Kitabı oxu: «Возмездие теленгера»

Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.

Время любить и время ненавидеть.

Книга проповедника

Глава 1
Трофеи

Вертолет тот летал всегда по одному и тому же маршруту: над Лесом предков, через Оленью падь и перевал Семи братьев, дальше – за Девять холмов красных дьяволов и пропадал за черными болотами и реками Зыбью и Парашкой.

Рябой подошел к костру, вокруг которого они сидели и пекли картошку, повел чернющими глазами, от которых сердце уходило в пятки, и сказал таким хриплым голосом, что продирало до копчика:

– Так, пацаны… завтра возьмете ДШК¹… – Он помолчал так долго, что все, затаив дыхание, впились в него глазами, а потом, довольный произведенным эффектом, добавил: – Но так, чтобы вернули в целости и сохранности… и чтобы сами там голов не положили.

Почему он принял такое решение, так и осталось тайной, быть может, узнал что-то о готовящемся нападении или предчувствовал его. Так или иначе, но время пришло.

– Ура!!! – подскочил худой сутулый Скел и от восторга едва не брякнулся в костер.

Это обсуждалось так долго, в таких подробностях, что они знали, каким маршрутом идти, где расположиться лагерем, кто где спрячется и как стрелять, и вообще, им казалось, что они давным-давно уже сбили этот чертов вертолет, и поэтому целый год дулись на Рябого за то, что он сдерживал их воинственные порывы. «Успеется… – говорил он им с непонятной усмешкой, – молоды еще, молоко на губах не обсохло, хотя у некоторых, я вижу, усы пробиваются. Умирать всегда легко. А надо жить, жить. Слишком мало нас осталось…» И все ему, конечно, безотчетно верили, хотя и рвались в бой даже с людьми-кайманами. Тех же, которые могли что-то возразить, давно не было в живых – пали они смертью храбрых с этими самыми кайманами. Но это было давно, еще до того, как это поколение пацанов оторвалось от материнской груди. Поэтому они и не ведали опасностей и были смелы до беспамятства.

– Ты… ты… ты… – Рябой кругом повел пальцем с обломанным ногтем, словно выбирая себе жертву.

Он пропустил Скела, толстого ленивого Дрюнделя с кисельными мозгами и с румянцем во всю щеку, одетого в настоящую коровью доху, а не в жиденькую дошку, естественно, Мелкого Беса за его ненадежность и хлипкость даже здоровенного и сильного, как медведь, но медлительного Телепня², сына рыбака. Он пропустил также Чебота – сына полупопа-полушамана, хотя его взгляд задержался на нем дольше, чем на остальных, пропустил Косого по вполне понятным причинам и наконец ткнул в широкоплечего Костю:

– Ты… – Рябой шумно втянул в себя воздух, как лось на водопое. – Ты, как лучший стрелок, будешь старшим! Головой ответишь, если что! Все, что найдете, притащите сюда. И упаси вас Бог обмануть меня… оторву и выброшу!

И все ему поверили, и даже на мгновение съежились, и втянули головы в плечи, потому что Рябой был скор на расправу и беспощаден, как острый клинок.

– Хорошо, – покорно согласился Костя, смахивая с глаз густой белый чуб и пряча за пазуху книгу, которую читал при свете костра.

Завтра – это значит на рассвете, когда еще петухи не пропоют, когда солнце еще не появится над сопками за деревней. Надо еще привести с поля лошадей и взять кое-что в дорогу да и утрясти все вопросы с приятелями.

Клички к нему не клеились. Его называли то Белым, то Приемышем, то Сметаной, но у него было такое открытое лицо, непохожее на хитрые, скуластые лица аборигенов, что клички отлетали от него, как горох от стены. Поэтому его чаще всего называли родным именем – Костя. И это было правильно, потому что имя обычно соответствует внутренней сущности человека, а сущность у Кости была под стать его имени, то есть «обладающий непоколебимой справедливостью». И действительно, если Костя говорил, то только правду, даже если это грозило неприятностями, если ему поручали дело, то выполнял его чрезвычайно добросовестно, если о чем-то рассуждал, то знал, о чем рассуждает, а за убеждения готов был биться до смерти, не отступая ни перед кем, – в общем, был он не от мира сего, как святой.

Чебот недовольно покрутил скуластой мордой с приплюснутым, как у боксера, носом и, когда вождь отошел, прошипел недовольным тоном:

– Опять тебе, Приемыш, повезло… – При этом он тряхнул своими черными как смоль волосами и с вызовом посмотрел на него.

Они уже не раз дрались до хрипоты, до синяков, до разбитых носов, но силы были равны, и оба понимали, что вся борьба впереди. Теперь, пока Костя будет старшим, Чеботу, которого на самом деле звали Ремкой Дьяконовым, придется подчиняться, иначе ему грозило иметь дело с Рябым. И хотя Костя жил в деревне Теленгеш сызмальства, он так и не стал своим, и чаще всего его за глаза называли Приемышем и не знали, гордиться им или нет, поэтому некоторым, а больше всего Чеботу, и было обидно, что атаманом назначили Костю, а не своего, местного.

– Пойдут шестеро, – сказал Костя, избегая напряженного взгляда Чебота, – Скел, Дрюндель, Мелкий Бес, Телепень и Косой.

У Косого левый глаз действительно косил куда-то в небо, и в разговоре с ним казалось, что смотрит он мимо тебя. Становилось немного неприятно, но ты быстро к этому привыкаешь и уже не обращаешь внимания на такую ерунду.

Костя перечислил почти всех, кто сидел у костра, кроме трех малолеток Цапли, Гнома и Чибиса, которым еще и тринадцати не исполнилось, но которых за мзду в виде картошки и сушеной рыбы готовы были терпеть в компании. Малолетки и не протестовали, только, грустно и понимающе вздохнув, принялись выкапывать из золы картошку, от которой уже давно шел пьянящий запах. А печь картошку они умели и любили. Главным было – не класть ее в огонь или на огонь, а закапывать в угли, только тогда она получалась с желтоватой корочкой, чуть солоноватая, с привкусом пепла. И нет ничего вкуснее такой картошки, пожалуй, только хлеб, но с хлебом по весне было туго. Хорошо хоть картошка уродилась, а так хоть караул кричи. Вся деревня сидела на сушеной рыбе и картошке.

– Оставьте с десяток на завтра, – велел Костя. – Костер-то разжигать не дозволено будет.

Все зашевелись, ожили. Принялись обсуждать предстоящий поход – в подробностях, со смаком, глуповатым хихиканьем и прибаутками. Больше всех шумел сын мельника – Дрюндель:

– Да я!.. Да мы!..

Он вдруг расщедрился и угостил всех настоящими конфетами, сделанными из сгущенного молока. Костя страшно удивился. Это значило, что кто-то из деревенских расплатился с отцом Дрюнделя за помол банкой сгущенки. Сгущенку можно было взять только на «промысле» Лоухи или, если тебе очень повезло, – в каком-нибудь старом армейском складе, на который ты случайно наткнулся. Последние два года на «промысле» сгущенки не было, не появлялась она, и все тут! А найти старый армейский склад было даже не большой, а громаднейшей удачей. Если же ты «заныкал» склад, утаил от общества, то тебе придется иметь дело не только с атаманом Рябым, но и со всей деревней. Считай, что ты проклят, призовешь ты на свою голову позор и бесчестие, и рано или поздно тебя выгонят за околицу, а это верная смерть. Можно, правда, было уйти в соседнюю деревню Чупа. Так, должно быть, три года назад поступил скорняк Васька Лыткин, неожиданно разбогатевший на дармовых харчах. Так, наверное, поступили Кирюха Авдеев и Евсевий Кособоков. Говорили также, что изгнанники живут теперь на далеком хуторе Выселки и трясутся над своим богатством, как царь Кощей над златом. Но хрен редьки не слаще, потому что та же Чупа потребовала от Васьки Лыткина открыть местонахождение склада. А Кирюха Авдеев и Евсевий Кособоков тайно наведывались в Теленгеш и просились у Рябого назад в деревню. Так что, получилось, жадность вышла боком, себе дороже, надо договариваться со своими, а не бегать по тайге и горам и прятаться в пещерах только ради того, чтобы жить с набитым брюхом.

Где мог находиться этот самый неразграбленный армейский склад, никто не знал. Ходила молва, что все там же – за Девятью холмами красных дьяволов. Но оттуда никто не возвращался, должно быть, из-за того, что армейские склады были невероятно огромными и рядом с ними можно было безбедно существовать хоть всю жизнь. Вот эту идею об Эльдорадо часто с шумом и обсуждали: сходить туда или нет, и вообще, вопрос ставился ребром – стоит ли доверять взрослым мужикам, которые больше жили за счет «промыслов», несмотря на то что последний год ближайший «промысел» Луохи ничего не давал, кроме старого прогорклого зерна, хотя, разумеется, и этому безумно были рады, и это несмотря на то, что в былые года оттуда привозили и маслице, и консервы опять же мясные, и сальце, посыпанное укропом, пакеты с концентратами, леденцы, вермишель, сахар, сахарин, чай, да много чего вкусного, например консервированные сосиски, пусть просроченные, но их поедали с жадностью, как страшно дорогой деликатес. Вот деревня и подсела на дармовщинку, и только наиболее дальновидные упорно сеяли, несмотря на насмешки, свою картошку и рожь да разводили коров, свиней и кур. Теперь же всем аукнулось и все кинулись восстанавливать хозяйство, а время ушло, и голод стучался в ставни.

– А я?! – вдруг обиженно спросил Чебот, и наступила тишина.

Все посмотрели на Чебота, словно впервые увидели его. Эта кличка к нему приклеилась из-за того, что он с детства носил огромные рыбацкие бродни, в которых, казалось, можно было утонуть с головой. Но постепенно он вырос и они ему стали впору. А еще у Чебота была одна примечательная черта: он никуда никогда не влипал, словно с детства был заговоренным, то есть с ним не происходили те многочисленные истории, которые естественным образом происходили с любым из деревенских пацанов.

Все, как один, повернулись к Косте. Даже о картошке забыли, только разинули свои грязные рты.

– Ну-у-у… – Костя артистично выдержал паузу, давая понять, кто здесь атаман, хотя и временный, тряхнул головой, чтобы убрать с глаз белый чуб, и произнес степенно, подражая Рябому: – если, конечно, захочешь. Насильно не тяну, сам понимаешь, дело опасное… не каждому по плечу…

– Ты… Приемыш… – зло прошипел Чебот, как перед дракой, – гад… много на себя берешь!.. – Не любил он просить у своих врагов. Но затем, бросив взгляд на застывшую команду, сбавил пар: – Вам без меня все равно не справиться.

Это было правдой, потому что даже Костя понимал, что Чебот умеет держать команду в ежовых рукавицах, а это залог успеха, поэтому Костя был уверен, что Рябой одобрил бы его хитрость.

– Давай возьмем его… – жалобно попросил Телепень, ворочая головой на короткой, как у хряка, шее. Вид у него был очень даже зверский: кругломордый, лохматый, глаза глубоко сидящие, дикие, черные как угли, нос картошкой, губы толстые, как у негра. – Давай, чего нам стоит?

«Такого если встретишь в темноте на тропинке, так в штаны и наложишь», – невольно подумал Костя и, вопреки ожиданиям, едва не рассмеялся. Как ни странно, а Ремка ему даже чем-то импонировал, несмотря на то что они дрались при первом же удобном случае. Признавал он за ним силу, но это не значило, что следует перед ним уступать или прогибаться. Речь шла только о военном нейтралитете, о временной коалиции со всеми вытекающими отсюда последствиями, как то: лямки тянуть в одну сторону, бунтов не устраивать и быть лояльным.

А с другой стороны, Костя промолчал не специально, просто подумал, что Чебот может воду замутить, и тогда на самом деле толку от него будет как от козла молока. Мороки только больше – приглядывай да держи ухо востро. Однако и начинать с раскола ему не хотелось. Потом самому же аукнется. В общем, палка о двух концах. И так нехорошо, и так плохо. Третьего не дано.

– Верно, не обойтись… – добавил Дрюндель и едва по привычке не заржал, не задрыгал ногами в стоптанных ботинках, хотя повода, собственно, и не было.

Просто Дрюндель, несмотря на свою толщину, был хохотуном и всегда дрожал от смеха, как кисель. Единственный его недостаток заключался в том, что он был жадноват, как все отпрыски мельника, но к этой его черте характера все уже привыкли и не обращали внимания, хотя порой тот же самый Чебот учил его уму-разуму, таская за нестриженые вихры: «Не скряжничай! Не скряжничай! Делись с народом!.. Делись!.. Делись!..»

Костя вопросительно посмотрел на остальных.

– Я как все, – равнодушно покрутил маленькой головой Скел, он тоже недолюбливал Чебота за то, что тот был сильнее и не упускал случая продемонстрировать превосходство.

– Не против, – сплюнул на песок одетый в худую дошку Косой, который на первый взгляд казался тихим и безответным, а на самом деле с ним никто не связывался, даже Чебот, потому что Косой в драке впадал в неистовство и не контролировал себя.

«Ну, ударь, ударь меня!» – свирепея, заводился он, а потом хватал все, что попадалось под руку, будь то нож, топор или серп, и все в страхе шарахались от него, потому что его могла остановить только смерть. А убивать они по младости лет еще не умели.

– И я… – отозвался Мелкий Бес, словно в подтверждение моргнув белесыми ресницами.

Был он болезненным и хлипким, самым мелким в группе и поэтому искал общества сильных.

– Мы тоже… – последними, степенно, как патриции, отозвались Телепень и Дрюндель, не упустив случая унизить Чебота.

– Ладно, – согласился Костя. – Большинство за. – И, уже не обращая внимания на Чебота, сказал, как взрослый: – Всем взять с собой жратвы на трое суток, ну и веревок побольше. А я захвачу гаечные ключи, инструмент всякий, вдруг пригодятся?

Малолеток отправили за лошадьми, а сами разлеглись у костра, поплотнее закутываясь кто во что был одет. Костя натянул на голову шерстяную «менингитку» и поплотнее застегнул куртку, искусно перешитую из армейской шинели. На ногах у него были добротные кирзачи, подбитые медными гвоздями, – подарок на день рождения от Семена Тимофеевича. В общем, Костя был одет не богато и не бедно, как раз в то, что требуется для сурового северного климата.

Небо над деревней давно стало темным, мрачным, со стороны реки наползал холодный туман, а от костра исходило тепло. По мере того как холодало, они незаметно для самих себя ближе и ближе придвигались к огню, и всем стало уютно, после того как набили желудок. Говорили, перебивая друг друга, взахлеб, хвастались без меры. Ржали, словно стадо загулявших лошадей. Каждый мечтал втайне раздобыть для деревни вертолетную пушку. Поговаривали, что у соседней деревни Чупа вроде бы есть такая и что к ним теперь не сунутся даже самые отчаянные лихие люди. Их, правда, при наличии ДШК не очень-то боялись, но с вертолетной пушкой оно как бы надежнее и вернее. Опять же калибр какой! Тридцать миллиметров! А если еще и разрывные или бронебойные, то вообще разговоров нет. Устрашит любого супостата. Дело осталось только за малым – сбить этот дурацкий вертолет, который неразумно летает по одному и тому же маршруту. Только ленивый да глупый не соблазнится. Потом перешли на байки об армейских складах, и Косой мечтательно произнес:

– Говорят, что там есть настоящий летчиский шоколад.

Шоколада, конечно же, никто из них в жизни не пробовал, разве что толстяк Дрюндель. Но неужели он признается, что его отец тайком якшается с изгнанниками? Да ни в жизнь!

– Да что там шоколад… – веско сказал розовощекий Дрюндель и многозначительно закатил глаза. – А ликера не хотите?!

Все замерли и посмотрели на него, как на бога, даже Костя поддался общему гипнозу:

– Какого?..

– Мятного!

– А что это такое?..

– А с чем его едят?..

– А… – потерял кто-то дар речи.

– Деревня… – высокомерно заметил Дрюндель, – простых вещей не знаете. – И тут же, получив по шее от Кости, прижался к земле, как побитый щенок: – Я пошутил!.. Я пошутил!..

Так что они в этот вечер не попробовали ни ликера, ни других крепких напитков, а то вообще не поднялись бы.

* * *

Попробуй тут усни! Они, почувствовав себя взрослыми, скоротали еще с часок, горячо обсуждая, на зависть деревне, последние новости о «промысле». Вроде бы «открылся» новый в окрестностях горы Малая Ишень, но пока оттуда ничего не притащили, а если и притащили, то, несмотря на страх перед Рябым, припрятали на черный день; и разошлись на боковую, когда луна взошла и ярко светила сквозь редкие весенние облака, а поднялись все, как один, конечно, только с первыми петухами. Еще час ушел на сборы, и получилось так, что, сколько ни спешили, а выдвинулись вместе с восходом солнца. В общем, сразу же начали опаздывать.

