нам от него надо: 1/ подробнее о деятельности нем. инструкторов, 2/ выбрать 1–2 дивизии и дать им полную оценку /организация, обучение, состав, дисциплина и т. д./, характеристику вооружения; 3/ описание военной школы в Нанкине: состав, программы, комплектование и пр.».

Нумерация почты шла по нарастающей и до конца 1930 г. продолжала ту нумерацию, которая была принята Шерифом. С 1931 г. Рамзай начал свою нумерацию почты с № 1. Как следовало из оценок, в 1930 г. Рамзай сотрудничал с немецкими газетами, куда отправлял свою корреспонденцию.

«10/1–31 г.; Рамзай. Разные материалы. ЦЕННЫЙ. Данные по составу войск в отдельных провинциях будут использованы. Состав частей надо время от времени повторять. Надо высылать нам /если можно/ приказы Нанкина – его Военного Совета по личному составу армии. Надо добывать штаты дивизий, хотя бы на китайском языке.

3 (номер почты. – Авт.); 19 (номер плёнки. – М.А.); —//– Разный материал о кит. армии. ЦЕННЫЙ. Всё же надо сказать Рамзаю: 1/ не фотографировать сведения из газет, 2/ фотографировать аккуратнее.

4; 8; —//– Разные документы. ЦЕННЫЙ. К сожалению, почти все снимки сняты плохо, обрезаны концы. Надо обратить внимание Рамзая на более тщательное фотографирование.

5; 15; —//– Политический материал /на нем. яз./. БЕСЦЕННЫЙ. Материал не может быть прочтён, так как фотографии совершенно слепы, неразборчивы».

Материал «бесценный» только потому, что его невозможно прочесть.

«VIII [1930]; 26; Рез. Письмо из Пекина о положении „левых“. ЦЕННЫЙ. 1. Анализ взаимоотношений сишаньцев и реорганизационистов не даёт ничего нового. 2. Анализ курсантов, окончивших Вампу, – ценный. Надо изучать военные школы. Жаль только, что это изучение носит случайный характер. Нам надо исчерпывающий доклад о военной школе в Нанкине.

29–11–30; 22; Рамзай. ЦЕННЫЙ. Нами уже отмечалась желательность такого рода обзоров взаимоотношений между отдельными группировками. Надо сопровождать их оценкой вооружённых сил.

5; 12; —//– ЦЕННЫЙ.

5, 15, —//– Фотоматериал /разные донесения/. ВЕСЬМА ЦЕННЫЙ. Письма Ф., конечно, ценны, ценно также то, что Рамзай дал перечень всех частей Гуандуна. Это надо делать и по другим группировкам. Надо сказать Рамзаю, чтобы он не увлекался обзорами прессы. Шанхайскую прессу мы читаем, и ему нет надобности этими обзорами загружать почту». /Оп.3573. Д.4. Л.26/

«29–11–30; 19; Рамзай. ЦЕННЫЙ. Наибольший интерес и ценность для нас представляет описание борьбы между генералами в Гуандуне с оценкой их сил.

3; 18; —//– Материал о китфронте /запись беседы т. И.К. с секр. ВО, т. Майер и т. Лю/. ВЕСЬМА ЦЕННЫЙ».

«VIII; п. – ; Рез. Схема организации военных школ и пояснительная записка. ЦЕННЫЙ. Все же донесение написано наспех и очень небрежно. А жаль, нам надо дать более детальный материал по организации и программам центральной военной школы в Нанкине».

«29–11 [30]; п. 7. ЦЕННЫЙ. Материал, суммирующий его телеграфные сообщения о силах белых в ЦЗЯНСИ, ХУБЭЙ и ХУНАНИ. Обещанный перечень всех дивизий ЧКШ с их краткой характеристикой очень нужен».

Материалы, отправленные Зорге и оценённые Центром как «весьма ценные» и «ценные», носили в основном документальный характер и освещали разнообразную проблематику.

Вышеприведённый перечень даёт возможность представить себе широту охвата военной и военно-политической обстановки в Китае, а также свидетельствует о наличии источников, которые способны были добывать эти материалы.

Следует отметить также, что часть претензий была связана не с содержанием материала, а с качеством его фотографий. Как следовало из оценки одного материала, Рихард Зорге во второй половине 1930 г. продолжал сотрудничать с немецкими газетами, куда отправлял свою корреспонденцию. Малоценными были признаны его статьи для немецкой прессы с ремаркой, что они «нам не нужны». Не представляется возможным судить о характере и содержании этих статей и оспаривать оценку Центра. Показательно другое: в течение 1930 г. Р. Зорге писал статьи для германской прессы.

1.2. Труженик «Филипс» – помощник «Рамзая»

8 сентября 1930 г. Рамзай уже был в Шанхае. И по предложению Шерифа «пока» возглавил резидентуру. Центр тоже рассматривал кандидатуру Рамзая как временную и приступил к поиску нового резидента для Шанхая. Каких-либо планов дальнейшего использования Рихарда не существовало. А те намётки, которые были, многократно менялись в течение второй половины 1930 г. В создавшейся обстановке Центр выступал в роли пожарника, не пытаясь просчитать ситуацию на несколько ходов вперёд. Сказывался острый дефицит зарубежных руководителей.

Временщиком сознавал себя и сам «Рамзай», однако, вернувшись в Шанхай, он без промедления приступил к руководству резидентурой.

Зорге принял от Улановского корейца «Вили», японского «Жоржа» («Джорджа») – Гинити Кито и китайского «Жоржа» (Чэня) в Ханькоу с их связями.

Первое, что сделал Зорге, это подобрал двух человек и отправил их в Кантон, для продолжения работы, которую он с Агнес там оставил. Выбор производился из уже имевшихся знакомых Смедли.

С этого момента начался отсчёт создания Рихардом Зорге собственной агентурной сети, ядро которой будет работать до 1935 г.

24 сентября 1930 г. он сообщил в Москву, что «Вили» «потерял связь с единственным агентом в Нанкине» и что «агент украл 280 мексов». Из последовавшей переписки с Центром следовало, что укравший деньги китаец живёт «на свободе» в иностранной концессии в Нанкине и что его бегство не угрожает «безопасности Вили». Был ли это «Цзян» или кто-то другой, сказать трудно.

26 сентября Зорге напомнил Центру насчёт денег: «Прошу срочно выслать деньги с курьером из Харбина или через фирму в Шанхай. Не могу платить жалованье для всех работников в октябре. Если пошлёте с курьером, передам ему почту для Вас. Явка и пароль та же самая, как для Фройлиха».

7 октября 1930 г. Рамзай, осмотревшись на месте, направил Центру оптимистическую реляцию:

«1) Обследовал внимательно после отъезда Шерифа положение всех наших работников. По-моему, у нас всё в порядке. 2) Какой месячный бюджет в нашем распоряжении? 3) Прошу отправить Фриду».

«В данный момент Фриду отправить не можем», – отреагировала Москва на неоднократные просьбы «Рамзая», высказываемые им на этот счёт.

Центр не считал возможным оставить Зорге, не имевшего достаточного опыта конспиративной работы, шанхайским резидентом вместо Улановского. В Шанхай срочно подбирался новый резидент. А до его приезда содействие «Рамзаю» должен был оказывать «Филипс» (он же «Фриц») – Евгений Густавович Шмидт (настоящая фамилия Кальнын), который направлялся в Шанхай в качестве помощника резидента и должен был прибыть на место ориентировочно 24 октября 1930 г. В Китае он проживал по латышскому паспорту, под фамилией Отто Гринберг, «являясь» бухгалтером часовой фирмы.

18 октября 1930 г. Зорге получил указания Центра на перспективу:

«По приезде резидента, которого мы подготавливаем здесь, предполагаем внести следующие изменения в В/работе:

1) Вы возвращаетесь на Юг и устраиваетесь не в Кантоне, а в Гонконге, а кантонскую рацию переводите в Макао вместе с радистом Зеппелем;

2) русского радиста переводите из Кантона в Ханькоу, где должна быть создана новая рация;

3) по приезде Фрица, хорошо знающего радиодело, Макса отправьте в наше распоряжение».

На самом же деле резидента ещё не готовили, его только подыскивали. Из указания «устраиваться не в Кантоне, а в Гонконге» следовало, что Центр прислушался к рекомендациям Улановского по поводу организации работы на Юге Китая.

А «Фриц» – Шмидт Е. Г. уже 28 октября был на месте. Только здесь он проходил под псевдонимом «Филипс».

23 ноября из Шанхая поступила телеграмма за подписью «Филипс»: «Положение критическое, нет денег. Чтобы не страдала работа, просим впредь регулярно в определённый срок высылать причитающуюся нам сумму».

В дальнейшем, вплоть до отъезда Шмидта, телеграммы из Шанхая подписывались и вместе «Филипсом» и «Рамзаем», и порознь. Это говорило о том, что ни тот, ни другой не воспринимал себя резидентом. Хотя телеграммы из Москвы адресовывались только «Рамзаю».

25 ноября в Москву ушла телеграмма с реакцией на предложения Центра: «Считаем поездку Рамзая и Зеппеля на юг нецелесообразной. Более полезны здесь. Пока для них климат благополучный. Начали и продолжаем развивать информационную связь с югом. Работают уже двое. Если не имеется самостоятельный работник для юга, следует закрыть мастерскую в Кельне. Создать снова в Милане всегда легко. Отправить русмастера в Гамбург нельзя, лежит на кровати. Рекомендуем создать там мастерскую только по приезде постоянного работника. Пока иногда Гамбург может посещать Рамзай. Работать там трудно. Просим Ваше решение о Максе временно отменить. Филипс. Рамзай».

В Шанхае приняли к исполнению распоряжение Центра впредь в переписке вместо слов «рация» и «радист» употреблять слова «мастерская» и «мастер». Заменялись также названия китайских городов: Кантон на «Кельн», Шанхай на «Штеттин», Ханькоу на «Гамбург», Гонконг на «Гаага», Макао на «Милан».

Так как в указаниях присутствовали не все города, проходившие в переписке, Рамзай предложил заменить отсутствовавшее в указаниях Центра слово «Нанкин» словом «Неаполис». Одновременно он предложил употреблять вместо словосочетания немецкий инструктор – «профессор».

28 ноября 1930 г. Зорге и Шмидт направили курьером в Центр через Харбин «Краткую докладную записку», в которой сделали «весьма короткое уведомление о нашей работе в настоящее время, не оставляя в тени перспективы дальнейшей работы». Записка была написана эзоповым языком с сокращениями, так как была отправлена не в тайнописи и не на фотоплёнке.

В разделе «Личный состав Р[езидентуры]» отмечалось, что много времени отнимает зашифровка телеграмм и что в перспективе будет ставиться вопрос о «техническом работнике». «Большим диссонансом» в работе резидентуры являлась «постоянная болезнь нашего русского мастера», диагноз болезни которого врачами ещё точно не был установлен, но предполагалось, что туберкулёз лёгких в тяжёлой форме. В этой связи открытым оставался вопрос направления Мишина в Ханькоу. «Для местной работы необходимо иметь постоянно, считаясь с настоящим объёмом работы, двух мастеров», указывали «Рамзай» с «Филипсом», исходя из чего, они просили временно отменить решение об отзыве Макса, который всё ещё находился в Кантоне вместе с Мишиным.

Относительно приобретения «секретных сотрудников» дело, по мнению авторов «Записки», начало улучшаться. Зорге удалось связаться с рядом немецких инструкторов, и он собирался «к ним в гости» в Нанкин. С одним из них даже завязалась дружба, и кое-что уже было получено, «но ещё слабоватое».

«Условия работы тяжёлые – получают очень много», – констатировали «Рамзай» с «Филипсом», но высказывалась и надежда, что «труды не будут напрасные». Рамзай собирался «к ним в гости», и ждали результатов.

На юг в Кантон, как уже отмечалось, были отправлены двое (Цай с мужем) и «уже получили довольно хороший товар, который уже посылается Вам». «Единственно, трудно получить товар прямо со станка, но напрягаем всеё наше внимание на это», указывалось далее. «Ко[реец]» работал хорошо, но на «Яп[онца]» приходилось нажимать – «очень инертный». Было также организовано информбюро, и получался хороший результат. «Рамзай» и «Филипс» полагали, что перспективы работы хорошие.

Связь с «Костей» (Ануловым) в Харбине была налажена, но не использовалась из-за отсутствия фотоаппарата. С Югом поддерживалась регулярная почтовая связь.

В записке содержалась и реакция на предложение Центра отправить Зорге на Юг – в Гонконг: «Рам. послать в этот район на постоянную работу нельзя, есть обстоятельства, которые заставляют воздержаться от этого. Развивать работу и работать в Гамбурге постоянно весьма трудно, т. к. колония очень маленькая. Для работы там следует подыскивать очень солидного коммерсанта и отпустить солидную сумму для фирмы».

Для более точного обследования этого района и налаживания информационной связи предполагалось послать кого-нибудь или направить туда «Рамзая», но временно. Организация постоянной работы в Нанкине считалась преждевременной, при этом отмечалось, что Рамзай там бывал наездами.

По мнению «Филипса», из поездки Фрейлиха с Зорге «кроме скандала больше ничего не выйдет, и он против такой поездки, т. е. с документами официальных лиц».

Ожидался ответ Центра по этому вопросу. 5 декабря шанхайский курьер выехал с деньгами для резидентуры «от Кости».

18 декабря Зорге направил пояснение в Москву по поводу перевода денег: «Если Вы будете высылать для нас через Вашу фирму в Шанхае, то по желанию этой фирмы нельзя посылать деньги через Дейтше Азиатише банк, а нужно через Америкен-экспресс Кампани. Жалованье для меня высылайте дальше так, как до сих пор».

Фирму одного из братьев Гольпер («Эммерсона») «Рамзай» называл «вашей фирмой». А призыв больше не переводить денег через Дейтше Азиатише банк делал ещё «Шериф» в начале июля этого года.

1.3. «Одним словом, дело – дрянь» («Фрейлих» – Берзину)

В китайской политике Москвы ко второй половине 1930 года определилась существенная эволюция – на первое место была выдвинута задача создания и укрепления Красной армии и территориальной базы советов в ряде сельских районов Центрального Китая. Этому в определённой степени способствовали и рекомендации, поступавшие из шанхайской резидентуры.

Ещё 6 марта 1930 г. Улановский телеграфировал в Москву:

«Срочно обсудите следующее: стихийный рост партизанского движения особенно … Китая выдвигает важнейшей задачей центральное руководство и связь между отрядами. Созываемая в начале мая конференция достигнет своей цели только в том случае, если партия сделает себя необходимой для отрядов. Предлагаю снабдить крупнейшие [отряды] рацией. Расход максимум 150 ам. долларов станция; если оставите Ганса мне в Шанхае, можно делать одну станцию 3 дня. Необходимы только китайские радисты. Принятие плана обеспечит нам точную информацию с мест. Ответ не позже конца апреля. Делаю попытку посылки вам сводки прессы почтой. Получение подтвердите.

Шериф.

В[есьма] ценный.

Подпись».

8 сентября 1930 г. Рамзай получил телеграмму, подписанную помощником начальника IV-го Управления (он же начальник 3-го, информационнного, отдела) А. М. Никоновым:

«Последних числах сентября Вам явится наш работник, едущий на самостоятельную работу в Ханькоу. Строчите. Срочно обеспечьте надёжную явку и пароль для него. Работник называет себя Фрейлих. Можете быть с ним вполне откровенным и окажите ему всяческое содействие, особенности приобретения раций или принадлежностей для них. Продумайте заранее возможности покупки всего необходимого для пяти раций примерно 100–150 ватт. Договоритесь также о радиосвязи Вами. Шифровки Фрейлиха направляйте незамедлительно».

Фрейлих – Гайлис (Валин) Август Юрьевич, 1895 года рождения, латыш. В РККА с 1918 г. Член РКП(б) с 1918 г. Окончил Военную академию РККА (1920–1923 гг.). Военный советник германской компартии (1923–1925 гг.), в распоряжении заместителя НКВМД и председателя РВС СССР (1925–1926 гг.), член, секретарь Китайской комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) (1925–1926 гг.), помощник, заместитель начальника 4-го отдела IV-го Управления штаба РККА (сентябрь 1926 – август 1930 года), в распоряжении того же Управления, руководитель группы военных советников при ЦК КПК (октябрь 1930 – ноябрь 1931 года).

29 июля 1930 г. А. Ю. Гайлис был утверждён в качестве члена Дальневосточного бюро Исполнительного комитета Коммунистического интернационала в Шанхае. Состав Дальбюро постоянно менялся и обновлялся. Основная причина текучести его членов – угроза провала, а вернее, угроза ареста вследствие провала.

Дальневосточное бюро ИККИ в Шанхае было образовано для усиления влияния Коминтерна в Китае. Его работа началась с июня 1926 г.

В новый состав Дальбюро, помимо Гайлиса, главы группы военных работников, входили: от ИККИ – П. А. Миф (руководитель, находился в Китае с октября 1930 г. по апрель 1931 г.); Г. Эйслер (уехал в Москву в январе 1931 г.); И. А. Рыльский («Остен», вернулся в Китай в августе 1930 г. и находился в Шанхае до августа 1931 г.); от Профинтерна – С. Л. Столяр⁵ («Джеки», «Леон», находился в Шанхае до июня 1931 г.); от КИМа – Г. М. Беспалов⁶ («Вили», находился в Шанхае до весны 1931 г.). В работе Дальбюро принимал участие и представитель ОМС в Китае А. Е. Абрамович, который с декабря 1927 г. по март 1929 г. (до начала работы в Шанхае Дальневосточного бюро) был не только распорядителем средств и организатором связей между ИККИ и КПК, но фактически и политическим представителем ИККИ.

Председателя Дальбюро ИККИ Мифа, считавшегося в то время в Политбюро ЦК ВКП(б) крупнейшим знатоком Китая, звали на самом деле Михаил Александрович Фортус. Псевдоним Миф, под которым он был известен в партийных кругах, был составлен из аббревиатуры имени и фамилии. В 1930 г. ему было всего 29 лет, но он уже снискал известность как в Коминтерне, так и в рядах КПК. С апреля 1927 г. и до своего отъезда помимо работы в ИККИ он являлся ректором Университета трудящихся Китая им. Сунь Ятсена (УТК), созданного в 1925 г. для подготовки китайских революционеров. После поражения КПК в «национальной революции» и установления в Китае белого террора УТК в сентябре 1928 г. был переименован в Коммунистический университет трудящихся Китая (КУТК). Несколько ранее, в конце 1928 г., в него были переведены китайские студенты Коммунистического университета трудящихся Востока (КУТВ). Летом 1929 г. русское наименование КУТК изменилось: теперь он стал называться Коммунистический университет трудящихся-китайцев. К осени 1930 г. университет был закрыт, а центром для обучения китайской революционной молодёжи становится Международная ленинская школа (МЛШ).

При нахождении в Китае и по возвращении в Москву Миф целенаправленно протежировал выпускникам КУТК, получивших название «птенцов Мифа», и целеустремлённо выдвигал их на руководящие посты в китайской компартии – «мифовская революция». В Шанхае Миф находился под видом немецкого коммерсанта по фамилии Петершевский (в Германии ему в целях конспирации даже сделали пластическую операцию).

Новый член Дальбюро ИККИ «Фрейлих» – Гайлис прибыл в Шанхай не один, вместе с ним были В. П. Малышев⁷ и Л. С. Фельдман⁸.

Малышев в 1927–1928 гг. был начальником военно-политических курсов при Коммунистическом университете трудящихся Востока, в 1927–1929 гг. – слушатель Восточного факультета Военной академии. В 1930 г. он занимал должность помощника начальника 4-го отдела IV-го Управления Штаба РККА.

Зорге в своих «Тюремных записках» называл прибывших в Шанхай военных как группа «Фрейлиха – Фельдмана». Перед участниками этой группы была поставлена задача пробраться в советские районы Китая и, находясь там, осуществлять руководство военной работой.

Особенностью работы сотрудников IV-го Управления в Китае в эти годы являлось то, что вопреки имевшемуся официальному запрету резидентам приходилось действовать в контакте с органами Коминтерна в Китае, которые, в свою очередь, были тесно связаны в своей деятельности с руководством китайской компартии. Да и как не контактировать, когда Гайлис был сотрудником IV-го Управления Штаба РККА.

13 сентября 1930 г. Рамзай сообщил в Москву условия встречи с «Фрейлихом» (Гайлисом) и коснулся вопроса финансирования:

«1) Явка для Фрейлиха: Боугайский, 85, Роутеваллон, квартира и лавка.

2) Пароль: Фрейлих должен спросить Боугайского: где представитель фирмы немецких консервов господин ВЕЙНГАРТ? В комнате этого представителя Фрейлих должен сказать: „Хочу заказать 125 штук немецких консервов“, наш человек отвечает: „Наверно, вы получили адрес моей фирмы от германского консула?“

3) Желательно, чтобы Фрейлих говорил с Боугайским по-немецки и должен приходить только с 10 до 12 часов утра.

4) Прошу выслать деньги для нас с Фрейлихом или с курьером из Харбина, у нас только 800 амов.

5) Прошу выслать жалованье мне, так как до сих пор – из Гамбурга в Шанхай».

Как следовало из телеграммы, «Фрейлих» должен был встретиться с «Зеппелем» (Вейнгартом), который являлся представителем фирмы, торговавшей мясными консервами.

26 сентября «Рамзаю» поступило разъяснение по поводу раций. От него требовалось не «постройка рации в Шанхае», а «покупка частей для четырёх раций», которые «возьмёт с собой наш работник, едущий в Ханькоу». Части для радиостанций должны были быть закуплены за счёт прибывшего «работника» после его приезда в Шанхай.

Прибывший в сентябре в Шанхай А. Ю. Гайлис был полон наполеоновских планов, которые никоим образом не соотносились с обстановкой, в которой он оказался. При первой же встрече с «друзьями» до представителей китайской компартии было доведено, что основная задача – это пробраться в советские районы, чтобы наладить там работу. Кроме того, Гайлис собирался внести свежую струю в работу ЦК КПК ещё здесь, в Шанхае.

7 октября 1930 г. он докладывал в Центр о непростом положении в советских районах: «1. Согласно полученного от парткомитета Янцзы (Ханькоу) письма в северном Хубэе положение изменилось в худшую для нас сторону. Тактика физического истребления кулаков и зажиточных привела к колебанию середняков и вообще средних слоёв населения в сторону от сов. власти. Территория сов. власти в этом районе не только не расширяется и укрепляется, а постепенно суживается и становится все более рыхлой. …По словам Чжоу Эньлая, тактика физического истребления проводится также и в ряде других районов: Цзянси, Хунани, Цзянсу…

2. В конце декабря проектируется созыв съезда советов. Место ещё не намечено…

Фрейлих».

Параллельно Гайлис собирался радиофицировать «всех и вся». Идея, безусловно, плодотворная и очень актуальная, но, учитывая противодействие гоминьдановской разведки, для своей реализации требовала отсутствие какой-либо спешки и суеты. «1) В ближайшие дни посылаю 1 стоваттную в соврайон, – докладывал Гайлис в Центр 5-го октября 1930 г. – 50 ватт устанавливается в Шанхае для связи с Бюро ЦК на месте. Ожидающиеся из Америки 2 рации 15 ватт немедленно будут отправлены туда же. Заказать остальные 5 надо сейчас же. 2) Я буду связан с Вами, с Рамзаем и с Бюро в Шанхае через мастерскую ЦК. 3) Прилагаю все усилия, чтобы убраться отсюда. Думаю, недели через три удастся. Ориентировочно дорога займёт тоже три недели. 4) Прошу выслать нам под отчёт 3000 амов на зарплату в будущем и орграсходы.

Фрейлих».

И следующая телеграмма от 14 октября 1930 г. всё в том же мажорном духе: «Китайский радист Сергеич в августе согласовал с Филипповым во Владивостоке вопрос о позывных, времени и волне. Сергеич построил рацию для переговоров ЦК и КИ. С конца сентября до 10 октября рация работала, но не обнаружила Владивостока. Дайте новые позывные, время работы и волну или заставьте Филиппова работать по согласованным с Сергеичем позывным и времени. Часы желательно 24 по Хабаровску и нечётные числа. Это необходимо. № 06.

ФРЕЙЛИХ.

Согласовать с т. Абрамовым.

Б.».

20 октября 1930 г. в письме Берзину Гайлис поднял целый ряд практических вопросов, касавшихся организации связи с советскими районами, подготовки радистов в Шанхае с последующей отправкой их в советские районы и т. д. И, конечно, затронул вопрос финансирования всех сформулированных им предложений. Гайлис запросил у Москвы 10 000 американских долларов, которые предполагал расходовать следующим образом.

Четыре тысячи из этой суммы планировалось потратить на оплату организации постоянных маршрутов, посылки людей, директив и т. д. в соврайоны. До сего времени, по оценке Гайлиса, в этом отношении «кустарничали». Людей посылали, но после отъезда никто об их дальнейшей судьбе не был в курсе. Часть из них провалилась, часть застревала месяцами в дороге, а те немногие, которые всё-таки добирались до конечного пункта маршрута, были не в состоянии сообщить об этом. Гайлис справедливо считал, что должны быть разработаны постоянные маршруты с постами проводников.

В полторы тысячи долларов Гайлис оценил стоимость обучения радистов на месте. Это было, по его мнению, и дешевле, и удобнее. Возможности для такой постановки дела были, утверждал посланец Москвы. Имелся радиоинженер, партиец (китаец), который совместно с ещё одним товарищем был в состоянии это дело организовывать. Потребность же в радистах была и должна была стать ещё большей. У Гайлиса даже родился проект создать в Шанхае школу на двадцать человек со сроком обучения пять месяцев. Ожидавшиеся же из Москвы пять человек потребности в радистах не могли покрыть.

Три тысячи долларов планировалось израсходовать на закупку пяти – шести 15-ваттных радиостанций. Устройство такого типа уже испытали на месте и признали его «очень удобным и портативным».

Как минимум пятьсот долларов требовалось на первое время для организации в Шанхае военно-политической школы для трёхнедельной подготовки командируемых в соврайоны работников. По оценке Гайлиса, стоила такая школа недорого, но китайцы и на это не имели денег. Гайлис сам на первых порах готов был руководить школой и подготовить кадры китайцев, чтобы запустить учебный процесс.

Из самого письма следовало, что Гайлис совершенно оставлял в стороне вопросы конспирации. Отсюда всё было так легко на бумаге – не надо было никого отправлять в Москву, на месте можно было развернуть учёбу десятков людей, используя при этом базу и технический состав национального правительства.

Гайлис совершенно не хотел принимать в расчёт то, что находился он в стране с враждебным Советскому Союзу и китайским коммунистам правительством. Кроме того, в Шанхае активно действовали и английская, и французская спецслужбы.

Принятию решения Москвой об обеспечении частей китайской Красной армии рациями в определённой степени способствовали и рекомендации, поступавшие ранее от шанхайской резидентуры. Еще в начале марта 1930 г. Улановский констатировал, что стихийный рост партизанского движения выдвигал важнейшей задачей создание центрального руководства и установление связи между отрядами. Созывавшаяся в начале мая партийная конференция, был убеждён Улановский, могла достичь своей цели только в том случае, если партия проявила бы себя политической силой, необходимой партизанским отрядам и поддерживающей с ними постоянную связь. В этой связи Улановский предлагал снабдить крупнейшие отряды рацией, при стоимости одной станции максимум 150 американских долларов. Одновременно он готов был оказать и помощь в сборке раций. Макс Клаузен, по его словам, способен был собирать одну станцию за три дня. Необходимы только китайские радисты.

Вопрос поездки группы «Фрейлиха» в советские районы при всей бившей через край активности Гайлиса тем не менее не получал никакого разрешения. Как выяснилось, иностранцу пробраться в эти районы было ещё сложнее, чем китайцу. Гайлис предлагал китайцам тысячу американских долларов на расходы по организации перехода, заявлял о готовности пройти сотни километров пешком, подчёркивал, что он и его спутники не претендуют ни на какие удобства, что они готовы были «выступить при наличии 20–30 % шансов на успех». И все безрезультатно. Если бы было 4000–5000 долларов США на организацию маршрута, фантазировал Гайлис, то через месяц – два можно было бы ожидать результаты. Кроме того, как выяснилось, никто из его группы (и сам Гайлис также) не владел английским языком настолько, чтобы можно было путешествовать.

В письме Берзину Гайлис подчёркивал ещё «паршивые» условия работы. «Вследствие террора властей» встречи с китайцами можно было проводить только по вечерам. Днём «руководящие товарищи» не могли показываться на улицах. Они все были известны, и полиция их разыскивала. Более того, Гайлис уже встретил на улице пятерых знакомых по Москве. Как подтвердил он сам, его знакомые ранее обучались в Коммунистическом университете трудящихся Востока, Коммунистическом университете трудящихся Китая и в военных школах в Москве. Ситуация усугублялась тем, что часть китайцев из числа бывших московских студентов отошла от компартии. И таких «студентов» в Шанхае было немало.

Много энергии и времени уходит на конспирацию, т. е. на создание сколько-нибудь подходящих условий для работы, жаловался Гайлис Берзину. Для работавших здесь долгое время, по его словам, все выглядело иначе – они уже привыкли к обстановке. Для недавно прибывших, оторванных от работы в китайской Красной армии, обстановка прямо-таки убийственная, отмечал Гайлис.

«Одним словом, дело – дрянь» (выделено мной. – Авт.), – пришёл к выводу Гайлис.

13 ноября 1930 года Гайлис докладывал об успехах в деле организации подготовки радистов:

«Радиошкола работает уже 7 дней. Состав: 12 человек. Условия учёбы благоприятны, используем мастерские Нацпра. Обучает наш радиоинженер и техники, работающие официально у Нацпра. 4 радиста прибыли. Проходят практику на американском аппарате. Ввиду пожара станция ЦК переносится в другой дом, перерыв работы 15 дней. Сообщите Владивостоку. О начале работы сообщим.

Фрейлих».

Все выглядело настолько безоблачно, словно речь шла о подготовке радистов не в Шанхае, а где-то в Подмосковье.

К тому времени прошло два месяца пребывания группы «Фрейлиха» в Шанхае, а выбраться оттуда в советские районы Китая всё никак не представлялось возможным. 30 ноября 1930 г. А. Ю. Гайлис направил письмо Я. К. Берзину, в котором давал оценку сложившейся ситуации и предлагал выходы из создавшегося тупика. В частности, он писал, что уже месяц назад ЦК послал людей в Сватоу и Амой для организации маршрутов. Одно время казалось, что уже можно выезжать, но вдруг поступили известия, что провалились парторганизации в Сватоу и Амое. В такой обстановке Гайлис затруднялся говорить что-либо определённое о самой поездке вследствие того, что ничего конкретного китайцами так и не было предложено. «Ехать как купцу» представлялось неудобным. Китайцы предлагали направиться как миссионеру, они якобы могли подготовить кое-какие документы. Однако проблема заключалась не только в подготовке сопроводительных документов, – отсутствовали люди, которые знали бы дорогу.

И в этой тупиковой ситуации Гайлис, как он считал, изыскал ещё одну «возможность». «Есть ещё одна возможность. Это при помощи Рамзая (выделено мной. – Авт.), – писал Гайлис. – Он говорит, что у него есть некоторые возможности по организации экспедиции. Кое-какие бумаги он может получить от своего консула, тоже собирается получить охранное письмо от губернатора Чжэцзяна (Чжан Наньсянь. – Авт.). Я думаю, что стоило бы дать ему директиву организовать это дело. Сам он хочет. На месте мы бы его использовали по политической линии. Это тем более, что там кроме нас никого не будет, мы же будем заняты, главным образом, военными вопросами. Даже если китайцам удастся организовать поездку, то всё же Рамзай смог бы нам оказать сравнительно большую помощь. Прошу дать директиву».

Поразительное легкомыслие со стороны Гайлиса – предлагать оголять шанхайскую резидентуру для решения своих задач. Возможно, он с высоты своего положения рассматривал резидентуру как вспомогательную и подчинённую ему структуру, нисколько не задумываясь об отношении к своим планам самого Рамзая. Более того, утверждение о том, что Зорге не возражает против такой поездки, вообще не соответствовало действительности.

За пять дней до отправки письма, 25 ноября 1930 года, Гайлис доносил в Центр:

«Китайцы всё продолжают выяснять условия поездки. Конкретного ещё ничего не имеют. В Шанхае ожидают отправку 30 товарищей. Места директив не получают. Рамзай говорит о возможности организации научной экспедиции в составе нас и китайцев. Может получить кое-какие бумаги от германского консула. Прошу дать директиву Рамзаю организовать это. Если китайцы установят маршрут, то при помощи Рамзая и с его официальным положением проехать гораздо легче. На месте мы его бы использовали. Вильгельм (П. А. Миф. – Авт.) предложение поддерживает. Дайте ответ.

Фрейлих.

Вряд ли можно

использовать Рамзая.

27/XI Берзин».

Данное решение было далеко не однозначным.

Невзирая на всю кипучую активность, развитую Гайлисом, своей радиосвязи с Центром он не имел, а всю телеграфную переписку вёл, используя радиостанцию шанхайской резидентуры. Более того, видимо, передавал для передачи незашифрованные тексты для последующей зашифровки радистом резидентуры. В этой связи в один день с телеграммой Фрейлиха отправлена вторая телеграмма, где излагалась позиция резидентуры по данному вопросу: «Шанхай, 25 ноября 1930 г. Все попытки Фрейлиха не достигают цели. Т. к. у Рамзая в этом деле имеются некоторые возможности, которые следует ещё конкретно разрабатывать, Фрейлих просит Рамзая устроить поездку, но это значит, что Рамзай вернуться больше не сможет, придётся оставаться там. Просим срочно инструктировать. Филипс. Рамзай».

В третьем по счёту письме от 3 декабря 1930 г. Гайлис счёл возможным остановиться на некоторых «общих вопросах китайской обстановки» и сделал достаточно точные и хлёсткие наблюдения. Он, в частности, писал:

«1. Положение Нанкина. На своём IV пленуме гоминьдановская клика опять зашумела о грандиозных планах хозяйственного и политического строительства страны. Война, мол, с северными бунтарями (Фэн [Юйсян] и Янь [Сишань]) закончена разгромом последних, Мукден обещает подчиниться Нанкину, страна, следовательно, объединена и теперь поистине настало время для осуществления заветов покойного Сунь [Ятсена]. Остаётся лишь ещё ликвидировать коммунизм, советское движение и тогда все необходимые предпосылки налицо с тем, чтобы заняться мирной созидательной работой. …Чан Кайши фигурирует как национальный герой, умиротворитель и объединитель китайской земли. Нечего доказывать, что все эти фантастические планы и поставленные задачи имеют такую же ценность, как и все прежние.

Вся эта шумиха рассчитана на то, чтобы втереть очки китайской обывательщине, создать у неё новые иллюзии насчёт стремлений и способностей Гоминьдана вывести страну из положения нищеты, перманентного голода, чтобы задерживать процесс революционизирования рабочего класса и крестьянства, чтобы репрезентировать себя в глазах империализма. Денег у Нанкина нет, чтобы в какой бы то ни было степени осуществить намеченные планы. Война с Севером требовала огромных сумм, сейчас расходы сократились, но содержание армии обходится чрезвычайно дорого. Она не сокращается и сокращаться не будет, ибо, несмотря на шумиху о длительном мире, для каждого ясно, что с Фэн [Юйсяном] и Янь [Сишанем] дело не совсем ещё закончено, что подчинение Мукдена Нанкину – дело формальное, что здесь идёт речь об очередной китайской политической пробке, что дело идёт о вербовке как Мукденом, так и Нанкином для себя союзников с тем, чтобы наилучше подготовиться к войне. Для этой же цели реорганизует при помощи немецких офицеров – ландскнехтов свою армию (см. информацию Рамзая). (выделено мной. – Авт.) Деньги Нанкин собирается получить у иностранцев. Сейчас по Китаю путешествует американская комиссия и изучает возможность приложения американского капитала. Чан Кайши извивается вовсю перед американцами, чтобы получить полумиллионный заём. Для этого он готов идти на какие угодно уступки, например, предоставить американцам крупные выгоды в отношении Янцзы. Он готов в Нанкине отвести специальный участок города для иностранного сеттльмента и этим „вынудить“ переезд иностранных представительств из Пекина в Нанкин и создать иллюзии в глазах общественности о всекитайском значении Нанкина. Что касается положения Чан Кайши внутри Гоминьдана, то он свои позиции значительно укрепил. Лидера оппозиции Ху Ханьминя он здорово побил. Это, конечно, не значит, что положение Чан Кайши совершенно укрепилось, что новой оппозиции не будет. Но в настоящее время усиление его позиции – несомненный факт».

«Нанкину нужен сейчас мир, – отмечал Гайлис, – это осознает головка Гоминьдана. Мир нужен для того, чтобы хоть сколько-нибудь сделать в отношении хозяйственном, чтобы показать иностранцам, главным образом американцам, прочное положение в Китае, чтобы возможно всесторонне подготовиться к новой войне, реорганизовать армию, пополнить запасы и ликвидировать советское движение и этим создать себе прочный тыл на случай будущих столкновений с северными милитаристами. Немецкие офицеры указывают, что Чан Кайши будет всеми силами стремиться к тому, чтобы сохранить в течение примерно одного года. Этот срок является достаточным для того, чтобы переформировать все дивизии в так наз[ываемые] образцовые дивизии. Я считаю, что как бы ни была близка перспектива новой войны (с Чжан Сюэляном или с другими, например с Фын [Юйсяном], или же в результате раскола внутри нанкинской группировки), всё же мы должны считаться с некоторым периодом передышки. Во всяком случае, зима пройдёт без большой войны. Не исключена возможность, что начало большой войны может затянуться на ещё больший период времени. К такой перспективе мы, во всяком случае, должны быть готовы. В течение этой передышки, как бы она долго не длилась, нажим на нас будет всё больше усиливаться. В первую очередь удар будет направлен по Кр[асной] армии и советским районам. На пленуме этот вопрос был поставлен со всей серьёзностью. Это и понятно. Нанкин предполагает ликвидировать соврайоны в течение 6 месяцев (вначале говорили о трёх месяцах). Основная задача для них – это ликвидировать нашу живую силу, раздробить, разъединить и разбивать по частям. Деньги на это отпускаются. Местные провинциальные правительства (Хубэй и Хунань) формируют новые части для борьбы с нами».

Удивительно точный анализ обстановки в Китае и не менее точный прогноз развития дальнейших событий.

В преамбуле к этому письму Гайлис писал, что «дать всесторонней и обоснованной оценки положения» в Китае, он, «конечно, не в состоянии». Для этого у него отсутствовали «необходимые данные – нет времени, далеко не достаточное знание английского и недостаёт материалов».

Значит, все эти данные он получил в резидентуре Рамзая, тем более что он ссылался в письме и на информацию Рамзая, и на «немецких офицеров». Только на основании имевшихся материалов и бесед с Рамзаем можно было сделать столь адекватный и блестящий анализ. Конечно, это свидетельствовало и о цепком уме Гайлиса и о его таланте аналитика, но отнюдь не нелегального сотрудника.

Поспешные и скоропалительные действия с организацией радиошколы ничем хорошим закончиться не могли. 20 декабря 1930 года Гайлис телеграфировал из Шанхая:

«Участились провалы. Помимо ежедневных арестов отдельных работников на днях провалился инструктор военки и 7 боевиков. Арестованы школа мастеров 12 человек и Сергеич. Забрана часть одной мастерской. Школу раз посещал Фельдман. Арестованные переданы китайцам. Газеты расценивают группу как конференцию мастеров по связи китайских городов и намекают на интернациональную связь. Предполагаем, арестованные болтают о Фельдмане. Общее мнение – провокатор в Центре (в ЦК КПК. – Авт.). Старая неврастения Фельдмана сказалась уже в начале приезда. Обстановка сильно обострила и обостряет процесс. Нет возможности лечиться. Поездка его на Юг в данном состоянии исключается. Единое мнение всех: его надо немедленно отозвать. Срочите согласие о Фельдмане. № 35.

Фрейлих.

Фельдмана надо отозвать.

26/XII Берзин».

Причины произошедших провалов, конечно, коренились не только в неконспиративных действиях Гайлиса, но и в практическом отсутствии среди руководства Компартии Китая профессионалов, готовых к работе в нелегальных условиях.

Возглавлявший Дальневосточное бюро Исполкома Коминтерна в Шанхае, уже находившийся в Москве И. А. Рыльский (Игнатий (Ян) Антонович Рыльский-Любенецкий) отмечал, в частности, 20 марта 1930 г.:

«1) После VI съезда [КПК] полицейский террор вырвал много партийных работников. Составы профессиональных комитетов арестованы несколько раз. Ничтожный процент арестованных возвращается на работу. Это создало такое положение, что центральный и провинциальный активы партии совершенно недостаточны для выполнения стоящих перед партией задач. В самом ЦК осталось всего 9 товарищей, из которых 7 работает в ПБ. Вся политическая обстановка в Китае и расширяющиеся партийные организации и связи требуют от партии усиления её руководства. Из находящихся в Китае товарищей, по словам китайских товарищей, нельзя подобрать ответственных товарищей на посты провинциальных секретарей и на заведующих центральными отделами (имеются в виду отделы ЦК КПК). Наиболее чувствительным недостатком является отсутствие практических и организационных работников, ориентирующихся в крестьянском вопросе. Специально нужно поговорить о военном вопросе, ибо партийная работа в армии милитаристов и работа в существующей Красной армии (30 тыс. солдат Красной армии, 15 тысяч штыков и довольно большая территория, занимаемая нами) требуют усиления партийного руководства этой работой и поднятия её на более высокую ступень».

Единственным источником, по мнению Рыльского, из которого можно было бы подобрать необходимых товарищей, являлась Москва «с её многосотенным китайским студенчеством и порядочной эмиграцией».

Арест китайского коммуниста означал только одно – пытки и расстрел, если задержанный не становился на путь сотрудничества с гоминьдановской контрразведкой.

В шанхайской резидентуре прекрасно понимали, чем грозят контакты с Фрейлихом и его людьми. 22 декабря 1930 года из Шанхая была отправлена шифртелеграмма следующего содержания: «Из-за провала группы китайцев, с которыми были связаны другие из людей Фрейлиха, и плохой конспиративности считаем абсолютно необходимым срочный отъезд их, а относительно Фрейлиха советуем, что его отъезд был бы также не лишним. Их пребывание здесь может скверно отразиться на нас, несмотря на нашу осторожность. № 38

Рамзай, Филипс

II.

Фрейлиху дать указания. Рамзаю и Филипсу категорически воспретить связь с Фрейлихом. 25/XII Берзин».

Рекомендация Зорге и Шмидта о срочном отъезде из Шанхая «людей Фрейлиха» относилась в полной мере и к самому Гайлису.

Реакция Центра была половинчатой и поступила 27 декабря 1930 г.: группа «Фрейлиха – Фельдмана» была оставлена на месте, а Зорге и Шмидту запрещалось поддержание с ними связи:

«Деньги для Вас привезёт Фрейлих. После передачи Вам денег категорически запрещаем поддерживать какую-либо связь с Фрейлихом и его людьми». Судя по всему, Фрейлих должен был привезти деньги из Харбина, куда он ездил отвозить почту.

20 октября 1930 г. Дальбюро отправило письмо в руководящий орган ИККИ – Малую комиссию Политсекретариата. В нём оно в резкой форме высказало свои претензии к работе представителя Отдела международных связей (ОМС) ИККИ в Шанхае «Альбрехта» (А. Е. Абрамовича). Главной задачей пункта связи ОМСа в Шанхае являлось осуществление конспиративных связей между ИККИ и коммунистическими партиями других стран Дальнего Востока и ЮВА, что включало в себя пересылку политической, в том числе коминтерновской, литературы, получением и отправкой почты, передачей документов, директив и денег представителям компартий, переброску функционеров по суше и по морю из страны в страну, в том числе в СССР и т. д.

Суть претензий, предъявляемых к Абрамовичу, – осуждение финансовой его политики, выразившейся в отказе в выделении требуемых средств «киттоварищам», а также в его нежелании согласовывать с Дальбюро отправления курьеров в Центр. Ввиду «постоянных помех» со стороны А. Е. Абрамовича работе на Дальнем Востоке, принявших в последнее время характер «прямого вредительства движению», Дальбюро предлагало снять его с работы представителя ОМС в Шанхае.

Критика была как объективна, так и субъективна. С одной стороны, не Абрамовичу следовало решать давать или не давать «киткоммунистам» требуемые суммы, а представителям ИККИ, входившим в состав Дальбюро в Шанхае. С другой стороны, Абрамович не мог дать больше, чем имелось в его распоряжении. К тому же он справедливо считал, что большие безотчётные деньги развращали тех, в чьи руки они попадали. На финансирование КПК шли суммы, переводимые в Шанхай из Европы и перевозимые курьерами через Харбин из Москвы. На эти цели изымались также деньги, изначально направляемые на развитие фирмы «Чайна Трейдинг Ко», деятельность которой обещала стать успешной и в чем, казалось, была получена поддержка со стороны руководства Коминтерна. Абрамович верил в то, что прибыль от фирмы должна послужить позже и источником финансирования компартии. Однако всё это могло быть лишь в будущем, а пока он не считал возможным изымать деньги из оборота фирмы, чтобы удовлетворить всё возраставшие запросы компартии, коммунистических профсоюзов и комсомола. Как бы то ни было, единственным виновным в создавшейся ситуации оказался Абрамович. На него жаловались и свои, и чужие коммунисты.

Малую комиссию Политсекретариата возглавлял И. А. Пятницкий. Именно он являлся последней инстанцией, именно к нему обращались представители и ИККИ, и ОМС за решением возникавших между ними проблем. И вердикт обычно был не в пользу представителей Исполкома Коминтерна, но не в данном случае.

На место Абрамовича предлагалось назначить сотрудника ОМС «Анри» – Я. М. Рудника⁹, который находился в Китае с 1928 г. и в качестве своего прикрытия использовал фирму «Чайна Трейдинг Ко».

Руководитель объединённой резидентуры (ИНО ВЧК-ГПУ и Региструпра ПШ РВС Республики – РУ штаба РККА) во Франции (март 1921 – январь 1922), с 1925 г. Рудник являлся сотрудником Отдела международных связей ИККИ в Австрии – был прикомандирован к советскому полпредству в Вене под фамилией «Луфт». Он отвечал за переправку финансовых средств, занимался подготовкой заграничных поездок коминтерновских руководителей и посланцев компартий, разрабатывал для них маршруты следования, обеспечивал явками и фальшивыми документами.

Работавшая вместе с мужем в Вене Элизабет Порецки так характеризовала Рудника: «Ему было около тридцати пяти лет. Всегда опрятный, подтянутый, он, однако, производил при первом знакомстве странное впечатление: Люфт (так в тексте. – Авт.) находился в состоянии постоянного напряжения – не переставая двигался, когда говорил, в разговоре часто перескакивал с одного языка на другой, не замечая этого, темпераментно жестикулировал, глядя на собеседника глазами, полными огня и страсти. Хотя Люфт и не принадлежал к оппозиции, он часто слишком открыто высказывался о партийном руководстве СССР и разрушительных для партии методах его работы. Кроме того, у него были дружеские отношения с послом Иоффе…»

В Шанхае Рудник находился с женой, Татьяной Николаевной Моисеенко-Великой¹⁰ (в прошлом, а возможно, и к моменту приезда в Шанхай, – сотрудницей ИНО ОГПУ) и трёхлетним сыном Дмитрием (Джимми – затем учился в Ивановском интердоме). Итак, Яков Матвеевич Рудник имел славное революционное прошлое, опыт нелегальной работы, прерывавшийся, однако, арестами, что не могло не настораживать.

В конце 1930 г. Абрамовича отозвали, и с его отъездом в начале января 1931 г. представителем ОМС в Шанхае стал Рудник. В работе он не стремился следовать бескомпромиссной линии своего предшественника, что вполне устраивало всех – и членов Дальневосточного бюро, и китайских коммунистов. Однако развернуть активную деятельность ему не удалось.

1.4. Некоторые аспекты национально-психологических особенностей китайцев первой трети XX в.

Китайцу не важно, как построена фраза, лишь бы она рождала образ, с которым он знаком

Специфика работы иностранцев в Китае в отличие от Европы и США заключалась в существовании «языкового барьера». В Европу или Америку разведчики приезжали чаще всего со знанием языка страны пребывания. Китайского же языка сотрудники Разведупра, как правило, не знали и не могли непосредственно общаться с китайцами, поскольку редко кто из них в начале 30-х годов мог изъясняться по-английски. И здесь проблема заключалась не столько в отсутствии желания Центра достойным образом подготовить работников, а в сложности, связанной с такой подготовкой. Неподготовленному европейцу было практически невозможно ни понять, ни объяснить поступков и действий отдельных китайцев.

В самом Китае китайский язык как единый национальный устный язык отсутствовал (был сформирован только к 1955 г.). В условиях отсутствия единого устного языка в Китае традиционно существовала система средств общения, состоящая из унифицированного письменного языка «баихуа», основанного на диалектах Северного Китая XIV–XVI вв. Одновременно на всей территории Северного Китая получил распространение «язык чиновников» (гуаньхуа), основанный на пекинском диалекте. Это был язык государственных служащих – как маньчжур, так и китайцев. Он и лёг в последующем в основу современного литературного языка, по-английски получившего наименование Mandarin language.

Китайская письменность имела зрительную природу; она зародилась и развивалась обособленно от устной речи. Основой китайской письменности является иероглиф. Современная иероглифика (понятийные идеографические знаки) развивалась из рисуночного письма, иначе называемого пиктографией. Знаки рисуночного письма отражали внешний вид, форму отдельных предметов и явлений окружающей человека действительности. Постепенно упрощаясь и схематизируясь, рисунки превращались в систему идеографического письма, в котором каждый знак передавал самую общую идею обозначаемого им предмета, явления, понятий.

Иероглиф – это своего рода схемка, аккумулирующая в себе определённый объём информации, взглянув на которую можно удовлетворить потребность в некоторых знаниях. Поэтому китайцы привыкли к восприятию по образу, по ассоциации. «Китайские поэты мне говорили, – писал И. Эренбург, – что китайские стихи нельзя слушать, их нужно читать – иероглиф рождает образ».

Важным следствием зрительной природы письма стала относительная неразвитость в китайском языке грамматических и синтаксических форм. Китайский разговорный язык по своей форме, синтаксису и словарному запасу, словообразованию предполагает величайшую простоту мышления, конкретность образов и экономию синтаксических связей. Слова, соответствующие предлогам, союзы и относительные местоимения, характерные для западных и многих восточных языков, в нем очень редки. Нет никакого различия между единственным и множественным числом. Отсутствуют фиксированные окончания для выражения времени или наклонения глаголов. Нет падежей. Одно и то же слово может выступать в качестве существительного, прилагательного или глагола. Значение слова определяется, как правило, его положением во фразе: вначале стоит подлежащее, за ним следуют сказуемое и дополнение или обстоятельство места.

Китайцу не важно, как построена фраза, какие грамматические правила используются в ней, лишь бы она рождала образ, с которым он знаком. В соответствии с этим образ мышления китайцев в целом можно назвать образно-ассоциативным. Особенности китайского языка определили и практический образ мышления китайца. Китаец, как правило, отдаёт предпочтение простым логическим построениям как наиболее доступным для восприятия.

Несмотря на стремление отразить в письменных знаках звучание соответствующих слов, в Китае так и не возникло ничего подобного звуковой азбуке, принятой в Корее и Японии. Причина тому лежит, без сомнения, в особенности звукового строя китайского языка, состоящего из весьма ограниченного числа слогов (немногим более 400 в нормативном произношении, в то время как в английском языке слогов 1200). Учитывая, что в китайском лексиконе насчитывается до 50 тыс. слов (иероглифов), каждый слог соответствует здесь необычайно большому количеству слов. Правда, каждый слог в нормативном произношении может поизноситься четырьмя разными способами – так называемыми тонами, что для китайцев (но далеко не всегда для иностранцев) значительно уменьшает вероятность смешения слов при восприятии языка на слух. Тем не менее даже в базовой китайской лексике слогу «и» в четвёртом тоне соответствуют более сорока различных иероглифов. Для того чтобы лучше различать одинаково звучащие слова, китайцы со временем все чаще стали прибегать к созданию двусложных и даже трёсложных слов. В настоящее время считается, что для чтения литературных произведений достаточно знание 7–9 тыс. иероглифов.

Иероглифическая письменность, оторванная от устной речи, была едва ли не главным фактором сохранения политического и культурного единства «китайского мира» при наличии большого числа местных диалектов.

К сказанному следует добавить, что до сих пор существует большое количество диалектов китайского языка (семь диалектных групп, в каждой из них несколько подгрупп), которые различаются между собой настолько существенно, что общение между людьми без специальной подготовки не всегда возможно. Каждый слог китайского языка в диалектах произносится девятью различными тонами.

О коллизиях, с которыми сталкивался иностранец, выучивший, как он сам считал, китайский язык, красочно и иронично писал англичанин А. Смит. Его наблюдения относились к началу XX в. Он выделил целый ряд психологических характеристик китайцев, дав им свои определения и проиллюстрировав забавными рассуждениями и примерами.

Интеллектуальная туманность

Одна из психологических характеристик китайцев, относившихся к языковым трудностям, с которыми сталкивались иностранцы в Китае, была определена Смитом как «интеллектуальная туманность».

«Существительные в китайском языке, – отмечал Смит, – по-видимому, не могли быть склоняемы. Они были совершенно лишены „родов“ и „падежей“. Китайские прилагательные не имели степеней сравнений. Китайские глаголы не были подвержены никаким стеснениям в виде „залогов“, „наклонений“, „времен“, „чисел“ или „лиц“. Не существовало никакой видимой разницы между прилагательными, существительными и глаголами, так как всякое слово (иероглиф) могло быть употреблено в любом смысле (или бессмыслии), не вызывая никаких замечаний».

Смит, по его утверждению, был далёк от мысли, чтобы утверждать, что китайский язык для передачи явлений человеческой жизни непригоден или что существуют обширные области человеческого мышления, которые трудно или невозможно передать «удобопонятно» на китайском языке, хотя порой это так и казалось. Смит настаивал только на том, что язык с таким построением сам вызывал «интеллектуальную мутность» точно так же, как летний зной клонил к послеобеденному сну.

Тот факт, что китайский глагол не имел времён, что перемена времени или даже места ничем не обозначалась, конечно, не вносил большую ясность в представления иностранца о чем-то смутном по природе своей. При таких обстоятельствах самое лучшее, что мог сделать бедный иностранец, желавший не подавать виду, что он, по крайней мере, не совсем потерял нити исчезнувшей мысли, – это задать ряд простых вопросов, наподобие того, как охотник прокладывает себе тропу топором через непроходимый лес. «Кто это лицо, о котором вы теперь говорите?», «Когда вы это узнали?», «Где это происходило?», «Что этот человек сделал?», «Что они сделали по этому поводу?» и т. д.

Самая обычная вещь в разговоре с необразованным китайцем – это, по утверждению Смита, крайнее затруднение в понимании того, о чем он говорит. Иногда замечания китайца как будто состояли исключительно из сказуемых, самым причудливым образом переплетённых между собой, и вся его речь была подобно гробу Магомета, как бы свободно висевшему в воздухе. По представлению говорившего, опустить подлежащее – дело не важное. Он ведь знал, о чем он говорит, и с ним никогда не случалось, чтобы эта довольно-таки важная часть предложения так или иначе не представлялась уму собеседника. Просто удивительно, в каких великолепных отгадчиков превратил большинство китайцев долгий опыт, научая их придавать словам такой смысл, который им несвойствен, путём простого снабжения предложения соответствующими подлежащими и сказуемыми, исходя из того, чего недоставало. Очень часто самое важное слово в предложении опускалось, несмотря на то что ключ к его отгадке мог быть совершенно неизвестен. Часто во всем построении предложений, в манере говорившего, в тоне его голоса или же в сопутствующих обстоятельствах отсутствовали какие-либо указания на то, что разговор перешёл на другую тему. Как говоривший свернул с прямой нити разговора и как он опять вернулся к ней, часто оставалось неразрешимой загадкой, но, тем не менее, этот подвиг совершался ежедневно в разговорах китайцев между собой и с иностранцами.

Выдающимся примером «интеллектуальной туманности» являлась распространённая привычка не давать объяснения какому-либо факту, а ограничиваться его констатацией. «Почему вы не кладёте соль в хлеб?» – задавали вопрос китайскому повару. «Мы не кладем соль в хлеб», – получали ответ на поставленный вопрос.

Для необразованного китайца всякая мысль являлась сюрпризом, к которому он далеко не всегда был подготовлен. Он не понимал, потому что он не надеялся понять, и для него требовался значительный промежуток времени, чтобы «…привести умственные силы в должное к употреблению состояние».

Из характеристики, названной Смитом «интеллектуальная туманность», – это проблема передачи сообщения одному китайцу через другого без искажения самого сообщения: «Сказать А что-нибудь для передачи В, с тем чтобы С в своих действиях мог руководствоваться сказанным – это принадлежит в Китае к самым бестолковым начинаниям. Или поручение вовсе не будет передано, потому что лица, которым это было поручено, не сочли его важным, или же оно доходит до С в такой форме, что он не в состоянии его понять, а то и в форме, совершенно несогласной с первоначальной. Предположить, чтобы три зубца в такой сложной машине могли так исправно входить один в другой, чтобы не производить трения, достаточного для остановки всего механизма, это значит питать крайне дикую надежду. Даже умы значительной силы находят для себя очень трудной задачей воспринять известную мысль и затем её передать без прибавлений и изменений».

Талант непонимания

О языковом барьере, с которым приходилось сталкиваться иностранцу, Смит говорил и в другой характеристике, которую он назвал «талант непонимания»: «Это замечательное дарование китайского народа, впервые замечаемое иностранцем, когда он достаточно знаком с языком, чтобы пользоваться как средством для передачи своих мыслей. С крайней грустью и удивлением он находит, однако, что его не понимают». Но равным образом становилось очевидным и то, что китаец и не надеялся понять собеседника. Он явно не обращал никакого внимания на то, что ему говорили, не делал ни малейшего усилия, чтобы следить за речью, просто-напросто китаец прерывал иностранца, замечая: «Когда вы говорите, мы не понимаем». И на лице его была улыбка превосходства, как у человека, наблюдавшего за усилиями глухонемого произнести членораздельную речь и собирающегося сказать: «Кто вообще предполагал, что вас можно будет понять? Это, может быть, ваше несчастье и не ваша вина, что вы не родились с китайским языком, но вы должны спокойно переносить ваши недостатки и не беспокоить нас ими, так как, когда вы говорите, мы вас не понимаем».

Другая стадия знакомства со способностями китайцев к непониманию достигалась тогда, когда, несмотря на то, что отдельные слова понимались с достаточной ясностью, «благодаря некоторому пренебрежению частностями», мысль затуманивалась, если даже не совсем терялась.

К «таланту непонимания» Смит отнёс и отношение китайцев к деньгам. «Из всех предметов общечеловеческого значения в Китае больше всего нуждаются в ограждении от превратного понимания деньги, – отмечал наблюдательный англичанин. – Когда иностранец выдаёт это благо (что, с китайской точки зрения, часто кажется главным отправлением иностранцев), то нечто вроде будущего совершенного времени или вида является крайней необходимостью. „Когда вы окончите вашу работу, вы получите ваши деньги“. Но в китайском языке нет такого оборота, как вообще в нем нет никаких времён. Китаец просто говорит: „Делай работу, получи деньги“. Последняя часть фразы содержит главную мысль, которая и остаётся у него в голове, обозначение же известного отношения ко времени отсутствует. Поэтому, когда китаец делает что-нибудь для иностранца, то он хочет получить деньги тотчас же, для того чтобы он мог „есть“, исходя из того предположения, что если бы он не наткнулся на работу иностранца, то он никогда бы больше не ел! Повторяем, ценой только вечной бдительности может быть куплено в Китае избежание недоразумений в денежных вопросах. Кто должен и кто не должен получить деньги, в какое время, в каком количестве… Если дело касается контракта, по которому подрядчик, компрадор или лодочник должны, со своей стороны, сделать что-нибудь или доставить какие-нибудь вещи, то никакое количество предварительной точности и определённости при объяснениях не будет излишним».

Концепция лица

Во взаимоотношениях китайцев преобладала форма над содержанием. Конфуцианство, воздействуя на сознание многих поколений китайцев, акцентировало основное внимание не на внутреннем состоянии и чувствах человека в каждом конкретном случае, а на том, что ты обязан говорить и как действовать в данной ситуации, если она сложилась в соответствии с тем местом, которое ты занимаешь в социальной иерархии и характерными для неё нормами поведения. Эта особенность поведения китайцев была связана с так называемой «концепцией лица», ещё одной психологической характеристикой нации.

«Потерять лицо» – специфически китайский термин – означало сознаться в своей неправоте, утратить честь, чего китаец никогда не сделает даже при очевидной от этого выгоде.

Для того чтобы иметь хотя бы самое несовершенное представление о том, что понимается под словом «лицо», следовало принять во внимание тот факт, что китайцы как раса обладали сильным драматическим инстинктом, пояснял Смит. Театр можно было назвать почти единственным китайским национальным развлечением, и китайцы питали к театральным представлениям такую же страсть, которая отмечалась у англичан к атлетическим играм или же у испанцев к бою быков. Достаточно было самого ничтожного повода, чтобы китаец мнил себя в роли драматического актёра. Осанка его принимала театральный вид, он бросался на колени, падал ниц и бил головой о землю при таких обстоятельствах, которые в глазах обитателей Запада делали подобные действия излишними, чтобы не сказать смешными. Китаец думал театральными терминами. Но при этом всегда следовало помнить, что все это не имело никакого реального значения. Вопрос никогда не касался фактов, а всегда лишь формы.

Совершать надлежащим образом подобные действия при всех вообще возможных сложных обстоятельствах жизни значило иметь «лицо»; не соблюдать их, не знать их или же совершить ошибку при совершении этих действий значило «терять лицо». «Лицо» оказывалось ключом к сложному замку, соединявшему в своих пружинах многие из важнейших характерных черт китайцев. Необходимо прибавить, что принципы, регулировавшие само «лицо», и достижение его часто были совершенно недоступны пониманию европейца, постоянно забывавшего о театральном элементе и ударявшегося в безразличную область фактов.

Сознаться в каком-нибудь проступке значило «потерять лицо», поэтому, чтобы «спасти лицо», надо было непременно отрицать факт проступка, несмотря на всю его очевидность.

Но слово «лицо» не обозначало в Китае просто одну только переднюю часть головы. Оно являлось очень сложным термином, выражавшим множество понятий – больше, чем иностранцы были в состоянии описать или, быть может, даже понять.

Поэтому реакция китайцев на то или иное событие отвечала ожидаемым от них действиям со стороны окружающих; в их поведении прослеживались определённая искусственность и стремление «достойно» выглядеть.

«Уничтожить оппонента – не значит доказать его вину, – гласит китайская мудрость. – Надо заставить его „потерять лицо“». И если враг переживёт позор отречения, все равно от кого (близких людей, вождей и т. д.) или от чего (взглядов, идей и т. д.), с ним тогда можно будет делать всё, что угодно. Полицейские гоминьдановского режима, арестовывавшие коммунистов, как правило, предлагали им выбор: или смерть, или публичное отречение. И отпускали пленника, если тот выбирал последнее (не важно, какому физическому воздействию он до этого подвергался). Обычно отречению сопутствовало предательство своих бывших товарищей (хотя, по сути, отречение и есть предательство). Однако не только предательство важно было для китайской полиции, а «потеря лица» арестованным. Многих раскаявшихся коммунистов даже брали затем на работу, более того – поручали им исключительно ответственные посты. Все знали: опозоривший себя человек будет преданно служить тому, кто заставил его «потерять лицо».

Председатель хунаньского провинциального правительства и одновременно командир 4-го корпуса НРА Хэ Цзянь в августе 1930 г., после того как части Красной армии оставили Чаншу, издал приказ об аресте Ян Кайхуэй, жены Мао Цзэдуна. За её голову была назначена награда в 1000 юаней, и в октябре она оказалась за решёткой. Вместе с Ян арестовали её старшего восьмилетнего сына и преданную семье Мао няню. Хэ Цзянь требовал от Ян Кайхуэй только одного: отречься от мужа. Если бы жена Мао сделала это публично, считал Хэ Цзянь, многие китайские коммунисты явились бы в полицию с повинной. Но она отказалась предать близкого ей человека. И тогда Ян Кайхуэй была отдана под суд военного трибунала, несмотря на то, что по просьбе матери прошение о её помиловании подписал сам Цай Юаньпэй, бывший ректор Пекинского университета. Суд длился не более десяти минут. Задав несколько формальных вопросов, судья обмакнул кисточку для письма в красную тушь, сделал пометку на протоколе допроса и швырнул его на пол: так в китайских судах объявляли о вынесении смертного приговора. Ян Кайхуэй расстреляли на кладбище за северными воротами г. Чанши.

Существовало общепризнанное мнение, что за деньги в Китае можно было сделать всё, что угодно, и купить кого угодно. В общем-то, конечно, замечали разведчики, работавшие в Китае, это соответствовало действительности. В Китае деньги играли гораздо большую роль, чем в других странах, но нужно было знать, что нигде, ни в одной стране не приходилось преодолевать таких трудностей, как в Китае: деньги за агентурную работу надо было дать так, чтобы не уронить при этом «лица» берущего.

Сохранение же «лица» для китайца – это всё. Это гораздо больше, чем понятие «потеря чести» в странах Запада. С этой особенностью китайцев разведчикам необходимо было считаться. Всегда следовало помнить, что китайцы были страшно щепетильны во взаимоотношениях. И нужно было проявить большое умение, такт, а главное – терпение, чтобы убедить китайца взять в первый раз деньги за разведработу, не обидев его. Конечно, это не относилось к проходимцам. От вербовки людей такой категории, как считали некоторые разведчики, работавшие с китайскими агентами, кроме расходов и вреда, ничего другого получить было нельзя. Точка зрения, отнюдь не бесспорная.