Атаман Рябой, одетый, как на праздник, в белую рубашку и двубортный черный пиджак с металлическими пуговицами «а-ля битлс», в начищенных до блеска хромовых сапогах, на прощание сказал, неожиданно подобрев:

– Сынок, у тебя будет всего пять секунд. Пять секунд – это очень много! Целая вечность! Ты за это время успеешь выпустить минимум десять пуль. Знаю, что ты все правильно сделаешь, не зря я тебя учил стрелять, но особенно не увлекайся – в Девять холмов красных дьяволов не ходи, кто бы и как бы тебя ни уговаривал, и никого туда не пускай, помни, что оттуда никто не возвращался. Дал бы я тебе взрослого мужика, да сам понимаешь, все на «промысле» да сеют, одна надежда в жизни на вас и на «промыслы». До урожая еще вон сколько. – Рябой посмотрел на него так, словно хотел что-то добавить, но не добавил, а только махнул рукой.

У Кости сжалось сердце. Сдал старик, жалостливо подумал он. За последний год здорово сдал. Нового атамана надо выбирать! Только не из кого. Где такого возьмешь, как Рябой?

– Все сделаю, Кондратий Александрович! – лихо ответил он с тайным чувством превосходства, которое испытывал ко всем взрослым. – Не волнуйтесь.

Он не понимал этого чувства и не анализировал его, но оно неизменно было с ним, как вторая его натура. А исходило это превосходство от того, что он был молод и ощущал в себе силы, неведомые никому. Был ли это какой-то тайный знак или ощущения нечто большего, он не знал и не осознавал его природы.

– Ну… с Богом! – Рябой вздохнул и перекрестил его.

На крыльце церкви появился отец Чебота Валериан Федорович – простоволосый, пьяный вдрабадан, с большим крестом на животе и с языческим посохом в руке, тоже их перекрестил и запел басом что-то многозначительное, непотребное, а потом вдруг заголосил, как всполошившийся петух, запрыгал, завертелся кругами, подметая длинными полами рясы пыль с дороги. Бабы с перепугу заохали, заголосили. Деревня высыпала провожать. Шутка ли, вертолет завалить – это тебе не орехи наколоть к обеду. Верка Пантюхина, дочь кузнеца, с которой у Кости были первые робкие чувства и из-за которой, собственно, они с Чеботом враждовали, проводила их даже за околицу и долго махала ему вслед платочком, оставив в его душе взгляд своих прекрасных карих глаз.

Костя силой заставил себя лишний раз не оглянуться, только махнул приемной матери Ксении Даниловне и поехал, откинувшись назад. Словно бывалый, степенно, как Рябой, он покачивался в седле, чувствуя взгляд Верки. Но характер выдержал, не обернулся, хотя между лопаток так и царапало, так и свербело. Ничего, ничего… – думал он, страдая от собственной же гордости, – вернусь героем и… женюсь. Мысль была неожиданной даже для него самого. А что? Детей вон надо рожать. Мало нас осталось, мало, словно после Армагеддона. Почему мало, он не понимал, народа ведь в деревне полно, но все так думали, и все так говорили вокруг: мало, мол, нас, мало, и баста! Раньше больше было. Куда уж больше?! – удивлялся Костя, хотя все твердили на один и тот же лад, что наступило «время-марь», то есть полный отстой в мире, бессмыслица, тарабарщина, всеобщее помрачение сознания, мгла в душах и сердцах. Мысль о женитьбе и детях появилась у него случайно. Он и думать не думал об этом: «Молод есче!» Но все равно Верка ему очень нравилась, хотя он с ней даже ни разу не целовался.

Мало-помалу звуки деревни стихли, остались позади, только журчала река да скрипели сосны, царапая верхушками веселое голубое небо. Все сразу же притихли, сделались настороженными и собранными, поглядывали по сторонам, хотя лес-то был свой, родной. Однако последнее время в него ходили с опаской, после того как из деревенского стада пропали три коровы. Нашли только хвост да копыта и заговорили о волках невиданных размеров.

Но постепенно освоились и занялись тем естественным, что умели делать лучше всего, – болтовней, разумеется. Только разведчики впереди – квадратный, как шкаф, Телепень с бабскими пышными плечами и худой, как глиста, Скел – ехали молча. Но им это как бы было положено по уставу. Вслед за ними метров через тридцать – Костя с Мелким Бесом, которого он взялся опекать, потом лошади с грузом и вещами, а уже потом – все остальные. Замыкал колонну страшно недовольный Чебот. Но деваться ему было некуда, разве что с позором вернуться в деревню. После этого Верка Пантюхина на него даже не взглянула бы. Позади слышалось: «Бу-бу-бу, бу-бу-бу…» – и смех толстого Дрюнделя, и хихиканье Косого, и веселые вскрики Телепня. Костя никого не одергивал: во-первых, в лесу посторонних нет, а во-вторых, даже громкое ржанье Дрюнделя разлеталось не больше чем на пятьдесят метров. Лес, как вата, глушил все звуки, даже лошади шли почти беззвучно, ступая по мягкой подстилке из сосновых и еловых игл.

Они еще пару раз останавливались, один раз у реки и второй раз при въезде в Лес предков, подтянули грузы, особенно тяжеленную треногу и ДШК, которые весили чуть ли не пятьдесят килограммов. Дальше двигались без остановок, не оглядываясь, все глубже забираясь в лес по наезженной тропе, мимо странных холмов, усыпанных прелыми иголками, мимо зарослей калины и ежевики, мимо ведьминых прогалин, в которых не росла даже трава, мимо мрачных еловых чащоб. Иногда выезжали на поляны, которые одуряюще пахли земляникой, но в основном таились под деревьями, опасаясь все того же вертолета, хотя до его обычного появления было еще ой-е-ей сколько времени.

Этот Лес считался священным – оазис в долине рек Парашка и Зыбь. Дальше на север начинались холодные пустоши, а здесь было полно зверья и рыбы, росли ягоды и грибы, вызревали пшеница и рожь. А отчего – никто не понимал. Лес же вроде бы помогал путнику, и в нем еще ни разу никто не заблудился и не пропал, поэтому они этот Лес любили, ходили сюда за бревнами, грибами, ягодой, травами и смолой для хозяйственных и лечебных нужд. До железной дороги Лес, поросший осиной и березами, был веселым – солнечным, прозрачным, а сразу за насыпью становился смешанным, потому и темнел, и съеживался до размеров взгляда. Косте это почему-то не нравилось, он нервничал, а Мелкий Бес, мигнув растерянно белесыми ресницами, поведал:

– Мне батя не велел геройствовать…

Точно, подумал Костя, смахивая с глаз тяжелый чуб, один он у него. Это я, без роду-племени, делаю что хочу. От этих мыслей на душе сделалось тяжело, как обычно, когда он вспоминал о погибших родителях. В памяти у него ничего не осталось, кроме их смутного образа: мамы в белом платке на плечах и отца в черной флотской шинели. И чем старше он становился, тем чаще вспоминал их и ту, прошлую жизнь, которая казалась ему чуть ли не райской во всех отношениях. Хорошее у меня было детство, думал он, очень хорошее, но куцее.

Мелкий Бес достал соленого рыбца и принялся с жадностью его пожирать. Костя попросить стеснялся, хотя пахло умопомрачительно. А власть проявлять он не хотел, не тот случай. У самого в кармане лежали две картошины и кусок сала. Во рту от запаха рыбы появилась вязкая слюна. Мелкий Бес смилостивился и протянул плавник с пластинками жирного и прозрачного, как янтарь, мяса. Костя сунул этот кусочек в рот и поехал впереди, чтобы больше не соблазняться.

От полустанка Бобровый остались одни развалины. Сколько Костя себя помнил, полустанок всегда был таким. Все знали, что здесь нечем поживиться, разве что растрескавшимися кирпичами, но все равно с жадностью разглядывали пустые оконные проемы, в которых наверняка когда-то были стекла, и стояли металлические решетки, и даже, наверное, колыхались шторы. Цивилизация, однако! Что это такое, ни у кого не было ни малейшего понятия, хотя все понимали, что вертолет появляется оттуда, из прошлого, из шикарной, безбедной жизни, в которой когда-то все было просто отлично во всех отношениях, – в общем, из прошлого, которого не вернешь. Каждый холмик вокруг казался им чем-то необычным, притягательным, хотя таких холмиков по пути встречалось великое множество – не погосты и не одинокие могилы, а неизвестно что.

Костя не выдержал, соскочил с лошади и в два прыжка очутился внутри полустанка. Крыша и потолок провалены, доски с полов, как и лаги, сорваны, двери унесены неизвестно кем и когда. Он с жадностью пробежал взглядом по стенам, обнаруживая старые, почти стертые надписи: «Здесь был Громов А. В. 23. 09. 2040 г. 2-батальон, 55-го Белозерского полка», или «Татаринов Леха, командир танка 21-го учебно-танкового батальона, 3-я армия, 2040 г.», или уже совсем поздняя, судя по дате, запись: «Матвеев Александр, командир роты 703 стрелкового полка, май, 2041 г.». После этой даты никаких надписей больше не было, словно история человечества обрывалась именно на этом 2041 годе. Из чего можно было сделать вывод, что сопротивление прекратилось именно в то время. Все армии перемололи, с горечью думал Костя, а кто и зачем – неясно. Должно быть, люди-кайманы? Сам Костя никогда их не видел. Говорили, что обычные люди, но с оружием и что они охотятся на таких же людей. Сейчас же 2053 год. Это Костя знал точно. Многие не считали времени, жили от урожая к урожаю, а какой именно год: 51, 52, или 53-й, для них не имело значения. Он же так не думал, ему почему-то было важно знать, какой год и какой сегодня день. Многие в деревне над ним посмеивались, но многие же и уважали, потому что он умел читать и имел суждения о большинстве вещей. А научился всему этому самостоятельно, никто не помогал и не наставлял. Разве что Семен Тимофеевич одобрительно кивал головой: «Молодец, сынок, молодец…», да еще полусумасшедший старик Генка, который в минуты просветления рассказывал о цивилизации и о разных чудесах. Все считали, что это все пустое, никому не нужное, а Костя слушал с жадностью, запоминая каждое слово и впитывая, как пустыня воду, знания по крупицам.

Он не без сожаления покинул здание полустанка, на стенах которого была запечатлена исчезнувшая жизнь, где, казалось, сам воздух напоминал о ней, и, ловко, в одно касание прыгнув в седло, скомандовал:

– Вперед!

Надо будет сюда как-нибудь наведаться. Может, на чердаке есть что-нибудь интересное? – продолжал думать он. Хотя наверняка здесь все давным-давно перерыто еще до моего появления в деревне.

Отряд снова растянулся по лесу, снова позади слышался беспричинный смех Дрюнделя, снова травили анекдоты про легендарного Василия Ивановича и Петьку с Анкой.

Свою историю Костя знал только со слов приемной матери – Ксении Даниловны и приемного отца, сапожника Семена Тимофеевича. Рассказывали, что нашли его, умирающего, на этом самом полустанке, а как он там оказался, они толком объяснить не могли.

– Должно быть, ты с поезда сошел, – рассказывал Семен Тимофеевич, вынимая изо рта здоровенную иглу, которую имел привычку совать в рот, пока натирал дратву воском. – В те времена поезда еще ходили.

– А дальше?.. – затаив дыхание, спрашивал Костя.

Уж очень ему хотелось хоть что-нибудь узнать о своей настоящей семье. О таинственных поездах он слышал много раз и видел их, конечно же, на картинках, но воочию – никогда.

– Так… э-э-э… а чего дальше?.. – обычно задумчиво отвечал Семен Тимофеевич, ковыряясь в подметке и поглядывая на него поверх очков добрыми-добрыми глазами, – дальше известно что: годов тебе было семь или восемь. Правда, мать?

– А может, все девять, – соглашалась Ксения Даниловна, высокая, сухая, как мертвая ель.

– Нет, – в этом месте встревал Костя, – я еще в школу не ходил.

И снова обращался в слух – может быть, скажут что-то такое, что связывало его с прошлым, до которого он был очень и очень охоч.

– Значит, все пять, шесть или шесть с половиной, – соглашалась она, вытирая руки о передник и колдуя, как обычно, с драниками. – Большенький был, шустрый и беленький-беленький, как… как… пушица на болоте.

– Точно, – добродушно подтверждал Семен Тимофеевич, – больно шустреньким был, постреленок, едва нас увидел, с криком задал такого стрекача, едва тебя изловили в болоте-то.

– В каком болоте-то?.. – обычно со смехом и с замиранием сердца спрашивал Костя и слушал, слушал с жадностью, ловя каждое слово.

– В каком, в каком? Что за каменной речкой!

Поперек Леса предков действительно лежала каменная морена, черная, как таежная река, не зарастающая ни деревом, ни кустами. Разве что одним лишайником, да и то по краям. За этой каменной пустошью и находилось болото под нехитрым названием Топь. И каждый раз Костя дивился, как он сумел так далеко забраться, потому что для этого требовалось пол-леса пересечь. И вновь испытывал чувство благодарности к своим приемным родителям, которые не бросили его умирать, а проявили терпение и настойчивость в том, чтобы изловить постреленка.

– А что я кричал? – спрашивал Костя и превращался в слух, может, приемные родители что-то такое скажут, что даст ему возможность вспомнить своих настоящих отца и мать.

Тосковал он по ним так сильно, что порой просыпался посреди ночи в слезах и долго вспоминал, как звал их во сне, но никто не отвечал ему и не приходил погладить по белобрысой голове.

На этом разговоры, собственно, и прекращались. То ли Семен Тимофеевич и Ксения Даниловна чего-то недоговаривали, то ли действительно не знали, что сказать, только на душе у Кости оставалось ощущение большего горя. Так он с этим горем и жил. Никто не знал об этом. Никому он ничего не рассказывал. Да и кому это нужно в деревне-то, где по нынешним временам таких историй по дюжине в каждой семье: кого-то убили люди-кайманы, кто-то пропал без вести, а кто-то ушел в поисках другой жизни, и о нем думали, как о вечно живом, и не считали умершим, но тужили от всей души, как умеет тужить русский человек. В памяти осталось только слово – Москва. А что это такое, Костя не знал. Деревенские ничего толком объяснить не могли. «Москва – это город… большой-большой, столица… – говорили с придыханием, – где-то там… далеко…» – неопределенно отвечали и махали рукой в ту сторону, куда убегала железная дорога. Но за этими словами крылась неизбывная тоска, хотя, конечно, никто в открытую своих чувств не выражал. Вот и выискивал он в книгах это странное название. Серьезных книг в деревне было всего три: толстая засаленная Библия, «Справочник молодого моряка», бог весть какими путями попавший в руки Семену Тимофеевичу, и «Кулинария», которая если кого-то и интересовала, то исключительно с точки зрения экзотических названий яств, потому что в основном питались тремя видами продуктов: страшно дефицитным ржаным хлебом, рыбой и картошкой. Из несерьезных книг почти в каждом доме были сказки о хоббитах и властелине колец. По этим книгам Костя и учился читать, да еще по обрывкам любых печатных изданий, которые находил в деревне. Только с каждым годом их становилось все меньше и меньше. Костя выменивал их правдами и неправдами у односельчан и складывал в большой железный ящик, который прятал под кроватью. Была у него там даже энциклопедия без корочек, начиная с буквы «в». А возил он с собой исключительно «Справочник молодого моряка», который выучил наизусть, потому и знал, что такое мореходная астрономия, лоция и еще много чего, и мечтал о далеком теплом море. Вот и сейчас он достал справочник из-за пазухи и с любовью погладил обложку, на которой были изображены штурвал и компас.

Глава 2
Бой в деревне

Сколько они ни кричали, сколько ни стреляли из «тулки», Косой так и не отозвался. Чебот перекрестился и сказал:

– Святые угодники.

Костя еще раз сбегал вниз, но ничего, кроме разбитого «вертолета», не обнаружил: ни дошки, ни тела Косого, ни даже того летчика, который попросил его отстегнуть. «Вертолет» оказался пуст. Пропали все десантники, кроме того, у которого была оторвана голова. От «вертолета» в сторону Девяти холмов красных дьяволов вели большие, глубокие следы четырех человек, которые, естественно, никак не могли принадлежать Косому. Костя почувствовал, что его от страха начинает трясти. Трудно было понять, как кайманы при таких ранениях ушли восвояси. По природе вещей этого не могло произойти. Разве только на них были бронежилеты или они вовсе не люди? От этих мыслей брала оторопь. Хотелось оказаться в родной деревне, где тихо и спокойно, где нет этой непонятной угрозы, исходящей от тумана и Девяти холмов красных дьяволов.