Пренебрежение временем и пренебрежение точностью

Другую характерную черту китайца начала прошлого века наблюдательный Смит назвал «пренебрежение временем»:

«…Существует знаменательная разница между приветствием китайца и англосаксонца. Первый обращается к своему товарищу при встрече со словами: „Ели ли вы рис?“, последний же спрашивает: „Как ваши дела?“». Занятие каким-то видом деятельности является нормальным состоянием одного, а приём пищи – нормальным состоянием другого. От этого чувства, которое стало для англичан второй натурой, именно что время – деньги, и которое при обыкновенных обстоятельствах доводится ими до крайнего совершенства, китайцы подобно большинству народов Востока совершенно свободны. Сутки у китайцев имеют только двенадцать часов, и названия этих часов не выражают просто того момента, когда один час уступает место другому, а обозначают в то же время и все пространство времени, приходившееся на данную двенадцатую часть дня, которую обозначало каждое название в отдельности. Таким образом, выражение «полдень», казавшееся таким определенным, как любое иное, употреблялось относительно всего промежутка времени от одиннадцати часов до часу дня. О наручных часах китайский народ в целом не имел ни малейшего представления, и только немногие китайцы, имевшие часы, сверяли по ним свою жизнь.

Пренебрежение временем со стороны китайцев сказывалось в их работе, «качество напряжения» которой чрезвычайно разнилось от «качества напряжения», наблюдаемого в работе англосаксонца. Во всяком случае, в те годы трудно было воспитать в китайце понимание важности быстрого и точного исполнения обязанностей. Известен был случай, когда мешок с иностранной корреспонденцией был задержан в течение нескольких дней между двумя городами, отстоявшими друг от друга на двенадцать миль, только из-за того, что мул почтальона захворал и нуждался в отдыхе. Китайская почтовая служба представляла собой часто пародию того, чем эта служба должна была бы быть.

Никогда, однако, индифферентное отношение китайцев к течению времени не бывало более досадным для иностранцев, как во время простых, частных визитов. В западных странах считали, что подобные визиты ограничивались известным промежутком времени, за пределы которого они не должны выходить. В Китае же таких пределов не существовало. При посещении иностранцев китайцы никоим образом не хотели мириться с той мыслью, что на свете существовало нечто такое, что называется временем и представляло собой ценность. Они готовы были сидеть в гостях часами, даже если и говорить-то уже не о чем было, и отнюдь не собирались уходить.

«Пренебрежение точностью» – ещё одна черта китайца, подмеченная Смитом: «…Китаец обыкновенно говорит: „немного сотен“, „несколько сот“ или „немало“, но подобные показания никогда не облекались и никогда не будут облекаться в установленное и определённое число».

Равнодушие к точности нигде так сильно не проявлялось, как в адресах. Обыкновенное китайское письмо адресовалось крупным почерком «Моему Отцу, Великому Человеку» и т. д., но почти никогда адрес не содержал намёка на имя «Великого Человека», к которому обращался отправитель письма.

Казалось весьма странным, замечал Смит, что такой крайне практичный народ, как китайцы, до такой степени неточен по отношению к именам собственным, как это показывает нам целый ряд наблюдений. Очень часто встречалось, что эти имена писались то через один, то через другой иероглиф, причём вас уверяли, что любой из них годится. Но это ещё не так сбивало с толку, как то обстоятельство, что одно и то же лицо имело несколько имён: фамильное имя, прозвище и, что страннее всего, ещё одно, совершенно уже оригинальное, употреблявшееся при регистрации по случаю допущения к литературным экзаменам. Поэтому иностранцы нередко принимали одного какого-нибудь китайца за двух или трёх человек.

Названия деревень были не менее неопределённы, и иногда одна и та же деревня носила два и даже три существенно отличавшихся друг от друга названия, причём не допускалось даже сомнения, что все три названия были «правильными». Можно было легко обмануть себя, принимая сообщаемые китайцами числа и количества за то, чем они не являлись, т. е. за соответствовавшие действительности.

Уступчивая неуступчивость

Первое понятие о китайцах, писал Смит, мы получаем от нашей прислуги. Бессознательно для них и не всегда к нашему удовлетворению, они являлись первыми наставниками в деле изучения туземного характера, и выученные таким образом уроки самым поразительным образом подтверждались всё более расширявшимися знакомствами в китайской среде. Нельзя было рассчитывать, что приказание будет исполнено буквально так, как требовалось сделать.

В Китае сложился многочисленный класс слуг, которые совмещали «…чрезвычайную преданность с ослиным упрямством – представляя собою благодаря этому неизбежный источник неприятностей». В этой связи иностранцы, хозяева боя, принадлежавшего к вышеперечисленной когорте таких слуг, находились «…в постоянной нерешительности: убить ли его или повысить жалованье!» Китаец-хозяин отлично понимал, что прислуга всячески будет пренебрегать его приказаниями, но он совершенно покорно воспринимал подобную неизбежность.

Нельзя было привести лучшего примера китайского таланта «уступчивости», по мнению англичанина Смита, чем способность китайцев с благовидным лицом принимать порицания. Китаец выслушивал упрёки в свой адрес терпеливо, внимательно и даже радушно и от чистого сердца соглашался, говоря: «Виновен, виновен». Могло сложиться впечатление, что он даже благодарил хозяина за доброту к его недостойной персоне и обещал, что все замечания, которые были только что высказаны, «…будут немедленно, совершенно и навсегда исправлены». Смит писал: «Вы отлично знаете, что эти прекрасные обещания только „цветы в зеркале и яркая луна в воде“, но, несмотря на их несуществующую природу, невозможно не быть тронутыми ими, а это, заметьте, цель, для которой они предназначались».

Подобное же большее или меньшее пренебрежение приказаниями господствовало и среди разных разрядов китайских чиновников во взаимных их отношениях друг к другу, вплоть до самых высокопоставленных из них. Существовали различные причины, каждая из которых могла привести к нарушению известных приказаний, как-то: личная леность, желание услужить друзьям или, наконец, самая могущественная из всех – притягательное влияние денег.

Существует не много сравнений, более метких, считал Смит, чем то сравнение, которое уподобляет китайцев бамбуку. Он изящен, он всюду полезен, он гибок, и он пуст. Когда дует восточный ветер, он гнётся на запад. Когда дует западный ветер, он гнётся на восток. Когда не дует никакого ветра, он совсем не гнётся. Бамбуковое растение принадлежит к породе трав. Легко завязать узел в траве. Однако, несмотря на гибкость бамбука, трудно завязать его в узел.

Талант окольности

Увидел в китайцах начала XX в. Смит и такую национальную черту, которая получила название «талант окольности». Не требовалось обширного знакомства с китайцами, для того чтобы иностранец был в состоянии прийти к тому заключению, что невозможно составить себе понятие о том, что китаец хочет сказать, слушая только его слова, утверждал Смит.

Это наблюдение оставалось справедливым несмотря ни на какое совершенство, достигнутое в разговорном языке: иностранец, быть может, был в состоянии понять каждую фразу, обращённую к нему. Более того, был даже в состоянии написать каждый иероглиф, который слышал в данном предложении. И всё-таки никогда нельзя было однозначно утверждать, что именно говоривший китаец имел себе на уме. Причина этому, конечно, заключалась в том, что говоривший не выразил того, что у него было на уме, а лишь что-нибудь более или менее родственное, из чего он хотел, чтобы собеседник «вывел его мысль или часть её».

Кроме основательного знания китайского языка, всякому желавшему успешно вести дело с китайцами были необходимы ещё большие дедуктивные способности. Но каковы бы ни были таковые способности, иностранец всё-таки во многих случаях оказывался в заблуждении, ибо эти его способности не соответствовали предъявляемым к ним требованиям.

Не так просто, по словам Смита, было установить «цену» услуги, которую иностранцу оказал китаец, и что стояло за его отказом принять денежное вознаграждение. Лицо, оказавшее вам услугу, говорило, что было бы равносильно нарушению всех пяти постоянных добродетелей, если бы оно приняло что-нибудь от вас за такую ничтожную услугу, и что вы, делая ему такое предложение, обижаете его, и что вы удивите его, если будете настаивать на принятии им денег. Что бы это всё означало? Из этого могло следовать, что надежды китайца в отношении размеров ожидаемого вознаграждения «расстроены незначительностью предлагаемой суммы» и что подобно Оливеру Твисту, юному герою Чарльза Диккенса, он «хочет больше». С другой стороны, это могло быть простым намёком на то, что вы теперь или в будущем будете иметь возможность дать китайцу что-нибудь ещё, более подходящее, и что принятие им предложенного вознаграждения явится преградой к получению более «подходящего»; так что китаец предпочитал оставить этот вопрос открытым до более удобного времени.

Если китайцы были так осторожны, когда говорили о своих собственных выгодах, то из всеобщей боязни их – служить источником неприятностей – следовало то, что они должны были быть ещё более осторожными, говоря о других, тем более когда имелась возможность для возникновения всякого рода «хлопот» в будущем.

Несмотря на всю любовь к сплетням и разного рода пустой болтовне, китайцы с замечательным чутьём различали случаи, когда не следовало быть слишком общительным, и при указанных обстоятельствах, в особенности, когда в деле были заинтересованы иностранцы, они представляли собой могилу по своей молчаливости. В многочисленных случаях недалёкие с виду люди, окружавшие иностранцев, могли бы дать советы, знакомство с которыми значительно изменило бы поведение иностранцев по отношению к другим. Но до тех пор, пока китаец ясно не представлял себе ожидавшее его вознаграждение и гарантии предотвращения возможного риска, у него преобладал инстинкт умалчивания.

Одна из черт, которую китайцы разделяли со всем остальным человечеством, заключалась в желании не обнародовать дурные вести в течение как можно более продолжительного времени и сообщать их лишь в замаскированной форме. Но «приличие», соблюдаемое среди китайцев, требовало, чтобы этот обман доводился до таких размеров, которые могли показаться в то же время и удивительными, и напрасными.

Не всегда и не во всем китайцы показывали себя людьми рациональными, практичными. Это необходимо было учитывать. Вместе с тем нельзя было отнять у них находчивости, изобретательности, просто изворотливости.

Доказательством тому характеристика-сравнение мыслительной деятельности китайца и японца, данная во времена первого знакомства европейцев с азиатскими государствами и их народами. «Если японцу нужно разбить твёрдый орех, – писал один англичанин, побывавший в Китае, – он берет молоток и одним ударом делает это. Китаец же начинает, прежде всего, искать, нет ли у данного ореха какой-либо щели, в которую можно было бы вставить клин. И только если орех оказывается совершенно целым, он прибегает к более радикальным средствам, чтобы раскрыть его».

Изучение мыслительной деятельности китайцев начала XX в. позволило некоторым исследователям утверждать, что для них свойственны определённые стереотипные подходы к восприятию окружающей действительности. Стереотипное мышление стало основной наиболее привычной формой мышления населения страны. Причём стереотипы мышления китайцев национально отличные, часто не укладывавшиеся в логику мышления европейцев.

Очевидно, что всё вышесказанное касалось определенных социальных групп; оно было несколько преувеличено и в определённой степени утрировано, но с возможностью проявления таких черт национального характера Зорге сталкивался и обязан был их учитывать в своей разведывательной деятельности. И как следствие – воспитывать в нужном направлении своих помощников из числа китайцев.

Наряду с вышеперечисленными национально-психологическими характеристиками присутствовал и целый ряд других, как-то: трудолюбие, кропотливость, смётка, расчётливость, бережливость, настойчивость, старательность, терпеливость и упорство, которые должен был рассмотреть Рихард Зорге в китайцах (и рассмотрел) за годы своего пребывания в стране и найти им применение при организации агентурной работы.

«Надо помнить, что это – враг серьёзный, настойчивый, терпеливый, энергичный и ловкий»

Опасным становился китаец, если он оказывался по другую сторону баррикад и перед ним стояла задача выявить и уничтожить представителей Коммунистической партии Китая и Коминтерна, вскрыть и искоренить советскую агентурную сеть в стране.

Александр Яковлевич Максимов, посол России в Китайской империи во второй половине XIX в., оставил свидетельство о таком китайце.

«Со словом „китаец“ в воображении большинства связывается понятие о существе слабом, апатично-сонливом и, вместе с тем, тихом и безответном, – писал Максимов в своих политических этюдах, увидевших свет в 1888 г. – Между тем китайцы далеко не таковы, какими их представляет себя значительная часть русского общества и почти все русские дипломаты. Надо помнить, что это – враг серьёзный, настойчивый, терпеливый, энергичный и ловкий; вместе с тем враг в высшей степени хитрый, двуличный, притом злой и злопамятный».

Максимов видел в Китае грозного противника, с которым уже через 25 лет придётся столкнуться России, о чем и пытался предупредить общественное мнение страны: «Общая характеристика наша нисколько не преувеличена; китайцы оправдали её как своей историей, так и приёмами, употребляемыми ими при переговорах и выполнении заключённых контрактов. Отсюда ясно, что Китай – враг в высшей степени опасный, несмотря на свой консерватизм, который к тому же не вечен. В недалёком будущем и Китая коснётся могучая рука реформ, и он выйдет на путь прогресса и цивилизации. Слишком легкомысленно думают некоторые, что Китай распадётся тотчас же, как только его коснутся реформы, что он не способен воспринять их без вреда для своего государственного организма. Китай – не старец, как думают многие, который хочет только растянуть машинкой свои морщины и подкрасить лицо; тот старец жил тысячи лет и уже отжил; в настоящую минуту растёт на его прахе новое, молодое, свежее дерево, обильно поливаемое нашими европейскими врагами. Пройдёт четверть столетия, и это дерево сделается могучим и крепким; если мы вовремя не обрубим его свежих ветвей, то они раскинутся на Амур и бросят тень на наши среднеазиатские владения.

Через двадцать лет, может быть и раньше, мы увидим пред собой на крайнем Востоке грозную, достаточно дисциплинированную, хорошо вооружённую китайскую армию, которая потребует у нас возвращения древних владений Поднебесной империи, как это уже бывало не однажды.

Мы уже указали выше, что Китай – держава с особенными государственными тенденциями; он никогда, например, не откажется от возвращения земель, некогда ему принадлежавших, и будет стремиться войти в свои прежние границы. В этом мы твёрдо убеждены. В то же время надо помнить, что спор за преобладание в Азии должен решиться не только между Россией и Англией. Мы уверены, что Китай непременно будет третьей державой, которая примет в недалёком будущем участие в этом горячем, может быть кровопролитном, споре. Мало того, китайская раса должна прийти в столкновение с белым населением Европы и Америки по поводу главнейших вопросов цивилизации, и это неизбежное столкновение затормозит прогресс человечества на более или менее продолжительное время. Отсюда видно, что Россия должна быть готовой к борьбе с Китаем, которая возникнет в течение предстоящего двадцатипятилетия, должна быть готовой дать отпор китайским полчищам и quasi-цивилизаторским замыслам Поднебесной империи».

Необходимость учёта своеобразного мышления китайцев

Своеобразное мышление китайцев следовало обязательно учитывать при привлечении к сотрудничеству с разведкой лиц из числа местного населения. Вербовка в Китае представляла собой трудную и сложную задачу для разведчика. Дать единый рецепт для вербовки китайца не представлялось возможным, как, впрочем, невозможно было дать его и для всех остальных стран. Вербовка агентов напрямую была связана с индивидуальностью лица, привлекавшегося к сотрудничеству с разведкой, а поскольку не существовало двух совершенно одинаковых индивидуумов, постольку и при вербовке нельзя было пользоваться одним и тем же методом, а в каждом отдельном случае следовало изыскивать различные подходы и применять новые методы. Все сказанное не означало, что не существовало общих подходов при вербовке китайцев первой трети XX в., исходя из их национально-психологических особенностей.

Задача вербовки китайцев усложнялась ещё и тем, что китайцы, как отмечалось выше, мыслили иначе: китаец мыслил так же, как и писал, – образами. Пока с китайцем говорили о вещах и предметах, которые он легко воспроизводил у себя в голове, китаец всё понимал и усваивал, но как только речь заходила об отвлечённых понятиях, китаец только делал вид, что понимает.

Поэтому разведчикам в Китае следовало вырабатывать у себя способность все отвлечённые понятия в разговоре передавать так, чтобы китаец мог всё сказанное представить в виде образа. При разговоре с китайцами рекомендовалось говорить, как правило, короткими фразами и, закончив одну мысль, следовало незаметно задать вопрос, из ответа на который можно было заключить, понял ли вас собеседник, а главное, понял ли он вас так, как вы этого хотели. Это было особенно важно ещё и потому, что большинству разведчиков приходилось разговаривать с китайцами через переводчиков, а почти все переводчики (исключения были очень редки) при переводе вставляли много отсебятины, разбавляя мысль разведчика своими пояснениями. От этого очень часто случались большие ляпсусы.

В 1926 г. перед пекинской резидентурой была поставлена задача выяснить, в каких районах Хэнани дислоцируются отряды «Красных пик» и связаны ли они с Фань Синминем, командиром 13-го корпуса. («Красные пики» – организация деревенской самообороны в Китае, члены которой были вооружены пиками с красными кисточками. Возникла во втором десятилетии XX века, боролась с грабежами и произволом милитаристских войск.) Для выполнения этой задачи был выбран агент – китаец, окончивший трёхмесячные курсы разведки и уже проработавший месяцев пять самостоятельно. Переводчик при постановке задания был из русских, выросший в Китае и говоривший по-китайски лучше, чем по-русски. Понадеявшись на то, что и агент, и переводчик достаточно опытны, руководитель агента не стал уточнять, насколько правильно понято агентом задание. К этому следовало добавить, что агентом был бывший студент Пекинского университета, коммунист.

Агент, получив задание, уехал и пропадал месяца полтора, и в резидентуре уже посчитали его погибшим. Вдруг он появился и представил целый доклад о проделанной работе. Оказалось, что агент был занят организацией отрядов «Красных пик» и связью их с Фань Синминем. Донесение заканчивалось просьбой предоставить ему оружие, которое он обещал достать для отряда у левых гоминьдановцев (последнее было сказано в целях конспирации). Когда стали выяснять, почему всё это произошло, то оказалось, что переводчик во время передачи задания был настроен философски и вместо того, чтобы передать задание, пустился в пространное объяснение того, какую пользу могут принести «Красные пики» и как важно их организовывать для пользы китайской революции.

Из этого примера легко представить, до чего можно договориться с незнакомым китайцем и неважным переводчиком, если уже достаточно опытный «интеллигентный» агент и хороший переводчик смогли так исказить простое задание.

Огромное большинство нелепостей и ляпсусов, которые имели место при организации агентурной работы с китайцами, происходили именно оттого, что китайцам не сумели объяснить того, чего хотели, а переводчики, не умея передать то, что от них требовалось, стеснялись об этом сказать и передавали так, как, им казалось, будет понятнее для китайцев.

Немаловажно при работе с китайцами было усвоить и понять их манеру общения и, исходя из этого, оценку ими иностранцев, с которыми им приходилось общаться. Многие из разведчиков при разговорах с китайцами старались на первых порах подражать их манерам, рассчитывая скорее завоевать их расположение. И это было совершенно неверно. Мало того, что подобное подражание выглядело очень смешно, так как китайские церемонии очень сложны и не случайны, но главное, подобное поверхностное копирование раздражало собеседника.

При разговоре с китайцами следовало держаться как можно естественнее. При этом следовало помнить, что китайцы не любили и не понимали поспешности как в разговоре, так и в решениях каких бы то ни было вопросов.

Быстрый ответ на вопрос, по китайским понятиям, вовсе не свидетельствовал о знакомстве собеседника с предметом разговора или остроте его ума, а как раз наоборот. Быстрый ответ, по мнению китайцев, означал «непроходимое легкомыслие и глупость». Степенность и медлительность в поддержании разговора в глазах китайцев говорили о положительности и солидности собеседника.

Сами китайцы никогда не позволяли себе ни при каких обстоятельствах горячиться или нервничать, это являлось признаком дурного тона. Умение владеть собой расценивалось китайцами очень высоко и было возведено ими в добродетель. Такого же умения владеть собой китаец искал и у своего собеседника.

При самом незначительном разговоре китаец зорко наблюдал за собеседником, и по тому, как тот себя держал, делался вывод о его солидности и значимости. Человек, малознакомый с психологией китайцев, никогда не понимал и не замечал, как реагирует китаец на ту или другую ситуацию. Лицо китайца никогда ничего не выражало.

Одному из советских разведчиков в Пекине в 1927 г. пришлось стать свидетелем казни простых китайцев. И при всём своём старании очевидец казни не смог ничего уловить на лицах китайцев, кроме самого невозмутимого равнодушия, как будто всё, что делалось вокруг, их абсолютно не касалось. То же самое равнодушие было и на лицах многочисленных зрителей.

Выразителем внутренних переживаний у китайцев являлись руки, и главным образом – пальцы. Достаточно было понаблюдать за нервным китайцем, чтобы увидеть, что его руки все время чем-нибудь заняты.

При разговоре с китайцами, когда нужно было наблюдать за впечатлением, которое будет производить на них разговор (а разведчику это требовалось всегда), их нужно было усаживать так, чтобы можно было незаметно наблюдать за руками и пальцами собеседника. По их движениям можно было следить за реакцией китайца на содержание беседы. Было замечено, что во время важных разговоров китайцы старались сидеть так, чтобы скрыть свои руки от собеседника. Поэтому важные разговоры с китайцем следовало вести в непривычной для него обстановке.

В то время, когда китаец начинал нервничать, он проделывал пальцами самые невероятные движения. Медленное поглаживание колен служило признаком довольства и уверенности китайца. Но если это поглаживание делалось быстрым и при этом приходили в движение пальцы, то это означало, что китаец или растерялся, или был чем-то недоволен. Большой палец у китайцев особо подвижен и больше других служил выразителем их настроений. Следить за пальцами китайцев не так легко, потому что при разговоре они старались руки спрятать. Кроме того, нужно было и самому хорошо владеть собой, чтобы не обнаружить своего наблюдения за руками собеседника. У интеллигентных китайцев пальцы не выделывали различных движений, а лишь слегка вздрагивали, что было уловить очень и очень трудно.

Деловые разговоры с китайцами никогда не следовало вести за едой. Еда сама по себе считается у китайцев делом, и делом очень важным. Еда – главная радость китайцев. Китайцы живут для того, чтобы есть. После еды китаец, посидев 5–10 минут, уйдёт. Таким было требование этикета. Вот эти десять минут лучше всего было употребить на то, чтобы договориться о времени новой встречи, на сей раз уже для деловой беседы. Во время беседы необходимо было подавать чай, лучше китайский без сахара.

Следовало также помнить, что если китаец во время разговора откидывался на спинку стула или занимал весь стул (как правило, китайцы при деловых разговорах сидели на кончике стула; чем меньше занимал площадь сидения стула, значит, собеседник пользовался бóльшим уважением), это означало, что всякие дальнейшие разговоры с этим китайцем следовало прекратить, ибо подобный жест означал полное неуважение к собеседнику и даже презрение.

Всё сказанное разведчику необходимо было знать и учитывать в отношениях с китайцами как до вербовки, так и в процессе работы с ними, если они дали согласие на сотрудничество. В ходе работы с завербованными уже агентами нужно было следить за тем, чтобы не потерять своего авторитета в их глазах, а потерять его было очень легко.

Так, даже быстрое и аккуратное выполнение самых законных требований агентов неизбежно влекло за собой то, что агент начинал оценивать себя слишком высоко. И, как следствие, это приводило к переоценке агентом собственной личности; он начинал засыпать своего руководителя самыми нелепыми требованиями, и, когда они не выполнялись, агент-китаец начинал критиковать своего руководителя, что означало сильную угрозу его авторитету.

В состав агентурной сети пекинской резидентуры в 1926 г. был включён незадолго до этого завербованный агент, который только начинал работать. Его умышленно держали в отношении оплаты в «чёрном» теле, во-первых, потому что он только начал работать самостоятельно, а также и потому, что китайцам никогда нельзя было выплачивать деньги слишком аккуратно и ни в коем случае не выплачивать деньги авансом, а всегда только за выполненное задание. Случилось так, что с этим агентом в отсутствие его непосредственного руководителя перед отправкой его на задание инструктаж проводил один очень опытный разведчик, но совершенно не знавший психологию китайцев. Когда зашла речь о деньгах, то агенту было обещано, что впредь он будет получать деньги всегда аккуратно. Более того, ему было объяснено, что несвоевременная присылка денег вредна для работы, и было высказано удивление, почему до сего времени задерживалась выплата денег. Агент уехал на работу. На несчастье случилось так, что после этой беседы никак нельзя было выслать этому агенту денег вовремя. Не получив сразу денег, агент прислал письмо с резкой критикой не только задержки денег, но и постановки работы и даже самой работы.

В связи с отсутствием в Китае единого устного национального языка, видимо, и не следовало предпринимать попыток его изучения разведчиками ещё до командировки, а стоило попытаться осваивать тот диалект языка, который использовался в местах пребывания, в данном случае в Шанхае (насколько это возможно). Поэтому все предшественники Зорге так или иначе работали с китайскими источниками через англоговорящих (реже русскоговорящих) китайцев-посредников – вербовщиков и одновременно руководителей агента-источника (групповодов, если источников было несколько), среди которых были иностранцы, белогвардейцы, а иногда и китайцы.

Конечно, не исключался прямой контакт с англоговорящими китайцами, представителями военной, политической и экономической правящей элиты. Но это было, скорее, редкое исключение, чем правило.

Лучшими вербовщиками китайцев являлись, конечно, сами китайцы. Они друг друга хорошо понимали и быстро находили общий язык. При работе с китайцами-вербовщиками необходимо было следовать одному непременному условию – постоянный и непрерывный контроль за ними. Предшественники Зорге считали, что найти в Китае более или менее честного китайца-вербовщика – «это – всё, это – основная задача».

Большинство китайцев-агентов стремились сделаться вербовщиками. И редкий китаец-агент не занимался вербовкой или не пытался попробовать свои силы в этом непростом и опасном деле. Практика агентурной работы в Китае свидетельствовала о том, что в большинстве случаев китаец-агент из определённой социальной среды, проработав 3–4 месяца, выступал с предложениями привлечь к сотрудничеству с разведкой знакомых ему лиц. За этим предложением скрывалась возможность получить себе «комиссионные» из денег, выделяемых на содержание новых источников или агентов.

Настойчивое предложение принять на службу нового человека означало, что китайскому агенту была нужна прибавка к жалованью. Подобная просьба, выраженная прямо, считалась китайцем неэтичной и роняла его достоинство. Прибавка к жалованью и запрещение вновь заниматься вербовкой, однако, ни к чему не приводили. Китайцу невозможно было втолковать, что он не должен заниматься вербовкой, а должен выполнять свою работу. Он поймёт, что его протеже было отказано в работе только потому, что тот плох, и будет выбиваться из сил, чтобы найти такого агента, который оказался бы подходящим и был принят на службу. К этому следует добавить, что далеко не всегда предлагаемые кандидатуры представляли интерес для разведки.

Из этой, казалось бы, тупиковой ситуации был найден выход в пекинской резидентуре. Лучшим и испытанным средством заставить китайца-агента продуктивнее работать и не заниматься вербовкой являлась оплата агента не месячным жалованьем, а сдельно, т. е. оплата за каждое сведение отдельно. При такой оплате все стремления агента были направлены к количеству и качеству даваемых им сведений, и ему просто некогда было заниматься вербовкой. Такая оплата представлялась наиболее подходящей к понятиям китайца получения денег за сотрудничество с разведкой.

В пекинской резидентуре в 1926 г. была установлена оплата сведений за каждый иероглиф донесения. Платили от четверти цента до десяти центов за иероглиф, смотря по важности донесения. И чем больше варьировали оплату (назначая по 1 центу, 3/4, 1/2, 1/4 и т. д. цента за иероглиф), тем больше проникался агент уважением и к работе, и к самому себе.

Такой метод оплаты, кроме того, давал возможность оплачивать работу агента по заслугам, а не платить ему жалованье при отсутствии с его стороны какой бы то ни было работы. А это случалось очень часто. И если агент действительно в тот или иной период времени не мог дать никаких сведений, то лучше было дать ему авансом на жизнь вперёд.

Понятно, что всех агентов перевести на сдельную работу никогда не удавалось, и поэтому пришлось изыскивать другие пути заставить агентов и лучше работать, и не заниматься вербовкой. В пекинской резидентуре, в частности, с успехом применялся следующий способ. Агенту выдавалась сверх положенного жалованья ещё небольшая сумма денег «на работу». Таким образом, агенту предоставлялась возможность вербовать новых агентов или источников с последующим руководством ими.

Такой агент, получавший жалование и оплаченные расходы на вербовку агента, считал себя «важной птицей» и старался работать активнее, придерживая для себя часть денег, отпускавшихся на вербовку. На такой подход нужно было рассчитывать с самого начала и при назначении жалованья, и при определении суммы денег на вербовку. Этот способ оплаты давал возможность заставить агента прилично работать и без особых затрат удовлетворял китайскую особенность приработать к своему жалованью из денег, отпускавшихся на работу.

К выводу, что «лучшими вербовщиками китайцев являются, конечно, сами китайцы», Зорге пришёл сам и всё своё внимание сосредоточил на подборе вербовщиков из китайской среды.

Это были не просто вербовщики. Это были помощники резидента из китайской среды («сотрудники-китайцы», по словам самого Зорге). Им можно было политически доверять. Они в достаточной степени владели английским языком и имели определённые связи в различных кругах китайского общества или могли завести таковые.

Была ещё одна немаловажная особенность в отношениях Зорге с китайскими помощниками. Она основывалась на доверии друг к другу, и в первую очередь на доверии к Зорге со стороны китайцев, поэтому и отношения являлись доверительными.

Китайцы очень тонко чувствуют фальшь. В письме от 20 декабря 1922 г., адресованном А. А. Иоффе, Сунь Ятсен так объяснял невозможность политического и военного альянса с У Пэйфу: «…Я боюсь, что на него нельзя положиться или, как говорим мы, китайцы, он НЕИСКРЕНЕН (выделено Сунь Ятсеном. – Авт.)».

Интуитивно, видимо, не подозревая об этой национально-психологической особенности китайцев, Зорге строил отношения с ближайшим своим окружением из числа помощников-китайцев, основываясь на взаимном понимании и уважении к образу мыслей другого человека. И чувствуя такое отношение к себе, китайцы сами становились более отзывчивыми. Взаимопонимание возникало не сразу, а строилось постепенно и со временем перерастало в доверие.

Поэтому доверительность в отношениях с китайцами играла большую роль в разведывательной деятельности Зорге. Устанавливать доверительные отношения с людьми, с которыми он работал (и не только с китайцами), было характерной чертой Зорге.

А о том, что Зорге достиг доверительности в отношениях со своими помощниками-китайцами, свидетельствовала теплота, с которой он давал им характеристики.

Эти китайские помощники выступали как групповоды, потому что именно они встречались с источниками и руководили ими, т. е. отсутствовало непосредственное руководство агентами-источниками со стороны «Рамзая» и его заместителя. Без них резидент оказался бы беспомощным в руководстве китайской агентурной сетью. Такие китайские помощники составляли костяк резидентуры. Они руководили в большинстве случаев агентами-групповодами из числа китайцев на местах – в Нанкине, Кантоне, Пекине и других городах. Эти помощники резидента выступали в ряде случаев и как переводчики. Именно в этом качестве некоторые из них первоначально были привлечены к сотрудничеству с военной разведкой. Именно использование китайских помощников в качестве переводчиков позволяло легендировать их связь с советской разведкой.

Агенты из числа иностранцев также в ряде случаев выступали в качестве групповодов, но таких же, как и они сами, агентов из числа иностранцев.

1.5. «В Китае нельзя называть имён, ибо это считается вызовом» («Абрам» – Бронин¹¹)

«Чжунчжэн» («занимающий центральное положение, выбирающий золотую середину и являющийся человеком справедливым и правильным») (Официальное имя Чан Кайши)

В Китае того времени не существовало обязательных правил прописки граждан по месту жительства, не было регистрации актов рождения, не велась статистика населения ни в масштабе страны, ни в пределах крупных населённых пунктов. А это означало, что полиция не располагала фотокарточками таких разыскиваемых ею лиц, как, например, Сяо, который как и Цай и многие другие находился на нелегальном положении.

К этому надо ещё добавить особенности китайских фамилий и имён.

Каждый китаец имеет фамилию («прозвание») и имя.

Во времена Зорге огромнейшее большинство фамилий и имён состояло из трёх частиц: Чэнь Цзи-тан, Хуан Шао-сюн и т. д. По современному правописанию последние две частицы пишутся слитно. Первая частица являлась и является основным фамильным именем («прозванием»), по которому обращались к человеку – мистер Чэнь, Мистер Хуан и т. д. А последние две – именем: Цзитан, Шаосюн и т. д.

В 20-х годах XIX века в Китае для 200 миллионов жителей мужского пола насчитывалось около 400 «прозваний», издревле принятых и сделавшихся неизменными, потому что каждый мужчина обязан носить «прозвание» того дома, из которого он происходит по мужской линии, а произвольно принимать посторонние или изобретать новые «прозвания» было запрещено законом. «Все китайские прозвания собраны в одну учебную книжку под названием Бо-цзя-син, что от слова в слово значит: прозвания ста семейств. Отсюда европейские ориенталисты не без основания выводят, что китайский народ первоначально состоял не более как из ста семейств».

В Китае XIX века не существовало определённых имён, а давались они детям по желанию родителей или старших и могли быть изменены «при каждом обстоятельстве, показывающем значительное изменение в возрасте дитяти». Награждая детей соответствовавшим возрасту именем, родители выражали свои пожелания ребёнку, свои надежды, которые связывали с ним, веру в него. «Только имени принятого при поступлении в казённое училище или при определении в должность переменить уже невозможно, и кто самовольно это сделает, судится как самозванец». Но и здесь существовали «законные» исключения. Чиновник, имевший имя, одинаковое с именем какого-либо князя или вельможи, должен был переменить его. Если случалось, что два чиновника, служившие в одной губернии, имели одинаковое имя, то младший из них должен был переменить своё.

Употребление собственного имени в Китае в процессе коммуникаций было весьма противоречиво. Имя в понятии китайцев заключало в себе что-то унизительное. С другой стороны, только государи – подданных, родители – детей, дядя – племянника, господин – слугу, старший – низкого или мальчика могли называть именем; «прочим же называть другого по имени вменяется в неучтивость и даже принимается за личное оскорбление».

Если в учтивых разговорах случится лично спросить кого-нибудь о его имени, то для избежания самого слова «имя» употребляют слово «непроизносимое». Например, вместо вопроса: «Позвольте узнать ваше имя» – надобно сказать: «Позвольте узнать ваше непроизносимое». В разговорах вообще один другого называют прозванием, прибавляя к нему другие учтивые слова, смотря по чину, возрасту и состоянию, или вместо прозвания употребляют нижепринятые учтивые наименования. В судебных бумагах и частных актах обыкновенно подписываются своим прозванием и именем.

Фамильный иероглиф у китайцев предшествует имени собственному: сначала принадлежность к дому, к клану, потом – личность, которая вторична.

Все вышесказанное прекрасно подтверждается теми изменениями в имени человека, фамилия которого очень часто упоминается в ходе повествования. Речь идет о Чан Кайши. Его настоящие имя и фамилия – Цзян Цзеши, Цзян Чжунчжэн. Что же касается принятого у нас имени – Чан Кайши, то это – искажённая транскрипция его подлинных фамилии и имени, которые попали к нам в русский язык не непосредственно, а через английский перевод с китайского (Chiang Kai-shek); при этом английская транскрипция делалась не с нормативного общепонятного китайского языка, а с южного, провинциального, да к тому же ещё и искажённого, диалектного произношения.

При рождении Цзян получил имя Жуйюань, что буквально означало «Благой первенец». В детстве у него было и другое имя – Чжоутай, что означало «Тщательность, осторожность и надёжность». Когда мальчик начал учиться, то ему дали школьное имя, имя ученика – Чжицин, что означало «Чистота помыслов, целей, устремлений». Позже он получил от матери два взрослых имени Цзеши (повседневное, обиходное имя) и Чжунчжэн (официальное, торжественное имя). Сам Цзян, объясняя смысл, который мать вкладывала в эти имена, подчёркивал, что она хотела, чтобы её сын был таким же, как «Цзеши», то есть «Непоколебимым, как утёс», прямым и честным человеком, чьи поступки и деяния отличны от поведения обычных людей; мать видела в ребёнке выдающегося человека. Она дала ему и имя «Чжунчжэн», то есть «Занимающий центральное положение, выбирающий золотую середину и являющийся человеком справедливым и правильным», потому что таким именем в Китае с древности называли людей прямых и нелицеприятных по характеру. Именно имя Чжунчжэн и предпочитал он сам. Этим именем Цзян начал пользоваться с 1918 года, то есть с того момента, как прибыл в Гуанчжоу и твердо встал на сторону Сунь Ятсена. Другое своё имя, то есть Цзеши, Чан Кайши использовал в качестве псевдонима, издавая в Японии в 1922 году журнал «Цзюнь шэн».

В Китае Чан Кайши называли: председатель Цзян, главнокомандующий Цзян, президент Цзян. Наконец, как это бывает с некоторыми людьми в Китае по достижении ими почтенного возраста, его стали называть и Цзян-гун. Слово «гун» означало с древнейших времён самый высокий или высший чиновный сан, что ставило человека во главе правления в стране.

Создание ядра китайской агентурной сети

Основной костяк шанхайской резидентуры, состоящий из китайцев, был привлечён к сотрудничеству «Рамзаем» осенью 1930 и в 1931 г. при помощи Агнес Смедли, которая способствовала в подборе кандидатов из числа своих знакомых. «Из находившихся в Китае лиц я рассчитывал только на Агнес Смедли, о которой слышал, ещё когда находился в Европе, – писал в „Тюремных записках“ Зорге. – Я попросил её помощи в организации моей группы в Шанхае и особенно в подборе сотрудников-китайцев. Стал насколько возможно чаще встречаться с её знакомыми из числа китайцев. Прилагал большие усилия, чтобы подружиться с этой компанией, согласной вместе работать и сотрудничать с иностранцем в интересах левого движения». «Компанией», готовой к сотрудничеству, но ещё не привлечённой к таковому.

Закрепление отношений со знакомыми Смедли (и не только с китайцами) и перевод этих отношений в агентурные – единоличная заслуга Зорге. Только Зорге мог рассмотреть оперативные возможности каждого из своих новых знакомых и дать им дальнейшее развитие, использовать их для создания жизнестойкой, эффективно работающей агентурной сети.

Зорге очень высоко ценил Агнес Смедли. Вот её характеристика, данная «Рамзаем» ориентировочно в середине 1932 г.: «…№ 4. Анна (псевдоним. – Авт.). Источник связан с широкими кругами журналистов и политических деятелей. Поступающая через него информация весьма обильна и ценна, но связь с ним очень сложна и затруднительна. Качество работы всецело зависит от личных взаимоотношений источника с резидентом».

Итак, Агнес Смедли была очень ценна, но без личных, тесных, доверительных отношений возможность её использования была значительно ограничена. Она никогда не воспринимала себя агентом. И в этом была искренна. Агнес знала, каким учреждением Зорге был направлен в Шанхай, но в её представлении не было ясной грани между линией работы «Большого дома», т. е. Коминтерна, и Разведывательного управления.

Как в «Тюремных записках», так и в показаниях японскому следователю, Зорге привёл несколько китайских родовых имён («прозваний») без упоминания собственных имен китайцев, находившихся с ним «в непосредственных контактах» – Ван, жена Вана, Тюи, Чан, Пай, Ли и Шин, – ничего общего не имевших с реальными родовыми именами китайской агентуры. Характеристика, данная Зорге своим китайским агентам, была безлика и очень скупа, что не оставляло никаких возможностей для зацепок в реальной жизни. При этом Рихард ссылался на то, что «…очень трудно запомнить китайские имена, да и много лет прошло с тех пор».

Более того, китайское имя одного и того же агента после зашифровки и дешифровки его английского или немецкого аналога звучало совершенно по-разному, и существовало несколько вариантов перевода одного и того же имени, подчастую далёких друг от друга и мало похожих на оригинал.

Зная об этом, Зорге, тем не менее, считал не лишним подстраховаться, чтобы не ставить под удар японской полиции своих китайских помощников, которые могли в тот момент находиться на территории оккупированного Китая.

Следует оговориться, что каждому агенту обычно присваивался (помимо псевдонима) и цифровой номер. Согласно последней схемы шанхайской резидентуры (составлена в январе 1933 г.), первая цифра с двумя нулями обозначала город: например, 800 – Кантон, 200 – Пекин, Нанкин – 100. Вместе с тем это правило «Рамзай» почему-то не распространил на Шанхай.

Встречались случаи, когда резиденты (а это была их прерогатива), позиционируя агента, ограничивались одним цифровым номером. Каждый резидент, принимая агентурную сеть, если не распускал её, то начинал работу со смены псевдонимов и цифровых номеров агентов. Болезненная страсть к смене номеров и псевдонимов коснулась и Зорге. Он неоднократно менял нумерацию и псевдонимы своих агентов. Подобная чехарда не раз ставила в тупик Центр, который гадал «на кофейной гуще», что за личность скрывается под тем или иным номером. И догадка далеко не всегда соответствовала действительности. Что скрывалось за увлечением менять номера – своеобразное понимание правил конспирации, желание запутать противника? А на деле удавалось поставить в тупик только собственный Центр.

Выбор своих первых китайских помощников, как уже отмечалось, Зорге производил из уже имевшихся знакомых Смедли. «В это время у меня было два близких друга китайца, у которых я спрашивала руководства и совета, – писала 19 июня 1933 г. Агнес Смедли. – Одним из них была Цай Юншан [Tsai Yung-shang] („Тюи“ в „Тюремных записках“ Зорге), и её муж Тун Шаомин, [Tung Shao-min], а другим профессор Чэнь Хансен [Chen Han-seng]».

Муж Цай всегда находился в тени своей жены, которая играла первую скрипку в этой паре (поэтому его Агнес и не посчитала). Цай проходила под № 801, в последующем, при «Абраме» (Бронин) имела № 501 и псевдоним «Капитан».

По воспоминаниям Урсулы Гамбургер, Цай была «…юная миловидная китаянка с короткой прической, бледным лицом и несколько выпирающими зубами… Она отличалась интеллигентностью, мужеством и скромностью».

До мая 1935 г. Цай сотрудничала с военной разведкой, являясь одной из основных фигур резидентуры. В этой связи любопытно формирование её взглядов и побудительных причин, приведших к такому сотрудничеству. Её биография показательно характеризует окружение Смедли, из которого Зорге «черпал» кадры для своей резидентуры.

Цай Юншан родилась в крупной буржуазной семье в Кантоне в 1904 г. Её дед был крупным торговцем, обладавшим капиталом около 10 тыс. гонконгских долларов. Он владел в Гонконге множеством складов, магазинов и домов. Дед Цай умер, когда ей исполнилось два года. Действительной главой в семье была мать Цай, очень способная и властолюбивая женщина. Она отдала детей в раннем возрасте в школу. Мать недолюбливала Цай, потому что та была похожа на своего покойного брата. Когда мать думала о своём покойном сыне, она обычно ругала Цай, что та родилась девочкой, а не мальчиком. Из-за отсутствия родительской любви Цай постоянно себя чувствовала одинокой и подавленной. Отец курил опиум. Бабушка Цай была хитрая и жестокая женщина и вызывала страх у своей внучки. У её бабушки было много рабынь, с которыми она обращалась очень жестоко, она их била и замучивала до смерти. Несмотря на обеспеченное материальное положение, Цай чувствовала себя несчастной – одинокой и подавленной. Когда ей было только одиннадцать лет, она носилась с мыслью о бегстве из дома. В гимназии, попав под влияние одного учителя, Цай возненавидела свою мать и осознала необходимость борьбы за личную свободу. Мать Цай дважды пыталась насильно выдать её замуж. Первый раз в 1917 г., второй – в 1919 г. Но Цай отчаянно боролась против этого и, в конце концов, победила.

Цай вступила в генеральный союз гуандунских студентов, который в то время был довольно радикальным, и целый год принимала участие в борьбе за массовое просвещение. Она совместно с несколькими товарищами по учёбе организовала школу для бедных детей. С тех пор Цай «пришла в соприкосновение с беднотой», узнала про тяжёлые условия жизни бедняков и была переполнена сочувствием к ним.

Весной 1919 г. Цай окончила гимназию. После борьбы за свободный брак она повела борьбу за высшее образование. Цай просила мать послать её в Пекинский национальный университет для продолжения учёбы, но та отказала ей в этом, а также в материальной поддержке. Цай вынуждена была остаться в Кантоне. В 1920 г. дядя Цай взял её с собой в Шанхай. Он обещал помочь ей, но из-за болезни Цай не смогла выдержать полный экзамен.

Осенью 1921 г. Цай удалось поступить в Иенчинский (Yenching) университет в Пекине. Первоначально материально ей помогала сестра. А вскоре и мать примирилась с выбором дочери и оказывала ей материальную поддержку до окончания в 1926 г. социологического факультета университета.

Во время учёбы в университете Цай дважды принимала участие в антиимпериалистическом движении: первый раз 30 мая 1925 г.¹², второй раз 18 марта 1926 г.¹³ во время расстрела в Пекине демонстрации протеста против японской провокации в порту Дагу.

После окончания университета она вернулась в Кантон в июле 1926 г. Там она получила возможность «…связаться с вождями профсоюзов, крестьянских союзов, а также имела возможность изучить теорию революций». Цай начала сознавать необходимость пролетарского руководства в китайской революции. Она видела путь, по которому должен идти Китай. В конце концов Цай стала членом Гоминьдана и в конце 1926 г. последовала с Северной экспедицией в Ухань. Она работала в социальной секции политотдела 11-й национальной армии. Потом до разрыва между Гоминьданом и компартией Цай работала в крестьянском отделе Гоминьдана. После разрыва с коммунистами она ушла из Гоминьдана.

Цай имела намерение вступить в компартию и последовать за крестьянскими войсками, которыми руководил Мао Цзэдун. Но её план сорвался из-за болезни мужа, вызванной переутомлением. Нужны были средства для его лечения.

В ноябре 1927 г. Цай уехала в Кантон. Вскоре там разразилось кантонское восстание. Она видела подъём и падение кантонской коммуны и была свидетелем резни многочисленных товарищей гоминьдановскими войсками. С тех пор она освободилась от иллюзий относительно так называемого левого Гоминьдана.

Цай много трудилась, чтобы заработать средства на поддержание жизни своего мужа. Она планировала вступить в компартию после его выздоровления.

В конце 1928 г. Цай с мужем Туном вернулась в Шанхай. После выздоровления Тун опять начал работать. Средства на жизнь семья зарабатывала литературным трудом.

В 1929 г. Цай и Тун вновь установили контакты с членами компартии – бывшими товарищами по школе и знакомыми из Уханя. Они вели некоторую культработу в партии. Вначале под покровом миссионерской организации (Shih Chieh Hsueh Hui) Цай и Тун редактировали ежемесячник «World Monthly» и превратили его в антиимпериалистический орган. Кроме своих статей они постоянно помещали заметки товарищей. К концу 1929 г. журнал стал всё более популярным среди интеллигенции и студентов. Изменение направленности ежемесячника вызвало недовольство руководства миссионерской организации, которой принадлежал журнал, и Тун был отстранён от редактирования.

При материальной поддержке Агнесы Смедли они стали издавать другой журнал, который вначале назывался «Тао Тао», а позже «International Monthly» («Международный ежемесячник») вместо «World Monthly». Кроме журнала они издавали также некоторые книги о России и известные русские повести, например «Цемент» Гладкова.

В 1930 г. под руководством Компартии Китая были созданы «Лига социальных научных работников» и «Лига левых писателей в Китае». Цай являлась членом исполнительного комитета обеих организаций. Около 90 % членов исполнительного комитета этих организаций были коммунисты. Цай являлась одной из основательниц «Лиги социальных научных работников». Она с мужем работала среди членов компартии, принимала участие в регулярных собраниях ячейки и организовывала студентов в Шанхае для антиимпериалистического и антигоминьдановского движения. По просьбе Ровера, корреспондента ТАСС, она выполняла переводы до своего отъезда в Кантон в сентябре 1930 г.

Вот как происходил этот отъезд, по словам самой Цай: «После возвращения Агнес из Кантона в Шанхай, она рекомендовала тов. Зорге меня и Туна. Сейчас же после встречи мы были посланы в Кантон на работу. Наша работа препятствовала нашему вступлению в партию. …Мы начали работать в Кантоне с октября 1930 г. Вначале мы жили в Макао, а потом в Гонконге. Несмотря на свою болезнь, Тун нёс ответственность за внутреннюю работу, а я за внешнюю. После нескольких месяцев работы его лёгочная болезнь становилась все серьёзнее и серьёзнее. Он должен был приостановить работу. Но всё же помогал мне в следующем: собирании материалов для отчёта по прессе, обсуждении рабочего плана».

Итак, с октября 1930 года по февраль 1933 года Цай создала агентурную сеть в Кантоне и выступала в качестве групповода.

В январе 1933 г., находясь уже в Москве, «Рамзай» составил «Характеристику лучших связей шанхайской резидентуры» на немецком языке, отражавшую состояние агентурной сети на 1 октября 1932 г.

В данной «Характеристике» «Рамзай» с большой симпатией охарактеризовал Цай:

«№ 801. Цай (Zsai). Марианна.

Китаянка, принадлежащая к нашим лучшим, испытаннейшим и лояльнейшим сотрудникам в самой резидентуре. Она совершенно наш человек, во время Ханькоуского правительства работала в партии. Совершенно самостоятельно работает в Кантоне и там построила сеть, говорит по-английски и благодаря её внешности исключительно подходит для работы в любой стране. Была завербована Рамзаем и принадлежит к старому кругу друзей № 1 и № 3».

Муж Цай, больной туберкулёзом, уехал из Гонконга «для полного отдыха» летом 1932 г. По данным Рамзая, Тун в это время ещё находился в Гонконге и осуществлял оттуда связь с Кантоном, где находилась Цай. На средства резидентуры в последующем он был помещён на лечение в санаторий в Пекине. Сама Цай выступала в качестве агента-групповода в Кантоне, и в последующем была переведена в Шанхай «на внутреннюю работу в феврале 1933 г.», где проработала до декабря 1933 г. С января до сентября 1934 г. обучалась радиоделу в Химках. «Вела самостоятельную работу в Иокогаме» с февраля по май 1935 г.

Мужу Цай – Туну «Рамзай» в своей «Характеристике» присвоил № 802.

Таким образом, Агнес Смедли «рекомендовала тов. Зорге» Цай и её мужа, Туна, своих знакомых, которые без всяких колебаний согласились сотрудничать с разведкой и отправились в Кантон.

Следующим из «группы китайских друзей» Смедли, кого она порекомендовала Зорге, был – Чэнь Ханшэн (Хансэн) [Chen Han-seng]¹⁴ (№ 112, «Хан»). Чэнь был худ и мал ростом. Рут Вернер в своих воспоминаниях оставила следующее описание Чэнь: «Он походил скорее на хрупкого юношу, нежели на учёного… Он обладал неиссякаемым запасом острот и анекдотов. Они приходили ему в голову в нужный момент, или он сочинял их сам, смеясь над ними вместе со своими слушателями». И ещё: «Как видный учёный, Петер (так Чэня назвала Рут Вернер. – Авт.) стоял на таком высоком пьедестале, что общение с ним было совершенно безопасным». Чэнь являлся известным специалистом в Китае по аграрному вопросу.

Более подробное представление о нем можно составить из собственноручных «Заметок „Учителя“» (под таким псевдонимом Чэнь проходил у резидента «Абрама») от 16.1.36 г. Во время своей учёбы в американских университетах у него «уже появились сомнения в верховенстве власти правительства». Но впервые с марксизмом он познакомился, когда начал преподавать в пекинском университете. В этот период он хотел «сочинить основной труд об истории Китая с точки зрения марксизма». Но шанхайские события 30 мая 1925 г. нарушили его намерения, и он «всецело отдался студенческому движению против Пекинского правительства и империалистов». В этих целях был создан комитет, в работе которого кроме него принимали участие его товарищи, «из которых двое теперь работают один у Чан Кайши и другой у Ван Цзинвэя, министра в Нанкине». В начале 1925 г. Чэнь был рекомендован для поступления в Гоминьдан. В этот период у него появились знакомства в советском посольстве. Он оказывал содействие Линхарду (Шульце), который был послан Вильгельмом Мюнценбергом для организации секции Межрабпрома в Китае. В событиях 18 марта 1926 г., когда по распоряжению правительства Дуань Цижуя была расстреляна демонстрация против японского империализма, он «был накануне гибели, но спасся, получив лёгкую рану в руку». После этого случая Гоминьдан начал развёртывать нелегальную работу на севере. Главной квартирой (войск Ханькоу) Чэнь был назначен членом политического Совета в Пекине и Области Тяньцзина. В конце 1927 г., когда «Ханькоуский режим был ликвидирован», профессор Чэнь выехал из Пекина в Москву через Японию.

Пребывание Чэнь в Москве не получило огласки, и поэтому он беспрепятственно вернулся в Китай в 1928 г. Сначала он работал в одном книжном издательстве, потом нанкинское правительство назначило его на должность в китайской академии («Академия Синика»), которая имела свой филиал в Шанхае. Чэнь, по его словам, это назначение принял потому, что «хотел получить легальную базу и потом попробовать работать нелегально, чтобы помогать революционному делу». Он «уже начал оказывать помощь немедленно после встречи со Смедли в 1930 г. В начале 1931 г. он помогал Ике (под таким именем Зорге был известен Чэнь и его жене. – Авт.) собирать информацию о Сычуанских и Шенсийских генералах и войсках». Во время боевых действий в Шанхае между японскими войсками и китайской 19-й армией в январе 1932 г. он «работал в шанхайском гражданском комитете и тоже имел связь с офицерами 19-й армии».

В июне 1933 года Чэнь Хансэн занимал должность директора Института общественных наук в Нанкине. Это был учёный с мировым именем. Именно на исследование классового состава деревни в 1933 г., проведённое Чэнь Хансэном, ссылались авторы статьи, посвящённой Китаю в первом издании Большой советской энциклопедии.

Порядок подачи информации в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» был следующий: порядковый номер, фамилия («прозвание» – для китайца), которые были приведены далеко не во всех случаях, псевдоним и собственно характеристика. «Прозвание» «связи» использовалось в переписке с Центром помимо порядкового номера. В скобках рядом с «прозванием» на русском языке приведена фамилия и имя «связи» на немецком.

«Рамзай» охарактеризовал профессора в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» следующим образом:

«№ 112. Чэнь (Сhen-han-San). Хан.

Один из умнейших и лучше информированных нанкинских китайцев. Марксистски образован [имеет марксистское образование] и принадлежит к крайне левому крылу интеллигенции, хотя его воззрения не открыто коммунистические [если даже не к явно выраженным коммунистам]. Обладает исключительными связями до высших правительственных кругов и связями во всех группировках. Лично очень трудный человек, ибо работает лишь тогда, если питает доверие к человеку и связан с ним по-приятельски. Рамзай занимался с ним больше года, пока получил от него кое-что. Теперь он связан с № 4 (Агнес Смедли. – Авт.), к которому привязывает его дружба. Если № 4 уедет, нужно принять меры для личного контакта (пропуск в русском тексте. – Авт.), [т. к. он очень ценный. Вполне надёжный и очень умелый в работе – вариант перевода немецкого текста. – Авт.], но почти чрезмерно осторожный». Как следовало из характеристики, Чэнь далеко не сразу стал сотрудничать с разведкой.

Спецификой сотрудничества китайцев с разведкой было то, что они сотрудничали семьями. Почти всегда рядом с мужем работала его жена. Так было и в случае с профессором Чэнь. У его жены «Мэри» Су Тун-джен (Su Tung-jen) – «было интеллигентное, красивое лицо, смуглая кожа, ямочки на щеках и белоснежные зубы. Она активно участвовала в политической работе и обладала организаторским талантом».

«Мэри» была учительницей в средней школе в Пекине. 18 марта 1926 г., «Мэри» стала инициатором участия в антиправительственной демонстрации учащихся своей школы. Войска встретили демонстрантов выстрелами. Десятки студентов и школьников были убиты. «Мэри» «получила рану в голову и еле-еле спаслась». Вследствие шанхайских событий «Мэри» отказалась от школьной работы на севере и поехала в Шанхай помогать организации госпиталей для раненых солдат. Через Агнес Смедли она вручала денежные фонды, которые собирала в Шанхае для борьбы против японской армии, а также для финансирования комитета всеобщей забастовки рабочих на японских текстильных фабриках. Летом 1932 г. «Мэри» начала кампанию по сбору денег для открытия новой школы в Шанхае, но не смогла реализовать этот план. Не хватило денег на взятку чиновникам из китайского бюро образования. «Мэри» помогала Агнес Смедли «переводить и подбирать материалы» для её последней книги о Китае. «В случае необходимости оказывала немедленную помощь Смедли, пряча людей» в своём доме. Иногда Смедли встречалась с Ика в доме «Мэри» для переговоров. Когда Смедли отсутствовала дома, «Мэри» присматривала за её квартирой. Ика посылал «Мэри» на север найти связь с людьми у Чжан Сюэляна. Её поездка не имела успеха, потому что Чжан подал в отставку и в скором времени уехал за границу. Потом «Мэри» отправили в Ханькоу, чтобы наладить связь с людьми генерала Хо Ченг-тзен, и здесь она «нашла лично информатора, который писал доклады Ике о военных действиях в Верхнем Янцзы, особенно в районе Ханькоу». «Мэри» получала информацию от жены секретаря Чан Кайши и его «правой руки», которую передавала Зорге.

По одной из версий, перед отъездом в Кантон Цай с мужем «порекомендовали Агнес двух товарищей», а та, в свою очередь, познакомила их с Рихардом. Это были Чжан Фан [-ю] и Лю Иепин. В «Тюремных записках» Зорге назвал их «Ван» и «Ли» соответственно.

И оба эти китайца были привлечены Зорге к работе в шанхайской резидентуре.

Однако это произошло далеко не сразу. Этому предшествовал период их изучения, в ходе которого Чжан и Лю использовались Зорге «в качестве переводчиков китайской прессы».

Уже находясь в Москве, Зорге писал о них в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры»:

«№ 1. Чжан (Сhang – Fang [-yu]). Рудольф.

Самый старший и проверенный китайский сотрудник, завербованный в Китае. Мы его знаем уже больше 3-х лет. После продолжительного наблюдения был втянут в нашу работу в качестве переводчика, позже в качестве вербовщика и, наконец, в качестве организатора и связи. Мелкобуржуазного происхождения, принадлежит революционным студенческим кругам Бэйпина. Активно участвовал в национал-революционном движении, особенно в период Ханькоуского правительства. Принадлежал к коммунистическому кругу. В период последовавшего на это террора скрылся в качестве учителя в разных школах. Впервые был найден Рамзаем в Кантоне. С Р[амзаем] поехал в Шанхай, где и был привлечён к работе. Ему приблизительно 33 года. Очень решительный и твердый характером. Безусловно, надёжный и в денежных делах. Получает от нас только скромное жалование, если нужно работает день и ночь, говорит по-английски. Очень ценный». В резидентуре «Абрама» Чжану был присвоен № 601.

«№ 2. Лю (Lui Yieh-ping). Ганс.

Работает у нас приблизительно 2 года, происходит из социалистических студенческих кругов, при постоянном руководстве и контроле вполне заслуживает доверия и очень полезен. Но не так силён и умён как № 1. Не особенно пригоден для самостоятельной работы ввиду неуверенности и неопытности. Нанкинские провалы сильно затронули его, и нами был отправлен на Север. Необходимо в дальнейшем его изолировать и держать под контролем, чтобы не смог совершить легкомыслие в теперешней тяжёлой ситуации. Так как он ещё очень сильно связан с семейством, существует опасность, что для того, чтобы повидаться с семьёй, может допустить неосторожность. За работу получает жалование. Говорит по-английски». В резидентуре «Абрама» Лю был присвоен № 603.

Чжан Фан вступил в компартию зимой 1927 г., но вышел из неё в 1928 г. В части привлечения его к сотрудничеству имеются небольшие противоречия. Рамзай утверждал, что встретил Чжана в Кантоне и привёз его с собой в Шанхай, а по словам Цай выходило, что это она порекомендовала Рамзаю Чжана, с аналогичным утверждением выступала и Агнес Смедли. Как бы то ни было, Цай знала Чжана ещё до знакомства с Зорге. Вместе с Чжаном в последующем к сотрудничеству была привлечена и его жена Роза.

И «Рудольф», и «Ганс» ещё не рассматривались Рихардом как агенты, не говоря уже, как его помощники – вербовщики и групповоды. К ним нужно было ещё присмотреться, и, по словам Зорге, «приложить большие усилия, чтобы подружиться», что делало «возможным вести откровенные разговоры».

«После двух-трёх месяцев общения», если кандидаты подходили, Зорге «в общих чертах» рассказывал «о своих целях» и предлагал работать вместе. В дальнейшем уже его помощники, после предварительного обсуждения с Зорге или без оного, подыскивали среди своих знакомых «подходящих для нашей работы людей». Однако далеко не всегда между знакомством и предложением о сотрудничестве пролегал долгий промежуток времени. В ряде случаев Зорге рекомендованным Смедли людям сразу же предлагал оказывать ему помощь. Так это было в случае с Цай и её мужем.

Из переписки с Центром не следует, что Зорге был знаком лично с женой «Рудольфа» – «Рудольфиной», которую муж привлёк к сотрудничеству с разведкой. «№ 110. Рудольфина, – писал о ней „Рамзай“ в своей „Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры“. – Жена сотрудника № 3 (№ 1. – Авт.) Исключительно умелая и верная сотрудница. К сожалению, занимается в МИДе не очень важной работой и получает при этом только случайно хороший материал. У неё в её нанкинской квартире размещается фотостудия. Около 24 лет, с нами связана с тех пор, как её муж у нас работает. Была также в Ханькоу как сотрудница. Обязательно должна дальше развиваться. Немного говорит по-английски».

Целям изучения будущей агентуры служило, в том числе, и так называемое информбюро, созданное по рекомендации Агнес Смедли. Пояснения насчёт информбюро дала сама Смедли: «По моём возвращении из Шанхая [в Шанхай] я организовала перевод китайской прессы для наших иностранных товарищей в Шанхае, одну треть расходов оплачивал Ф. Ровер (корреспондент ТАСС. – Авт.), одну треть Р. Зорге и одну треть представитель Коминтерна. Чжан и Сяо (о нём пойдёт речь далее. – Авт.) начали сперва у нас работать в качестве переводчиков китайской прессы. Они доставляли свои переводы мне, а я передавала три копии Р. Зорге, который передавал их дальше. Я передавала экземпляр Роверу и один брала себе».

В определённой степени подобные связи для нелегальной резидентуры могли привести к её расконспирации, чего, однако, не произошло. Более того, Центр, получив доклад о создании подобной структуры, счёл её существование и финансирование возможным. И лишь в 1936 г. был поставлен вопрос о нецелесообразности организации таких переводов – «материалы в Бюро переводились с китайского на английский; затем пересылались в Центр, где вторично переводились с английского на русский». При этом, делая подобные выводы, совершенно не задумывались над тем, что из Шанхая поступал большой объем материалов, который, будь он на китайском языке, так бы и остался невостребованным.

Как это ни странно, все первые китайцы, предложенные Зорге Агнес Смедли, подошли «для нашей работы», и все они стали его китайскими помощниками – вербовщиками и групповодами. Непосредственные контакты Р. Зорге поддерживал с очень небольшим числом китайцев, ключевой фигурой среди которых был Чжан Фан-ю (Фанъю), «Рудольф».

В 1931 году и особенно во второй половине 1932 года Чжан играл ключевую, ведущую роль в подборе китайских источников и руководстве ими и, по оценке «Рамзая», «стоял в центре нашей работы».

Вот что об этом писал Зорге в своих «Тюремных записках», называя Чжан Фанъю родовым именем «Ван»: «В Шанхае я был прямо связан только с Ваном и лишь в исключительных случаях имел дело с другими членами группы. Ван из самых различных источников добывал информацию и материалы, которые мы вместе анализировали. В случаях же, когда возникала необходимость получить особо достоверные пояснения и сообщения, мы вдвоём с Ваном непосредственно встречались и беседовали с человеком, передавшим информацию и материалы. Все указания и поручения по сбору информации шли через Вана, и, кроме исключительных случаев, я непосредственно не встречался для разъяснения своих указаний с отдельными агентами. Однако если агент приезжал в Шанхай из других мест, то я сам встречался с ним в присутствии Вана. С течением времени определилось, к каким проблемам каждый агент имеет особые склонности и способности, в связи с чем работа в Шанхае была в основном распределена так, чтобы использовать сильные стороны каждого человека».

Агенты в Пекине, Ханькоу и Кантоне, по словам Зорге, не имели такого жёсткого распределения функций.

Встречи с агентами проводились обычно поздно вечером и, если позволяла погода, на людных улицах. Встречались и в частных домах: в доме «Рудольфа», в домах иностранцев, проживавших в Шанхае, которые мог свободно посещать Зорге.

Места встреч меняли, так как бросалось в глаза, если встречи проходили в одном и том же месте. По возможности избегали использовать для места встреч дом Зорге. Перед началом той или иной операции Зорге нередко предварительно встречался с «Рудольфом», чтобы ещё раз обговорить её детали. «Однако это не было невозможным, поскольку в то время в Шанхае не было особого риска в подобных делах».

В апреле 1931 года в шанхайской резидентуре появился Сяо Пин-ши, которого «Марианна» с мужем очень хорошо знали до этого, «но он учительствовал в то время в Амой (Amoy)» (в «Тюремных записках» Зорге назвал его «Чаном»). Как заявляла Агнес Смедли, помимо Чан Фан-ю, Чэнь Хан-сена и Цай Юн-шан, ею был привлечён к сотрудничеству Сяо Пин-ши.

В «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» Зорге писал о нём в январе 1933 г.:

«№ 3. Сяо (Hsiao Ping-shih). Эрнст.

Принадлежит к революционной интеллигенции, раньше был тесно связан с партией, потом был нами изолирован и привлечён к нашей работе, переменив основательно своё местопребывание. Мы его считаем умнейшим и способнейшим нашим сотрудником. От № 1 отличается лишь тем, что физически слабее и поэтому не может с такой выдержкой работать, как тот. Иначе [в остальном] вполне предан и надёжен. Может быть поставлен на самостоятельную работу. Обладает достаточным опытом в нелегальной работе. Ему также около 35 лет, говорит по-английски. Очень ценный человек. Свыше двух лет работает у нас. Наше внимание было обращено на него № 1 и № 801, окончательное привлечение совершено Рамзаем. У него жена и ребёнок, которая служит связующим звеном из Гонконга в Кантон к 801. Теоретически и политически хорошо образован. Первоначально работал у нас в качестве переводчика, а впоследствии был направлен в Гонконг, чтобы оттуда руководить и наблюдать за работой в Кантоне. К концу 32-го был вызван в Шанхай для усиления работы и в интересах лучшего разделения труда. Теперь он выполняет шанхайскую работу и связь с Паулем». В резидентуре «Абрама» Сяо стал № 101.