Туман сделался еще гуще. Стало видно не дальше вытянутой руки. Костя, как на автопилоте, прошел примерно полсотни метров по следам кайманов. Туман, словно река, тек вокруг него, завиваясь кольцами, как дым от самокрутки, и в какой-то момент показался Косте почти живым и хищным, со странной, неопределенной целью своего существования. А еще ему показалось, что туман его специально заманивает в ловушку, и стоит сделать еще шаг – и ты попадешь в нее, как муха в варенье. Ему хватило здравого смысла остановиться. Он так и просидел на кочке в прострации, тупо глядя в землю перед собой. Время вдруг стало совсем другим, не таким, как на перевале, оно искажало смысл человеческой жизни, представляя ее завиральной, глупой и никчемной. Другие ценности, непонятные человеческой логике, вдруг стали весомыми и главными. Эти ценности говорили о том, что следует полагаться только на туман и идти дальше и глубже, погружаясь в него, как в свою судьбу, с чем трудно было спорить. Туман очаровывал, пленял воображение, уводил в лабиринт бесконечных рассуждений, где главным оказалась несопоставимость человеческой жизни и будущности человечества. Будущность была безрадостной и тупиковой. Иные существа вышли на арену под названием Земля. А что это были за существа, Костя так и не понял. Он только прикоснулся к этой мысли, как внезапно очнулся, вспомнив, что один пистолет они так и не нашли, а с «тулкой» соваться против боевого оружия было глупо. Так ни с чем и подался назад на перевал, где к нему кинулись с объятьями, потому что считали его уже, как и Косого, погибшим.

– Тебя же не было целые сутки! – кричали они, прыгая вокруг, как стадо обезьян.

– Не может быть, – отбивался Костя, – я там пробыл всего-то полчаса.

Костя посмотрел на них совершенно другими глазами: ни у кого из них не было будущего, и у него самого тоже.

– Где ты был? – кричали они, размазывая по лицу грязные слезы. – Где?!

– Внизу! – терял он терпение.

– Ничего не знаем! Какие полчаса?! День! Чебот ходил за тобой, но не нашел. Где ты был?! Где?! Мы боимся!

Больше всего они жалели самих себя, а не его или Косого, который пропал бесследно.

– Внизу, где еще?! – отбивался он.

– Не было тебя там! – веско сказал Чебот. – Врешь ты все! И «вертолета» уже нет. Утащил кто-то.

Костя схватился за голову, в которой у него царил полный бардак. Хотел он им всем объяснить, что когда возвращался, то «вертолет» валялся там, где и положено ему валяться, да не стал. Судя по их перепуганным до смерти лицам, они не поверили бы ему, а главное, не поверили бы в тайну, которую он узнал: человечеству кранты, и всем нам тоже, хотя мы еще о чем-то рассуждаем и что-то делаем, но мы уже мертвы. Правда, сказать об этом у него не поворачивался язык. Это и так ощущалось в той жизни, которой жила деревня. Вымирала она, как ни крути. Вместе с деревней вымирало и человечество. Не было у него будущего. Однако постепенно откровение, которое явилось ему в тумане, поблекло, потеряло остроту, и Костя уже не знал, так ли это на самом деле или нет, и не придумал ли он все это, сидя в отупении на кочке.

Начало стремительно темнеть, и они заночевали среди скал, дрожа то ли от страха, то ли от холода, потому что не догадались захватить с собой дров, да и стоило ли приманивать кого-то из страшного и непонятного тумана?

Ночью со стороны Девяти холмов красных дьяволов раздавались жуткие заунывные звуки, словно кто-то неведомый тягал «вертолет» по скалам туда-сюда, туда-сюда. А утром, едва ветерок разогнал туман на вершине, они, не оглядываясь, почти бегом спустились с перевала Семи братьев и были рады, что унесли ноги целыми и невредимыми. Не радовало ни то, что они сбили «вертолет, ни то, что разжились невиданным оружием и пистолетами в желтых кобурах. Ехали молча, понуро, испуганно озираясь по сторонам и вздрагивая от малейшего шума. Даже вечно веселый Дрюндель с кисельными мозгами, который всегда был готов поржать по поводу и без повода, молчал как в воду опущенный.

Костя не представлял, что скажет Рябому, а тем более – матери Косого. Теперь из деревни выгонят точно, обреченно думал он. А куда податься?.. А Верка?.. А родители?.. Их жаль больше всего. Похоже, так думал не только он один, потому что с ним никто не разговаривал. Впрочем, никто не разговаривал и друг с другом, поэтому Костя зря принимал все на свой счет.

Лес предков уже казался не родным и хоженым-перехоженым из края в край, а полным шорохов и непонятных звуков. А не доезжая деревенской околицы, они действительно услышали эти самые звуки, только они оказались до ужаса знакомыми. Так могли «стучать» только два «калаша», оставшиеся в деревне, – короткими очередями по два патрона, когда их берегут и считают каждый выстрел.

Первым сдрейфил Скел, а за ним – Мелкий Бес. Даже Телепень поддался панике и развернул лошадь так резко, что едва не свалился на землю. Только их и видали.

У Дрюнделя задрожали щеки, а на глазах заблестели слезы. Он больше других боялся опозориться. Но и вояка, однако ж, был из него аховый. И действительно, кто мог напасть на деревню – только люди-кайманы, о которых столько говорили, но ни разу не видели. А как с ними воевать, если ты их боишься до смерти? И напали они, словно точно зная о том, что в деревне нет ДШК.

Костя спрыгнул с лошади, выхватил из ящика, который был привязан к одной из грузовых лошадей, «плазматрон», приладил к нему обойму. Она села на место с мягким чмокающим звуком, словно присосалась.

– Держи! – Он кинул «плазматрон» Чеботу. – И ты тоже! – Следующий «плазматрон» оказался в руках Дрюнделя. – Да не бойся! – крикнул Костя, заряжая «плазматрон» для себя. – Будешь прикрывать тылы за околицей. Дальше не суйся! Понял?!

– Понял… – простонал Дрюндель. – А как стрелять-то?..

– Как из ружья… – бросил Костя на ходу, когда они уже с Чеботом бежали к углу поскотины. Дальше за ней виднелся угол хлева.

Они прокрались с наружной стороны забора, потому что он был единственным прикрытием на расстоянии трехсот метров до первых домов. За этими домами косо высились деревенские ворота и маковка церкви, а перед церковью находилась площадь. Там-то и шел бой, и «калаши» отбивались уже не двойными, а одиночными выстрелами: «Ту-ту, ту, ту, ту…» Враг, должно быть, уже праздновал победу, потому что сыпал в ответ длинными очередями: «Та-та-та… та-та-та…», загоняя защитников деревни в угол между лесом и рекой Зыбью. Эх, надо было все-таки ДШК взять, подумал Костя, с недоверием сжимая в руках «плазматрон», сейчас как пальнули бы, сразу стало бы ясно, кто здесь хозяин. После ДШК сухие выстрелы автоматов казались ему игрушечными, ненастоящими. Еще неизвестно, как эта штука себя покажет, Костя с сомнение посматривал на «плазматрон». Эх!.. На душе стало горько и безрадостно. Все катилось под горку: Косой, «вертолет»…

Это была последняя его здравая мысль, потому что все последующее произошло так быстро, что времени думать вовсе не осталось.

Перед первыми домами, от которых тянуло дымом, Чебот метнулся влево через дорогу и сразу пропал из вида. Костя утопил на «плазматроне» единственную кнопку на панели, и сбоку высветился длинный индикатор зеленого цвета, и никаких тебе затворов, предохранителей и отсекателей очереди, что, впрочем, не добавило странному оружию уважения. Он добежал до дома тетки Зиминой, к которой Ксения Даниловна порой посылала его то за солью, то за спичками и у которой муж дольше всех пропадал на «промысле» Лоухи, а сейчас, говорят, подался еще дальше на север, будто бы там новый «промысел» «открылся». А как те «промыслы» выглядят, Костя даже не мог себе представить. У Зиминой даже огорода приличного не было, потому что они жили с «промыслов».

Путаясь в молодых побегах крапивы и не обращая внимания на ее ожоги, Костя прокрался огородами на звуки выстрелов и выглянул из-за забора. То, что он увидел, поразило его больше всего. Прямо в грядках лука тетки Зиминой стоял самый настоящий бронетранспортер с огромными колесами, с тросом, изогнувшимся, как змея, на борту, с фарами и двумя распахнутыми лючками. Костя даже немного растерялся, потому что не знал, как воевать с таким чудовищем. Он застыл, зачарованно глядя на заляпанный грязью бок. Самым большим механизмом в деревне были два полуразобранных гусеничных трактора. Разобрали их потому, что горючее было даже не на вес золота, а дороже человеческой жизни. Эти два трактора казались Косте вершиной человеческого гения. Он не единожды пытался понять, как они должны работать, откручивая всякие медные трубочки, поэтому и пялился сейчас на бронетранспортер, как на диковинку, пока наверху снова не раздалась длинная пулеметная очередь: «Та-та-та… та-та-та…» Только тогда он разглядел того, кто стрелял. Стрелок, не жалея патронов, бил из ручника вдоль единственной улицы деревни, а оттуда ближе к лесу ему отвечал всего лишь один «калаш». Пару раз над головой просвистели горячие пули. Тогда Костя неуверенно поднял «плазматрон» и, прицелившись в стрелка, нажал на гашетку и даже не понял, что выстрелил: отдачи не было, не было самого момента выстрела, которое обычно есть у ружья или винтовки, а здесь – нажал, и все: ни инерции, ни паузы, просто плазма ударила с шипением быстрее молнии, и от врага во все стороны брызнули зеленоватые искры, а потом возникло ударное облако такого же цвета, на миг озарив огород, забор и дом напротив. А еще запахло, как во время грозы. Костя растерянно опустил «плазматрон».

Ему хватило ума не остаться на месте, чтобы разглядеть результат своего выстрела, хотя он понял, что стрелявшего отбросило на край люка, а рвануть еще дальше, за следующий дом. И тут же в него начали стрелять с противоположной стороны церковной площади, и щепки, отлетевшие от дома Коровиных, оцарапали ему ухо. Впрочем, стреляли недолго: когда он обежал дом и высунулся из-за него, стрельба прекратилась. Кто-то завыл страшно, на высокой ноте, и Косте захотелось зажать уши и ткнуться головой в землю. Вой оборвался так же внезапно, как и начался. Надо было что-то делать, потому что наступила звенящая тишина. Костя некоторое время прислушивался, потом ясно различил топот. Бежали по улице к бронетранспортеру, да так быстро, что Костя успел заметить только тень, а еще в него выстрелили – не прицельно, а чтобы испугать. Он послушно рухнул на колени и даже закрыл руками голову, решив, что это не самое лучшее впечатление в жизни. Из оцепенения его вывел громкий звук двигателя бронетранспортера. Что-то затрещало. Дом тетки Зиминой покачнулся, из окон полетели остатки стекол. Костя, сжимая в руках «плазматрон», побежал, сам не зная зачем, вперед. Бронетранспортер, разваливая заборы, выбирался из деревни. Он уже пылил на околице, когда Костя выскочил на дорогу. Из-за волнения и бега он чуть-чуть запыхался. Вот когда ему пригодился опыт стрельбы из «калаша». Бронетранспортер несся к реке. Костя поймал его на мушку и, по привычке выдохнув воздух, нажал на гашетку. Первый выстрел получился неточным, поверх башенки: тонкий зеленый луч протянулся дальше реки и растаял в воздухе. Быть может, он даже зацепил башенку, но это никак не отразилось на скорости бронетранспортера. Тогда он взял прицел чуть ниже, и теперь уже спокойнее и увереннее выстрелил еще раз, и еще, и еще и попал в ходовую часть. От бронетранспортера во все стороны брызнули уже знакомые зеленоватые искры. Он еще катился по инерции, но уже было ясно, что собственного хода он не имеет. А когда на изгибе дороги, вместо того чтобы повернуть вправо, он ткнулся в сосну, Костя вовсе обрадовался и понесся к нему. От бронетранспортера поднимался черный дымок. Костя стал забирать чуть вправо, за изгиб дороги, чтобы хорошо все видеть. Человек-кайман тенью метнулся к лесу. Костя побежал за ним, с каждым мгновением чувствуя, что тот уходит огромными, словно волк, прыжками. Он сгоряча выстрелил на ходу – раз, другой, но не успевал взять каймана на мушку и понял, что оба раза промазал. В отличие от «калаша», «плазматрон» не бил очередями, и это было его существенным недостатком. И когда уже казалось что человек-кайман вот-вот скроется под соснами, сбоку в его сторону хлестанул зеленый луч и кайман упал. Так это ж Дрюндель! – обрадовался Костя, подбегая к убитому.

Человек-кайман лежал, раскинув руки. На правой лопатке у него отчетливо расплывалось красное пятно. От одежды шел легкий неприятный дымок. Пахло так, словно осмолили свинью. Входное отверстие было крохотным, как от «мелкашки». Было даже несколько странным, что такой могучий человек умер от такого крохотного отверстия. Дрюндель подскочил и заорал как сумасшедший:

– Это я его завалил! Я! Я! Я!

Он принялся отплясывать какой-то нелепый танец.

– Молодец! – снисходительно похвалил Костя, чувствуя, как возбуждение от боя оставляет его. – А говорил, стрелять не умеешь.

– Так-к-к… – захлебнулся восторгом Дрюндель. – Это ж я его специально караулил! – снова заорал он и снова стал плясать, как какой-то чучмек. – План такой был! План! Надо сказать – гениальный! Опа-опа-опа…

Румянец у него на щеках сиял ярче обычного. Пахло от Дрюнделя подозрительно. Коленки на молескиновых штанах и коровья доха на животе у него были вымазаны в грязи. Ясно было, что Дрюндель тщательно прятался в канаве, в которую стекала вода с поскотины. Но ведь подстрелил же все-таки, снисходительно подумал Костя, значит, преодолел страх.

– Ну ладно, ладно, – согласился он. – Пусть будет гениальный, – и решил, что за такой подвиг следует простить слабость Дрюнделя, с кем не бывает.

– Ты ведь никому не скажешь? – вдруг перешел на шепот Дрюндель, проникновенно заглядывая к глаза Косте. – Никому?..

Ясно было, что Дрюндель всей душой хочет оправдаться в его глазах. А по сравнению со Скелом, Мелким Бесом и Телепнем он вообще выглядел былинным героем. Однако вместе с этим он невольно повесил на Костю обязательство договариваться с Чеботом, чтобы никто в деревне не узнал о его промашке и чтобы все считали его героем.

– Не учи дедушку кашлять, – равнодушно ответил Костя, невольно отворачивая лицо, чтобы не чувствовать вонь, исходившую от Дрюнделя. – А где остальные?

– Не знаю… – оглянулся на околицу Дрюндель; лицо у него вытянулось, а румянец на щеках разлился еще больше.

Подбежал, запыхавшись, Рябой с «калашом», который тащил за ремень по земле. Левая рука висела у него, как плеть. Кровь капала на землю.

– Ах сволочь! Сволочь! – Пнул несколько раз труп. – Главным у них был, хорошо стрелял. Жаль, что готов! Ах жаль, надо было, конечно, узнать, кто они такие и почему напали на деревню.

Рябой поддел носком сапога каймана и перевернул на спину. Костя отшатнулся, потому что словно увидел свои ночные кошмары. Невероятно, но это был тот самый десантник из «вертолета», его нельзя было ни с кем спутать по тяжелому подбородку и шраму на лице.

– Что, знакомая личность? – спросил Рябой, приседая и одной рукой обыскивая труп, на груди которого, слева, было такое же крохотное отверстие, как и на спине.

Он отстегнул и снял с него разгрузку, в которой были три обоймы, парочка гранат и нож черного цвета с зацепом под руку. Костя пожалел, что не догадался так сделать, глядишь, и нож стал бы его собственностью.

– Даже сам не знаю… – с опаской отозвался Костя. – Мне кажется, он был в «вертолете».

– Что? – Рябой нахмурился и посмотрел на Костю снизу вверх. Вид у него был ужасный: осунувшееся лицо с синяками под глазами. Губы злые, кривятся. – Значит, это из-за «вертолета». Эх, надо было мне самому идти с вами, чтобы разобраться! Эх, надо было! Знал бы, где упадешь, соломки подстелил бы. Но все равно, ребятки, вы молодцы. Вы даже не представляете, какие вы молодцы!