Разнобой в части того, кто кого рекомендовал Зорге, лишь говорит о том, что все друг друга знали.

Сяо вступил в Коммунистическую партию Китая весной 1927 г., стал секретарём Пекинского муниципального комитета партии, участвовал в партийной работе в Шанхае в 1928–29 годах и в Амой Фуцзяньской провинции в течение 1929–1931 годов. И в Шанхае, и в Амой Сяо занимался преподавательской работой в местных университетах (по другим данным, он преподавал не в университетах, а в школах).

«В начале 1931 года в местной партийной организации произошёл провал. Сяо угрожал арест, но он успел скрыться и в апреле 1931 г. прибыл в Шанхай (выделено мной. – Авт.). Ордер на его арест видели в провинциях Цзянси, Хунань, Хубэй, Чжэцзян и Цзянсу».

Сяо в качестве агента-групповода начал играть одну из первых ролей в шанхайской резидентуре уже после отъезда Рамзая.

Со Смедли Сяо познакомился, ещё когда она только приехала в Шанхай.

Сяо, как и Чжан, как и Лю до него, прошёл «обкатку», занимаясь переводом китайской прессы, что позволяло Рихарду присмотреться к нему.

Привлечение Сяо к сотрудничеству с разведкой было связано, конечно, с известным риском, и если бы он не представлял для резидентуры значительной ценности, то от его агентурных услуг отказались бы. Однако этот риск был не настолько серьёзен, чтобы оправдать отказ от использования Сяо в интересах разведки. Принималось также во внимание, что Сяо не являлся для полиции крупной фигурой (он даже в провинциальном масштабе не был руководящим работником коммунистической партии), и считали, что полиция не пойдёт на те огромные усилия и расходы, которые потребовались бы для его розысков.

Время подтвердило правильность этих рассуждений. Действительно, Сяо благополучно работал в Шанхае и в Японии, из которой был отозван в Советский Союз после шанхайского провала в мае 1935 г.

Эта возможность для китайцев легко раствориться среди жителей больших городов и, таким образом, достаточно надёжно укрыться от полицейского ока всемерно учитывалась в агентурной работе, используя для этих целей, в особенности, территории иностранных концессий. В шанхайской резидентуре предпочитали расселять своих сотрудников на территории французской концессии, «где и полицейский надзор был поставлен гораздо слабее, и меньше было влияние японцев и китайцев на полицию».

«Цзян все равно, что Петров в Москве» («Абрам» – Бронин)

Как же могло случиться, что человек, разыскиваемый полицией, был в состоянии долгие годы благополучно работать? Как объяснить, что шанхайская резидентура решилась использовать такого работника и поручала ему ответственные агентурные задания, что Центр не только против этого не возражал, но и, взвесив обстоятельства дела, санкционировал посылку Сяо в 1934 г. на работу в Японию? Ведь в европейской стране при подобных обстоятельствах агента пришлось бы тщательно изолировать. И речи быть не могло о его использовании на агентурной работе.

Доподлинно не известно, изменил ли Сяо, перебравшись из Амой в Шанхай, полностью и имя, и фамилию, или все-таки, сохранил лишь фамилию, чтобы не оказаться в затруднительном положении при встрече с человеком, который знал его как мистера Сяо. Он назвал себя не Сяо Пинг-ши, а иначе, например, Сяо Лю-вень. Как нашли бы его в этом случае?

В данном случае учитывалось своеобразие обстановки в Китае в тот период. Тогда в Китае не существовало обязательных правил прописки граждан по месту жительства, не было регистрации актов рождения, не велась статистика населения ни в масштабе страны, ни в пределах крупных населенных пунктов. А это означало, что полиция не располагала фотокарточками таких разыскиваемых ею лиц, как, например, Сяо, который как и Цай и многие другие находился на нелегальном положении.

Даже если бы полиции стало бы известно, что он проживает в Шанхае, то как разыскать его, если среди трёх миллионов китайских жителей Шанхая имелись сотни тысяч людей с фамилией Сяо? Найти мистера Сяо в Шанхае всё равно, что разыскать товарища Петрова в Москве. Впрочем, все Петровы в Москве того времени были должным образом зарегистрированы, чего нельзя было сказать о мистерах Сяо в Шанхае. Перемена самой фамилии создавала бы ещё большие трудности для розысков полиции. Следует также учесть, что население относилось к полиции враждебно или, по меньшей мере, равнодушно.

Это, конечно, не означало, что китайская полиция совсем не могла найти разыскиваемого человека, но для этого требовались необычайные усилия, немалые расходы и полиция лишь в чрезвычайных случаях ставила перед собой задачу во что бы то ни стало найти разыскиваемого человека. Дополнительные трудности для китайской полиции возникали на территории иностранных концессий, особенно в таком городе, как Шанхай, где работал беглец из Амой.

Семейно-клановые и корпоративные отношения – основа формирования надёжной агентурной сети

Специфика китайского общества 30-х гг. XX в. и взаимоотношений в нем, в том числе устойчивые семейные, клановые и корпоративные связи, наложила отпечаток на организацию агентурной работы в Шанхае.

Термин «семья» в китайской грамоте обозначается иероглифом «цзя», который графически представляет собой сочетание знаков «крыша дома» и «свинья». Таким образом, идеографическая этимология хорошо передаёт экономическое и ритуальное значение семьи в Китае: редкий крестьянин не держал в своём доме свиней, и та же свинья была у китайцев главным жертвенным животным, благодаря которому в дни семейных празднеств осуществлялось общение живых с умершими предками. Так, в иероглифе «цзя» отобразились важнейшие признаки семьи: родство по крови или браку, общность имущества, хозяйственная и культовая самостоятельность.

В Китае издавна преобладала малая семья. Обследование, проведённое в 1929 г., дало цифру в 5,2 человека, причём от 63 до 70 % обследованных семей включало в себя только родителей и их детей. Средняя продолжительность жизни китайцев составляла в то время около 34 лет.

«Без семьи человек ничто» – гласит китайская пословица. Внутри каждой такой ячейки общества царил культ предков, отношения между её членами основывались на безоговорочном подчинении старшим и уважении к ним. Одновременно все члены семьи несли полную ответственность за своих родственников. Отец отвечал за проступки всех домочадцев, а те, в свою очередь, считались виновными, если преступление совершали родители, т. е. существовала система «круговой поруки» (ответственности).

Значение институтов родства в китайском обществе далеко не ограничивалось отдельными семьями. Существовал, например, круг семей, охватывавший всех кровных родственников по мужской линии до пятого колена. Все большее значение в общественной жизни приобретали кланы, которые включали в себя мужчин, имевших общего мужского предка. Это теоретически, а фактически в кланы включались и женщины – сестры, жёны братьев и даже родственники жён братьев.

Далее, очень большое значение в жизни китайцев играли корпоративные связи: совместная учёба, длительная совместная работа в одной организации. Китайцы были верны традициям поддержания тесной связи с однокашниками и друзьями, в том числе и по работе в КПК или Гоминьдане в прошлом. И на эти корпоративные связи распространялись традиции, характерные для семейно-клановых отношений, – чувство ответственности друг за друга.

Все вышесказанное применительно к разведывательной деятельности предполагало, что член семьи, клана, корпорации не должен выдавать своего родственника, пусть даже самого дальнего, или однокашника, будучи допрошенным или арестованным полицией, даже если ему и было известно о сотрудничестве последнего с разведкой. В противном случае такой человек, ко всему прочему, ещё и «терял лицо».

Ядро агентурной сети Зорге было создано с помощью его китайских помощников в основном на базе семейно-клановых и корпоративных отношений, что находилось в полном соответствии с национально-психологическими особенностями китайцев.

Так, в первую очередь, по свидетельству Сяо, к сотрудничеству были привлечены его старший дядя (находился в провинции Хунань с 1931 по 1933 г.) и брат его жены, да ещё жена брата, правда на «короткое» время. И, конечно же, жена самого Сяо. Какая агентурная работа без привлечения к участию в ней жены?! И так было почти у каждого из групповодов агентурной сети шанхайской резидентуры.

Сяо, Чжан, Цай, её муж Тун, Chang Tsin (№ 205 в резидентуре «Абрама») – все они были студентами Иенчинского (Yenching) университета в Пекине и уже в пору учёбы были знакомы друг с другом. Это свидетельствовало о том, насколько их жизни и судьбы были лично переплетены. Именно их, а также Чэнь через Агнес Смедли привлёк к сотрудничеству с разведкой Рихард Зорге. Остальная китайская сеть уже формировалась без непосредственного участия Зорге этими лицами и, в первую очередь, Чжаном («Рудольфом»).

Chang Tsin работал в министерстве иностранных дел в Нанкине, имел доступ к некоторым секретным материалам. Регулярно давал копии телеграмм, посылаемых в МИД китайскими послами за границей. Кроме того, от 205-го поступали сводки штаба шанхайского гарнизона. От него же поступали все информационные донесения шанхайской полиции. К сожалению, эти, безусловно, нужные материалы поступали нередко с изрядным опозданием, что снижало их ценность. Политически надёжный человек, 205-й в то же время не любил рисковать и свои возможности до конца не использовал. По определению Центра – «ценный агент, при желании может дать многое». Он был завербован в конце 1932 года своим однокашником по институту Сяо и начал активно работать с весны 1933 года. С 1927 года он состоял членом китайской коммунистической партии, но потерял с ней связь в 1930 г.

Среди привлечённых к сотрудничеству с разведкой в шанхайской резидентуре значились и Сун (Sun Ssu-yi, № 14, «Руди»; № 105 в резидентуре «Абрама»), и Лу Хайфан (Lu Hai-fang; № 103 в резидентуре «Абрама»). Жёны Чжана и Суна были сёстрами, кроме того «он (Сун. – Авт.) был революционером и был полезен нам».

Из «Характеристики лучших связей шанхайской резидентуры», составленной Зорге в январе 1933 г., следовало:

«№ 14. Sun (китайская фамилия. – Авт.). Руди.

Шурин № 3 (Сяо. – Авт.), 30 лет приблизительно. Очень серьёзный и очень умный человек. Вполне надёжный. Пришёл к нам только после очень длительной и основательной обработки, но потом сразу же принялся за работу для нас в качестве информатора и связиста и вербовщика в собственных кругах, к которым иначе у нас не было бы доступа. Раньше состоял офицером в Фуцзяньской армии».

Наличие Лу Хайфан (Lu Hai-fang) в агентурной сети не нашло отражение в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» «Рамзая». Ко всему прочему Зорге и не знал его лично. Тем не менее, как следовало из дальнейшей переписки, именно Лу завербовал 701-го – Чэнь (Chen Siao-han), который «к моменту вербовки состоял секретарём штаба 19-й армии, отличившийся в боях против японцев в Шанхае в 1932 году». Чэнь «использовался как военный информатор. Очень развитой и надёжный человек; работал в основном по идейным мотивам. Завербован китайским сотрудником аппарата 103-м (нумерация, полученная Лу, в аппарате „Абрама“. – Авт.). В 1927 году 701-й был членом китайской коммунистической партии, но потом потерял с ней связь».

В резидентуре «Рамзая» был источник под № 103, «чертёжник арсенала в Нанкине», который ничего общего не имел с Лу № 103 из резидентуры «Абрама». Скорее всего, когда речь шла о «Пауле» (К. М. Римм) и «Абраме» (Я. Г. Бронин, настоящая фамилия Лихтенштейн), они стремились прервать преемственность агентуры с резидентурой «Рамзая» и представить её как совершенно новую, собственноручно приобретённую.

В апреле 1935 г. в бытность резидентом в Шанхае «Абрама» Лу Хайфан станет предателем. Но до этого должно было пройти ещё четыре года.

«Как поступил Лу на нашу работу? – задавался вопросом уже после провала Сяо. – Он был в Ухане, где работал вместе с Чжаном, Капитаном, больным товарищем, военным из 19-й армии и Мэри (Су Тун-джен). После он работал с Чжаном в Шанхае и Хэнани. (Я думаю, что Чжан использовал его на нашей работе в 1930 г., но, получив лучшую работу в Шаньдуне, он без нашего разрешения уехал туда. Об этом может Чжан больше рассказать.) В Шаньдуне он был довольно активен как революционер. Он мне говорил об этом, и были некоторые подтверждения этому. После Маньчжурского инцидента он должен был оставить Шаньдун. Он нашёл Чжана в Шанхае. Чжан рекомендовал его для нашей работы. Чжан был очень недоволен им, и он также говорил о Чжане плохо. (Не Чжану самому, а мне, после того как Чжан уехал из Шанхая.) Я прибыл из Гонконга, чтобы принять работу в Шанхае. С самого начала я имел с ним неприятности.

…

Что сделал для развития работы? Очень мало. Какие связи он нашёл? Самая важная – это была связь с военным из 19-й армии. (Я думаю, что даже его нашёл Чжан. Так или иначе, мы бы нашли его без Лу.) Военный из 19-й армии дал нам своих братьев. Следующий, это тот, который давал нам Commander Post, фашистскую секретную газету. Но он показал себя очень неспособным в обхождении с этим человеком. Это все, что он сделал за все эти годы. Его переводы были медленны и плохи».

Следует оговориться, что Сяо не мог быть объективным, так как давал характеристику предателю, поэтому и вербовка офицеров гоминьдановской армии и последующая работа с ними ничего «не стоила» в глазах Сяо.

И далее Сяо привёл перечень «неприятностей», которые он имел с ним:

«1) Один раз он саботировал работу. За 8 дней он перевёл 5 страниц, и перевод был совершенно бесполезен. Он жаловался, что он болен, но это не соответствовало истине. Я исправлял его английский язык, и он очень сердился за это. …

2) Он и его семья никогда не были удовлетворены получаемыми деньгами. Вместо того, чтобы попросить повышение жалования, он заложил нашу пишущую машинку, таким образом саботируя переводческую работу и одновременно намекая, что его жалование недостаточно. В то же самое время он думал, что мы (Капитан, Чжан и я) получаем большое жалование. …

3) Он хотел рекомендовать своего брата на нашу работу, я отказал на том основании, что нам не нужен новый человек. Лу тогда сказал: „Ты не должен пренебрегать моим братом, он раньше начал работать для нас, чем ты“. Под работой он понимал статью, которую он написал о Красной армии в Иньчоу».

Лу Хайфан (№ 107 – в резидентуре «Пауля» и «Джона»; № 103 – в резидентуре «Абрама»), «имел двух братьев, которые знали каждого из нас, – продолжал Сяо. – Его жена и братья знали всех и каждого. …Сун был рекомендован нам Чжаном через семейные связи – его жена является сестрой жены Чжана. …Капитан (Цай. – Авт.) была на юге, но каждый знал её и она знала каждого. Как группа мы не дискутировали политически о работе, но мы часто встречались вместе, болтали или ходили в ресторан».

К этому следует добавить, что между Сяо и женой Лу Хайфана завязался роман, который не прошёл незамеченным для мужа. «Он очень тревожился, потому что чувствовал, что его жена любит меня», – так комментировал эту коллизию Сяо. «Это явление пагубное и довольно частое среди наших китайских работников», – отреагировал на это сообщение С. Урицкий.

Все вышеперечисленные лица, а также Лю Ие-пин (Lui Yieh-ping, № 2, «Ганс»; № 603 в резидентуре «Пауля» в Тяньцзине), привлечённые к сотрудничеству при «Рамзае», в последующем уже при резидентах «Пауле» и «Абраме» играли наиболее ответственную роль в шанхайской резидентуре. И все они хорошо знали друг друга. «Все знали всех». Безусловно, это было грубое нарушение правил конспирации, когда создавались горизонтальные связи, строившиеся на личных отношениях.

«Я встретила Лу в июне 1931 г. во время моей поездки из Кантона в Шанхай, – вспоминала Цай в 1935 г., находясь в Москве. – Нашей работой руководил тогда Зорге (Вальтер). Чжан имел в Шанхае под своим руководством несколько китайских товарищей – 101 (Сяо. – Авт.), Лю и Лу, – все мои знакомые, Чжан сказал им о моем прибытии и устроил им встречу со мной. Я имела непосредственную связь только с Зорге и Чжаном. Было абсолютно не нужно мне видеться с ними. Но мы были неопытны, и наша работа носила скорее личный характер, чем организационный. Так что все наши работники общались между собой, то же самое относится и к семьям наших работников. Например, жена Чжана (Роза, она тогда не работала), жена 101-го, два младших брата Лю [Luis], они все знали о связях своих мужей и своего старшего брата». Таким образом, жены сотрудников знали очень многое об агентурных делах не только своих мужей, но и тех работников аппарата, которые были известны их мужьям.

Цай вторила Сяо в части влияния семейной проблемы на работу: «Но так как группа была лично так переплетена, то было просто невозможно иметь тайны. Проблема семьи всегда существует в работе в Китае. Видимо, наши работники не должны жить вместе с семьёй, и если это невозможно, то встречи с товарищами, переводческая работа и хранение материалов не должны происходить дома». Но как это было возможно реализовать на практике?

Понимал ли сам Зорге о серьёзных недостатках в организации агентурной сети? «…Старые китайские сотрудники Абрама в прошлом (во времена тесного сотрудничества с китайской партией) имели широкие связи в партии, которые были впоследствии прекращены, но, полагаю, во многих случаях формально, так как китайцы в этом отношении чрезвычайно туго расстаются со своими традициями поддержания тесной связи с друзьями и однокашниками, а в особенности с родственниками, хотя бы и дальними. На эту черту китайских работников жалуются все, и об этом мне говорил ещё Рамзай», – отмечал «Макс» (Овадис Иосиф Ефимович), прибывший в 1932 г. в Шанхай под прикрытием корреспондента ТАСС в Китае.

Вопросам обучения соблюдению правил конспирации в работе китайских агентов, да и не только китайских, в шанхайской резидентуре при Зорге и после него не уделялось должного внимания. Тот же Сяо вспоминал в 1935 г., находясь в Москве: «Связи скорей были личные, нежели организационные. Секретной работе не уделялось никакого внимания. Семейная проблема не была разрешена. Так как наши кадры не были из лучших, то вопрос учёбы становился тем более важным. И как раз здесь мы совершили большую ошибку. Мы работали и иногда неплохо работали, но нас никогда не учили. К тому же одна практическая проблема. Мы были заняты. Технически нам не было разрешено встречать и знать друг друга, но фактически мы встречались и знали друг друга».

И ещё по поводу подбора кадров: «С самого начала подбор кадров не был достаточно тщателен. Но я думаю, этому мы не могли помочь. Мы должны были брать то, что могли, иначе мы ничего бы не имели. Но как раз, имея это в виду, мы должны были считать более важным организацию и технику конспирации, а как раз здесь мы совершили ошибку».

Итак, изначально нарушались правила конспирации, создавались горизонтальные связи, основанные на семейно-клановых, корпоративных отношениях, в разведку приходили многочисленными семьями, где каждый был информирован о делах другого. Это объяснялось спецификой китайского общества 30-х годов и существовавшими в нем взаимоотношениями между отдельными членами этого общества.

Казалось бы, такая агентурная сеть должна была рассыпаться в одночасье под напором спецслужб. Но этого не произошло. В этом и состоял китайский парадокс, основанный на национально-психологических особенностях народа. Всё перечисленное являлось не только слабостью китайской сети, но и одновременно, как это ни странно, её сильной стороной.

Агентурная сеть, костяк которой был создан на семейных и корпоративных связях ещё при Зорге, плодотворно работала более четырёх лет, и происходившие время от времени локальные провалы не являлись следствием вышеперечисленных «слабых» сторон резидентуры. Именно семейные и корпоративные связи в тот период, при тех условиях цементировали резидентуру и положительно влияли на результаты её работы.

Вопросам обучения китайских агентов (да и не только китайских) правилам конспирации в шанхайской резидентуре при Зорге и после него не уделялось должного внимания.

Итак, изначально нарушались правила конспирации, создавались горизонтальные связи, основанные на семейно-клановых и корпоративных отношениях. В разведку приходили многочисленными семьями, где каждый был информирован о делах другого. Это объяснялось спецификой китайского общества 30-х годов и существовавшими в нем взаимоотношениями между отдельными членами этого общества.

Отсутствие ощутимых провалов агентуры, как во времена Зорге, так и после него, вплоть до 1935 г. (провала «Абрама») объяснялось во многом и тем, что межмилитаристские войны и внутригоминьдановские разборки продолжались вплоть до начала 1934 г., что всячески затрудняло централизацию и координацию деятельности китайских спецслужб.

Однако семейно-клановые и корпоративные связи таили в себе ещё одну опасность, с которой столкнулись резиденты уже после Зорге, когда речь зашла об освобождении резидентуры от существовавшего «балласта», когда надо было резать «по живому». И к тому же, когда, как часто выяснялось, единственным средством существования у агентов являлись те весьма небольшие деньги, которые они получали от разведки. Поэтому в ряде случаев приходилось платить символические деньги людям, утратившим агентурные возможности.

И более того, бывшие агенты могли быть озлоблены за «увольнение» и попытаться свести счёты со своим руководителем.

Вот что об этом писал «Пауль» (Римм) в 1936 г., имея в виду сокращение агентурного аппарата уже после отъезда «Рамзая» из Шанхая: «Нужно оговориться, что жёсткое и механическое сокращение группы 601 (Чжан Фан-ю. – Авт.) поставило последнего в весьма тяжёлое положение, потому что три кит[айских] товарища остались буквально на улице без куска хлеба и 7–8 парней в волонтёрских частях и частях северо-восточных армий пропали, не будучи использованными до конца. Для дальнейшей работы 601-го стали опасными два его ближайших помощника, которых он отшил и которые не могли некоторое время найти службы. Обстановка работы для 601-го со стороны отшитых работников стала настолько угрожающей, что его пришлось изолировать и в июле прошлого года выслать в Центр. С отъездом из Тяньцзиня 601-го атмосфера значительно разрядилась и работа пошла спокойнее».

Среди тех немногих, которых лично знал Зорге и которые знали его под настоящей фамилией, был ещё и № 13, «Шопкипер», член партии с 1928 г. Сяо утверждал, что это он нашёл № 13, с которым не имел родственных связей. Пальму первенства в привлечении к работе в разведке № 13 отстаивала и Агнес Смедли. (Это лишний раз подтверждает тот факт, что относившиеся к «ядру» резидентуры друг друга знали.) Он принадлежал к средним слоям буржуазии, имел большой круг знакомых, тесные приятельские и родственные связи в деловом мире и среди гоминьдановских чиновников, в том числе влиятельных.

В «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» Зорге писал о нём:

«№ 13. Шопкипер (лавочник. – Авт.). Китаец. Техник. Владелец собственного технического магазина. Там и сям доставляет военное снаряжение нанкинскому правительству. Постоянно связан с управлением снабжения нанкинского военного министерства. Вполне надёжный, работает не из-за денег, а из-за сочувствия [симпатии]. Он также путешествует для доставки материалов из Нанкина. У него связи также с Ханькоу, которые собирает[ся] организовать для нас [в будущем]. Раньше был связан с партией. Теперь не связан. Личный друг № 1 и № 3, его жена учится в Москве».

Сяо, в свою очередь, характеризовал следующим образом: «108 (под таким номером проходил № 13 в резидентуре „Абрама“. – Авт.) является смелым товарищем, способным и верным. Его английский язык не очень хорош, но не будет трудностей беседовать с ним. Он немного беззаботен. Японским он владеет очень хорошо. Его социальный уровень очень высок, деловой человек с 10-летним пребыванием в Шанхае, он из семьи с высокой репутацией, имеет много родственников и друзей в окружении Чан Кайши, включая Чэнь Лифу и Чэнь Гофу»¹⁵.

1.6. «Мне очень нравилось, как меня слушал Рихард» (Урсула Гамбургер). Привлечение к сотрудничеству иностранцев

Что касается привлечения к сотрудничеству иностранцев, Зорге и в этом случае в первую очередь подыскивал нужную кандидатуру из окружения Агнес Смедли. Именно она познакомила «Рамзая» с Урсулой Гамбургер (Ursula Hamburger, № 8, «Улла»; литературный псевдоним «Рут Вернер»).

Как следовало из её автобиографии от 13 июля 1933 г., Урсула родилась 5 мая 1907 г. в Берлине в еврейской семье экономиста доктора Рене Кучински. В семье было шестеро детей: старший – сын и пятеро дочерей. Трое старших детей состояли членами Коммунистической партии Германии. Сын – доктор Юрген Кучински, 28 лет, по профессии экономист, член партии с 1930 г., работал в Берлине в Отделе иностранной прессы ЦК КПГ. Совместно с отцом издавал «Финанц-политише Корреспонденц». Бригитта Кучински, 24 лет, посещала высшее учебное заведение по истории в Гейдельберге. И третий член КПГ – сама Урсула.

С шести до 16 лет посещала лицей в Берлин-Целендорфе, после этого училась в торговой школе, изучила машинопись, стенографию, торговое счетоводство, бухгалтерию и т. д.

Семнадцати лет Урсула поступила в качестве ученицы в книжный магазин Р. Л. Прагера и через два с половиной года получила свидетельство о том, что она может работать помощником продавца в книжном магазине. Магазин Р. Л. Прагера занимался торговлей юридической и общественно-политической литературой, а также был известен как крупнейший немецкий антикварный книжный магазин по социалистической литературе.

Поступление на учёбу в книжный магазин совпало с членством в Коммунистическом союзе молодёжи Германии. Она была прикреплена к 10-му району Берлин-Целендорф, по месту своего жительства. Спустя полгода Урсула была одним из руководителей комсомольской организации 10-го района. В том же году стала членом профсоюза служащих.

По окончании учебы, в 1926 г., она поступила на годичные курсы библиотекарей и одновременно состояла на практической работе в Берлинской народной библиотеке. В том же 1926 г. она вступила в КПГ.

Урсула исполняла обязанности организационного руководителя 10-го района КПГ. По окончании курсов библиотекарей Урсула получила место в издательстве «Ульштейн» (отдел пропаганды). Одновременно по партийной линии она была переведена в производственную ячейку при предприятии «Ульштейн». Там она стала рабкором.

Два года спустя её уволили, когда владельцам издательства стала известна её политическая деятельность, и, не найдя работы, «с разрешения партии» она в 1928 г. уехала в США.

В Америке Урсула давала уроки немецкого языка детям одной квакерской семьи из Филадельфии. Затем переехала в Нью-Йорк, где недолгое время работала в качестве горничной в гостинице «Пенсильвания», а затем нашла себе место в одном американском книжном магазине. Всего Урсула пробыла в Америке девять месяцев. Так как оформление её перевода на партработу в Нью-Йорк длилось примерно четыре месяца, то для собственно партработы там осталось мало времени. По партийной линии она «работала в ячейке и функционером МОПР» – Международной организации помощи борцам революции. В связи с истечением срока визы, выданной на 10 месяцев, Урсула вернулась в Германию.

В 1929 г. Урсула вышла замуж за дипломированного инженера-архитектора Рудольфа Гамбургера, в гражданском браке с которым она состояла с 1926 г. Рудольф сочувствовал компартии, был членом МОПР.

В 1929 г., по возвращении в Германию, агитпроп КПГ поручил Урсуле организовать Марксистскую рабочую библиотеку. Четыре месяца спустя библиотека в 6000 томов была открыта в Берлине. Её муж, как и она, в то время были безработными. И как только Рудольф подыскал себе работу в 1930 г. в Китае, в Шанхайском муниципальном совете, партия дала Урсуле разрешение поехать вместе с ним, но при условии, если она найдёт вместо себя соответствующего библиотекаря. Найдя замену, в июле 1930 г. Урсула с мужем выехали в Китай.

А подыскал себе работу Рудольф следующим образом. Хороший друг Рудольфа, Гельмут Войдт, работавший коммерческим директором Шанхайского отделения германской фирмы АЭГ (AEG), пообещал им помочь трудоустроиться в Китае. И в один прекрасный день от него пришла телеграмма, сообщавшая, что английской администрации городского управления требуется архитектор. Рудольф тотчас направил телеграмму с предложением своей кандидатуры.

По приезде в Шанхай Гамбургеры остановились в доме у Войдта. Урсулу, невзирая на её беременность, которая уже бросалась в глаза, в конце октября взял к себе на работу Плаут, руководитель телеграфной Трансокеанской службы Киомин. Плаут был, по мнению Урсулы, «большим дельцом», но при этом «одним из крупнейших знатоков Азии и Китая». Через него Урсула познакомилась с рядом журналистов, аккредитованных в Китае, в том числе и с представителем ТАСС. Плаут был знаком и с американской журналисткой Агнес Смедли, корреспондентом газеты «Франкфуртер цайтунг» в Китае. Урсула ещё в Германии «с большим вниманием и интересом» прочитала ее автобиографическую книгу «Одинокая женщина». Урсуле очень хотелось познакомиться со Смедли, но она стеснялась подступиться к такой для неё «крупной личности».

Когда Плаут узнал о желании Урсулы, он связал её с Агнес по телефону, и женщины договорились встретиться на следующий день. Урсула так обрисовала по телефону свой портрет: «Двадцать три г., рост – один метр семьдесят, очень тёмные волосы и большой нос». Американка расхохоталась и ответила: «Тридцать четыре г., среднего роста, особых примет нет».

Следующий день было 7 ноября 1930 г.

Урсула прониклась симпатией к Агнес. Впервые после прибытия в Шанхай она не стала делать тайны из своего мировоззрения и упомянула, что очень страдает от своей изоляции. Урсула не просила при этом помочь установить нужные контакты. Хотя и сказанного было вполне достаточно.

Урсула с Агнес стали большими друзьями. Не проходило и дня, чтобы они не встречались или не говорили по телефону.

Вскоре после знакомства Агнес сказала Урсуле, что, если она не возражает, её мог бы «навестить один коммунист», которому она вполне может доверять. Этим коммунистом оказался Рихард Зорге. Он пришёл один, без Агнес Смедли. Встреча состоялась в ноябре 1930 года в доме Войдта.

Рихарду Зорге было тогда тридцать пять лет. Урсула «нашла его обаятельным и красивым»: «Продолговатое лицо, густые вьющиеся волосы, глубокие уже тогда морщины на лице, ярко-голубые глаза, обрамленные тёмными ресницами, красиво очерченный рот».

По Урсуле было видно, что она ожидает ребёнка. Рихард сказал, что он слышал о её готовности помочь китайским товарищам в их работе. Он говорил «…о борьбе против реакционного правительства страны, об ответственности и опасности, связанной с малейшей помощью товарищам». Пока ещё есть возможность отказаться, заметил Рихард, и никто не будет её в этом упрекать.

Урсуле показалось обидным это предложение. Только позднее она поняла, что Рихард Зорге «…сам себе задаёт аналогичные вопросы и что он бы не пришёл сам, если бы не был уверен в её согласии». Удостоверившись, по воспоминаниям Урсулы, в её твердом намерении «работать в духе интернациональной солидарности», Рихард обстоятельно обсудил с Урсулой вопрос о возможности организации встреч с китайскими товарищами на её квартире. Она должна была лишь предоставлять комнату для проведения встреч, но не присутствовать при беседах.

После того, как Урсула познакомилась с Рихардом, она узнала, что о ней стало известно Коминтерну и что от неё ожидают сотрудничества. Рихард же считал необходимым, чтобы Урсула состояла в его группе. И она «осталась с Рихардом и его группой, не задумываясь над тем, какие особые задачи они выполняют». Значительно позднее Урсула узнала, что речь идёт о работе в советской разведке Генерального штаба Красной Армии.

Для неё это ничего не меняло. Урсула «знала, что её деятельность оказывает помощь товарищам страны», в которой она живёт.

Таким образом, на первых порах Урсула Гамбургер не отделяла сотрудничество с военной разведкой от сотрудничества с Коминтерном и китайской коммунистической партией. Именно так представил это сотрудничество в своей первой беседе с ней Зорге.

«После трёх месяцев тщетного ожидания перевода меня в Компартию Китая, я самостоятельно нашла эту связь через Агнес Смедли, с 4-м Отделом (IV-м Управлением. – Авт.), – писала в своей биографии Урсула Гамбургер. – 10 месяцев спустя, когда прибыл мой официальный перевод в Кит[айскую] ком[мунистическую] партию, 4-й отдел выразил желание оставить меня на работе, на что я дала своё согласие».

В январе 1933 г. Рихард Зорге давал следующую характеристику Урсуле Гамбургер:

«№ 8. Ursula Hamburger. Улла. Бывшая немецкая комсомолка, вышедшая замуж за беспартийного архитектора, работающего в Шанхае. Она работает в качестве связи между нашими внутренними сотрудниками. Её дом служит для явки во время отсутствия мужа, и она прячет для нас важные и неудобные документы. Вполне надёжна и усердна, правда без особого опыта, с не особенно большим политическим кругозором. Её использование могло бы быть лучше без её мужа. Она могла бы развиваться дальше. Она страшно хочет поехать в СССР. В качестве секретарши она могла быть использована и в других странах, правда, кроме мужа у неё ребёнок. Привлёк её к работе Рамзай».

Необходимо отметить, что использование Урсулы как агента, относившегося к обеспечивавшей агентуре, в данном случае в качестве связника, частично (во время отсутствия мужа) как хозяина конспиративной квартиры, где ко всему прочему хранились документы («хранился чемодан с архивом»), относившиеся к деятельности резидентуры, было очень важно для жизнедеятельности резидентуры Зорге. И причин тому было несколько.