Правда, сказал он это таким тоном, от которого у Кости на душе легче не стало, потому что Рябой еще не знал о Косом.

– Кондратий Александрович, мне кажется, я видел его раньше.

– Где? – Рябой поднялся. – А от кого это так воняет?

– Не знаю… – сказал Костя.

Дрюндель брезгливо понюхал собственную руку, отступил по ветру и постарался сделаться незаметнее.

– Да нет же, воняет, как в хлеву. – Рябой с подозрением посмотрел на Дрюнделя, но ничего не сказал.

Левая кисть руки у него, словно в перчатке, была в крови. В густых цыганских волосах тоже запеклась кровь. А двубортный черный пиджак с металлическими пуговицами «а-ля битлс» был выпачкан в земле и во все той же крови.

– Мне кажется… – сказал Костя, как обычно, робея перед атаманом, – это связано с поездом, на котором я сюда попал.

– С поездом, говоришь?.. А что ты можешь помнить, ты же мальцом был? – спросил Рябой. – Тебе ж было пять лет. Даже я этого поезда не помню.

Эх, не главное это сейчас, не главное, понял Костя. Главное, что деревню отбили. А что было десять-двенадцать лет назад, никого не волнует.

– Я знал, что вы мне не поверите, – сказал Костя, – но это он.

– Ты представляешь хоть, сколько лет прошло? – словно не услышал его Рябой.

– Представляю… – уныло ответил Костя. – Вам бы руку перевязать…

– Рука – это ерунда… людей потеряли. Зверова Василия и Лукина Андрюху. Хорошие мужики были.

Костя знал их плохо. Мужики как мужики, пахали и сеяли, к пацанам не вязались, лишний раз уму-разуму не учили. Нормальные мужики, старые только, даже на «промыслы» не ходили. Зато он сразу вспомнил, чем закончилась их собственная экспедиция. На время боя забыл, а теперь вспомнил и приуныл пуще прежнего.

– Кондратий Александрович… – произнес он кающимся голосом.

Рябой мимоходом взглянул на него:

– Да знаю, знаю… Все знаю… – Он, скорчившись, согнул раненую руку, прижал ее к телу и стал нянчить, как маленького ребенка.

– Откуда? – удивился Костя, стараясь на смотреть на чужую кровь. Не привык он к виду крови. Плохо ему становилось от нее.

– Донесли уже. Прямой вины твоей нет, я понимаю. Но ты, как временный атаман, должен был все предусмотреть. Однако ж… надо было мне с вами идти. А с другой стороны, деревню перебили бы одним махом, так что ты ко времени подоспел. Да, коряво все сложилось. Здесь и моя вина тоже есть. Может, Павел Косой еще выйдет на деревню? – предположил он.

– Не знаю… – потупился Костя.

Рябой внимательно посмотрел на Костю своими чернющими глазами, словно проник в душу, и сказал:

– Тогда бы дело поправимо…

Косого действительно звали Павлом. И хотя атаман говорил нормальные, понятные вещи, Костя стал испытывать к нему прежнее чувство страха, словно Рябой знал нечто большее, но не хотел делиться. Взрослые всегда так, невольно подумал он, непонятные они. Наверное, когда-то и я таким же стану.

– Ну а кто это тогда, – спросил он, набравшись храбрости, – если не кайман?

За такой вопрос можно было заработать по шее, но ему очень и очень хотелось докопаться до истины и, быть может, понять, откуда он вообще появился в деревне. Ему казалось, что это каким-то образом связано с откровением в тумане.

– Да мало ли людей со шрамами? – веско сказал атаман, мол, сказки все это для детей, а реальность, она иная. – Показалось. Не бери в голову. Сейчас наши приедут на подводе, утащим.

– А может, его здесь закопать? – еще больше осмелел Костя.

Из могилы-то он точно не сбежит, суеверно подумал он. Земля если забирает, то уже не отдает. Так все говорят, даже отец Валериан Федорович. Но Рябой решил по-своему:

– Нет, надо вначале разобраться, кто это такие. Может, действительно кайманы, а может, из какой деревни бандитствуют или вообще пришлые? Тогда дело дрянь. Кабы снова охота на людей не началась, – высказал он все свои опасения и с подозрением посмотрел на Лес предков.

В этом вопросе Костя помочь ничем не мог. Если уж атаман боится, то всем остальным сам бог велел.

Охота на людей закончилась еще до его появления в деревне. Быть может, деревню спасло то, что она стояла на задворках цивилизации и кормилась от леса и за счет леса, который когда-то рубили и вывозили за границу. Теперь даже те давние вырубки стали такими же дремучими, как и старый лес, отличить нельзя, и зверья в нем прибавилось, и непоняток всяких тоже.

– Так я же говорю, я его видел в «вертолете», – уже совсем обнаглел Костя.

К его облегчению, атаман не возмутился, хотя, разумеется, следовало поставить Костю на место.

– Свежо предание, но верится с трудом, – равнодушно ответил он. – Возьми оружие и пошли.

Костя понял, что атаман ему ни на грош не поверил.

Возле деревенских ворот, попорченных бронетранспортером, их встретили селяне. Женщины запричитали, заохали и принялись тут же на крыльце церкви перевязывать Рябого. Костю оттеснили, затерли в толпе, едва выбрался. Что делать?

Подбежал возбужденный Чебот, выпалил:

– Святые угодники! А я одного гада все-таки завалил!

Костя посмотрел на него и позавидовал. Твердым был Ремка буквально во всем, в том числе и по отношению к своим врагам, не испытывал он ни душевного волнения, ни сомнений. Хорошо, должно быть, ему живется, вздохнул Костя, а меня все время мысли гложут, и я часто не знаю, как правильно поступать.

– Я гляжу, ты тоже парень не промах. – Чебот из-под руки посмотрел, как бабы и пацаны тушат горящий бронетранспортер. – Здорово ты его подбил. Жалко, что вчистую, ездить нельзя.

Костя хотел сказать, что не виноват, что по-другому вряд ли получилось бы, да не стал, уж очень возбужденным был Чебот. Не хотелось его разочаровывать. Пусть думает, что я хороший стрелок, что лучше меня в деревне нет.

– Ничего, мы его здесь поставим на площади и из пулеметов, если что, будем шуровать. Твой нож?

Разумеется, внимание Чебота привлек необычный нож, торчащий из разгрузки. Глаза его загорелись еще ярче.

– Нет, – ответил Костя, – атамана.

– Айда за подводой, мертвяков надо свозить, – сказал Чебот, не отрывая взгляда от ножа.

Рукоять у ножа действительно была сделана с изяществом, а зацеп невольно привлекал внимание. Такой зацеп нужен был, чтобы рука никогда не соскальзывала с рукояти.

– Погоди… – ответил Костя и попытался пробиться к атаману, и не только для того, чтобы отдать разгрузку и «плазматрон», но и чтобы еще раз высказать свои опасения.

Ведь получалось, что мертвяки из «вертолета» ожили и ушли! А это противоречит здравому смыслу, нарушает всякую логику и вообще ставит мозги набекрень. Может, атаман объяснит? С другой стороны, вдруг они просто ранеными были, – подумал Костя, – пусть даже и тяжело, а я тень на плетень навожу. Его, как всегда, одолели сомнения. Он принялся обдумывать варианты событий. Надо ли напоминать Рябому? Может, он прав, а я нет? Может, я глупости несу? Еще на смех поднимет перед всеми. Срамоты не оберешься!

Так и не пробился он к атаману, вокруг которого собралась такая плотная толпа. Все требовали от Рябого объяснений, к тому же бабы-знахарки взяли его в такой оборот со своим лечением, что Косте дурно стало. Боялся он крови и всяких знахарских штучек. Потом, подумал он, потом, когда атамана заштопают и перевяжут, поговорю с ним, выясню все вопросы, которые меня мучают.

Хотел он Чеботу пожаловаться, что, кажется, вспомнил, откуда он знает человека со шрамом, да не решился. Не тот человек Чебот, чтобы перед ним исповедоваться. Тут еще с причитаниями налетела Ксения Даниловна, обхватила голову, прижала к сухой груди да так и застыла в своем безутешном горе.

– Что ж ты, сынок, делаешь со мной?.. – спросила она навзрыд, и Костя ощутил, как у нее в груди что-то оборвалось. – Я ж чуть с ума не сошла. Все глаза выплакала. Пойдем домой, пойдем… – Она отстранила его и посмотрела ему в глаза. – Отец заждался.

– Пойдемте, мама, – ответил Костя. – Я только Ремке помогу мертвяков собрать и тут же приду.

Ксения Даниловна посмотрела на него с укором, в котором крылась и ее безмерная любовь, и страх за него, и надежда на будущую прекрасную жизнь, и с болью вздохнула:

– Ну иди, иди, сынок, помогай. Потом приходи, я тебе щей с курицей наготовила. Хороших щей, вкусных, наваристых… как ты любишь, с кислой капустой и еще кое-что приготовлю, что ты любишь…

– Обязательно приду, мама, вы не беспокойтесь. Я сейчас здесь… и…

Во всей этой суете он как-то забыл о Верке Пантюхиной, а когда вспомнил, то, как нарочно, увидел ее, стоящую чуть в стороне от церкви и суетящейся толпы. Хотел подойти, чтобы перемолвиться словом, да застеснялся непонятно почему. Может, она не меня ждет? – подумал он. Может, ее мать за бинтами посылала? А может, я ей не приглянулся? Подсознательно он понимал, что это глупые отговорки, что Верка пришла именно из-за него, и стоит, и теребит косу, и ждет, когда он к ней подойдет. Но ему нужен был какой-то толчок, хотя бы знак с ее стороны, чтобы не нарваться на грубость и не выглядеть дураком. Хотя какой он дурак? Почти герой. Вот как на меня смотрят, гордо думал он, краем глаза ловя на себе любопытные взгляды односельчан. Подойти или нет? А если подойти, то что сказать? Или ничего не говорить, а просто помолчать? Он готов был уже решиться, и сердце его яростно забилось, но в этот момент подкатил Чебот на телеге:

– Пру-у-у… Давай быстрее, я уже ледник раскрыл…

Момент был упущен. Костя прыгнул на подводу, положил рядом разгрузку, и они покатили. Чебот рассказал:

– Я сам перетрухнул. Первый раз в бою-то. А ты молодец! Я бы так не сумел.

– Чего не сумел? – машинально спросил Костя, все еще думая о дочке кузнеца. Красивая она, таких нет больше.

Но то ли Чебот его не расслышал за грохотом и дребезжанием телеги, то ли не счел нужным объяснить свою мысль, но добавил совсем о другом.

– Я чего через дорогу-то сиганул?.. – засмеялся он, обнажая белые зубы.

Костя посмотрел на него и спросил:

– Чего?.. – в мыслях у него все еще была Верка Пантюхина, и сердце все еще билось в груди, как птица в клетке.

Какие у нее волосы, – думал он, – а какие глаза! А как она говорит… Он едва не предался воспоминаниям об их редких встречах, которые помнил все до одной: и у околицы, и на крыльце ее дома, когда он проходил мимо, и у ледника, в очереди за рыбой. И каждый раз сердце вот так билось. Чебот между тем вдохновенно хвастался:

– Я ж того мужичка сразу приметил, он Клима Данилыча в Тришкины огороды загнал и головы не давал поднять. Вот как! Если бы не я…

Клим Данилович Субботин был столяром и мастером на все руки. Ставил избы и клал печи, а еще ровнял заборы и латал крыши. А Тришка Кузьмин – никчемный мужичок, пьяница и бездельник, был его соседом. Огородов не копал, а все, что добывал на «промыслах», пропивал и прогуливал. Но в том-то и оказался смысл, что его безалаберность сослужила Субботину хорошую службу. Огород-то у Тришки был заросшим, как дикое поле, с какими-то буграми и канавами, чуть ли не с буераками. Вот эти буераки и сберегли Субботину жизнь, иначе деревня в одночасье лишилась бы первоклассного плотника.

– Выскочил Клим Данилыч в одном белье, залег в траве и только и делает, что палит из двустволки и позицию меняет. А мужичку, который на него нарвался, тоже деваться некуда. Не может же он у себя в тылу вооруженного человека оставить.

– Верно, – поддакнул Костя, слушая, как соловьем заливается Чебот. – Ну да, ну да… – А сам все еще думал о Верке. Вот бы ее поцеловать! Так ведь не позволит же, как пить дать не позволит.

– Я, конечно, тоже не дурак…

Впервые Чебот разговаривал с Костей нормальным языком, а не, как обычно, с подковырками и ехидным тоном, мол, «ты ниже меня и не лезь вперед».

– Пока тот мужичок возился с Климом Данилычем, я сзади подкрался и как врезал ему по кумполу! Хи-хи!

– Погоди, погоди… – словно очнулся Костя, – а почему по кумполу-то?

Чебот посмотрел на Костю с непонятным любопытством и признался:

– Да понимаешь, – шмыгнул носом для оправдания, – я вначале не разобрался, как эта штука стреляет…

– Бывает! – согласился с его находчивостью Костя, постепенно втягиваясь в разговор. – А потом?

– А потом что? Потом, – похвастался Чебот, – пока ты за бронетранспортером гонялся, мы втроем четвертого завалили.

– Что, был и четвертый? – удивился Костя.

– Ну а как же? С другой стороны деревни лежит. Мы вначале твоего возьмем, а потом за тем поедем.

– Он не мой, – признался Костя. – Его Дрюндель завалил.

– Ух ты! – воскликнул пораженный Чебот и даже остановил лошадь: – Пру-у-у… – Повернулся к Косте и все тем же тоном добавил: – Молодец пацан! Ха-ха… А где остальные?

– Почем я знаю? – сварливо ответил Костя и подумал, что теперь пацанам достанется на орехи. – В лесу, должно быть…

Злости у него к ним не было, но и жалеть он их не собирался. Взрослеть в нашем мире надо быстро, ох как быстро. Здоровенный Телепень опозорился на всю жизнь. С остальных взятки гладки, они как бы неоперившиеся пацаны еще. А Телепень за версту заметен. Теперь деревня год будет злословить, а потом еще три года вспоминать, и до конца жизни к нему приклеится какая-нибудь злая кличка, типа «слабак» или «дохляк». Получается, что Телепню не позавидуешь. Девки на него теперь даже не глянут, а родители позора не оберутся, и каждый уважающий себя человек, покупая рыбу у отца Телепня, ехидно будет спрашивать: «А как твой сынок поживает?.. Кто ему сопли-то вытирает и портки поддергивает?..»

– В штаны наложили, – желчно констатировал Чебот и в задумчивости посмотрел на некогда веселый лес, над которым голубело весеннее небо и плыли белые, легкие облака. – Пошла! – Он дернул вожжи.

Они проскочили мимо бронетранспортера, который караулил Тришка, не давая детворе забраться внутрь и растащить все то, что там было ценного. Рябой, несмотря на ранение и суету, постарался, с теплотой подумал Костя. Толковый у нас атаман, зря я решил, что его пора списывать. Пусть еще послужит на благо деревне.

Дрюндель ходил вокруг убитого, как неприкаянный, и страдал. На его лице были написаны страх и отчаяние. Однако кое-что он подчистил: с руки убитого пропали часы, которых не заметил Рябой и на которые Костя тоже имел виды, но правда была на стороне Дрюнделя: как ни крути, а это его трофей. «Пусть пользуется, – великодушно решил Костя, – мне не жалко». – И промолчал, ничего не сказал Чеботу. Да и зачем в деревне часы-то? Разве что петухов будить?

Глава 3
Погоня

– Ведьмак!!!

Так одинаково истошно могли орать и женщина, и мужчина, и ребенок – будто кого-то страшно и жутко резали.

Все вскочили, словно их подбросило, и вымелись на улицу, дыша самогонными парами и ужасно сквернословя. Хорошо еще, что дверь в клубе была двустворчатой и легко распахнулась, однако же некоторые сельчане для быстроты полезли через окна и палисадник и даже сломали любовно сделанный Климом Даниловичем Субботиным резной заборчик синего цвета, а уж о том, что вытоптали все тюльпаны и примулы, и говорить нечего.