Конспиративную квартиру нельзя было устраивать в доме, заселённом китайцами. Китайцы того круга, среди которых было легко найти агента – владельца конспиративной квартиры, в основном проживали в густонаселённых домах, куда приход иностранца неизбежно привлекал бы внимание. Кроме того, китайцы, которых можно было бы привлечь для этих целей, имели – в прошлом или настоящем – те или иные связи с коммунистами, и нельзя было исключать возможность того, что, невзирая на строжайшие инструкции, продолжали их поддерживать. Наконец, владельца конспиративной квартиры можно было завербовать лишь через какого-нибудь «своего» китайского агента. А это означало бы, что последнему она была бы известна, чего ни в коем случае не следовало допускать. Таким образом, хозяином такой квартиры следовало иметь иностранца, причём иностранца «экстерриториального». Впрочем, Урсула, как и все немцы в Китае, не обладала правом экстерриториальности. Но, что называется, на «безрыбье».

По рекомендации Рамзая семья Гамбургеров сняла собственный дом на территории французской концессии. Первого апреля 1931 года они переехали на авеню Жофра, 1464, впоследствии номер изменился на 1676.

Со всех четырёх сторон дом окружала зелень. Было существенно и то, что в доме имелось два выхода, и весь этот зелёный массив примыкал к двум или трём различным улицам. «Рихард и его соратники встречались у меня раз в неделю рано утром; иногда промежутки между встречами затягивались, – писала Урсула – Рут Вернер. – Помимо Рихарда, приходило двое или трое китайцев, а также один или двое товарищей-европейцев. Я ни разу на этих беседах не присутствовала и лишь следила за тем, чтобы товарищам не мешали. Встречи проходили на втором этаже: бельэтаж не обеспечивал безопасности, поскольку там часто бывали посетители.

…Китайские товарищи, которые приходили наиболее часто, поочерёдно обучали меня китайскому языку. Тем самым были легализованы их посещения.

На встречи товарищи приходили в разное время. Уходили они из дома поодиночке, с короткими интервалами. Рихард уходил последним, побеседовав со мной полчаса или ещё несколько дольше. В случае необходимости моё знакомство с ним можно было бы объяснить тем, что мы оба знакомы с Агнес. Порой он давал мне какую-нибудь журналистскую работу для переписки, обеспечивая тем самым алиби для своих визитов. Впрочем, европейцы столь часто общались между собой, что контакты между ними не нуждались в каком-либо объяснении. И действительно, о посещениях нашего дома Зорге никто, кроме членов нашей группы, не знал, хотя за два года он минимум восемьдесят раз бывал у нас».

Квартира Гамбургеров была отнюдь не идеальное место для проведения встреч, которые должны были проводиться в отсутствие мужа, не посвящённого в тайную жизнь своей жены. Существовала ещё китайская прислуга. И все объяснения Урсулы, что прислуга была изолирована от жизни «белых господ», не выдерживали никакой критики: «Комнаты прислуги, вернее сказать, каменные клетки, были изолированы. Они не имели окон и прямого входа в дом. Повар, кормилица и бой проходили через двор и попадали на кухню через чёрный вход. … Во всех случаях слуги не входили в комнаты, если их не вызывали звонком». И далее: «Семь родственников повара и Аммы (кормилицы) жили в то время у нас. Типично, что английская компания, который принадлежал наш дом, обратилась к нам с письмом, в котором говорилось, что, согласно договору, дома не могут сдаваться китайцам и что ими получена жалоба о нарушении нами этого пункта договора. Встреча товарищей в нашем доме не прерывались. В течение дня все китайцы находились во дворе. Тем не менее Рихард мне впервые сделал замечание, сказал, что моя готовность оказать помощь слугам разительно отличается от поведения других иностранцев и поэтому бросается в глаза».

«Рамзай» ещё мог бы добавить, что такое количество пар любопытных глаз, даже упрятанных от посетителей, навряд ли способствовало конспиративности проведения встреч.

Рут Вернер оставила описание о том, как Рамзаю удалось установить отношения доверительности с ней, преодолеть присущую ей в его присутствии робость:

«В первые недели весны – моему сыну было примерно два месяца – Рихард неожиданно спросил меня, не желаю ли я прокатиться с ним на мотоцикле. Мы встретились с ним на окраине города, находящейся неподалёку от моего дома. Впервые в жизни я ездила на мотоцикле. Ему пришлось объяснить мне, что у мотоцикла есть педали, в которые можно упереться ногами.

…Я была в восторге от этой гонки, кричала, чтобы он ехал быстрее, и он гнал мотоцикл во весь опор. Когда мы остановились, у меня было такое чувство, будто я заново родилась. …Я смеялась, болтала без умолку, и мне было безразлично, что об этом подумает Рихард. Может быть, он предпринял эту поездку для того, чтобы испытать мою выносливость и мужество. Если же он принял это мудрое решение, чтобы установить между нами более тесный контакт, то он выбрал правильное решение. После этой поездки я больше не испытывала смущения, и наши беседы стали более содержательными. Это лишний раз свидетельствует о том, какое большое значение имеют отношения между людьми. …Лишь спустя полгода, когда я навестила Рихарда в больнице – его нога была в гипсе, другие товарищи сказали мне, что он всегда ездил с недозволенной скоростью».

Беседуя с Рихардом, Урсула заметила, что он интересуется разговорами, которые у неё были, когда к ним в дом приходили гости или она сама с мужем бывала в гостях, а также при посещении немецкого клуба, членами которого состояли супруги Гамбургер. Среди знакомых четы Гамбургеров были немецкий консул фон Колленберг, адвокат Вильгельм (партнёр Фишера – адвоката Руэггов), доктор Фогель, президент Торговой палаты, Бернштейн, представитель «Опенштайн и Коппель» – железной дороги на Дальнем Востоке, Плаут – руководитель Транс-Осеан-Ньюс-Сервис (работодатель Урсулы до рождения ребёнка), корреспонденты кёльнской «Фолькс цайтунг» и ряда других германских газет, некоторые профессора германо-китайского университета, их приятель Войдт, который помог устроиться мужу Урсулы на работу и на первых порах приютил их в своём доме, барон фон Унгер-Штернберг и целый ряд других лиц.

«Мне очень нравилось, как меня слушал Рихард, – вспоминала Урсула Гамбургер. – По выражению его лица я чувствовала, важно это было для него или нет.

Так незаметно, благодаря манере его общения со мной, я научилась понимать, что представляло для него интерес, и выработала в себе привычку разговаривать с собеседниками в соответствующем плане. Таким образом, для меня стало ясно, что для него необходимо, хотя я и не знала, на кого работает Рихард. …Вероятно, моя информация и не имела для него важного значения – у него самого были значительно более широкие связи, но, видимо, она дополняла его сведения. Возможно, что мои оценки характера, поведения и взглядов людей по различным экономическим и политическим вопросам представляли подчас для него интерес…»

Так, под руководством «Рамзая» Урсула стала более избирательно встречаться с людьми и более целенаправленно проводить с ними беседы.

В своей оценке деятельности Урсулы Рамзай не счёл нужным упомянуть об этом её аспекте, но именно среди лиц, с которыми она поддерживала отношения и которых подробно характеризовала при встречах с Зорге, последний выделил двоих и привлёк их в последующем к сотрудничеству. Это были доктор Войдт и Плаут, в «Характеристике лучших связей шанхайской резидентуры» проходившие под №№ 6 и 26, соответственно.

До переезда на свою собственную квартиру семья Гамбургеров жила в доме Войдта. Его репутация служила хорошим прикрытием для нелегальной работы – в его доме устраивались встречи. Однако они не могли быть слишком частыми, так как, по словам Урсулы, жена Войдта «всё время торчала дома».

Навряд ли подобная организация связи отвечала требованиям конспирации, когда не только жена Войдта, но и он сам не были привлечены к сотрудничеству с разведкой.

В 1930 г. Зорге не воспринимал ещё Урсулу Гамбургер как агента.

Встречи с иностранцами, привлечёнными к сотрудничеству с разведкой, выглядели, по словам Зорге, следующим образом. Большей частью Рихард приходил к таким иностранцам домой, но часто использовал для встреч и свой дом. Встречи проводились очень часто, о них договаривались обычно по телефону. Впоследствии для встреч стали использовать и дома знакомых членов группы.

Иногда ужинали в ресторане или встречались в барах и танцевальных залах. Все предпочитали встречаться во французском сеттльменте.

«Собранные материалы и подготовленные отчёты мы хранили дома, – писал Зорге в „Тюремных записках“. – После отправки доклада в Москву материалы я уничтожал или возвращал, но, тем не менее, у нас на руках всегда имелось много документов». Наиболее ценные материалы Рихард просил сохранить у своих друзей, не ставя их в известность, какого рода были эти материалы. В отличие от Японии, в Шанхае в то время подобное отношение к хранению агентурных материалов было «сравнительно безопасно», считал Зорге.

1.7. «Наша стратегия должна заключаться в провоцировании международной войны…» (Ли Лисань)

В период с февраля до второй половины июня 1930 г. происходило формирование левацкой платформы руководства Коммунистической партии Китая и в ряде её местных организаций. Это находило отражение в нарастании завышенных оценок масштабов и уровня развития рабочего и крестьянского движения, партизанских действий вооружённых формирований КПК. Руководство Коминтерна считало, что в условиях революционного подъёма в Китае революция может победить сначала в одной или нескольких провинциях. Поэтому генеральным направлением тактики КПК была подготовка к захвату одной или нескольких провинций.

Этот тезис категорически отвергал Ли Лисань, фактически возглавлявший в период с 1929 г. по сентябрь 1930 г. Политбюро ЦК КПК. Он, в частности, подчеркивал, что «…когда революция окажется способной победить в одной или нескольких провинциях, различные реакционные клики, милитаристы разных провинций, особенно разные империалистические страны, сразу же временно отбросят взаимные конфликты с целью совместного подавления революции». Ли Лисань утверждал, что вопрос об одержании победы сначала в одной или в нескольких провинциях нельзя рассматривать как вопрос, оторванный от общереволюционного подъёма в Китае. И далее он указывал: «…Особенно серьёзный вопрос – это о связи китайской революции с мировой революцией. Мы считаем, что Китай есть самый яркий и заострённый узел, где сконцентрированы все противоречия империалистических держав. И поэтому мировая революция может иметь сначала взрыв в Китае. С другой стороны, взрыв китайской революции может вызвать приближение непосредственно революционного положения во всем мире. И китайская революция одержит полную победу в этой решительной схватке в международной масштабе (и она победит только в этой схватке)…»

Один из основных тезисов Ли Лисаня сводился к тому, что «великие события» в кратчайшие сроки способны превратить КПК и её профсоюзы в мощные массовые организации.

С начала 1930 г. в Коминтерне возобладали представления о начале нового революционного подъёма в ряде крупнейших капиталистических, полуколониальных и колониальных стран под влиянием мирового экономического кризиса и в результате поворота в политике Коминтерна (усиление борьбы против «правых» и т. д.), связывавшегося с именем И. В. Сталина.

В духе таких установок в феврале 1930 г. прошёл расширенный президиум ИККИ, в тезисах которого говорилось о новой волне «революционных крестьянских выступлений (партизанские и крестьянские армии)» в Китае.

Данные о быстром нарастании рабочего и крестьянского движения в Китае, его размахе отвечали стремлению вписать его в число стран, охваченных революционным подъёмом. Эта тенденция усилилась в ситуации, когда весной 1930 г. в Китае началась крупномасштабная война милитаристских группировок. Опираясь на эти данные, отдельные эксперты-китаеведы в Москве уже в апреле 1930 г. склонялись к выводу о том, что положение в Китае, в особенности развитие революционной борьбы в деревне, можно расценивать как приближение революционной ситуации.

18 июля 1930 г. в ИККИ была получена телеграмма ЦК КПК, в которой говорилось о его решении организовать восстания в Нанкине и Учане и всеобщую стачку в Шанхае. В ответной телеграмме от 23 июля 1930 г. Исполком Коминтерна категорически возражал против принятого решения руководством китайской компартии об организации восстаний и всеобщей забастовки.

На период с конца июля до конца августа 1930 г. пришёлся период «пика» лилисаневского курса и его прямой конфронтации с Коминтерном, возникшей после захвата 27 июля 1930 г.г. Чанша частями Красной армии Пэн Дэхуая.

Выступая на Политбюро ЦК КПК (1 и 3 августа 1930 г.), Ли Лисань изложил планы всеобщих восстаний в основных городских центрах Китая. Он выступил также за организацию восстания в Маньчжурии, которое означало бы, по его словам, войну Японии против СССР и должно было «явиться прологом к международной войне». «Наша стратегия должна заключаться в провоцировании международной войны, – настаивал Ли Лисань. – Коминтерн должен теперь перейти к наступательной политике, прежде всего СССР. СССР должен энергично готовиться к войне».

Курс на провоцирование мировой войны был, по сути, стержнем политической концепции Ли Лисаня, поддержанной Мао Цзэдуном и другими деятелями КПК. Феномен ультралевого крена в КПК был не чем иным, как следствием борьбы против «правого уклона» в ВКП(б) и Коминтерне, что было перенесено и на китайскую почву.

Москва в тот период решительно выступила против планов восстаний и забастовок в крупнейших городах. 13 августа 1930 г. И. В. Сталин телеграфировал В. М. Молотову из Сочи: «Крен китайцев фантастичен и опасен. Всеобщее восстание в Китае в данной обстановке – чепуха. Организация совправительства есть курс на восстание, но не во всём Китае, а там, где есть шансы на успех. Китайцы уже наглупили, поторопившись с захватом Чанши. Теперь они хотят наглупить во всем Китае. Этого нельзя допустить».

В директиве Центральному комитету КПК, принятой 25 августа 1930 г. на Политбюро ЦК ВКП(б), руководству ЦК КПК ещё раз предлагалось отвергнуть планы вооружённых восстаний в крупных городах, так как это являлось «вреднейшим авантюризмом». Ли Лисаню предписывалось «незамедля отправиться сюда» – в Москву.

Главная задача КПК сжато формулировалась следующим образом: «Опираясь на настоящую Красную армию, хотя бы в одном обеспеченном районе создать и укрепить советское правительство Китая». В целом положения этой директивы означали дальнейшую корректировку китайской политики Москвы: создание территориальной базы Советов теперь не связывалось с захватом городских центров.

Победа над северной коалицией позволила Чан Кайши приступить к реализации своих планов по уничтожению частей Красной армии. Первый карательный поход гоминьдановских войск против советских районов в Китае продолжался с октября 1930 по январь 1931 г. и был начат силами местных милитаристов, враждовавших с центром.

К началу декабря 1930 г. в состав Красной армии Китая входило 13 корпусов (1–11, 16-й и 20-й) общей численностью более 75 тыс. бойцов и командиров. Резервом Красной армии являлись бойцы крестьянских партизанских отрядов и местного крестьянского ополчения. Корпуса имели на вооружении более 50 тыс. винтовок, на каждую из которых приходилось 10–20 патронов. Во всей армии насчитывалось до 200 артиллерийских орудий.

Основной базой борьбы КПК и Красной армии против нанкинской армии стал наиболее крупный советский район на стыке юго-восточной провинции Цзянси и западной – Фуцзяни, получивший название Центральный советский район. Административным центром этого района и всех освобождённых районов стал г. Жуйцзинь.

Главный штаб НРА, которому было известно о недостатке вооружения и боеприпасов у Красной армии, весьма низко оценивал её боеспособность. Оснащение гоминьдановской армии оружием и боевой техникой значительно превосходило Красную армию. Чан Кайши также рассчитывал на численное превосходство своих войск и на более высокую боевую выучку гоминьдановской армии благодаря работе иностранных инструкторов в частях и штабах НРА. При этом не учитывалось, что гоминьдановскую армию обучали классическим принципам военного искусства, не считаясь с особым характером вооружённой борьбы, когда противники ведут её не по законам войны, а в зависимости от сложившихся обстоятельств.

Одновременно с планами разгрома Красной армии и ликвидации советских районов Чан Кайши стремился осуществить свои планы ослабления местных генералов-милитаристов (в первую очередь в южных провинциях) и полного подчинения их центральному правительству.

События развивались следующим образом. 24 октября 1930 г. Чан Кайши подписал приказ командованию гуанси-гуандунской группировки: «В короткий срок, до 1 декабря 1930 г., уничтожить Красную армию и ликвидировать её базу в Гуандуне, Цзянси и Фуцзяни. Наступление начать 7 ноября 1930 г.».

Боевые действия против отрядов Красной армии разворачивались и в других районах Центрального Китая, но не имели такого масштаба задействованных сил и средств.

Получив приказ Чан Кайши, генералы, командовавшие войсками в Гуандуне (пять дивизий) и Гуанси (три дивизии), не желая объединять свои силы, решили действовать каждый самостоятельно и вести наступление по отдельным направлениям, чтобы ликвидировать противника в ходе наступления. К началу наступления противник имел абсолютное превосходство в численности и вооружении. В этих условиях решающее значение приобретала выработка адекватной тактики.

В создавшейся обстановке наиболее целесообразным был принцип сочетания маневренной партизанской формы борьбы со своевременным сосредоточением сил для нанесения противнику ударов там, где он оказывался в невыгодных условиях.

Бойцы Красной армии вели боевые действия по принципу: «Враг наступает – мы отступаем, враг остановился – мы тревожим, враг утомился – мы бьём, враг отступает – мы преследуем». Сам противник создавал для этого благоприятные возможности. Недооценивая силы Красной армии, он продвигался в колоннах без боевого охранения и прикрытия флангов и тыла. Поэтому его войска оказались чрезвычайно уязвимыми.

Первые же боевые столкновения продемонстрировали способность частей Красной армии вести успешную борьбу против превосходящих сил противника.

1.8. «Давайте два миллиарда и берите дорогу» (Л. М. Карахан)

Нанкинское правительство, ограничив советско-китайскую конференцию рамками обсуждения вопросов, относившихся к КВЖД, всячески затягивало работу конференции. По вине китайской стороны в 1930 г. состоялось только два заседания конференции – 11 октября и 4 декабря. Неожиданно заседания были прерваны: в середине декабря китайский представитель Мо Дэхой сообщил, что ему предписано выехать для доклада в Китай.

Помимо этих официальных заседаний между главами советской и китайской делегаций Л. М. Караханом и Мо Дэхоем имели место 26 встреч. В ходе одной из последних встреч Мо Дэхой передал Карахану письмо, содержавшее предложения о выкупе Китаем КВЖД. Наряду с пожеланием создать соответствующую комиссию в «Предложениях» содержались следующие позиции:

«…3) Правительство СССР принимает на себя полную ответственность перед держателями акций и облигаций, а также кредиторами по всем обязательствам правительства России до революции 9 марта 1917 г. (Так в тексте: надо 27 февраля 1917 г. – Авт.)

4) Выкупная стоимость дороги должна быть уменьшена на суммы, подлежащие возмещению Китаю со стороны дороги, а также на суммы чистых доходов дороги».

Несуразность китайских предложений и полнейшая некомпетентность представителя Китая были вскрыты в ходе последней встречи Карахана с Мо Дэхоем, состоявшейся 18 декабря 1930 г. Китайский представитель попытался выяснить мнение Карахана о сделанных предложениях. Заместитель народного комиссара по иностранным делам заметил, что это письмо пока не обсуждалось, и что с письмом ознакомился только он сам. Диалог двух дипломатов с небольшими купюрами выглядел следующим образом:

«Карахан. Ваше письмо сформулировано чрезвычайно кратко и неясно, и принципы, изложенные в этом письме, мне не особенно понятны. Я боюсь, что если бы выкуп дороги был произведён на основании этих принципов, то в таком случае советское правительство должно было бы не только передать Китаю дорогу даром, но и ещё приплатить денег, чтобы Китай эту дорогу взял.

Мо. Очевидно, вы всё-таки внимательно ознакомились с этим письмом, раз у вас составилось столь определённое убеждение.

Карахан. Я не говорю, что я его не читал. Я внимательно прочёл его шесть – семь раз. Я лишь говорю, что мы его не обсуждали. В вопросе, который в нём изложен, я ничего не понимаю. Это – предмет для обсуждения специалистов. Я лишь попытался вникнуть в него и составить о нём некоторое впечатление…

Мо. …Я сам не специалист… в этих вопросах разбираюсь плохо…

Карахан. Во всяком случае, китайская сторона, вероятно, больше нас думала над вопросом о выкупе КВЖД. Может быть, у вас все эти расчёты давно произведены. Не найдёте ли вы возможным прямо сообщить мне ту цифру, которая исчислена китайской стороной для выкупа дороги?..

Мо. Я этой точной цифры не помню.

Карахан. Возможно, вы назовёте её мне приблизительно?

Мо. Примерно двести с десятками миллионов [китайских долларов]. Так приблизительно миллионов двести двадцать пять.

Карахан. Это дешевле, чем на слом.

Чжан (видимо, переводчик Мо. – Авт.). Боюсь, что цифра выкупа переведена неправильно. По-моему, выходит два миллиарда (вычисляет на бумаге).

Карахан. Если два миллиарда, то нам и разговаривать не о чем. Давайте два миллиарда и берите дорогу.

Чжан. Нет, действительно выходит двести миллионов.

Карахан. Я повторяю, что если продать дорогу на слом, то и то выйдет дороже.

Мо. Эта цифра выражает примерно стоимость имущества дороги. Принципы, на которых построены эти вычисления и которые изложены в моём письме, таковы: возьмем, например, харбинский мост. При постройке он стоил столько-то. Теперь, за вычетом амортизации, – столько-то.

Карахан. Этот принцип не совсем верен. Представьте себе, например, мою левую руку. Сколько она стоит? Если её отрезать и положить на стол, то ей грош цена. Потому что её нужно будет закопать в землю, и всё. Когда же она связана с моим туловищем, ногами и головой, когда она является частью одного организма – это дело совершенно другое. Дорога представляет собою стройный организм. Если вы сложите сумму всего её инвентаря, сложенного в кучу: рельсы, шпалы, здания, части мостов и т. д., то вы всё-таки не получите стоимости дороги. Дорога, как единое целое, как работающий организм, является ценностью гораздо большей. Это нужно учитывать. (Пауза.) Ну, хорошо. А где вы думаете взять деньги?

Мо. Мы предполагали прибегнуть к методу займа и собрать нужную сумму путём выпуска облигаций внутреннего займа.

Карахан. Но разве вы сумеете достать таким путём необходимую сумму денег?

Мо. Вероятно, что такую сумму удастся собрать в течение некоторого периода времени. Например, трёх – пяти лет. Во всяком случае, мы не будем прибегать к помощи третьего в этом отношении. Мы твердо считаем, что дорога должна быть выкуплена на китайские деньги.

Карахан. Это, конечно, верно. Дорога должна быть выкуплена на китайские деньги, однако в Китае вы вряд ли соберёте столько денег.

Мо. Под залог самой дороги необходимую сумму, я думаю, удастся собрать.

Карахан. Но как же Китай сумеет заложить дорогу, пока он и не является её хозяином? Для того чтобы заложить дорогу, нужно сначала её выкупить.

Мо. Ну, об этом, я надеюсь, мы договоримся. Может быть, советское правительство согласится дать нам для этой цели заём.

Карахан (смеясь). Да у нас у самих денег нет. Нет, я думаю, что чем разговаривать с нами о займе, которого мы вам всё равно дать не можем, нам лучше сейчас же приступить к вопросам об урегулировании спорных вопросов на дороге и об её положении».

20 декабря 1930 г. Мо Дэхой выехал в Китай. В Москву он вернулся только в конце марта 1931 г.

С 1927 г. Советский Союз открыто заявлял о близкой опасности войны. И это было не нагнетание в стране истерии «осаждённой крепости», а восприятие руководителями страны окружавшего СССР мира и констатация существовавших реалий. Н. И. Бухарин, выступая с докладом на XV съезде партии (2–19 декабря 1927 г.), подчеркивал, что за истекшие два года со времени последнего съезда в мире произошёл «ряд крупнейших явлений», и в том числе «…нависшая опасность войны, и в первую очередь войны против СССР».

На VI конгрессе Коминтерна (17 августа – 1 сентября 1928 г.) было подтверждено наличие «угрозы империалистической войны»: «…Противоречия между империалистическими державами в борьбе за рынки выявляются все более отчётливо. Но ещё больше, чем эти противоречия между империалистическими державами, растёт главное противоречие, делящее весь мир на два лагеря: с одной стороны – весь капиталистический мир, с другой стороны – Союз Советских Социалистических Республик, вокруг которого группируются международный пролетариат и угнетённые народы колоний.

Борьба за уничтожение советской власти и китайской революции, за неограниченное господство над Китаем и овладение рынком России, т. е. за возможность использования огромнейших резервуаров сырья и рынков сбыта в этих странах, является вопросом громаднейшей важности для международного капитала и базой, непосредственно грозящей в настоящее время опасности новой империалистической войны».

Пока это были больше результаты теоретических умозаключений.

На XI Пленуме ИККИ (25 марта – 13 апреля 1931 г.) уже конкретно говорилось о подготовке военной интервенции против Союза Советских Социалистических Республик, и давались тому конкретные подтверждения.

«Опасность военной интервенции против Союза Советских Социалистических Республик стала непосредственной опасностью для всего мирового пролетариата, – отмечалось на Пленуме Исполкома Коминтерна. – …Пролетариат Союза Советских Социалистических Республик… опираясь на колхозных крестьян, на крестьянскую бедноту в союзе с середняком… заканчивает построение экономического фундамента социализма на одной шестой части земного шара… В этих условиях международный империализм ставит вновь вопрос о разрешении исторического спора между капитализмом и социализмом путём войны… Французская буржуазия – этот главный организатор антисоветской войны – уже создала ряд политических и военных союзов с целью окружения Союза Советских Социалистических Республик (Польша, Румыния, Финляндия, государства Малой Антанты). Те же цели окружения Союза Советских Социалистических Республик преследуют планы стран Европы и планы коалиции так называемых аграрных стран Юго-Восточной Европы и т. д. (Румыния, Венгрия, Югославия, Болгария и т. д.)».

Иначе в Советском Союзе действия Франции воспринять не могли.

Глава 2. «И в Китае коровы не доятся чистым маслом» («Рамзай» – Центру). Шанхай (январь – сентябрь 1931 г.)

«XIII. Использование шпионов.
<^…>
12. С обречёнными шпионами мы имеем дело тогда, когда делаем что-либо открыто – для обмана, и позволяем нашим шпионам узнать об этом и донести противнику. [Ту Ю дает лучшее толкование этого положения: „Мы нарочно делаем что-нибудь с расчётом обмануть наших собственных шпионов, которые в критический для них момент должны подумать, что они обнаружены случайно. Таким образом, когда эти шпионы оказываются арестованными на территории противника, то дают ложную информацию, и противник принимает соответствующие меры, убеждаясь в конечном итоге, что мы делали нечто совершенно противоположное. Шпионы за это расплачиваются головой“. – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса.]
Уцелевшие шпионы – это те, которые приносят сведения, добытые в лагере противника [Это самая обычная категория шпионов, составляющая, по сути дела, часть армии. Ду Му говорит: „Ваш уцелевший шпион должен быть человеком живого интеллекта, выглядящим как дурачок; под его невзрачной внешностью должна скрываться железная воля. Он должен быть ловок, вынослив, силён и, конечно, смел; он должен быть привычен к разного рода грязной работе, к холоду и к голоду, а также ко всяческим унижениям“. – Комментарий переводчика Лайонела Джайлса.]».
Сунь-Цзы. Искусство войны.

2.1. «Чан Кайши уволил и арестовал Ху Ханьминя, создав, таким образом, уже теперь личную диктатуру по следующим причинам…» («Рамзай» – Центру)

Два с лишним года назад Гоминьдан провозгласил завершение военного периода революции, объединение страны под властью нанкинского правительства и начало эры мира и успокоения. За эти два года не было и недели, в течение которой где-нибудь в Китае не происходили военные действия; страна прошла через несколько «больших» милитаристских войн, и весь Центральный и Южный Китай запылал пожаром выступлений красных отрядов.

Как писала одна из бэйпинских газет, «видимость упрочения положения, которое как будто имеется налицо, по существу ненадёжна». Одновременно газета отмечала, что «предстоящий год будет самым критическим в истории нанкинского правительства».

Вся основательность этого сдержанного пессимизма следовала прежде всего из того факта, что в Китае продолжал свирепствовать жесточайший экономический кризис, проявлявшийся в продолжавшемся падении цен, банкротствах, всё растущей безработице и нищете широких масс. Кризис китайской торговли и промышленности развивался на основе чудовищного аграрного кризиса, порождённого специфическим сочетанием и колониального и феодального гнёта, тяготевшего над китайским крестьянином. Сравнительно хороший урожай 1930 года лишь обострил этот аграрный кризис, всегда сочетавший в себе элементы кризиса недопроизводства (потребительских культур) с кризисом перепроизводства (технических и вообще торговых культур). По вполне официальным данным нанкинского министерства внутренних дел, в течение 1930 г. в Китае голодало свыше 60 млн человек. По другим данным, в одной провинции Ганьсу умерло от голода 4 млн человек, а в провинции Шэньси нынешней зимой умерло ещё 1 млн.

Банкротство гоминьдановской реакции сказывалось одинаково в вопросах внутренней и внешней политики. Объединение Китая под властью Нанкина оставалось мифом: Нанкин по-прежнему хозяйничал только в нескольких провинциях Центрального и Южного Китая, в которых непосредственно были расположены его собственные войска. На юго-западе продолжалась война с войсками гуаньсийских генералов и Чжан Факуя, занимавших настолько сильные позиции, что ещё недавно они предлагали мир на условиях передачи им в полное владение провинции Гуаньси. В западной части Китая – в Сычуани, Гучжоу, в Китайском Туркестане и в Ганьсу – правили местные генералы, лишь номинально признававшие авторитет Нанкина. В последней из названных провинций имелись ещё части Фэн Юйсяна и сверх того происходило крупное мусульманское восстание. В провинцию Шэньси вторглись два сычуаньских генерала, и здесь начинались военные действия. Северный Китай находился в том же самом положении, в котором он был перед началом последнего конфликта, с той лишь разницей, что вместо эфемерной комбинации Фэн Юйсяна и Янь Сишаня руководившей силой являлась более опасная для Нанкина мукденская клика. Мукденцы, помимо своей маньчжурской вотчины, укрепились в провинции Хэбэй (быв. Чжили) и Чжахаре. Шаньси по-прежнему была занята войсками Янь Сишаня и Фэн Юйсяна.

Шаньдун и Хэнань были наводнены армиями различных «серых» генералов (главным образом, из армий Фэн Юйсяна), которые постепенно втягиваются в орбиту мукденского влияния. В результате последней войны, стоившей ему свыше 100 млн долларов, Нанкин не приобрёл даже новой территории, и в конечном счёте его влияние на Севере Китая не усилилось, а ослабело.

Нынешние церемонные отношения между Нанкином и Мукденом являлись лишь прикрытием подготовки нового конфликта, в котором последний станет во главе антинанкинской коалиции.

Обещание Чжан Сюэляна передать в ведение Центра не только дипломатические, но и военные, и финансовые дела своей вотчины осталось, разумеется, неосуществлённым: Мукден по-прежнему полный хозяин своей собственной территории. К этому времени мукденцы энергично осваивали захваченный ими район собственного Китая и укрепляли свои связи с различными местными генералами. Мукденский арсенал работает с усиленной нагрузкой. Характерно, что именно Чжан Сюэлян взял на себя функцию реорганизации шаньсийской армии и фэнюйсяновских войск. Нанкин вынужден из своих средств субсидировать эту реорганизацию, которая должна была пойти на пользу его противнику.

Все это свидетельствовало о бесплодности попыток «национального» правительства ликвидации милитаризма в Китае. Нанкину до сих пор не удалось добиться возвращения другими милитаристами захваченного ими железнодорожного состава. Ещё более бесплодны были попытки нанкинского правительства заставить других милитаристов разоружиться и отнять у них самостоятельные источники дохода. Правда, он упразднил лицзинь (ликин) (внутренняя таможенная пошлина, собираемая местными властями на границах провинций и часто даже уездов. – Авт.) и заменил его специальным налогом («налог на потребление». – Авт.). Однако эта мера не была рассчитана на улучшение условий внутреннего товарооборота и укрепление позиций отечественного капитала. Она преследовала иные цели. Упразднение лицзиня должно было для местных милитаристов повлечь за собой уничтожение существенного источника доходов, а введение специального налога должно было одновременно централизованным порядком все эти доходы перевести в казну нанкинского правительства. Местные сатрапы, пользуясь своей полной бесконтрольностью, предпочли не отказываться от этого источника дохода в пользу Нанкинского правительства. В результате отмена лицзина привела попросту к тому, что на его место введено до 19 новых налогов.