Единым порывом Костю вместе с Веркой вынесло в первые ряды, и они увидели: посреди площади застыло разъяренное лохматое чудовище с черным, залитым кровью лицом и оскаленными зубами. Ноги у него были выгнуты, как у кузнечика, а руки походили на лапы неведомого зверя, потому что торчали в стороны, непонятно как – в общем, совсем не по-людски. К тому же оно еще и зарычало, увидав людей. Да это же мертвяк, сообразил Костя, и мороз пробежал у него по спине, тот самый мертвяк, которому поломали руки и ноги! Он крепче обнял Верку, чтобы она не дрожала от испуга и, не дай бог, не грохнулась в обморок. Верка доверчиво взглянула на него, прижалась и даже положила ему на плечо голову. Если бы ему еще день назад кто-нибудь сказал, что он вот так, запросто будет стоять с самой красивой девушкой деревни, он бы не то что не поверил, он бы просто расхохотался во все горло – так невероятно это было. Еще никто, ну кроме разве что приемных родителей, не был с ним дружелюбен и ласков, и он был безмерно благодарен Верке за подаренную ему нежность.

– А ну-ка, что здесь такое?! – грозно вышел из толпы Рябой.

В правой руке у него была та самая «тулка» двенадцатого калибра, с которой Костя ходил сбивать «вертолет».

– Так вот же!.. – распаляясь, заорали все, с возмущением показывая на существо. – Ожил, сволочь!

– Кто ты?! – спросил Рябой. – Человек аль кайман? – И глаза его, и без того черные, стали еще чернее и пронзительнее.

Ох как не хотел бы Костя попадаться в этот момент под его горячую руку, потому что был Рябой так же страшен, как и лохматое чудовище, может быть, даже еще страшнее и яростнее. Ну сейчас он ему сделает, почти радостно подумал Костя. Это его ощущение передалось Верке, и она тоже заулыбалось, хотя улыбаться вроде бы было не к месту, не ко времени и даже кощунственно.

– Кайман! Евсевий Кособоков! – отозвалось существо и выпрямило ноги и руки, и даже чем-то стало походить на человека. – Сейчас я вас убивать буду!!!

Толпа ахнула:

– Точно! Он! Евсевий! – И подалась назад.

– А-а-а! – закричал кто-то не своим голосом.

Паника распространилась на задние ряды, и там кто-то отчаянно вскрикнул и окончательно доломал заборчик в палисаднике, вытоптав в довершение остатки цветов. Даже Костя с Веркой испугались и тоже отступили. Один атаман остался, как перст, посреди площади напротив человека-каймана – непоколебимый, как символ деревни Теленгеш.

– А это мы сейчас поглядим! – сказал он, вскидывая «тулку».

В деревне лишь атаман умел стрелять из «тулки» навскидку одной рукой. Костя невольно закрыл глаза, а Верка отвернулась и ткнулась ему в грудь, прямо в суконную, колючую куртку. В ту же секунду, когда грянул выстрел, Костя открыл глаза и увидел: картечь, рассчитанная на волка, ударила Евсевия Кособокова в голову, которая мгновенно вспухла в пространстве мазком крови, а в следующее мгновение ее не стало. Однако тело, отброшенное назад с раскинутыми в стороны руками, словно застыло во времени и как ни в чем не бывало продолжало стоять, пока из толпы суетливо не выскочил Тришка Кузьмин. Набравшись храбрости, он пнул его в живот и тут же отскочил назад, словно его ужалила змея. Только тогда Евсевий Кособоков упал навзничь, но даже после этого продолжал шевелиться и даже пробовал ползти кругами, оставляя за собой кровавый след. Потом кто-то свистнул, и толпа, мстя за свои страхи и унижение, с топорами, штыковыми лопатами и кольями нахлынула на Евсевия Кособокова, как девятый вал на берег, потопталась, что-то там такое сделала и расступилась, а на месте, где был Евсевий Кособоков, осталось огромное кровавое пятно и отрубленная рука, которая схватилась за чей-то подол и никак не хотела разжимать пальцы, даже когда ее оторвали вместе с куском материи, даже когда ее изрубили на мелкие кусочки. Только после этого все успокоились и нервно стали переговариваться, закуривая душистый самосад:

– Это ж надо! Евсевий Кособоков! Антихристом стал! Бесом! Дьяволом! Кайманом чертовым!

– Бессмертие какое-то бесовское! Как он ожил?! Лягушка бесхвостая!

– Не иначе, царь Кощей! – предположили бабы.

– Так там же еще трое! – крикнул кто-то, да так громко, что все притихли, а потом словно искра ужаса и дурного предчувствия пронеслась над деревней.

Все сразу вспомнили, что кайманы лежат на леднике и что ледник не заперт. Кинулись на противоположный край деревни и стали в страхе кричать, что кайманы убежали и что их надо догнать и убить, иначе…

– Иначе, – спокойно и веско сказал Рябой, – иначе, когда они вернутся с подмогой, нам несдобровать. Кто пойдет?

– Я пойду! – неожиданно для самого себя крикнул Костя и, оглянувшись на Верку, прочел в ее глазах восхищение и полное одобрение, а еще то, особенное, что бывает раз в жизни, – обещание ждать до самой смерти.

– И я хочу! – Из толпы неуклюже, как медведь, вылез Телепень, кутаясь в свою черную телогрейку, и опустил глаза, боясь, что атаман выберет не его, а предпочтет, например, Скела или Мелкого Беса.

Вид у него был, как у нашкодившего кота, который обожрался сметаны.

– И я…

– И я…

Вслед за ним несмело шагнули Скел и Мелкий Бес и тоже опустили глаза в землю. Это был их единственный шанс смыть с себя позор.

В течение поминок Костя их так ни разу и не видел. Должно быть, прятались подальше от греха, хоронились по огородам, ждали удобного случая, чтобы повиниться перед народом.

– Ну что, Константин Семенович, – весело сказал Рябой, – выбирай, кого возьмешь. – И с хитрецой посмотрел на Костю и на народ, столпившийся вокруг: мол, пусть сам решит, кого казнить, кого миловать.

– Я?.. – растерялся Костя, и Верка сжала его руку, а потом подтолкнула, словно благословляя на подвиг.

– Ты, ты, – усмехнулся атаман, – кто же еще? Больше у нас в деревне Константинов Семеновичей нет.

– Хорошо, – сказал Костя и вышел вперед, положив руку на желтую кобуру. – Беру всех!

Толпа помолчала, переваривая услышанное, а потом зашумела, как водопад на Зыби.

– Вот это дело! Вот это молодец! Это по-нашему! По-теленгерски! Пущай отмоются, а там поглядим!

– Может, забудем позор-то!

– По справедливости!

– Молодец, Костя!

– Отлично! – скомандовал Рябой, подняв в руку, чтобы смолкли крики. – А этих надо убить, иначе нашей деревне не существовать!

– Сделаем, Кондратий Александрович! – пообещал Костя и очень был уверен в своих словах.

– С Богом, дети мои! – визгливо благословил их отец Валериан Федорович, как всегда пьяный и веселый.

* * *

Через полчаса они уже трусили вдоль следа, хорошо заметного на песчаной почве – четкие отпечатки рифленых подошв армейских берцев. В лесу же дело пошло хуже, хотя было ясно, что беглецов двое и что они держат путь вдоль реки Парашки. Двигались они как-то странно, не маскируя свой путь, иногда словно нарочно ступая в грязь, чтобы оставить четкий отпечаток. Да и шли медленно, с частыми остановками. Правда, вначале бежали, а потом сдохли, как рыба на песке.

– Дыхалки не хватило, – со знанием дела заметил Чебот. – Сейчас нагоним. – И словно в подтверждение, коснулся «плазматрона». – Атаман, куда они денутся?!

– А это что?

– Кровь, – уверенно сказал Чебот, разглядывая красное пятно на сосновых иголках.

– Отчего бы? – удивился Костя. – Хм… они же мертвяки?..

Собственно, и это замечание не укладывалось в рамки логики: с одной стороны, кровь из убитых давно вытекла, а с другой – вроде как снова появилась. Было чему удивиться.

– Кайманы, однако, – многозначительно заметил Чебот.

Костя соскочил с лошади. Не вызывало сомнения, что кровь была свежей. У него складывалось впечатление, что беглецы не маскируются не потому, что не боятся, а потому, что не могут, словно их действия похожи на поведение безумного каймана, убитого в деревне. Да и передвигаться они стали быстрее.

Преследователи сгрудились, во все глаза разглядывая пятно крови. Костя давно уже ожидал, что горе-войско вот-вот задаст стрекача – слишком встревоженными они выглядели, хотя было ясно, что у беглецов и оружия-то нет. А дело заключалось в том, что всех настращал и разжег в них слепое суеверие вначале Рябой, который принялся рассказывать всякие чудеса о людях-кайманах, а потом – дед Арсений, когда-то воевавший против них. Он-то, собственно, и подтвердил неясную тревогу Кости. Оказалось, что каймана убить крайне сложно, что его надо или сжечь дотла, или голову с плеч долой, да так, чтобы она отлетела метров на сто.

– А то, бают, что они голову находят и на место прикладывают, а в остальном обычные люди… – вспоминал дед Арсений и крестился, суеверно оглядываясь на маковки церкви.

И все тоже крестились и кланялись в сторону церкви, будто только она могла защитить и отвести страшные напасти.

– Что же ты раньше молчал? – с укором спросил Рябой, словно осознав свою тактическую ошибку: надо было вначале народ расспросить и выведать у него, кто такие эти самые мертвяки, а только потом закатывать поминки.

– Так начальству ж виднее… – сконфузился дед Арсений. – Кто ж знал, что это кайманы? Я уже стал забывать, какие они, супостаты. Эти… как их?.. Мутанты, одним словом. Нам капитан Давыдов так и говорил: «Мутанты это, ребята. Жалости к ним не испытывайте, иначе хуже будет».

Все, кто его слушал, тихонько ахнули. Бабы принялись было голосить, но на них цыкнули.

– Вот поэтому и проиграли, эхе-хе… – сокрушенно произнес Рябой. – Воюй теперь с ними. Сколько народа положили.

– То-то и оно, – согласился дед Арсений. – Куда ж деваться? Теперь нам только партизанить и осталось.

Должно быть, в тот момент горе-войско и пожалело, что ввязалось в авантюру. Как бы хуже не стало, должно быть, прикидывали они и ехали молча, словно на казнь тащились. Теперь каждый из них думал: «Лучше бы я промолчал, отсиделся бы в деревне, а на День Святой Троицы, глядишь, деревня уже забыла бы наши прегрешения и мы бы, как прежде, с девками ходили в клуб на танцы». И неприязненно поглядывали на самоуверенную спину Приемыша, который сидел в седле, как влитой, и покачивался себе, знать не зная об их тревожных сомнениях. Железный он, думали они со злостью, такого соплей не перешибешь! Недаром его Рябой выбрал.

Было часа два ночи. Солнце висело над горизонтом, и его пологие оранжевые лучи давали достаточно света, чтобы разглядеть следы беглецов.

– Один тащит другого, – сообразил Костя, спрыгивая с лошади. – Видишь борозды?

– Я тоже хотел об этом сказать, – согласился Чебот, объезжая жимолость, чтобы лучше разглядеть следы.

Дрюндель, который давно уже забыл о своей привычке ржать по поводу и без повода, добавил, испуганно выпучив глаза:

– Что теперь будет?..

Остальные, вытянув шеи, трусливо таращились на кровавый след. Страх сковал их волю, парализовал разум. Всего-то крохотное пятнышко, подумал Костя, а уже в штаны наложили. А что будет, когда настоящих мертвяков увидим? И вдруг догадался: оживают они, точно оживают – все быстрее и быстрее. Вот откуда кровь-то и появилась. Неаккуратно, неаккуратно. Сейчас мы вас и прищучим. Не может быть такого, чтобы не догнали на лошадях-то!

– Вперед! – скомандовал он, прыгая в седло.

Боялся он только одного: что все получится не так, как они планировали. Впрочем, чего зря дрожать, успокаивал он себя, кайманы не вооружены, а у нас два «плазматрона», «тулка» и мой пистолет. Да с таким арсеналом настоящий бой можно принять. Однако через пару километров, когда заметил на тропинке уже цепочку кровавых капель, окончательно усомнился в своих выводах: вдруг кайманы еще чем-то обладают, чего мы не знаем? А потом сообразил, что дело дрянь, что кайманы не только оживают, но и бегут быстрее, чем мы движемся. Регенерируются, вспомнил он. Так это называется. Читал в энциклопедии. Ему хватило ума не сообщить об этом открытии даже Чеботу, потому что Аники-воины разбегутся кто куда, хотя, может, это и к лучшему: баба с возу – кобыле легче. Сомнения только укрепляли его дух, оказывается, надо думать и делать правильные выводы, и тогда ты обретешь ясность мышления.

Еще километров через пять лесная дорога вывела их из чащи. Справа тянулось бесконечное гнилое болото, поросшее ивняком и ольхой. Поперек болота в лесную даль убегала старая высоковольтная линия. За долгие годы высоченные опоры покосились, а некоторые вообще упали в топь, и мужики ходили сюда за дармовым металлом.

– За реку пошли, – сказал Чебот, и они, не сговариваясь, остановились.

Дрюндель, у которого даже пропал обычный его румянец на щеках, с тревогой заметил:

– Чупа-то – не наша деревня, плохая деревня…

Костя на всякий случай сказал:

– Не учи дедушку кашлять…

Чебот предпочел не обсуждать эту проблему, и так было ясно, что без лишнего повода в Чупу соваться глупо и опасно. Враждовали деревни давно, с незапамятных времен. А по какому поводу – никто уже и не помнил. Тем не менее поводов и после этого хватало: то чуповские лодку украдут, то сети срежут, то с теленгерами из-за орешника подерутся, а то и девку из Теленгеша уведут. Правда, последнее было всего лишь раз, и очень давно, а увели не кого иного, как Агафью Спиридонову. Хорошо хоть, вернули через год родителям, говорят, те стыда не обобрались. Но самого факта воровства девушки никто в деревне Теленгеш не забыл. Вот и провели невидимую границу по реке Парашке. Их берег правый, а у теленгеров – левый. И не дай бог тебе ошибиться этим самым берегом. Останешься ты и без лодки, и без снасти, а то и без штанов с рубахой, а уж ребра точно пересчитают. Так и жили, враждуя, по разным берегам реки и не общались десятилетиями. Поэтому боязно было ехать в ту деревню Чупу и искать там беглых кайманов. Теперь их из принципа спрячут и никому не покажут, даже если самим чуповцам это будет во вред.

Подъехали все остальные, и Чебот сказал, мрачно глядя на них:

– Дело дрянь… подались за реку… – Он вопросительно посмотрел на Костю, словно советуясь с ним. О чем он сам думал, трудно было понять.

Костя вдруг почувствовал, что ему понравилось уважение к его персоне. Только с чего бы это? Раньше Чебот так себя не вел. Раньше они дрались по любому поводу, значит, что-то изменилось. Может, мы взрослыми стали? – подумал он.

– Ушли, точно ушли, – подтвердил Костя. – Скорее всего, в деревню Чупу.

Теперь его все тревожило: ветер, налетающий порывами и раскачивающий сосны, дробные звуки дятла в пустом лесу, а главное – беглецы, которых они уже давно должны были нагнать, но так и не нагнали. Он вспомнил, как бежал последний кайман, которого свалил Дрюндель, – прыжками и быстро, как волк. За таким даже на лошадях не успеть. Таких надо хитростью брать или силой.

– Ну, что будем делать?

– А может, они и не пошли туда, может, дорогу перейдут и свернут к Девяти холмам красных дьяволов? – предположил Скел, и в глазах у него промелькнул неподдельный страх.

Ему уверенно вторил Мелкий Бес:

– Точно, они туда погребли!

Костя вопросительно посмотрел на грузного, как медведь, Телепня, но тот сконфузился и промолчал. Вид у него был словно у человека, потерявшего чужую сеть. Негоже такому здоровяку трусить. Заметно было, что Телепень ничего не может с собой поделать, что страх сильнее его. Костя все понял: боятся, хотят неудачу свалить на Девять холмов красных дьяволов, к бабке ходить не надо. Наверняка сговорились вернуться и сказать, что беглецы ушли за Девять холмов красных дьяволов. А что? Взятки гладки. Сделали все, что могли. Рябой запрещал даже приближаться к этим проклятым холмам. Стало быть, они все правильно рассчитали. На мгновение он сам едва не поддался искушению вернуться в деревню, уж слишком соблазнительным было увидеть Верку и взять ее за руку. Но в следующее мгновение он отбросил все сомнения:

– Мужики, во-первых, это ж какой крюк? Если бы они направлялись за Девять холмов красных дьяволов, то свернули бы прямиком на полустанок, а во-вторых, если мы их не найдем, деревне наверняка кирдык. Так что у нас выбора нет. В следующий раз прилетит «вертолет», и всем же хуже будет. Понимаете?