Этим собственно исчерпывались «достижения» нанкинского правительства в области внутренней политики. Они были не более блестящи и в области внешней. Таможенная автономия, якобы полученная Нанкином, – вовсе не автономия, так как по договору с Японией Нанкин закрепил на три года вперёд ставки тарифа на основные предметы ввоза и новый нанкинский таможенный тариф хотя и должен был повысить таможенные поступления, однако не смог обеспечить достаточной защиты национальной китайской промышленности. В вопросе об экстерриториальности, несмотря на прошлогоднюю декларацию Нанкина об односторонней её отмене, не удалось добиться заявленного. Англия вернула Китаю Вэйхайвэй, но сохранила на его территории базу своего военного флота, она вернула также Китаю свою долю боксёрской контрибуции, но при условии, что эта доля будет целиком использована на субсидирование английской промышленности, поставлявшей Китаю втридорога железнодорожные материалы. Даже иностранные кабельные компании, державшие в своих руках дорого стоившую Китаю монополию на телеграфные сношения с Европой и Америкой, сохранили в результате переговоров свои монопольные права ещё на 14 лет. Нанкин получил жалкую бельгийскую концессию в городе Тяньцзине и также две английских концессии в Чиньцзяне и в Амое, но как раз эти концессии не представляли для иностранных держав никакого интереса и не получили развития. Крупные иностранные концессии в Шанхае, Тяньцзине, Кантоне, Ханькоу остались по-прежнему в руках иностранных держав так же, как и «арендованные территории» и дипломатический квартал в Пекине.

Иностранные державы по-прежнему имеют на китайской территории свои гарнизоны; по внутренним водам Китая по-прежнему плавают их коммерческие суда и военные корабли, причём последние активно осуществляли интервенцию в пользу Нанкина против красных войск; громкими фразами о дипломатических успехах Нанкин прикрывал капитуляцию перед империалистами.

10 января 1931 года «Рамзай» сообщил из Шанхая «общее содержание плана ЧКШ для подавления красных (выделено мной. – Авт.)»:

«1) Изоляция главных сил красной армии.

2) Уменьшение роли провинциального руководства военного действия созданием в разных районах и соединением некоторых формаций под руководством одного начальства, получав[шего] инструкцию из отделения Главного штаба в Ханькоу.

3) Устранение провинциальных границ в отношении движения и содействия дивизиям разных провинций.

4) Попытка разложения красных денежными подарками для вернувшихся в лагерь правительства.

5) После дальнейшей изоляции красных на ю/в [юго-востоке] Цзянси, усиливать кампанию в Хубэе. К 1-му пункту: изоляция красных удалась только на юге Цзянси, уже видно стремление правительства изолировать во вторую очередь армию Хэ Луна и Линь Хэчуна».

По большей части это были общие стратегические установки, которые, однако, не могли уже изменить исход первого карательного похода частей гоминьдановской армии против советских районов в провинциях Цзянси и Фуцзянь. Начатый в ноябре 1930 г., этот поход закончился поражением войск гуандун-гуансийской группировки в январе 1931 г.

15 января 1931 года «Рамзай» телеграфировал из Шанхая:

«На основании разных информаций поездка Суня [Сунь Фо] и Вана [Ван Цзинвэй] на север, по нашему мнению, означает:

1. Использование Нанкином недовольства генералов Фэна [Фэн Юйсяна] и Яня [Янь Сишань] планом Чжан Сюэляна о реорганизации войск в Шаньси.

2. Попытка Нанкина подкупить Чжан Сюэляна, чтобы он уехал в Мукден и прервал бы связь с Фэном и Ван Цзинвэем. Говорят, что Нанкин предлагает Чжан Сюэляну компромисс в вопросе о СССР и место вице-президента Китая, если он не начнёт войну весной.

Инструктор сообщает, что они получили приказ закончить организацию новых дивизий в Нанкине и Ханьчоу до 1 апреля, некоторые из групп инструкторов поехали в Сюйчжоу руководить фортификационными работами. У Чан Кайши было заседание с генералами войск, расположенных на жел[езной] дороге Пукоу – Сюйчжоу.

Р.

Ценный [материал].

Ма[маев]».

О сложности внутриполитической обстановки в Китае этого периода докладывал А. Ю. Гайлис Я. К. Берзину в своём письме из Шанхая от 10 февраля 1931 г.:

«Дорогой Старик!

… Первое, что сейчас привлекает внимание, – это вопрос о том, в какой степени Нанкину удалось умиротворить и объединить страну под властью Центрального правительства. Вопрос взаимоотношений Нанкина с Мукденом я затрагивать не буду. Вы по этому вопросу имеете лучшую информацию, чем мы здесь. Здесь только необходимо подчеркнуть тот факт, что Мукден в результате вступления в войну (хотя он совершенно не воевал) здорово укрепил своё положение в отношении Нанкина. Несмотря на все усилия Нанкина, никакого объединения Севера с Югом нет. Они так объединились, что драка между ними совершенно неизбежна. Мукден жмёт Нанкин в отношении денежной помощи, которая ему нужна для того, чтобы прибрать к рукам шаньсийские и фэновские части. [Имеются в виду войска Янь Сишаня и Фэн Юйсяна. – Авт.] Неприятности Нанкина в Хубэе, Хунани, Цзянси (советское движение) играют на руку Мукдену. Однако в отношении войны Севера с Югом у нас пока данные о том, что инициатором её будет Мукден. Вряд ли это сейчас выгодно для Японии. Нанкин же воевать сейчас не может. Он прекрасно знает, что новая война сметёт его к чёрту. Советское движение получит новый мощный толчок. Отсюда мораль для него – сперва покончить с коммунизмом в Центральном и Южном Китае, а потом можно будет иначе разговаривать с Чжан Сюэляном. Умиротворение Цзянси, Хунани и Хубэя – это центральная задача Нанкина, без разрешения которой у него руки связаны. Чан Кайши великолепно это понимает. Но помимо глухой войны Нанкина с Мукденом. В данный момент привлекают два следующих события. У Пэйфу – эта старая сволочь, воспользовавшись моментом, вылез из Сычуани и своими войсками вступил в Южную Ганьсу. Хочет создать правительство Северо-Западного Китая. С другой стороны, в то время когда ген[ерал] Хуан Шаосюн (гуансийская клика) [в 1928–1929 гг. – член ЦИК Гоминьдана; в 1927–1930 гг. – губернатор провинции Гуанси; в 1931–1932 – в отставке; в дальнейшем – на военных и государственных постах в Китайской республике и КНР. – Авт.] находился в Нанкине и заверял последнего в своей лояльности, Чжан Факуй и Бай Чунси совершили переворот в Гуанси и разоружили его части. Чан Кайши из кожи лез вон, чтобы уговорить гуансийских генералов подчиниться Нанкину, имея в виду часть их войск бросить против соврайонов. Теперь эта перспектива рухнула. Когда мы говорим об „объединении“ нации, то необходимо иметь в виду ещё и Фэн Юйсяна. По нашим данным, он никогда в Тяньцзинь не ездил, а сидел и продолжает сидеть в Шаньси. Один из его генералов прибыл в Шанхай и вертелся вокруг партии, указывая, что Фэн послал делегацию в СССР (документов о пребывании делегации Фэн Юйсяна в Москве не обнаружено. – Авт.), а он по собственной инициативе прибыл просить у компартии людей, чтобы создать в Ганьсу коммунизм. Мы его, конечно, послали к чёрту. Указали, что если хочешь помочь нам и себе, то освободи коммунистов, которых у Фэн в концентрационном лагере очень много. Фэн сидит в Шаньси не зря. В удобный для него момент он обязательно выплывет на поверхность. Ведь все его генералы находятся в войсках Гоминьдана. С ними он имеет связь. Такова картина объединения нации …»

В Кантоне, как и в Нанкине, власть принадлежала коалиции сторонников Чан Кайши и Ху Ханьмина, но в отличие от Нанкина последние имели значительный перевес. Ху Ханьмин, старый гоминьдановский деятель, соратник Сунь Ятсена, занимавший теперь крайне правую ориентацию, служил соединительным звеном между Нанкином, с одной стороны, и гуаньсийцами с гуандунцами с другой. Он был крупнейшей фигурой после ЧКШ в нанкинском правительстве. В отличие от группы ЧКШ с её американской ориентацией Ху Ханьмин был связан с английскими кругами. В самое последнее время он, однако, по-видимому, изменил эту ориентацию, ибо решительно высказался в пользу американского проекта серебряного займа Китаю, который оказался неприемлемым даже для Чан Кайши и его непосредственных сторонников, выдвинувших в противовес этому американскому предложению проект золотого займа через посредство Лиги Наций. Ху Ханьмин был давнишним, наиболее непримиримым и наиболее откровенным врагом советско-китайского соглашения. Он был непосредственным вдохновителем всех антисоветских актов нанкинского правительства.

Сотрудничество Ху Ханьмина и Чан Кайши всегда было только временным блоком, который рано или поздно должен был распасться.

В самом нанкинском правительстве в это время проявились серьёзные разногласия по вопросу о созыве Национального собрания, на чём настаивал Чан Кайши, стремясь придать своему режиму законный конституционный характер. Против выступил Ху Ханьминь. Он не желал, чтобы таким образом было узаконено верховенство Чан Кайши в партии и в стране. 28 февраля 1931 г. Ху Ханьминь ушёл с поста председателя Законодательного юаня. Чан Кайши арестовал Ху Ханьминя (с февраля по октябрь 1931 г. он находился под домашним арестом). В знак протеста ряд министров и членов ЦИК ГМД покинули Нанкин.

О проходивших в Китае процессах Зорге докладывал 5 марта 1930 г. в Москву «тов. Берзину»:

«Чан Кайши уволил и арестовал, создав, таким образом, уже теперь личную диктатуру по следующим причинам:

1) Группа Ху Ханьмина действительно контролировала организацию народной конференции (Национального собрания. – Авт.) в таком духе, что она могла образовать правительство против диктаторских намерений Чан Кайши.

2) Уничтожить последнее влияние партии, чтобы успокоить нервность Мукдена в отношении конференции и нац[ионального] пра[вительства].

3) Развивать переговоры с делегатами Лиги Нации о займе; переговоры не могли так долго быть серьёзными, так как Ху Ханьмин вел переговоры (с американцами. – Авт.) о серебряном займе.

4) Начать переговоры с левыми, чтобы изолировать Чжан Сюэляна от Ван Цзинвэя и Фэна [Фэн Юйсяна]; переговоры со сторонниками Вана уже начались в Шанхае. Империалисты за Чан Кайши. Противодействия против шагов Чан Кайши со стороны Гоминьдана или отдельных генералов не видно.

Во время дискуссии о дипотношениях с СССР выявились 3 течения в нацпра:

1) Дипотношениям с СССР мешают переговоры с либералами, Си Ти Ванг (Ван Чжэнтин, в 1928–1931 гг. – член Политсовета ЦИК Гоминьдана, министр иностранных дел. – Авт.) и Ху Ханьмин.

2) Нынешняя международная политика нац[ионального] пра[вительства] бесполезна, необходимо дружественное отношение к СССР, Германии, Италии, Мукдену, Чэню (Чэнь Цзитан. – Авт.) и Яню.

3) Надо начать переговоры с СССР, чтобы успокоить Мукден, настоящее сближение с СССР возможно только тогда, если нынешняя политика в отношении к либералам не скоро даст успехи, Ван Чунхуй и Чан Кайши. Надо иметь в виду, что избежание конфликта с Мукденом является для Чан Кайши делом первой необходимости.

Р.

III.

Копию: Штерну, Гамарнику, Карахану.

Т[аиров]».

Отставка и арест Ху Ханьмина знаменовали в определённой степени укрепление группировки Чан Кайши в Нанкине и в Гоминьдане. Но разрыв блока с Ху Ханьмином вместе с тем развивал центробежные тенденции в лагере, поддерживавшем до этого национальное правительство, и, в частности, должен был отразиться на положении Нанкина в Южном Китае, где особенно сильны сторонники Ху Ханьмина. Его арест в Нанкине послужил сигналом для консолидации сил противников Чан Кайши на местах.

«Первая генеральская атака против нас сорвалась, несмотря на большое превосходство сил противника, – отмечал Гайлис в своём письме Берзину от 10 февраля 1931 г. результаты первого похода гоминьдановских войск против советских районов и обращал внимание на подготовку последующего (второго) похода. – Причина этого заключается в следующем: не было ни одного [единого] руководства и координации действий различных провинциальных войск. Хэ Цзянь заботился о Хунани, Лу Дипин о Цзянси и т. д. Друг другу не помогали. Фуцзяньские дивизии дошли до границ и остановились. Им, как говорится, наплевать на Цзянси. То же хунаньские части. Пока Чан Кайши был в Наньчане, дело как будто заладилось. После его отъезда снова каждый действует по-своему, друг друга не признают и т. д. Войска Гоминьдана с красными драться не желают. Кроме того, у них много возни с партизанами, которые мешают вести регулярные операции. С отходом Красной армии уходит всё население со всем своим хозяйством. Войска Нацпра остаются без местных средств, проводников и т. д. …Чан Кайши сейчас собирает всё и бросает на фронт. Три новые дивизии уже частью переброшены, частью перебрасываются. Хочет взять из Шаньдуна помимо пехоты и конницу, усиливает авиацию и другие технические средства. Хочет создать огромное превосходство и задавить совдвижение. Назначил военмина Хэ Инциня главкомом по подавлению красных. Хэ уже в Наньчане. Сам Чан Кайши тоже собирается ехать на фронт. Газеты указывают, что Нанкин решил бросить ещё новых 100 000 войск против нас. Вряд ли ему удастся собрать такое количество. Но, во всяком случае, готовятся новые бои».

XI пленум ИККИ (проходил в Москве с 23 марта по 13 апреля 1931 г.), давая оценку «революционного кризиса» в Китае, констатировал следующее: «В Китае революционный кризис выражается в организации советов и Красной армии на территории с несколькими десятками миллионов населения, что ставит Китай в национально-революционном движении колониального мира на первое место».

Второй карательный поход против Центрального советского района (стык юго-восточной провинции Цзянси и западной части провинции Фуцзянь) состоялся с марта по июнь 1931 г. и проводился, как и первый поход, силами местных милитаристов. Тем самым Чан Кайши сберегал преданные ему части и обескровливал своих потенциальных противников.

Для участия в походе было сосредоточено более 25 дивизий (200 тыс. солдат и офицеров, свыше 400 орудий). С воздуха карательную операцию должны были поддерживать 23 самолёта. Гоминьдановские войска, как и в первом карательном походе, получили задачу продвигаться в семи направлениях вглубь Центрального советского района, чтобы рассечь оборонявшие его силы по частям. Операцией руководил начальник Главного штаба НРА генерал Хэ Иньцин.

Военный совет Красной армии выдвинул к границам Центрального советского района шесть корпусов общей численностью около 80–90 тыс. бойцов и командиров. Было принято решение применять в ещё больших масштабах манёвренную тактику. Части и соединения Красной армии должны были осуществлять последовательный отход вглубь территории советского района, ведя арьергардные бои, задерживая противника на выгодных рубежах. Одновременно с этим подвижные группы должны были выходить во фланг и тыл противника и наносить ему внезапные удары.

Участвовавшие в походе хунаньские, аньхуйские, чжэцзянские и юньнаньские генералы-милитаристы занимали двойственную позицию. С одной стороны, они хотели разгрома Красной армии, опасаясь за свои позиции в соответствующих провинциях. С другой стороны, они с недоверием, а многие из них и с враждебностью относились к Чан Кайши, стремившемуся подчинить себе не только территорию, но и армии провинций, т. е. лишить провинциальных милитаристов силы, обеспечивавшей им власть и являвшейся источником доходов.

Как и в первом карательном походе, части гоминьдановских войск продвигались очень медленно, «с оглядкой», в среднем не более 1,5–2 км, так как генералы-милитаристы боялись потерять свои армии, являвшиеся залогом их политических и военных позиций.

11 апреля 1931 г. в Москве состоялось лишь третье заседание советско-китайской конференции по проблемам КВЖД. Накануне, 10 апреля, Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило советскую позицию на переговорах «Об основных принципах выкупа КВЖД». Советское руководство подчёркивало, что «дорога должна быть выкуплена Китаем на его национальные средства по справедливой цене». При этом отмечалось, что «Правительство Китайской Республики не передаст частично или полностью третьей державе или какой-либо иной организации специальных прав и привилегий, от которых… Правительство СССР отказалось. …причем КВЖД не может быть использована для каких-либо военных надобностей третьей стороны».

Однако ситуация кардинальным образом изменилась 18–19 сентября 1931 г., и многолетние переговоры о продаже КВЖД уже проходили без участия представителей «национального» правительства в Нанкине.

17 апреля 1931 года «Рамзай» сообщил о скором прибытии в Нанкин «ещё 9 немецких инструкторов и 10 японских». Одновременно Зорге доносил, что французское правительство обеспечивало поставки «амуниции и оружия через Индокитай для гуансийских генералов, заказанных в Шанхае». Протест нанкинского правительства был отклонён французскими представителями «в Шанхае и Индокитае». Копии телеграммы по указанию Берзина были направлены «Наркому и Начштаба».

Центром нового выступления против Нанкина стал Кантон. К началу 1931 г. реальная власть в Гуандуне сосредоточилась в руках генерала Чэнь Цзитана (в 1928 г. – командир 4-го корпуса НРА; в 1929–1931 гг. – командующий 8-й армией, затем командующий 1-й армейской группой НРА; с начала 30-х годов контролировал провинцию Гуандун; с 1929 г. – член ЦИК Гоминьдана).

Чэнь Цзитан 28–29 апреля совершил переворот в Кантоне и изгнал из Кантона правительство, состоящее из сторонников Чан Кайши. Чэнь Цзитан заключил соглашение о сотрудничестве в противостоянии Нанкину с генералами гуансийской группировки.

В этой связи Зорге докладывал 1 мая 1931 года из Шанхая: «Отмечается развитие борьбы против Чан Кайши. Фактическое соединение групп Ху Ханьмина, Ван Цзинвэя, гуансийских, кантонских сторонников Ху Ханьмина, Чэнь Южэнем (Евгений Чэнь. – Авт.), Чу Вэ-яна, членов нацпра Сунь Фо, Юй Южэнь и Ван Чунхуй, которые секретно выехали из Нанкина и ведут переговоры с Чэнь Южэнем в Шанхае о создании нового правительства с включением Ван Цзинвэя. Декларацию независимости юга можно скоро ожидать. Из генералов нацармии связано с оппозицией Хэ Иеньчэнь, губернатор Анхуя Чэнь Тяоюань, Хо Чэнь, Чун (?) в Ханькоу, Хэ Цзянь и генералы 8-й армии и как утверждают генералы 60-й и 61-й дивизий 19-й армии в Цзянси. Везде слухи о движении войск Фэна и Ши Юсаня против Нанкина. Большинство этих сообщений из разговоров Чэнь Южэня с нашим человеком; от профессоров узнали, что Нанкин мобилизовал 5 дивизий, но какие дивизии, пока неизвестно.

Р.»

Переворот в Кантоне означал, что от Нанкина отложились все оппозиционные силы Юга Китая. Это, в свою очередь, не могло не оказать влияния на положение в Северном Китае, где также имелось достаточно горючего материала. Не могло не обостриться положение в самом Нанкине, где имелось влиятельное крыло, близкое Ху Ханьмину и новым кантонским властям.

Примечательно, что этот крах «стабилизации» нанкинского режима произошёл за несколько дней до торжественного открытия в Нанкине созванного Чан Кайши национального собрания, которое должно было продемонстировать единство страны и крепость гоминьдановской власти.

А ведь казалось, что самым большим и самым серьёзным препятствием для Чан Кайши являлся Чжан Сюэлян, и Чан Кайши предпринял все усилия, чтобы привлечь Чжан Сюэляна на свою сторону. После долгих переговоров Чжан Сюэлян прибыл в Нанкин и принял там участие в открытии «национального собрания». Кантонские мятежники отказались принять участие в его работе.

Национальное собрание, состоявшее из одних нанкинских ставленников и прибывшего после долгих уговоров Чжан Сюэляна, превращалась в фарс.

Тем не менее 5 мая 1931 г. в Нанкине открылось национальное собрание (продолжало свою работу до 17 мая), делегаты на которое не избирались, а назначались Гоминьданом. Оно приняло проект Временной конституции, сосредоточившей власть в руках председателя правительства (право назначения председателей пяти юаней (палат) и министров, объявления войны и заключения договоров).

Действие Временной конституции Китайской Республики было объявлено на период «политической опеки Гоминьдана» (рассчитанный первоначально на шесть лет, он фактически растянулся до 1949 г.). Согласно Временной конституции, Китайская Республика делилась на 28 провинций и две особые территории – Монголию и Тибет. Провинции состояли из уездов. К 1935 г. их насчитывалось 1964. С целью установления неусыпного военно-полицейского контроля над населением гоминьдановские власти реанимировали существовавшую в императорском Китае систему «баоцзя» – круговой поруки жителей каждых десяти и ста дворов. Во главе «бао» и «цзя» стояли помещики и шэньши, а иногда богатые крестьяне.

7 мая 1931 г. в Москве А. Ю. Гайлис, вернувшийся на родину из Китая, выступил с содокладом «Советские районы и Красная армия» на расширенном заседании коллегии Восточного секретариата ИККИ.

«Регулярная Красная армия, организованная примерно так, как организована Красная армия СССР, по тем же организационным принципам, насчитывает сейчас примерно по самым скромным подсчётам около 100 000 человек, – отмечал Гайлис. – Если считать крестьянскую гвардию, тех, которые в очень большой степени также имеют оружие, то вооружённых людей в Китае, главным образом в середине р. Янцзы и южнее в пяти провинциях – Хубэй, Хунань, Цзянси, Аньхуй, часть Гуандуна и Фуцзянь, будет примерно около 500 000 человек, причём вооружённых из них примерно половина.

…Против этой 100 000 армии, сосредоточенной, главным образом, в трех основных советских районах – в Цзянси, Центральном советском районе, Северо-Западной Хунани и Юго-Западном Хубэе, а также на стыке провинций Хунань, Хубэй и Аньхуй, против этой 100000 армии… в течение полугода, после окончания войны Нанкина с северными милитаристами, борются примерно 30 дивизий нанкинцев. Эта полумиллионная армия контрреволюции до сих пор никакого успеха в борьбе с Красной армией в советских районах не имела».

Точку зрения Гайлиса насчёт регулярной Красной армии не разделял китайский журнал «Чайна Уикли Ревью», который в пространной статье писал: «Истребление красных – вопрос годов, а не месяцев, так как структура красных армий не позволяет вести с ними регулярную войну. Приходится воевать с толпой, дерущейся наподобие зверей. Нельзя, однако, забывать, что толпы неоднократно меняли ход истории народов».

Видимо, истина лежала где-то посредине.

«Сейчас, в связи с переворотом в Кантоне, в Гуандуне положение для советского движения улучшается, – указывал в своём докладе Гайлис. – Это не простой откол одной провинции от Нанкина. В результате этого переворота мы, можно ожидать, будем свидетелями новых событий, который ещё больше будут разлагать гоминьдановский режим. Мы уже имеем данные относительно того, что Хэ Инцинь, главнокомандующий гоминьдановскими армиями, склонен на всякие сделки с гуандунской кликой против Чан Кайши. Имеются также данные относительно того, что ряд министров гоминьдановского правительства являются личными друзьями Ху Ханьмина и Ван Цзинвэя и др. Создаётся большая коалиция против Нанкина. Мы имеем сведения о том, что 19-я армия и 61-я дивизия, которые дрались против красных, направляются обратно в Кантон, следовательно, эти события неминуемо ослабят гоминдановскую армию, и нам предстоят большие шансы с гоминьдановской армией».

19 мая 1931 года в Москву ушла шифртелеграмма за подписью Зорге:

«Прибыли ожидаемые 11 японских инструкторов, все инженеры и крепостные офицеры. Работа их заключается в практическом обучении войск. Переговоры между группировками Ван Цзинвэя и Ху Ханьмина о совместной программе против Нанкина прерваны, пока план создания нового Нацпра в Кантоне отложен. Идут бои между сторонниками Чэнь Миншу и Чэнь Цзитана. Прибыла 9-я бригада 19-й армии в Та-ю Цзянси-Гуандунской грани, держит связь с 63-й дивизией 8-й армии, 6-я независимая бригада 8-й армии переброшена из Гуанси в Сватоу. № 14.

Рамзай.

III. копию Наркому».

Центром нового выступления против Нанкина стал Кантон. Противники Чан Кайши из числа гоминьдановской верхушки провели в мае 1931 г. в Кантоне так называемую Чрезвычайную сессию ЦИК ГМД с участием лидеров античанкайшистской коалиции юга и юго-запада страны и главы «реорганизационистов» Ван Цзинвэй. К ним присоединилась часть связанных с Ху Ханьминем членов ЦИК Гоминьдана, в том числе сын Сунь Ятсена Сунь Фо и Чэнь Южэнь, занимавший ранее видные посты в Нанкине. Сессия потребовала отставки Чан Кайши и освобождения Ху Ханьминя. 28 мая в Кантоне было образовано параллельное Национальное правительство из представителей различных милитаристских группировок Южного Китая и ряда видных гоминьдановцев. В ответ на резкую телеграмму Чан Кайши Чэнь Цзитан разоружил преданные Чан Кайши нанкинские войска (в Вампу), арестовал офицеров и объявил войну Нанкину. Дальнейшее развитие событий показало, что выступление Кантона было подготовлено и что оно опиралось на все группировки недовольных.

Участие в правительстве Кантона Сунь Фо и Евгения Чэня (Чэнь Южэнь), прибытие в Кантон Ван Цзинвэя и объединение части оппозиционно настроенных генералов наилучшим образом раскрывали глубину политического кризиса в Китае. Тем временем противники нанкинского правительства проводили переговоры со своими потенциальными сторонниками.

27 мая 1931 года Зорге доносил в Центр из Шанхая: «Тайная депеша левых из Тяньцзина сообщает, что Янь Сишань уже окончательно решил выступить против нацпра и принять командование над разными северными генералами. Специальный уполномоченный Яня в дороге на Кантон для конкретных переговоров. Это решение может только вытекать из соглашения между Янь и стариками, которые против нацпра и политики Чжан Сюэляна. Чжан Сюэлян остаётся на долгое время в Бэйпине, получает ежемесячно от нацпра 50 000 после уже полученных 10 миллионов».

Одновременно Зорге доложил дислокацию гуандунской армии, полученную агентурным путём:

«Шанхай 29 мая 1931 года. Дислокация гуандунской армии: 59-я дивизия у средней части железной дороги Кантон – Шаогуань, с центром в Индэ. 62-я дивизия на восток по реке между Кантоном и Вэй-чжоу. 63-я дивизия в Шаогуань, Наминь, Мейлинь, Таю. 16-я новая дивизия на железной дороге Кантон – Сань-шуй. I-я независимая бригада севернее Сватоу. 6-я независимая бригада в Вэй-чжоу. 3-й независимый полк в Индэ. I-я новая дивизия, бывшая в Гуанси, по неблагонадёжности расформирована. Также 14-я дивизия в направлении Хунань из Ханькоу. Это значит фактическое устранение влияния Хэ Цзяня».

Кантонская коалиция установила контакты с северными генералами. В связи с этим во второй половине июля один из генералов Фэн Юйсяна Ши Юсань предпринял попытку захвата Тяньцзина. Евгений Чэнь, занявший пост министра иностранных дел правительства в Кантоне, летом вёл переговоры с японскими деятелями в Токио.

1 июня 1931 года Зорге сообщил в Москву: «Между Тунгуань и Киань 28-я дивизия Кунь Пиньфана и одна бригада 43-й дивизии совершенно разбиты красными. Немецкий генеральный консул считает положение Чан Кайши весьма критическим и начинает брать установку анти Чан Кайши. № 26.

Р.»

4 июня 1931 года «Рамзай» сообщал в Москву:

«За болезнью Чжан Сюэляна кроется полнейшая изоляция его через Ши Юсяна и важнейших шансийских генералов, а также группы стариков в Мукдене, которые его политику с успехом саботируют. Японская военная разведка активно помогает кантонскому движению. Шанхайский резидент Ямада организовал проезд Сунь Фо в Кантон, последний находится теперь в Кантоне в роли его помощника. Цзянсийский резидент Дохи активно заинтересован в участии Хань Фуцзюй (в 1931 г. – председатель правительства провинции Шаньдун. – Авт.) в кантонском движении. Цель японцев – ослабление Нацпра. № 30.

Р.

Копию наркому.

8/VI 31 Берзин».

10 июня 1931 года Рамзай телеграфировал в Центр о развёртывании дивизий НРА на случай отражения атаки со стороны Кантона: «Источник инструктора. Расположение нацармии против юга на двух линиях: 1 линия южнее Хэнчжоу из 19-й и новой 31-й (32? – так в тексте. – Авт.) хунаньдивизий. 2 линия около Чанша из 48 и 14. Нацпра дивизии усилены хунаньвойсками. Преданность их относительна. Главные [силы в] Хэнани до Жёлтой реки (Хуанхэ. – Авт.). Расположены так, что 2-я и 3-я дивизии могут обороняться в случае атаки из западного угла Хэнани. Дальше вдоль северного берега Жёлтой реки по главным оборонительным пунктам на правом фланге Кайфын из 1-й и 9-й дивизий. 6-я дивизия вместе с бывшими гоминьцзюнем (бывшие войска Фэн Юйсяна. – Авт.) и смешанными войсками по обеим сторонам желдороги между Хэнчжоу и границей Хубэя. № 32.

Р.» (Повтор. Смотри стр. 113).

11 июня Рамзай, ссылаясь на «источник Ханькоу», Генштаб (Главный штаб. – Авт.) доложил дислокацию дивизий НРА с именами командиров дивизий, указав для ряда дивизий их бывшую дислокацию.

14 июня 1931 года на основе информации, полученной от того же источника, Зорге телеграфировал: «Источник Ханькоу, Генштаб. Эскадрилья отправилась 8 июня в Чжэнчжоу и Хонван (Хэнъян). 23-я и 6-я дивизии 9 июня отправлены в Цзянси. 2-я и 3-я дивизии отправлены на желдорогу Пекин – Ханькоу около Чжэнчжоу. 1-я дивизия находится на Лунхайской желдороге между Чжэнчжоу и Кайфын. № 34.

Р.»

Базируясь на полученных материалах конференции по реорганизации 8-й армии, проведённой 27 мая в Кантоне, Зорге телеграфировал 14 июня 1931 г. из Шанхая: «… 8-я армия называется анти Чан Кайши арме[йская] группа. 1-й армией командует Ю Хан-мо, раньше командовал 59-й дивизией. 1-й дивизией командует Ли Чэн-хо, 2-й дивизией – Вань-Чи. В 3-й дивизии нет ещё командира, 2-й армией командует Чиань Хан-инь, раньше командир 2-й дивизии. 4-й дивизией командует Чань Муй-сунь, 5-й дивизией – Чжунь Тао, в 6-й дивизии нет командира. 3-й армией командует Ли Янь-чинь, раньше командир 63-й дивизии. 7-й дивизией командует Ван Иен-чинь, 8-й дивизией Вань Минь, в 9-й дивизии нет командира. № 35.

Р.»

Карательная экспедиция против Красной армии тем временем выдыхалась. «От инструкторов узнали, что 2-я бригада гардедивизии (образцовая дивизия. – Авт.) в Наньчань и Фучжоу, также Личуань, – телеграфировал Зорге 30 июня 1931 года из Шанхая. – 3-я бригада строит оборону на границе Чжэцзян – Цзянси (провинции. – Авт.) около Чаншань, новоорганизованная 4-я бригада гардедивизии занимает позицию в Чжэцзян – Фуцзянь на границе Цзянси, чтобы сдержать красных в случае их отхода на Чжэцзян и Фуцзянь. Главный удар войск Чан Кайши направлен из Цзянси – Личуань, Фучжоу. Самый старший инструктор Гацтель фактически руководит операцией. Пришли бригады гардедивизии, где также есть инструктор. Самочувствие инструкторов тяжёлое и пессимистическое, видят, что в следующие недели кампании решается судьба Чан Кайши, а заодно и их собственная. № 52.

Р.

т. Ворошилову».

За четыре месяца (с марта по июнь 1931 г.) колонны противника углубились на территорию Центрального советского района всего на 45–50 км, потеряв за это время около 18 тыс. убитыми и ранеными, 30 тыс. пленными (в их числе было много перебежчиков), 53 орудия и бомбомёта, более 20 тыс. винтовок, много боеприпасов и снаряжения. Положение наступающих войск осложнялось ещё и тем, что командование гуандун-гуансийской группировки без санкции из Нанкина отдало приказ своим войскам прекратить карательную операцию.

Все это заставило Чан Кайши 23 июня 1931 г. отдать приказ о прекращении наступления и отводе войск за пределы Центрального советского района.

3 июля 1931 г., наскоро сколотив группировку в 30 дивизий (300 тыс. солдат и офицеров, около 850 орудий), Чан Кайши сам возглавил третий карательный поход. При этом, как отмечал японский наблюдатель, «у него не хватало времени для выработки иной тактики, чем уже провалившейся, – продвижение по направлениям вглубь советских районов, рассечение обороняющихся войск Красной армии, их окружение и уничтожение. Единственно „новым“ в этой тактике был террор в отношении всего населения прифронтовой полосы, в том числе и в отношении торговцев, владельцев небольших заводов и фабрик, которые также объявлялись агентами коммунистов».

Против столь многочисленной группировки гоминьдановских войск командование Красной армии могло выставить всего 110–120 тысяч слабо вооружённых бойцов. Наспех формировались новые отдельные части и соединения из партизанских отрядов местной крестьянской самообороны.

21 июля в Кантоне было объявлено о новой карательной экспедиции, на сей раз против Чан Кайши, а в начале августа части кантонского правительства перешли границу Хунани.