– Да понимаем… – согласился худой, как глист, Скел. – А в Чупе нам бока не намнут? – спросил он, болезненно морщась, словно ему их уже намяли.

Если бы он знал, что Костя уже ходил туда, тайком, как лазутчик, и не единожды – просто чтобы пощекотать себе нервы, он бы такие глупости не говорил.

– Даже если и намнут, – веско сказал Костя. – А это нам зачем? – Он показал на «плазматрон», лежащий у него, как у бывалого охотника, поперек седла.

– Получается, убивать своих? – неуверенно спросил Мелкий Бес, моргнув белесыми ресницами. – Рябой не одобрит. Людей и так мало осталось. – И добавил, заметив иронический взгляд Кости: – Ну, говорят, что мало осталось, в смысле нас – русских.

– Никто никого убивать не будет, – твердо сказал Чебот, вытаскивая из волос сосновую иголку. – Приедем, поговорим с мужиками на предмет, чтобы нам отдали беглецов, и разъедемся, если, конечно, они их укрыли. Да и с какой стати их прятать, что это их родственники что ли? – И сплюнул, как только он один умел плеваться – красиво, через губу.

– Я вот только одного не пойму, – сказал молчавший до этого Телепень, – какого беса им переться в эту деревню? Они же не люди…

В кустах что-то прошуршало. Скел вздрогнул, словно его огрели кнутом, и схватился за «тулку». Но это была всего лишь жаба, которая направлялась к реке.

– А может, они в сговоре? – жестко предположил Чебот и так пристально посмотрел на Телепня, что тот вообще выпал в осадок, остальные же перетрусили еще больше, а у Мелкого Беса сами собой начали стучать зубы.

Костя посмотрел на них, и ему стало противно. Неопределенность действовала на трусов, как нож на кабанчика. Должно быть, им хотелось без оглядки бежать в избу, зарыться с головой на сеновале и только потом думать своими куриными мозгами.

– Я… я… – потупился Скел, – домой хочу… Ну их к черту, этих кайманов!

– Кто еще домой хочет? – цепенея от злости, спросил Костя и почувствовал, как губы у него стали деревянными.

– Я хочу… – горестно вздохнул Мелкий Бес.

– И я… – понурившись, сообщил Телепень. – Вот, ребята, как руку на душу положа, страшно мне. Я еще так никогда не боялся, даже когда с батей на медведя ходил.

Но Костя его уже не слушал:

– «Тулку» отдайте и можете возвращаться. Скажете Рябому, что мы в Чупу подались.

– Как же мы без оружия?.. – начал было возражать Скел, но Чебот преспокойно взял у него ружье и протянул руку, чтобы Скел отдал пояс с патронами: – Топайте, топайте к мамочке под юбку.

– Сидор забери у них еще, – напомнил Костя.

В сидоре лежали еда, котелок, кружки и старый бинокль Рябого. Троица налегке повернула назад, чем дальше они отъезжали, тем быстрее двигались и наконец трусливо перешли на галоп и скрылись за опушкой леса. Только Телепень оглянулся, но никто уже не смотрел им вслед.

Чебот молча кинул «тулку» Дрюнделю:

– Держи, твое будет. Сам-то не боишься?

– Я как все… – трагически и безысходно вздохнул Дрюндель, бледнея больше, чем обычно.

– Только не умри раньше времени от страха, – нехорошо хохотнул Чебот. – Еще успеешь.

Умел он так делать – показать свое превосходство и задеть за больное место. Кому это понравится, подумал Костя, но промолчал. Дрюндель – он хоть и сын зажиточных родителей, но чего-то ему не досталось, его как будто не доделали, не вложили такого, что избытке было дадено другим, решительности, должно быть.

Некоторое время они ехали молча, переживая случившееся, пока Костя не произнес:

– Давай прибавим, быстрее нагоним, быстрее вернемся.

И хотя в лесу разогнаться особенно было нельзя, километров пятнадцать до железнодорожных путей они прошли на рысях, но, разумеется, никого не нагнали. Перед насыпью Костя подал сигнал остановиться, спрыгнул с лошади и обследовал склон. Было хорошо заметно, что беглецы поднялись именно здесь, не особенно заботясь о том, что оставят следы, оборвали вьюнки и зеленые шапки мха, да и щебенку разбросали во все стороны.

Он не полез следом, а нашел место, где дожди промыли ложбинку, и осторожно вскарабкался наверх, обратившись в слух и внимание. Ржавые рельсы убегали туда, где через речку Парашку был переброшен железнодорожный мост. Светало. Туман с реки, как живой, переваливал через насыпь и стекал налево, в темный, призрачный Лес предков, который теперь казался враждебным и чужим.

Костя спустился в него, прошелся вдоль насыпи почти до моста, ища следы мертвяков. Где-то совсем рядом плеснула рыба, да в чаще, учуяв Костю, прошуршал неведомый зверь. Костя остановился, дальше идти было глупо: или на медведя напорешься, или угодишь в болото.

– Нет никого, – сказал он, вернувшись к своим. – Пусто. Точно за реку ушли.

– Значит, ничего не остается, как и нам туда топать, – вздохнул Чебот и повел своим маленьким, приплюснутым, как у боксера, носом. – Хотя ох как не хочется, святые угодники…

Костя ему не поверил: азартен был Чебот, чего-чего, а этого ему было не занимать. Он давно подозревал, что Чебот тоже тайно ходит в Чупу. Уж слишком таинственно он порой выглядел. Может, сети воровал, а может, к девке какой бегал?

Дрюндель благоразумно промолчал, потому что чувствовал, что к нему относятся с недоверием. Он всей душой пытался искупить свою вину, но она только множилась и множилась, и Дрюндель при всем своем желании ничего с этим поделать не мог. Таковы были реалии их юношеского сообщества, где максимализм приветствовался в любой форме.

Вдруг они услышали, что к ним кто-то приближается, вернее, несется во весь опор. Лошади, стоящие под деревьями, принялись беспокойно шевелить ушами.

Чебот метнулся вправо, Дрюндель, несмотря на свою толщину, колобком укатился в кусты и щелкнул там курками. Костя, оставшийся у насыпи, присел и взял «плазматрон» на изготовку.

«Если это кайманы, то я ничего не понял, – подумал он. – Не могут они здесь быть, и точка! Да и с какой стати им на нас нападать? Им надо нас бояться и ноги уносить как можно дальше и как можно быстрее».

– Не стреляйте, ребята! – В конце тропинки, убегающей к болоту, появился, подпрыгивая в седле, словно мешок с отрубями, Телепень. – Не стреляйте! Я вернулся!

На этот раз, несмотря на свою извечную медлительность, он был на удивление ловок, и даже улыбка на его зверской физиономии выглядела бы приятно, если бы не массивные надбровные дуги, делающие их обладателя похожим на пещерного человека.

Костя выругался:

– Черт! – И опустил «плазматрон». – Подстрелил бы тебя, дурака, знал бы потом, где раки зимуют!

– Я передумал! – снова крикнул Телепень. – Я с вами!

– Чего ты орешь?! – сказал Чебот, поднимаясь и демонстративно закидывая на плечо «плазматрон». – С нами так с нами. Поехали.

Все трое даже чуть обрадовались, все-таки правда была на их стороне, что ни говори, а интересы деревни превыше всего. Деревня – это святое. Деревня – это то, без чего они не представляли себе жизни. Так они были воспитаны. Так им твердил атаман Рябой. Дрюндель разулыбался, обрадовался и одобрительно похлопал Телепня по спине, мол, наш товарищ. На щеках его вспыхнул румянец.

– Они… они такое удумали сказать!.. – заискивающе твердил Телепень, заглядывая в глаза то Косте, то Чеботу. – Такое! Лучше с вами, чем позор на всю жизнь!

– Вот это правильно, – равнодушно согласился Чебот, вставляя ногу в стремя, видно было, что ему глубоко наплевать на переживания Телепня и что Телепень обратился не по адресу.

– Чего они удумали сказать? – спросил Костя, чтобы разрядить неловкость.

– Ну, мол, вы все сгинули, а они одни утекли!

– Идиоты! – предсказуемо среагировал Чебот. – Вернусь, обоим рыла начищу, – пообещал он. – Святые угодники!

– Справедливо! – радостно подпрыгнул в седле Телепень. – А ружье дадите?!

– Обойдешься…

Круглое лицо Телепня вытянулось. Зато Дрюндель ехал героем, поняв наконец, что сделал правильный выбор в жизни и что правда всегда на стороне храбрых.

* * *

На мост въехали в полной тишине. Солнце, так и не присевшее за горизонт в течение всей ночи, ватным шариком проглядывало сквозь туман, и сосны, которые на правом берегу казались выше и таинственнее, свечками вставали одна за одной. Деревья, выросшие на железнодорожном полотне, и фермы моста проплывали мимо, словно привидения. Под опорами журчала вода. Лошади прядали ушами, нервно ступая по шпалам.

– Не балуй, не балуй… – сказал Костя, почувствовав, что лошадь под ним начала нервничать, нагнулся и похлопал ее по шее: – Спокойнее, спокойнее! – Но сам на всякий случай нажал на кнопку на «магнетроне», и индикатор загорелся ровным зеленым светом. Еще, не дай бог, кто-нибудь подстрелит, подумал он, в тумане-то пара пустяков засаду устроить.

– Кажется, я что-то слышу… – произнес Чебот и насторожился, как зверь на лежке. – Святые угодники…

Он ехал чуть сзади, и Костя, оглядываясь налево, иногда вздрагивал от его лохматого силуэта.

– Я тоже, – лязгая от страха зубами, сообщил медлительный Телепень.

– А я ничего не слышу… – покрутил головой Дрюндель и снова побледнел.

Потом и Костя тоже услышал, что далеко-далеко, за железной дорогой, словно в пустыне, звонит колокол.

– На молитву созывают, – предположил он, снимая «менингитку» и прислушиваясь. – Значит, все нормально.

– Не похоже… – сказал Чебот. – Тихо! – И поднял руку. – Лицо его выражало тревогу.

Они сгрудились, мешая друг другу. И действительно, звон был нервным, призывным, а потом и вовсе оборвался на жалобной ноте, которая долго дрожала и плыла в воздухе.

– Пожар?.. – предположил мнительный Дрюндель. – А может, нас заметили? – добавил он испуганно, хотя в таком тумане можно было заметить разве что стадо слонов, да и то с большим трудом.

Они подождали еще немножко и поехали дальше, тревожно вглядываясь в туман, но все вокруг снова сделалось тихим и сонным.

На другой стороне моста рельсы оказались загнутыми. Взрыв непомерной силы вздыбил их вверх, и торчали они, как бычьи рога. Бетонные шпалы под ними были превращены в щебенку. Арматура, как гребенка, топорщилась в разные стороны. Вот почему к нам поезда не ходят, сообразил Костя, подорвали путь, давно подорвали.

Проехали еще немного, взяв ружья наперевес, мимо синего домика обходчика, от которого остались одни стены, мимо лестницы, убегающей по склону в никуда, свернули на асфальтовую дорогу, которой давно никто не пользовался. Вокруг ржавое железо и хлам: дырявые, как сито, бочки, искореженные остовы машин, а на путях – о ужас! – застыл настоящий паровоз, от которого пахло маслом и еще чем-то непонятным, словно паровоз был живым организмом, но только железным и почему-то забытым здесь вдали от цивилизации. А может, так и должно быть, суеверно подумал Костя, может, он отдыхает, а потом помчится за нами?

– Мать моя женщина… – сипло прошептал Телепень и никак не мог оторвать взгляд от паровоза.

Косте казалось, что все это он уже видел то ли во сне, то ли наяву. Неясные воспоминания нахлынули на него. Он вспомнил, что это явление называется дежавю – услышанное и пережитое из того, из прошлого, из другой жизни, которую у него отняли. Так он себя ощущал и так воспринимал мир. Когда он ходил в деревню Чупу, то переплывал реку ниже по течению, где его меньше всего могли ждать, а потом уже крался огородами. Но до моста, конечно же, не добирался, а просто наблюдал, как живут люди в другой деревне. Иногда прихватывал с огорода пару горстей гороха, но так, чтобы никто ничего не заметил. Поэтому у него тоже была своя тайна, такая же, как и у скрытного Чебота.

– Трактор и то меньше… – прошептал в волнении Чебот. – Святые угодники…

Даже Костю, который начитался в своих книжках и правды, и вымысла, по коже продрал мороз. Паровоз был даже крупнее «вертолета» и производил впечатление невероятной мощи и силы. Из тумана выступала его передняя часть с огромными колесами. На кабине было написано «ФД-20». От этого паровоз казался более чем нереальным, словно из другого мира.

– Вот это да-а-а… вот это да-а-а… – только и повторял Дрюндель, который вообще боялся техники как огня, хотя по роду занятий отца должен был хоть чуть-чуть разбираться в механических агрегатах.

То, что паровоз – это огромный, сложный агрегат, Костя ни на минуту не усомнился. Вот бы разобрать его, посмотреть, как он сделан, помечтал он, должно быть, посложнее нашего трактора в деревне.

Так, разинув рты, они и въехали в деревню, едва не свернув себе шеи от любопытства. Колокол снова зазвонил, но уже ритмичней, в такт церковным гимнам, а потом враз смолк на высокой ноте, словно звонил пьяный, и наступила тревожная тишина, даже собаки не брехали. Деревня Чупа была больше Теленгеша из-за того, что совсем близко в ней подступала железная дорога. Вот и разрослась она аж до двух сотен домов. Из-за этого чуповцы задирали нос и считали теленгеров дикарями, у которых нет даже магазина. У них самих было когда-то аж целых три магазина, от которых, конечно же, остались одни воспоминания. Если в деревне Теленгеш церковь была единственной, то в Чупе – целых три. А главная, Успенская церковь, с большим куполом, была видна издалека, к ней со всех сторон сбегались улицы. Из-за этого всем, кто приходил из тайги, место это казалось цивилизованным.

Костя давно забыл, что такое асфальтовое покрытие, и ему было любопытно, как это получается – такой плоский камень, все тянется и тянется, без конца и края. В сопках таких длинных и плоских камней отродясь не бывало. Однако ж, разглядев неровные, щербатые края дороги, сообразил, что это не камень, а нечто другое, но спросить у Чебота или у кого-либо не решился. Еще на смех поднимут. А когда оглянулся, то понял, что не один он озадачен: у Телепня и Дрюнделя были такие же изумленные лица, словно они двигались на лошадях по замерзшей реке, ежеминутно опасаясь провалиться. Один Чебот хранил каменную невозмутимость, чему оставалось только позавидовать. Вот каким должен быть настоящий атаман, а не такой, как я, вздохнул Костя и огорчился до невозможности.

Против обыкновения, на них никто не нападал и даже никто не окликнул. Туман в деревне был реже и не такой клокастый. А еще в деревне пахло дымом и свежеиспеченным хлебом. Все вспомнили, что давно не ели, Костя даже полез за пирожками, но так и застыл с рукой в кармане, потому что раздался топот и из ближайшего проулка показалось огромное, длинное животное, которое метнулось через улицы и пропало в другом проулке, который вел к речному затону. Еще больше изумил его подросток, появившийся следом и оглушительно щелкнувший пастушьим кнутом.

– Что-то ты мудрено загнул, Приемыш, – с усмешкой ответил Чебот. – Хотя, может, и прав, только мне грамота все равно не нужна. Не привыкший я к ней. Я больше руками. Эх, да что там говорить! – Он взял бинокль и отправился смотреть на деревню.

Уже вернулся и Дрюндель, уже и Телепень развел костер и вскипятил чая, уже и рыбу почти всю съели, а Костя все еще был поглощен дневником старшего лейтенанта Брагина.

Глава 4
Паровоз

Вечер подкрался незаметно – как вероломные кайманы. Тени от сосен удлинились, мхи и лишайники, нагретые скалами и солнцем, пахли одуряюще и пьяняще. От реки тянуло прохладой и цветущим багульником. Деревня окончательно уснула, только из-за холодных лугов вернулось стадо речных свинок, да батюшка Успенской церкви потерянно бродил вокруг нее и воздевал к небу руки. Три лодки ушли за рыбой, и столько же встали в затоне на якорь.

Телепень и Дрюндель напились, наелись и проспали часа три-четыре, пока Чебот не растолкал их:

– Подъем! Гонец идет!

Костя с сожалением оторвался от блокнота и спрятал его во внутренний карман, туда, где находился «Справочник молодого моряка». Теперь ему многое стало понятно из того, о чем так туманно говорили взрослые. Он словно прозрел и по-иному смотрел на мир и даже почувствовал себя взрослее. Но о «сопротивлении» в дневнике старшего лейтенанта Брагина ничего не говорилось. Тут появился Семен:

– Батя велел сказать, чтобы вы были готовы. Я вас отведу в последний вагон и запру.

– А почему запрешь? – удивился Костя, поднимаясь и отряхивая одежду от ломкого ягельника.

Семен, который был похож на своего отца как две капли воды, но, конечно же, не со сломанной ногой, был тише воды, ниже травы и не выказывал неуважения. Мало того, он принес им еды – горшок вареной картошки в мундире и каравай хлеба.

– Скажем, что там грязно, скот везли. А то черт их знает, чего им в голову взбредет.

– Ладно, – согласился Костя, хотя мысль о том, что они доверятся незнакомым людям, ох как претила ему. Но деваться было некуда.

Они спустились с другой стороны горки и за шли с хвоста состава. Последней была прицеплена обычная теплушка, обшарпанная, с заплатами на стенах. Видно было, что ее давно и нещадно эксплуатировали. От теплушки тонко, как духами, несло навозом.

– Сидите тихо, как мышки, – наставлял их Семен. – А на станции Оленья, где мы будем доливать воды, я дверь-то и открою.

– А дальше что? – спросил Костя.

– А дальше по обстоятельствам. Батя на перевале Мокрая Сыча затормозит или вообще остановится. В общем, сообразите.

Чеботу такой оборот дела тоже не понравился. Он скорчил недоверчивую рожу и пробурчал, когда Семен с грохотом запер за ними дверь:

– Опасно все это… Ты им доверяешь?

Вдоль стен были сделаны нары, на полу валялись клочья прелого сена. Два оконца давали немного света и свежего воздуха.

– А что делать? – спросил Костя, усаживаясь на нары. – Если что, двери «плазматроном» вырежем.

– Ну разве что… – нехотя согласился Чебот и тяжело вздохнул, словно они уже попали в западню.

– А пока отдыхать, – сказал Костя. – Дежурный Телепень.

– А почему я?

– Потому! – грубо ответил Чебот.

Костя решил, что Чебот наказал его в знак того, что тот жег дневник старшего лейтенанта Брагина. Солидарность, однако, с удовлетворением подумал он.

– А что делать-то?

– Следить за обстановкой и помалкивать. – Костя посмотрел на Дрюнделя, который уже нацелился на горшок с картошкой и хлеб.

Чеботу идея понравилась, он приказал:

– Картошку съесть, горшок вымыть! Хлеб оставить про запас!

– Как же его мыть, если воды нет? – удивился Дрюндель и спрятал за спину руки, которые уже протянул было к горшку.

– Не знаю, я спать буду. – И Чебот завалился на нары.

Костя тоже завалился и попробовал было читать дневник, но было слишком темно. Солнце нагрело теплушку, и внутри становилось жарковато.

Внезапно он услышал голоса, которые приближались со стороны деревни. Потом под ногами захрустел гравий. Люди шли уверенно и спокойно. Костя насчитал не менее пяти человек. Он схватил «плазматрон» и, проверив индикацию, прицелился. Чебот стал в трех шагах, широко расставив ноги из-за привычки стрелять из огнестрельного оружия. Дрюндель щелкнул курками «тулки», а Телепень от испуга уронил горшок, и картошка рассыпалась по полу. Но это уже была сущая ерунда. Если нас пришли убивать, подумал Костя, то для убийц они слишком беспечны и неосторожны, потому что кайманы наверняка знают, что мы вооружены «плазматронами».

Костя сделал знак, чтобы все молчали, поднял картошину почище и засунул в рот. Обстановка внутри вагона сразу разрядилась. Дрюндель сделал дурашливое лицо и заулыбался во весь рот. А рот у него был огромным, аж до ушей.

– Куда господ кайманов посадишь? – услышали они вопрос.

– В первый или во второй. На выбор, – ответил дядя Илья.

Костя узнал его голос.

– А почему не в последний? – спросил кто-то другой властным и непререкаемым тоном, словно только он один имел силу авторитета и пользовался ею.

Костя понял, что это и есть кайман со шрамом на лице. Здоровый был кайман, и у него должен быть соответствующий голос.

– В нем давеча мы коров и свиней везли, – ответил дядя Илья. – Да и мотает в нем, как говно в бочке, прости господи.

Костя удивился, как он это мастерски ввернул, без единой фальшивой нотки. Он даже мысленно похвалил его, потому что дядя Илья был спокоен, как валун у дороги. Если бы захотели убить, думал он, начали бы стрелять сразу, а не разыгрывали спектакль. Теперь он окончательно поверил дяде Илье и его сыну Семену.

– Давай во второй, – сказал еще кто-то, должно быть тот, кого Чебот треснул прикладом по башке.

– А почему не в третий? – подозрительно спросил человек с очень знакомым голосом.

Костя готов был руку отдать на отсечение, что это Косой. Только у Косого был такой писклявый фальцет. Не может быть, подумал он, показалось. – И посмотрел на Чебота, но тот никак не среагировал. – Значит, мне почудилось решил Костя.

– В третьем деревенские поедут, – объяснил дядя Илья.

– Фу, кажется, пронесло, – сказал Чебот, вытирая мокрый лоб.

Костя почувствовал, что тоже взмок от нервного пота и ворот рубахи прилип к шее. Пятеро человек прошли мимо. Кто же пятый? – подумал он. Семен что ли? Должно быть, Семен, решил он, больше некому. А откуда взялся Косой?

* * *

Паровоз зашипел, как сто тысяч гадюк, дал прощальный гудок. Чебот испуганно выругался:

– Святые угодники!

И они поехали. Вагон стал нещадно скрипеть и раскачиваться, и все решили, что он вот-вот опрокинется набок, поэтому схватились за все, что казалось прочным. Однако прошла минута, вторая, а вагон все не опрокидывался и не опрокидывался, только разгонялся все стремительнее и стремительнее. Костя глянул в щель. Мимо проносились сосны и горы. Езда в поезде напоминала спуск на санках с горы, только быстрее и страшнее.

– Мне дед рассказывал, – прокричал ему в ухо Чебот, – что поезд как ветер, но я не знал, что он такой быстрый.

Костя оглянулся. Оказалось, что не он один страдает от качки. Дрюндель, расставив ноги, держался за стены, побледнев как полотно. У Телепня были такие изумленные глаза, что впору было со смеху покатиться. Но Костя не рассмеялся, а присел на нары и сообразил, что это самое лучшее место: во-первых, не так мотает, а во-вторых, можно даже перевести дух. Один Чебот как ни в чем ни бывало, словно он только и делал, что ездил всю жизнь на поездах, прихватил картошину, уселся и стал есть ее, причмокивая и всем своим видом показывая, что он счастлив, как никогда. Костя тоже стал есть картошку и вскоре понял, что это занятие, как ничто другое, отвлекает его от езды. Впрочем, они быстро привыкли к тряске и качке и разлеглись на нарах, полагая, что все худшее позади, но когда под ними загремел мост, то снова испугались, даже невозмутимый Чебот, – вскочили и, только когда убедились, что пересечение реки по железнодорожному мосту ничем им не грозит, кроме грохота, снова улеглись, и Костя даже умудрился задремать. Иногда он все же открывал глаза, смотрел в щель, из которой дуло, и вспоминал о том, что прочитал в дневнике старшего лейтенанта Брагина.

* * *

Дневник старшего лейтенанта Брагина А. В.

«12.05.2041

О передислокации тихо говорили уже целую неделю, вроде бы приказ пришел в штаб дивизии, но командование по какой-то причине молчало. Потом об этом стали трепаться, не стесняясь, и в столовой, и на построении, но никто не знал, куда нас двинут. Сашка Белов сказал, что если в Узбекистан, то он лучше повесится, а если на Дальний Восток против Китая, то он тоже повесится. А я думаю: какая разница, где умирать? На Дальний Восток нас не пошлют, с нашими ракетами делать там нечего. Думаю, на запад, натовское ПРО уничтожать. В крайнем случае, действительно в Азию, но тогда получается, что у Южного военного округа дела совсем плохи и те, кто там стоял, погибли от чахомотки. Правда, в это с трудом верится, все-таки самые боевые части. Может, мы просто идем на смену отстрелявшимся? Но ведь война еще не началась. Вопросами, на которых нет ответа, забита голова. А ведь их не задашь полковнику Тарасенко, который все знает, но таинственно молчит. Ну и мы будем молчать – наше дело военное, мы давали присягу и умирать обязаны.

Своих стариков в Воронеже жалко. У других жены и дети остаются. Что с ними будет, никому не известно. Как они будут жить в городке, когда вокруг такие события? Все ходят мрачнее тучи. Из песочниц вмиг исчезли дети. Никто больше не катается на велосипедах и не качается на качелях. Возникла некая Брейгельская пустынность пейзажа, искажающая реальность. Солдаты снуют испуганные. Офицеры ходят мрачнее туч. Все пишут письма, которые, подозреваю, никто никуда не собирается отправлять. Все чаще и чаще ловишь себя на мысли, что когда идешь по гарнизону, то посматриваешь на небо, все ли с ним в порядке. Но небо по-весеннему голубое, а солнышко светит по-прежнему весело. Не верится, что мы живем словно на вулкане и что вот-вот всему сущему придет конец.

Вчера встречался с Соней К. Твердит, что она не может уйти от своего К. из третьего дивизиона, что он ее любит и без нее погибнет. Что за предрассудки? А я? Я разве ее не люблю? Тысячи людей расходятся и снова женятся. В этом нет ничего страшного. Однако у нас с ней замкнутый круг, из которого никто не может выскочить. Из-за этого мало что соображаю. Приходится делать усилие, чтобы выполнять служебные обязанности. Дошел до того, что обнаружил себя тупо стоящим у каптерки ГСМ³ и рассматривающим ящик с песком. Так можно сойти с ума. Последний раз мы спали с ней две недели назад, я страшно соскучился, а она мне все о своем капитане К. Да плевать я хотел на него! Так и хочется дать ему в морду. И почему у нас дуэли запрещены? Каким бы облегчением было прострелить его бритую башку. Мысль, что он ласкает ее прекрасное тело, сводит меня с ума. Сегодня напился, как сапожник. Жуков поймал меня в три часа ночи, когда я брел по коридору, шепча ее имя, и устроил разнос. Грозился губой и звездочки лишить. На-кася, выкуси! Завтра поход и смерть. Так что ты мне не страшен, товарищ майор БЧ первого дивизиона. Какое твое собачье дело? Свой долг я выполню до конца! Как божественно звучит имя – Соня!

13.05.1041

Слухи о чахомотке один хуже другого. Говорят, что в Санкт-Петербурге и Пскове вымерло до пятнадцати процентов населения и это не предел. Человек идет и просто падает замертво. Симптомы заболевания смазаны, очень похожи на грипп. Наука в шоке. Никто ничего не может понять. Зато у нас карантин и полное радиомолчание, доклады только по спецсвязи. Все дороги перекрыты военной полицией. Сегодня ездил получать специзделия, выдали пропуска аж пять штук. Главное было запомнить, где какой показывать. Участились случаи дезертирства. Из нашего батальона пропали водители Гавриков и Саламатин. В батальоне охраны еще трое убежали. А куда бежать? На своих двоих далеко не уйдешь. Полиция таких ловит и сразу расстреливает как дезертиров в условиях военного времени, хотя официально военного времени еще нет. Но чувствуется, что вот-вот объявят военное положение. Те, кто не привык к казарменной жизни, готовы выть на луну. А мне плевать, мне даже легче, потому что есть формальный повод не искать встречи с ней – с моей единственной Соней. Свет очей моих! Мною владеет тупое состояние бычка, которого ведут на заклание. Ни о чем не могу думать, кроме как о ней.

Обычной связи с внешним миром никакой. Телевидение давно вымерло. Сотовая связь тоже. Космическая частично накрылась в самом начале эпидемии, работает по три часа в день – почему, никто не знает. Осталась только внутрикорпусная. Теперь мы глухи и слепы и не знаем, что происходит в столицах. Перешли на традиционную, благо на складах этого барахла навалом, но и она работает из рук вон плохо. Вчера пришла новость из батальона связи: говорят, что пиндосы⁴ захватили МКС с помощью новейшего военного челнока Х-37В, а наших вышвырнули в открытый космос. Треп, наверное. Это же равносильно объявлению войны! Сашка Белов сказал, что им повезло больше, чем нам. Мгновенная смерть, и все такое. Сурен Цормудян, командир третьей батареи второго дивизиона, прицепился к нему с расспросами: интересно ему было, как долго умирали космонавты без скафандров. Белов стал теоретизировать. Вначале мне было не интересно, потому что подобные рассуждения казались кощунственными. Потом прислушался. Оказывается, умереть от переохлаждения даже в обычной одежде они сразу не могли, потому что передача тепла в вакууме при отсутствии газа не происходит. Тот же эффект – сбережение тепла – создаст обычная одежда. Можно обгореть на солнечном ветре – так рассуждал Сашка Белов. Но не это самое страшное. По крайней мере, обгорят, как и на любом пляже, не сразу. Кровь не закипит, кессонная болезнь им не грозит из-за разницы давления всего лишь в одну атмо сферу. С поверхности кожи сразу начнет испаряться жидкость. Но космонавты умерли не от обезвоживания, сообщил он так, словно нашел объяснение. «А от чего же?» – спросили все мы, технари до мозга костей. «От элементарного удушья», – цинично, как любой медик, объяснил Белов. Как только парни попали за борт станции, они сдулись, как шарики, и больше не могли сделать вдоха. Максимум, сколько прожил самый выносливый из них, – девять – пятнадцать секунд на остатке воздуха в легких. Мучений практически никаких, по сравнению с нашими, если, например, мы попадем под облучение. Во-первых, сразу не умрешь, а если большая доза, то все равно перед смертью будешь мучиться, пока не откажут органы из-за кровотечения. Но эту теорию мы знали еще по институту. Здесь ничего интересного нет. Мгновенная смерть наступит, если ядерная бомба взорвется непосредственно над нами. Но тогда мы и так умрем от вспышки и ударной волны. В любом другом случае жизнь под капельницей в течение десяти – двенадцати дней. Говорят, что в некоторых случаях даже можно излечиться, но я не верю. Мучиться не хочу. Я решил, что, если что, застрелюсь сразу, чтобы бодягу не разводить. Помирать так с музыкой.

Вчера ночью мы видели в небе настоящие сражения: в космосе вспыхивают огромные фосфорические шары, чаще всего зеленого цвета. То ли наши истребители спутников МиГ-31М действуют, то ли еще какое-то оружие типа С-700, которое способно сбивать объекты в ближнем и околоближнем космосе, ничего не поймешь. Никто никому ничего не объясняет. Но войны еще нет. Должно быть, две державы проверяют друг друга на выдержку, а по дипломатическим каналам извиняются за ошибки. Должно быть, нашим в очередной раз впаривают мозги, а мы уши развесили, ждем, когда нас чахомотка убьет. Однако после таких вспышек у нас объявляют радиоактивную и химическую тревогу. Приходится облачаться в АЗК⁵ по три-четыре раза за день. Хорошо еще, что не лето, летом мы бы все умерли от теплового удара. Но все равно стоим, соблюдаем маскировку и режим радиомолчания. Даже людей из казармы не выпускаем. Пятнадцатиминутную готовность никто не отменял. Все спят в одежде и с оружием в руках.

14.05.2041

Сегодня дежурил по части. Писать не могу. Все время дергают то туда, то сюда. Утром полиция привезла старшего сержанта Цыбина – грязного, словно негр. Оказывается, он прыгнул в вагон с углем и его сняли уже в Подмосковье. Направлялся он к себе на Урал. Пока суд да дело, отвел его на губу. В четырнадцать часов прибыла какая-то комиссия из штаба – все в импортных АЗК желтого и оранжевого цвета. Учинили разнос Тарасенко за грязь на плацу и за то, что не покрашены бордюры, а в столовой нет овощей. Теперь все шишки посыплются на нас – ротных. Весь день бегал как ошпаренный, исправлял замечания. За овощами в районный центр послали машину. Везет же людям, хоть что-то узнают, что творится в мире.

Лазарет забит больными и псевдобольными. На пару минут забежал Белов. По его словам, в боксе три человека из батальона охраны и якобы они вчера выпили какой-то самопальной бурды. Пока никто не знает, то ли отравились, то ли это в самом деле чахомотка. Предприняты самые строжайшие меры изоляции. Личный состав сидит в казарме. Территорию части три раза в день обрабатывают какой-то вонючей дрянью. Белов сказал, что это мало поможет, что чахомотка вызвана генетическим расстройством психики и внутренних органов и что такая генетика направлена исключительно против нас, славян. Открыл Америку! Будто бы мы сами не догадались.