Борьба Нанкина и Кантона в основе была новой фазой милитаристической борьбы. В ней Япония стремилась использовать кантонскую коалицию против США, стоявших за спиной Нанкина, а Англия ставила своей задачей использовать эту борьбу для усиления своих позиций и в Нанкине, и на юго-западе Китая. Но если нанкинская клика была связана преимущественно с крупной банковской, а также торговой и промышленной буржуазией Шанхая, то кантонская оппозиция отражала недовольство политикой этих групп со стороны мелких и средних помещиков, средней и части мелкой городской буржуазии.

Вследствие наводнения реки Янцзы в июле 1931 г. в Центральном Китае перед лицом голодной смерти оказалось около 80 млн человек. Наводнение на реке Хуанхэ в этом году затопило огромную территорию и оставило без крова 28 млн человек. Число утонувших при этом составило 143 тыс. человек.

Умелые партизанские действия Красной армии, а также распри между нанкинским и кантонским правительствами приводили к провалу и третьего карательного похода Чан Кайши.

25 июля 1931 г. Центр запросил Рамзая: «Несмотря на начавшееся 2.7 наступление Чан Кайши [на] Цзянси, никаких сведений от Вас не имеем.

Срочите развитие наступления, положение красных армий.

Таиров,

Никонов».

Ссылаясь на «офицера 19-й армии», Зорге доложил 30 июля 1931 г. о боевых действиях частей 19-й армии под командованием Чэнь Миньшу (с 1929 г. – член ЦИК Гоминьдана) в провинции Цзянси. «… Убеждены, что вышесказанные факты показывают окончание самой серьёзной части кампании против красных и что Чан Кайши хочет покрыть безрезультатность кампании взятием пары больших местностей в Цзянси, хотя бы без единого поражения красных армий», – подвёл итог Рамзай.

Тем временем складывались новые антинанкинские комбинации и распадались старые.

«На военной конференции в Бэйпине, – докладывал Зорге 4 сентября 1931 года, – выступили шаньсийские генералы и Хань Фуцзюй (в 1931 г. – председатель правительства провинции Шаньдун. – Авт.) сплочённо с Янь Сишанем, ввиду чего Чжан Сюэлян, несмотря на Нанкин, готов на компромиссы. Одновременно Чжан Сюэлян передал Хань Фуцзюю требование Чан Кайши, чтобы его арестовать в Бэйпине.

В связи с плохим стратегическим положением Чжан Сюэляна между Шаньси (шаньсийскими генералами. – Авт.) и Ханем считаем возможным развитие новой ориентировки Чжан Сюэляна по линии новой комбинации с Янь Сишанем и Ханем с известным уклоном против Чан Кайши.

Р.»

9 сентября Центр вновь запросил Рамзая о положении Красной армии: «По имеющимся сведениям образовался соврайон с красной армией на стыке Шаньси, Шэньси и Сычуани. Срочите всё, что известно об этом.

Берзин».

У Сычуани не было стыка с Шаньси. У провинций Шаньси и Шэньси существовал стык с провинциями Хэнань и Хубэй на востоке и с Внутренней Монголией на севере страны.

14 сентября Рамзаю был направлен новый запрос о положении на фронтах Красной армии: «По сведениям яп[онской] прессы Цзиань занят красными, наступают на Наньчан. 16-й корпус наступает на Наньчан с севера. Сообщите положение Цзянси.

Берзин».

15 сентября 1931 года Зорге доложил об успехах частей Красной армии в провинции Цзянси: «Японские источники подтверждают, что в связи с переходом красных в контрнаступление 47-я, 54-я, 6-я и 8-я дивизии в Цзянси разгромлены, 8-я независимая бригада на юго-востоке Хубэя частично разбита, частично перешла к красным. В последние дни красные восточнее Ханчжоу концентрически атаковали 19-ю дивизию, но результат неизвестен, думаем, что 19-я дивизия слишком крепка. № 116.

Рамзай».

Агрессия японцев вынудила Чан Кайши прервать в сентябре 1931 г. третий карательный поход против Красной армии и советских районов.

1.Чэнь Миншу (1889–1965) – член ЦК Гоминьдана. В декабре 1928 – феврале 1931 г. председатель правительства Гуандуна. 20 ноября 1933 г. Чэнь Миншу, Цзян Гуаннай и Цай Тинкай, а также Ли Цзишэнь и другие генералы, связанные с 19-й армией, объявили о своем разрыве с Чан Кайши и создании Народно-революционного правительства Китайской Республики.
После 1949 г. был членом Народного политического консультативного совета Китая (НПКСК), органа Единого народно-демократического фронта Китая, созданного в Пекине 15 июня 1949 г. по инициативе КПК, членом Китайского комитета защиты мира. В 1956 г. был причислен к правым.

2.Бертрам (Дёринг, Курт-Бертрам фон) (18.02.1889, г. Рибберкардте, Силезия – 9.07.1960, г. Мединген).
  С 14 марта 1907 по 31 мая 1913 г. служил в 17-м драгунском полку. 1 июня 1913 г. перешел в авиацию. По окончании летной подготовки 1 февраля 1915 г. ему было присвоено офицерское звание.
  В воздушных боях фон Дёринг сбил 11 самолетов неприятеля. Его летное мастерство было высоко оценено знаменитым немецким асом Манфредом фон Рихтгофеном. Был награждён Железным крестом 1-го класса и Рыцарским крестом ордена Дома Гогенцоллернов.
  В 1923–1927 гг. работал инструктором аргентинских военно-воздушных сил, в 1928–1929 гг. занимал ту же должность в Перу.
  В 1930–1932 гг. служил в германской миссии в Китае.
  1 июня 1934 г. вступил в люфтваффе в звании майора. В 1936 г. был руководителем лётной школы в Целле, позже – командиром группы в истребительной эскадре «Рихтгофен». В апреле 1936 г. принял командование над эскадрильей «Хорст Вессель».
  С 15 декабря 1939 по 1 декабря 1940 г. фон Дёринг командовал Jagdflieger 2 в звании генерал-майора. С августа 1941 по январь 1942 г. был командиром истребительной дивизии. 1 ноября 1941 г. ему было присвоено звание генерал-лейтенанта.

3.Чэнь Лифу (псевдоним «Ли Жунцин») (1899/1900–2001) – видный деятель Гоминьдана. Член ЦИК Гоминьдана (1929–1950). Земляк и друг детства Чан Кайши. Учился в США.
  В 1926 г. – секретарь канцелярии военной школы Хуанпу, начальник оперативного отдела и начальник секретариата Главного штаба НРА. Сопровождал Чан Кайши в Северном походе.
  В 1928 г. на основе земляческой организации «Союза чжэцзянцев – товарищей по революции» вместе со своим братом Чэнь Гофу создал Центральный клуб, ставший одной из влиятельных фракций в Гоминьдане. Оказал значительное влияние на трансформацию идейных воззрений Чан Кайши.
  Занимал высокие партийные и государственные посты. Возглавлял Секретную секцию Военного совета, Комиссию по национальной перестройке и Группу секретных расследований (пришла на смену Шанхайского агентства по найму), занимавшуюся вопросами контрразведки и разведки (с 1928). Заместитель заведующего (1931–1932), заведующий Орготделом ЦИК Гоминьдана (1932–1939, 1944). В состав Орготдела вошло с апреля 1932 Бюро расследований и статистики (в последующем – Центральное бюро статистики) – «тайная полиция», отвечавшее за вопросы безопасности.
  Начальник 6-го отдела Высшего военного совета национальной обороны (1937–1938), занимался вопросами политической разведки; министр просвещения национального правительства; заместитель председателя Законодательного юаня (1938–1941).
  В 1950–1969 гг. жил в США, затем на Тайване, входил в руководство Гоминьдана и ряда общественных организаций.

4.Чэнь Гофу (1892–1951) – деятель Гоминьдана. Земляк Чан Кайши. С 1926 г. – член ЦКК Гоминьдана. С 1927 г. – член Политсовета ЦИК Гоминьдана.
Возлавлял Шанхайское агентство по найму, являвшееся прообразом контрразведывательной службы (1927–1928). Однако уже в 1928 г. году было принято новое организационное решение спецслужбы.
В дальнейшем – один из лидеров гоминьдановской фракции Си-Си («Центральный клуб»); занимал высокие партийные и государственные посты. Заместитель, и.о. заведующего, заведующий Орготделом ЦИК Гоминьдана (1926–1932), заместитель председателя Контрольного юаня (1928–1932), председатель правительства провинции Цзянсу (1933–1937). Начальник 3-го отдела канцелярии помощников председателя Военного совета (с 1939 г.). Заведующий Орготделом ЦИК Гоминьдана (с 1943 г.). На Тайване – с 1949 г.

5.Столяр С. Л. («Джек», «Леон») (1900–?). Сотрудник Тихоокеанского секретариата профсоюзов в Китае (1927). Представитель Профинтерна в Австралии (1928–1929), сотрудник Европейского секретариата Профинтерна (1929–1930). Член Дальбюро ИККИ в Шанхае, представитель Профинтерна в Китае (1930–1931).

6.Беспалов Г. М. («Вилли», «Молодой») (1904–1967). Русский. Инструктор ЦК ВЛКСМ (1925–1926), член ЦК РКСМ (с 1926 г.), заместитель заведующего Орготделом ЦК ВЛКСМ (1926–1928).
С 1926 г. – член делегации ВЛКСМ в КИМе. Инструктор КИМа (с мая 1928 г.), член Исполкома, заведующий Восточным отделом Исполкома КИМа (1929–1932). Представитель КИМа в Китае (1930–1931). В дальнейшем – на партийной и журналистской работе.

7.Малышев Василий Прокофьевич (1898, Новотроицкие золотые прииски Нерчинского уезда Забайкальской области. Псевдонимы – «Клайнс», «Кляйн», «Клянс»). Русский. Отец шахтером на приисках, мать – портниха. Закончил 6 классов средней школы, Военно-политическую академию, Восточный факультет Военной академии РККА. Владел английским, французским и китайским языками. До революции работал на приисках вагонщиком на шахте. В 1918 г. в японском плену в Забайкалье как красногвардеец, сидел в концентрационных лагерях ст. Маккавеево 6 месяцев. Бежал. В 1919 г. организовал партизанский отряд в Забайкалье. В Красную Армию вступил добровольно.
  Член ВКП(б) с 1920 г.
  Начальник военно-политических курсов при Коммунистическом университете трудящихся Востока (1927–1928), слушатель Восточного факультета Военной академии (1927–1929). Помощник начальника 4-го отдела IV управления Штаба РККА (1930).
  В 1930–1933 гг. – в распоряжении IV управления Штаба РККА. В составе группы военных советников при ЦК КПК в Шанхае (сентябрь 1930 – апрель 1931 г.).

8.Фельдман Л. С. (псевдоним – «Карл»). Военный советник ЦК КПК (1930–1931). Сотрудник Секретного отдела ЦК ВКП(б) (с 1933 г.).

9.Рудник Яков Матвеевич (пс.: в Крыму: Яков Устымчук; во Франции: Жак Устимчук; в Австрии: Луфт, Анри, Марин; в Китае: Поль Руегг, Руеггов, Мельцер).
  24.03(05.04).1894-дер. Борщаговка Киевского уезда и губернии – 13.05.1964-г. Москва.
  Русский. Из служащих. Капитан а/с. Член компартии с марта 1917. Окончил начальное училище (1905–1907), среднее коммерческое училище в Святошине, Киев (1911–1914), 1 курс Петроградского политехнического института (1914–1916), 3-ю Петергофскую школу прапорщиков (1917). Владел французским, английским, немецким и китайским языками.
  Зарабатывал на жизнь частными уроками (сентябрь 1908 – декабрь 1916) в пос. Святошино (Киев) и пос. Лесное (Петроград), студент Петроградского политехнического института.
  В службе с декабря 1916. Вольноопределяющийся электротехнического батальона, в то же время занимался партийной работой в рабочих кружках Петрограда (декабрь 1916 – март 1917). После окончания Петергофской школы служил в 180-м пехотном запасном полку Петрограда. Прапорщик. Активист военной организации ЦК РСДРП(б). Комиссар Финляндского полка (октябрь 1917 – апрель 1918), участник штурма Зимнего дворца, подавления восстания юнкеров, мятежа Керенского-Краснова. Организатор Красной Гвардии Финляндии. Член коллегии ВЧК в Петрограде.
  Участник Гражданской войны. На нелегальной партийной работе в Киеве (апрель – октябрь 1918), член штаба Киевского ревкома, руководил нелегальной доставкой оружия для рабочих дружин в Киев. Инспектор Высшей военной инспекции в Москве (октябрь – февраль 1919) и одновременно учился в Академии ГШ.
  Находился на нелегальной работе в Крыму (февраль – март 1919), сначала в Севастополе, потом в Одессе, куда прибыл для установления связи с местными коммунистами. Арестован на пристани при попытке сесть на пароход до Севастополя. Бежал из под ареста, выехал на пароходе в Салоники, Греция, а оттуда с демобилизованными французскими солдатами во Францию. Работал каменщиком в Марселе и Париже (апрель 1919 – сентябрь 1920), активно участвовал в коммунистическом и рабочем движении во Франции, в мае 1920 был арестован и 2,5 месяца провел в парижской тюрьме, затем был секретарем русской секции «коммунистов г. Парижа». Уехал в Россию вместе русскими солдатами, которые возвращались на родину из Франции (сентябрь 1920). Политработник Красной Армии на Южном фронте в Харькове и Киеве (сентябрь – декабрь 1920), демобилизован из РККА. Статистик Экономического отдела ИККИ (декабрь 1920 – февраль 1921).
  Руководитель объединенной резидентуры (ИНО ВЧК-ГПУ и Региструпра ПШ РВС Республики – РУ Штаба РККА) во Франции (март 1921 – январь 1922). Ему поручено создать агентурную сеть, покрывающую Париж, Нанси, Лилль, Шербур, Марсель, а также Мец и Страсбург. Требовалась информация по французской армии и флоту, а особое внимание следовало уделить новейшим достижениям в области разработок авиационной техники, танков и подводных лодок. Связь с Москвой Рудник должен был поддерживать через специальных курьеров Центра и отчасти через Берлинскую и Римскую резидентуры. В самый короткий срок Руднику удалось установить полезные связи и организовать добывание интересовавшей Центр информации. Кроме того, уже в 1921 г. он открыл бюро по изготовлению загранпаспортов для действующих во Франции советских разведчиков, оборудовал фотолабораторию для пересъемки агентурных материалов, а также организовал передаточный пункт на франко-итальянской границе для приема и передачи разведывательных материалов. Как сообщала пресса, русского переводчика «Жака Устимчука, он же Франсуа Беттемп», а также некоторых связанных с ним людей, арестовали в апреле 1922 г. в Париже по обвинению в шпионаже. «Устимчук» приговорен к трем (потом двум) годам каторги. После освобождения из Центральной каторжной тюрьмы Пуасси (29.01.1924), вернулся в СССР. Секретарь Управления делами НКИД СССР (август 1924 – май 1925).
  Сотрудник ОМС ИККИ (май 1925 – январь 1940), работал в Австрии (май 1925 – октябрь 1927), в Китае, Шанхай (апрель 1928 – июнь 1931), с января 1930 – представитель ОМС ИККИ в Китае. Был арестован 15.06.1931 вместе с женой Т. Н. Моисеенко-Великой (1891–1964), Высший суд страны приговорил его к смертной казни (1932) с заменой на пожизненное заключение по амнистии. Они отсидели в китайской тюрьме 6 лет (июнь 1931 – август 1937), в результате японской бомбардировки Нанкинская тюрьма была разрушена и их освободили. Они уехали в Шанхай и жили там нелегально (август 1937 – июль 1939), пока не появилась возможность вернулся в Москву, куда они прибыли 02.09.1939. Связь с родиной они поддерживали через сотрудников военной разведки в Китае, хотя, как отмечал А. П. Кисленко, «эта связь опасна для нашей работы, т. к. РУЭГГИ хорошо известны полиции» (08.08.1939). Общая оценка их деятельности была положительной, в Коминтерне сочли, что за время службы в его аппарате Рудник «с порученной работой справился, проявил умение и инициативу в работе» (17.07.1940).
  Преподавал иностранные языки в партшколе ИККИ (январь – август 1940), был аспирантом, секретарем кафедры китайского языка в Московском институте востоковедения (МИВ) им. Н. Нариманова (сентябрь 1940 – июнь 1941).
  Выполнял специальное задание (июнь 1941 – февраль 1943), «с порученным делом справился».
  Начальник иностранного отдела Исполкома Красного Креста (март 1943 – январь 1948), уполномоченный – цензор Мособлгорлита, потом не работал (февраль 1948 – январь 1950), вновь сотрудник кафедры китайского языка МИВ, работал в Московском государственном институте международных отношений.
  Награжден медалями «За оборону Москвы», «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.».
  Похоронен на Новодевичьем кладбище Москвы.

10.Моисеенко-Великая Татьяна Николаевна (Гертруда Руэгг, М. Моти, фрау Коти, Мари Вандеркруйзен, Софии Луиза Хербет; 1891, Петербург – 1964, Москва). Русская, из дворянской семьи. Окончила Бестужевские курсы по специальности «математика и теоретическая механика» (1917).
  Работала учителем математики, в комитете по культуре Петроградской городской думы, в Наркомате просвещения.
  Сотрудник пункта связи ОМСа Исполкома Коминтерна в Севастополе (весна 1921–1922 г.). Сотрудник экономического факультета Петроградского университета.
  В 1922–1923 гг. избиралась депутатом Петросовета.
  Знала грузинский и турецкий языки, поэтому была направлена по линии Иностранного отдела ОГПУ учителем в Турцию (конец 1923 – май 1925 г.). Сотрудник советского полпредства в Австрии (с ноября 1925 г.). В Вене познакомилась с Я. М. Рудником, за которого вышла замуж.
  В 1926–1928 гг. работала в Риме.
  В 1928 г. выехала вместе с мужем на работу в Китай по линии Коминтерна. 15 июня 1931 г. была арестована и до 1937 г. находилась в тюрьме.
  После возвращения в СССР в 1939 г. работала в школе по подготовке кадров Исполкома Коминтерна, где преподавала немецкий и русский языки. В 1941–1943 гг. – сотрудница аппарата ЦК ВКП(б). В дальнейшем – на редакционно-издательской работе.

11.Бронин (настоящая фамилия Лихтенштейн) Яков Григорьевич (28 ноября 1900, г. Туккум бывшей Курляндской губ., ныне Латвия – 09.1984). Бригадный комиссар (1936), с 1943 г. – полковник. Доктор исторических наук. Еврей. Воспитывался в семье раввина до 15-летнего возраста в религиозном духе. Отец готовил его к занятию своей должности раввина. Весной 1915 г. семья вынуждена была покинуть Туккум в связи с выселением всего еврейского населения из прифронтовой полосы; семья направилась сперва в Могилев, после двухмесячного пребывания переехала в Кременчуг, где оставалась до осени 1920 г. Жила семья на помощь, оказываемую Кременчугской еврейской общиной и родственниками; эта помощь не была относительно большой, и жили они достаточно бедно, поэтому Яков подрабатывал, давая уроки древнееврейского языка.
  В 1918 г. сдал экстерном экзамен на аттестат зрелости в частной гимназии на Украине, в г. Кременчуге. По его собственным словам, владел английским, немецким, французским, испанским, древнееврейским, латышским языками, китайским – слабо.
  Член РКП(б) с 1920 г. С подачей заявления о вступлении в партию он был направлен зам. редактора газеты Укома и Уисполкома «Дело революции». Писал там под псевдонимами Я. Советин и Я. Бронин. Последнее имя так и закрепилось за ним, на это имя был выписан ему партбилет. С утверждением его членом партии был назначен редактором указанной газеты и завед. агитпропом Укома Партии.
  В Кременчуге пробыл до конца ноября, затем был направлен на работу зав. агитпропом Луганского Укома партии. Находясь на партийной работе в Луганске, примыкал к «рабочей оппозиции» и выступал на закрытых партийных собраниях и в печати в защиту ее линии (декабрь 1920 – март 1921 г.).
  В РККА с 1922 г. Начальник отдела партстроительства Политуправления Туркестанского фронта, начальник отдела агитации и пропаганды (с июля 1922 г.). Помощник начальника агитпропа, начальника бюро печати Политуправления РККА (с октября 1923 г.).
  С августа 1924 г. работал в Государственном военном издательстве: ответственный редактор журнала «Спутник политработника», заместитель редактора «Военный вестник».
  В октябре 1928 – октябре 1930 г. учился в Институте красной профессуры в Москве на историко-партийном отделении. В годы учебы примыкает к так называемой «левацкой» группе, существовавшей в институте.
  В октябре 1930 – феврале 1933 г. находился на нелегальной разведывательной работе в Германии в качестве помощника резидента. В 1933–1935 гг. резидент IV управления Штаба РККА – Разведупра РККА в Шанхае.
  В июле 1933 г. по заданию центра Бронин выехал в Китай и в августе того же года принял руководство нелегальной Шанхайской резидентурой.
  По работе в Берлине и Шанхае Бронин характеризовался положительно.
  В мае 1935 г. на встрече с агентом, оказавшимся провокатором, Бронин был арестован английской полицией в шанхайском сеттельменте и выдан китайским властям, которыми осужден по обвинению за шпионаж к тюремному заключению на 15 лет.
  Реакционные китайские и особенно иностранные круги пытались использовать дело Бронина в целях антисоветской провокации. Однако эта провокация не удалась благодаря правильному и последовательному поведению Бронина на следствии и суде.
  Бронин держался исключительно стойко и твердо, отрицал все обвинения полиции и судебных властей. Полиция не установила его гражданство, а также на какую страну он работал.
  Центр дважды предпринимал меры по освобождению Бронина из китайской тюрьмы. В 1936 г. была сделана попытка устроить побег, но он окончился неудачей. После этого были попытки подкупить судей, чтобы добиться хотя бы сокращения срока наказания, но и это осуществить не удалось.
  Лишь в октябре 1937 г., в связи с изменением политических отношений с Китаем и начавшейся японо-китайской войной, Бронин по личному приказу Чан Кайши был освобожден и вывезен в Советский Союз.
  В результате предательства, а также грубого напушения требований конспирации на протяжении всего времени пребывания в Шанхае арестован и осужден на 15 лет тюрьмы. Приговор отбывает в тюрьме г. Ханькоу (1935–12.10.1937).
  После возвращения на Родину с 15 декабря 1937 г. находился в распоряжении РУ РККА по 2-му отделу. В 1938–1940 гг. – в центральном аппарате военной разведки, готовил разведчиков-нелегалов для зарубежной работы (в том числе А. М. Гуревича – «Кента»).
  В 1939 г. арестован, но вскоре был освобожден.
  В 1940–1941 гг. старший преподаватель по агентурной разведке Высшей специальной школы ГШ КА. В 1941–1949 гг. – начальник кафедры иностранных языков Военной академии механизации и моторизации им. И. В. Сталина.
  Арестован 17 сентября 1949 г. В вину ему вменялось:
  «1. Что в 1921 году, находясь на партийной работе в городе Луганске, он примыкал к „рабочей оппозиции“. Активно выступал на собраниях и в местной печати против генеральной линии партии.
  2. Что в 1928 году, поступив на учебу в институт Красной профессуры в Москве, он вступил в существовавшую в институте группу леваков, которая в своей деятельности руководствовалась установками активных троцкистов вне института Ломинадзе и Шацкина. Участвовал в трёх нелегальных сборищах группы, где принимались решения, направленные против ЦК ВКП(б).
  3. В 1935 году, находясь в качестве резидента Разведупра Советской армии в гоминдановском Китае, БРОНИН нарушал конспирацию в работе, что послужило провалу возглавляемой им резидентуры. Зная о начавшемся провале, он 5 мая 1935 года, идя на явку к своему заместителю, забрал с собой весь имевшийся у него материал о деятельности резидентуры в Китае. Во время встречи с заместителем он был арестован английской полицией, а затем передан китайским властям. По документам, изъятым у БРОНИНА, были арестованы 10 человек его агентов».
  В предъявленном обвинении виновным себя не признал.
  14 октября 1950 г. приговорён особым совещанием МГБ к 10 годам ИТЛ. Срок отбывал в Омской обл. Освобожден в 1955 г. Реабилитирован 6 апреля 1955 г.
  В постановлении об освобождении говорилось: «Что касается преступно-халатного отношения БРОНИНА к исполнению своих служебных обязанностей, то, как видно из материалов дела, это имело место в 1935 году и уголовное преследование БРОНИНА в этой части в 1949 году, т. е. через 14 лет после совершения преступления, возбуждено неправильно, вопреки ст. 14 УК РСФСР».
  Работал в Институте мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) АН СССР, где защищает диссертацию «Шарль де Голль: политическая биография». Член Союза журналистов.
  Награжден орденами Ленина и Красного Знамени (1938 г.).
  Сочинения: учебник «Политграмота комсомольца» (выдержал пять изданий в 1926–1927 гг.); «Бронетанковые и механизированные войска Советской армии» (в соавторстве); «Я знал Зорге». – М., 1964 г. (под псевдонимом «Я. Горев»).

12.15 мая 1925 г. в Шанхае на японской текстильной фабрике был убит рабочий коммунист и многие рабочие ранены. Это вызвало в городе волнения. Особенно активна была учащаяся молодёжь. 30 мая 1925 г. коммунисты организовали студенческую демонстрацию. Под антиимпериалистическими плакатами шествие направилось на территорию международного сеттльмента. Английская полиция открыла огонь, более 10 демонстрантов были убиты, многие ранены и арестованы.

13.18 марта 1926 г. в Пекине войска Дуань Цижуя расстреляли демонстрацию протеста против японской провокации в порту Дагу, близ Тяньцзиня. За шесть дней до описываемых событий, 12 марта, с японских военных кораблей были обстреляны части из состава 1-й Национальной армии Фэн Юйсяна, занявшие этот порт.

14.Чэнь Ханшэн (Чэнь Ханьшэн) (1897–2004). Известен как марксист-аграрник, занимавшийся изучением аграрных отношений в дореволюционном Китае. С 1926 г. сотрудничал с Коминтерном. В 1927–1929 гг. находился в эмиграции в СССР. Здесь познакомился с Сун Цинлин.
  В 1934–1935 гг. жил в Японии.
  В 1936–1939 гг. – главный редактор журнала «Тайпинян шиу» (США), В 1939–1941 гг. – главный редактор англоязычного издания «Юаньдун тунсюнь юэкань» (Гонконг).
  С 1942 г. профессор факультета западных языков Гуйлинь-Гуансийского педагогического института, на преподавательской и научной работе в ряде американских университетов.
  С 1949 г. на руководящих должностях в Академии общественных наук Китая. В 2002 г. в КНР было официально отмечено его 105-летие.

15.Чэнь Лифу – с 1929 г. – член ЦИК Гоминьдана. В 1931–1932 гг. – заместитель заведующего, в 1932–1939 гг. (с перерывами) – заведующий Орготделом ЦИК Гоминьдана. Чэнь Гофу – с 1926 г. – член ЦКК Гоминьдана. С 1927 г. – член Политсовета ЦИК Гоминьдана. В 1928–1932 гг. – заместитель председателя Контрольного юаня, в 1933–1937 гг. – председатель правительства провинции Цзянси. Внутри Гоминьдана братья Чэнь Лифу и Чэнь Гофу (по звучанию начальной буквы их фамилии на английском языке группировка братьев Чэнь называлась «Си Си пай») были верной опорой Чан Кайши. Они контролировали систему просвещения, учебные заведения страны и средства массовой информации, вели активную антикоммунистическую деятельность, располагая своей разведкой и контрразведкой.

Pulsuz fraqment bitdi.

«Ваш Рамзай». Рихард Зорге и советская военная разведка в Китае. 1930-1932 годы. Книга 2

Михаил Алексеев

5,0

1 reytinq

rəy

Fraqment oxumaq

11,59 ₼

Janr və etiketlər

Arxiv materialları

Bioqrafiya və memuarlar

Böyük vətən müharibəsi

Gizli agentlər

Hərbi iş / xüsusi xidmətlər

Hərbi kəşfiyyat

Hərbi tarix

Kəşfiyyat mübarizəsi

Müharibədən əvvəlki dövr

Tarix haqqında məşhur

Tarixi araşdırma

Tarixi sənədlər

Tarixin sirləri

Yaş həddi:

18+

Litresdə buraxılış tarixi:

24 oktyabr 2025

Yazılma tarixi:

2025

Həcm:

801 səh. 2 illustrasiyalar

ISBN:

978-5-00269-052-7

Müəllif hüququ sahibi:

Алисторус

Yükləmə formatı:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

İkinci seriyada kitab "«Ваш Рамзай»"

Seriyanın bütün kitabları

Kitabı oxu: ««Ваш Рамзай». Рихард Зорге и советская военная разведка в Китае. 1930-1932 годы. Книга 2»

Глава 1. «Оставьте „Рамзая“ пока своим заместителем» (Центр – «Шерифу»). Шанхай (сентябрь – декабрь 1930 г.)

«XII. Использование шпионов.

1.1. «Взятая Вами линия информации правильна» (Центр – «Рамзаю»). Хрупкий мир между Нанкином и Мукденом

1.2. Труженик «Филипс» – помощник «Рамзая»

1.3. «Одним словом, дело – дрянь» («Фрейлих» – Берзину)

1.4. Некоторые аспекты национально-психологических особенностей китайцев первой трети XX в.

Китайцу не важно, как построена фраза, лишь бы она рождала образ, с которым он знаком

Интеллектуальная туманность

Талант непонимания

Концепция лица

Пренебрежение временем и пренебрежение точностью

Уступчивая неуступчивость

Талант окольности

«Надо помнить, что это – враг серьёзный, настойчивый, терпеливый, энергичный и ловкий»

Необходимость учёта своеобразного мышления китайцев

1.5. «В Китае нельзя называть имён, ибо это считается вызовом» («Абрам» – Бронин¹¹)

«Чжунчжэн» («занимающий центральное положение, выбирающий золотую середину и являющийся человеком справедливым и правильным») (Официальное имя Чан Кайши)

Создание ядра китайской агентурной сети

«Цзян все равно, что Петров в Москве» («Абрам» – Бронин)

Семейно-клановые и корпоративные отношения – основа формирования надёжной агентурной сети

1.6. «Мне очень нравилось, как меня слушал Рихард» (Урсула Гамбургер). Привлечение к сотрудничеству иностранцев

1.7. «Наша стратегия должна заключаться в провоцировании международной войны…» (Ли Лисань)

1.8. «Давайте два миллиарда и берите дорогу» (Л. М. Карахан)

Глава 2. «И в Китае коровы не доятся чистым маслом» («Рамзай» – Центру). Шанхай (январь – сентябрь 1931 г.)

«XIII. Использование шпионов.

2.1. «Чан Кайши уволил и арестовал Ху Ханьминя, создав, таким образом, уже теперь личную диктатуру по следующим причинам…» («Рамзай» – Центру)

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

Kitabı oxu: ««Ваш Рамзай». Рихард Зорге и советская военная разведка в Китае. 1930-1932 годы. Книга 2»

Глава 1. «Оставьте „Рамзая“ пока своим заместителем» (Центр – «Шерифу»). Шанхай (сентябрь – декабрь 1930 г.)

«XII. Использование шпионов.

1.1. «Взятая Вами линия информации правильна» (Центр – «Рамзаю»). Хрупкий мир между Нанкином и Мукденом

1.2. Труженик «Филипс» – помощник «Рамзая»

1.3. «Одним словом, дело – дрянь» («Фрейлих» – Берзину)

1.4. Некоторые аспекты национально-психологических особенностей китайцев первой трети XX в.

Китайцу не важно, как построена фраза, лишь бы она рождала образ, с которым он знаком

Интеллектуальная туманность

Талант непонимания

Концепция лица

Пренебрежение временем и пренебрежение точностью

Уступчивая неуступчивость

Талант окольности

«Надо помнить, что это – враг серьёзный, настойчивый, терпеливый, энергичный и ловкий»

Необходимость учёта своеобразного мышления китайцев

1.5. «В Китае нельзя называть имён, ибо это считается вызовом» («Абрам» – Бронин11)

«Чжунчжэн» («занимающий центральное положение, выбирающий золотую середину и являющийся человеком справедливым и правильным») (Официальное имя Чан Кайши)

Создание ядра китайской агентурной сети

«Цзян все равно, что Петров в Москве» («Абрам» – Бронин)

Семейно-клановые и корпоративные отношения – основа формирования надёжной агентурной сети

1.6. «Мне очень нравилось, как меня слушал Рихард» (Урсула Гамбургер). Привлечение к сотрудничеству иностранцев

1.7. «Наша стратегия должна заключаться в провоцировании международной войны…» (Ли Лисань)

1.8. «Давайте два миллиарда и берите дорогу» (Л. М. Карахан)

Глава 2. «И в Китае коровы не доятся чистым маслом» («Рамзай» – Центру). Шанхай (январь – сентябрь 1931 г.)

«XIII. Использование шпионов.

2.1. «Чан Кайши уволил и арестовал Ху Ханьминя, создав, таким образом, уже теперь личную диктатуру по следующим причинам…» («Рамзай» – Центру)

Janr və etiketlər

Bu kitabla oxuyurlar

Oxşar kitablar

Müəllifin digər kitabları

1.5. «В Китае нельзя называть имён, ибо это считается вызовом» («Абрам» – Бронин¹¹)