15.05.2041

Белов с облегчением сообщил, что это «всего-навсего» метаноловый спирт. Где они его достали, одному богу известно. А еще Сашка сказал, что не мог сразу диагностировать отравление из-за того, что не было возможности уловить специфический запах метанола. Двое умерли под капельницей. Третий в коматозном состоянии, но, похоже, лишился зрения и до вечера вряд ли дотянет.

Машина, посланная за продуктами, не вернулась, пропали командир третьей батареи второго дивизиона старший лейтенант Митин, водитель Степанов и рядовой Алексанян. Пробовали их найти по связи, но это гиблое дело. Кое-кто в дежурке намекнул, что сбежали. Этого человека вывели в туалет и набили ему морду, чтобы не распространял панику. После этого открыто трепаться перестали. А болтуна предупредили, что застрелят в первом же бою, если будет позорить честь Митина. Не такой Коля человек, чтобы изменить присяге. С ними могло случиться все что угодно – опять-таки та же самая чахомотка в пути приключилась. Кто знает?

Видел издалека Соню К. То ли случайно, то ли нарочно пробежала в чепок. Побежал бы следом, да был занят разговором с капитаном Леонтьевым, который требовал от меня проведения внеочередного ремонта двигателя в СПУ-3⁶. Кажется, полжизни отдал бы за ночь с Соней К. Дождался, когда она возвращалась назад, и лишний раз убедился, что она любит меня. Договорились встретиться сегодня у нее. Ее К. заступил на суточную смену на КПС⁷. Жду не дождусь нашего часа. Время тянется как резина. Сижу пишу дневник. Ноют зубы.

Самый горячий товар – новости. За них продается все: водка, оружие, еда. Всем хочется все узнать. А вести самые мрачные. Говорят, что чахомотка приняла форму пандемии, что смертность среди мирного населения достигает сорока процентов, что некоторые подлодки уже не выходят на связь, что армии сидят в готовности номер один и ждут приказа ударить. Только неизвестно, по кому. Разумеется, по США! Я бы бил только по США. Это корень зла и всех наших бед. Но ведь с их стороны нет никакой активности. К нашим границам не приближаются их авианосцы, танки стоят на приколе, и авиация не летает вдоль наших границ, не наблюдается и активности подводных лодок, с которых обычно запускаются «томагавки». Да и в западной прессе, судя по всему, о нас пекутся с неиссякаемой энергией: поставляют гуманитарную помощь в виде памперсов для взрослых и целлофановые мешки для покойников. И все равно воевать будем именно с ними. Я в этом уверен. Нет больше противника, который хотел бы нас уничтожить. В Финляндии, Украине, Белоруссии и других прилегающих странах тоже мор. Правда, судя по долетающим до нас новостям, Германия и Франция вроде бы затронуты меньше, вроде бы у них мор косит только выходцев из Ближнего Востока. Какая-то странная чахомотка. Сашка Белов говорит, что такого в истории планеты еще не было, даже знаменитая «испанка» по сравнению с чахомоткой невинная простуда. А еще он сказал, что может погибнуть до пятидесяти процентов населения. Смерть наступает очень быстро. Утром человек еще здоров, к полудню заболевает, а вечером умирает. Причем, в отличие от «испанки», которая косила только молодых, сейчас умирают все подряд, независимо от возраста и пола. Почему наше правительство молчит? Я бы уже в отместку разбабахал бы полмира. Белов говорит, что проводятся срочные мероприятия по поиску возбудителя болезни. Но ведь и слепому понятно, что эпидемия косит только славянские страны. Такова моя теория, потому что большое видится на расстоянье.

Старший сержант Цыбин умер ночью от чахомотки. Губу закрыли и опечатали. Все равно скоро выступаем.

16.05.2041

Все нормально – она меня любит! Я ужасно счастлив! Любит так, что готова хоть завтра бросить своего К. Безумная ночь любви! Соня позволила мне то, чего раньше никогда не позволяла. Такое ощущение, что в один миг познал весь мир. Сегодня она скажет К., что уходит от него. К черту предрассудки! Я сам пойду и скажу, что люблю его жену. Что он мне сделает? В крайнем случае застрелит. Весь день думаю, что я ему скажу. Скажу, что он старый для такой молодой женщины. А Соня?! Соня святая! Я ее обожаю. Вот пойду и скажу, что отбил у него жену. И конечно, никуда не пошел, потому что прибежал командир дивизиона Жуков и устроил нагоняй за то, что не заряжены запасные аккумуляторы. А как их сразу зарядить за три часа, когда приказ пришел только утром, а аккумуляторы привезли со склада два часа назад? По идее, надо наказать техническую часть, но я, как всегда, оказался крайним. Кстати, Жуков друг капитана К. Может, они сговорились? Надо быть осторожным. О нас с Соней наверняка уже кто-нибудь знает.

18.05.2041

Между нами случилась банальная драка. Оказывается, капитан умеет боксировать, но и я не лыком шит, недаром занимался в институтской секции кикбоксинга. В общем, если честно, положа руку на сердце, – ничья, надеюсь, у него сломано ребро от фронт-кика, у меня же багровый синяк под левым глазом. Левый глаз – это под правую руку. Все-таки тяжелый у него кулак. А так не скажешь, сыроват и хлипковат, но зол батенька, зол, как бешеная собака. Брызгал слюной и едва не откусил мне ухо. Теперь ношу маску по делу и без дела. Кажется, никто ничего не замечает. Все заняты последними приготовлениями. Часть стоит на ушах. Привезли дополнительную горючку. Если даже полковнику Тарасенко и донесли, то сейчас не до таких мелочей, как драка между офицерами. Скорее всего, делают вид, что ничего не случилось. А сам капитан К. из третьего дивизиона напился до поросячьего визга и устроил скандал в чепке.

Самая горячая сплетня о том, что США передумали захватывать и уничтожать экстремистов по всему миру, где бы они ни находились, и что за моджахедами и арабами всех мастей стоит ЦРУ, которое переориентировало Аль-Каиду на борьбу с Россией. Только я в это не верю. Какой смысл США мириться со своими извечными врагами и поступать вопреки своей военной доктрине? Убегаю. Майор Петровский мрачнее тучи и злой, как вепрь. Кажется, ему нажаловался капитан Леонтьев. Драть будет за состояние техники. Сегодня делали пробные заезды. В ППИ⁸ первого дивизиона барахлит движок. Разобрали коробку передачи.

Еще одна сплетня. Говорят, что американцы нас надули в ПРО, что всех российских офицеров, находящихся в качестве международных наблюдателей, убили или изолировали, что мы потеряли контроль над ПРО НАТО, что нашего главнокомандующего, как и Горбачева, обманули, долгие годы обещая ему пост генерального секретаря НАТО. Миф о нашем контроле над «красной кнопкой» лопнул как мыльный пузырь. Значит ли это, что договор СНВ-3 коту под хвост? Впрочем, это уже не имеет никакого смысла, потому что времени у России нет. Очевидно, что война на носу, только с кем? С НАТО? Вероятнее всего. А за НАТО маячат США. Значит, Третья мировая? Не верю. Хоть убей, не верю. Хочу спать с Соней каждую ночь и плевать мне на эту Третью мировую!

Прибежал рядовой Хламов, иду смотреть движок.

Пишу второпях: ЧП! Прямо на моих глазах умер рядовой Хламов. Спокойно умер, упал и словно уснул, даже не задыхался. На территории городка объявлена биологическая тревога. Вызвали в штаб. Бегу получать втык. Уже привык, что начальство только ругает и требует, а начфин не выдает пособие. Тяну, что называется, армейскую лямку. Вторую неделю питаемся перловой кашей с тушенкой без хлеба и соли. В Кингисепп послали продовольственную машину, она, как и первая, не вернулась. Что с ней, никто не знает, а главное, нет времени расследовать. Сашка Белов доложил о происшествии в штаб округа и в военную полицию, но пока молчат. Главное, что я теперь вечно буду с Соней! Не видел ее сутки, а кажется, словно всю жизнь. Соня! Я тебя люблю!!!

Пишу глубокой ночью. Оказалось, что рядовой Хламов накануне ходил в самоволку в Заклинье, якобы невеста у него там. Комбату Синцову объявлен строгий выговор. Отделение, в котором служил Хламов, перевели на карантин.

Опять готовность номер один. Похоже, завтра выступаем. Двигатель отремонтировали. Причина неполадки: в пятой передаче полетел шплинт. Заменили, собрали, залили масло – и вперед. Стоило ли на меня орать из-за такой мелочи? Я вообще люблю культурных людей. Но этот Жуков, кстати, внешне похожий на Есенина, цепляется как клещ. То проверь ему комплектность запчастей, то маскировку надо поправить, то рация не работает на нужной волне.

Всю ночь не спали. Над Лугой летали вертолеты. Сыграли тревогу. Ждали налета. Утром оказалось, что это наши занимались дезактивацией местности. Сашка Белов высказался в том смысле, что это стрельба по воробьям, ведь мы даже не знаем, с чем бороться. В воздухе запах то ли карболки, то ли солярки. Наша доблестная наука ничего нового не изобрела.

Позвонили из санчасти. Надел АЗК и пошел. Вид у всех в этом АЗК, как у марсиан. По приказу полковника Тарасенко теперь передвигаемся исключительно в защитных костюмах. Никому не хочется умирать. В изоляторе санчасти обнаружил пятнадцать трупов – все третье отделение Акопова. Доложил Тарасенко. Тот примчался сам не свой. Посмотрел в окошечко бокса и приказал провести дезинфекцию помещения. Этим занимались начальник медпункта Белов и шестеро санитаров. Вечером один из них умер с симптомами чахомотки, у него был порван АЗК. Почему чахомотки? Говорят, что ее симптомы очень сходны с туберкулезом в последней стадии. Человек умирает в полном сознании, не испытывая каких-либо болезненных ощущений, кроме удушья. Трупы вывезли на полигон и сожгли. Не знаю, поможет это или нет. По-прежнему ходим в АЗК и раз в сутки проходим полную санобработку. Противогазы снимаем только в помещении, где есть избыточное давление. Хорошо хоть, что у нас не допотопные ГП-5, а новейшие модели «Аква» с маской и устройством переговорной мембраны. Особенно тяжело механикам и водителям, которым приходится работать в перчатках. Я сам слежу, чтобы все работы проводились только в полном комплекте АЗК, а за мной следит Жуков. Кобура у него, кстати, все время расстегнута. Наверное, боится, что у меня не выдержат нервы и я попытаюсь убежать в последний момент, вот тут он меня и пристрелит. Наверняка его подослал капитан К. Дудки! У меня есть моя обожаемая Соня, и поэтому я никуда не денусь.

Почему-то не наблюдается смертей среди офицерского состава. Наверное, потому что лучше обучены. Особенно тяжело курящим. Для того чтобы закурить, необходимо снять противогаз, а это риск. Некоторые, в том числе и Сашка Белов, сгоряча бросили курить. Я бы не советовал, нет смысла. По некоторым признакам мировой кризис быстро перерастает в термоядерную войну. Весь вопрос, у кого быстрее сдадут нервы.

К вечеру следующего дня не было зафиксировано ни одной смерти. Как зло пошутил комбат-два, бацилла еще для нас не создана. В том, что это бактериологическое оружие, уже никто не сомневается. Болтают, что заражен весь мир, что Европа похожа на кладбище. Жаль, что США пока в стороне. Надеюсь, что чахомотка, как радиация, расползется по всем континентам.

20.05.2041

Все кончено! Она меня не любит. Я ее подкараулил, когда она выскочила в магазин. Между нами произошла бурная сцена. Никогда не думал, что Соня способна произносить такие слова. С ее божественных губ срывались такие выражения, которые я слышал только в мыльных операх. Сердце мое разбито! Жизнь кончена! Осталось только выполнить долг! Стреляться, на радость капитану К., не буду!

21.05.2041

20 часов 30 минут

Наконец-то дан приказ выдвигаться. Выступаем в двадцать один ноль-ноль. Последняя сверка личного состава. Недосчитались одного из третьей батареи второго дивизиона. Ищем. Перевернули всю часть. Так и не нашли. Сбежал, должно быть. Обнаружили его совершенно случайно – повесился на чердаке хозблока. Новость мгновенно облетела всю бригаду. Полковник Тарасенко вызвал всех командиров батарей и дивизионов и учинил форменный разнос, смысл которого сводился к тому, что «надо максимально загрузить личный состав работой и не давать ему думать о своем будущем». В конце он заметил, почему-то с подозрением заглядывая в мою маску, что не допустит конфликтов между офицерами, но на личности не перешел. А мне плевать, мы скорее всего проживем не более двух суток.

Машины на ходу. Водители дремлют в кабинах. Все восемь ТЗМ⁹ и все девять СПУ первой батареи в середине колонны. Заправщики топлива – в конце. Три КШМ¹⁰ распределены по колонне. В какой из них полковник Тарасенко, не поймешь. Но пока молчит, значит, можно подремать. Залезаю в свой СПУ номер три при первой батарее и бужу Петрова. Спрашиваю, взял ли он в РЧ¹¹ запасную тягу, которая у нас регулярно рвалась. (У других не рвется, а у нас – каждый день.) Оказывается, не взял. Послал его в РЧ, а сам пишу эти строки. Страшно хочется выпить. Кажется, за пятьдесят граммов водки отдал бы полжизни. Но пить ни в коем случае нельзя – сморит на марше. Может быть, потом, когда водители освоятся с движением? Петров притащил аж три тяги и три бутылки «колы». «Откуда?» – спрашиваю. Оказывается, кухня раздает «походные», а точнее, остатки того, что было в гарнизонном буфете. Снова сидим, ждем. Время сделалось словно резиновым. На всякий случай съели по порции гречневой каши с тушенкой и запили «колой». Наконец, когда на моих часах было 21.07, поступила команда на движение. Да и слышно, как над бригадой проносится звено Ми-38А. Должно быть, их и ждали. Ну, с Богом! Теперь возврата нет. Впереди только Третья мировая. И видит этот самый Бог, что не мы ее затеяли. Не надо было нас травить, как тараканов.

– Пойдете, не сворачивая, по рельсам. Станцию только обогнете, чтобы никто лишний вопросов не задавал, дня через три доберетесь до Чупы, а там рукой подать до Теленгеша. В Чупе заглянете к соседке тете Варе, я ее предупредил, что могут быть гости. Она вас накормит, обогреет, в баньке попаритесь. Но так, чтобы тихонько, без огласки. Лишние уши и рты не нужны. А главное, не нарвитесь на бывшего начальника полиции Панова. Он хоть и старый, но дело свое знает и вас живо раскусит.

В глазах Дрюнделя сквозила тоска, но он ничего с собой поделать не мог. Ноги сами несли его в обратную сторону, хотя он догадывался, что всю жизнь будет сожалеть об утерянном и невозвратном.

Дядя Илья выдал им еды на три дня, спичек, пару теплых носков и кусок брезента – укрыться в непогоду, а Костя отдал один «плазматрон» и обойму к нему.

– Ну, прощевайте! – совсем как его отец-мельник, сказал Дрюндель. – Не поминайте лихом. – И поклонился до земли.

Телепень крепко пожал всем руки и спросил Костю:

– Верке-то привет передавать?

Костя покраснел и ответил так, чтобы его ни в чем не заподозрили:

– Передай на всякий случай. Может, вспомнит.

Однако обычных шуточек насчет его влюбленности не услышал, видно, всем было не до того, дела назревали поважнее, чем отношения между Веркой Пантюхиной и Приемышем.

Наконец формальности расставания остались позади, даже, показалось, все вздохнули с облегчением. Дрюндель и Телепень отступили с насыпи к болоту и смотрели снизу вверх, задрав головы, а Костя залез вслед за Чеботом в паровоз. Дядя Илья дал протяжный гудок. Колеса чуть провернулись, состав дернулся, окутался паром, и они поехали. Дорога огибала болото и уходила в ущелье между сопками. Солнце вставало оттуда – ярко-желто-белое. Фигурки Телепня и Дрюнделя делались все меньше и меньше, вот они пропали за мысом, вот снова возникли – крохотные, как букашки, вот снова пропали за кустами, и вдруг Костя заорал:

– Стой! Стой, дядя Илья! Стой!

– Святые угодники, – только и прошептал Чебот.

Кто-то бежал оттуда, из-за мыса, придерживая шапку, больше похожий на блоху, чем на человека. Бежал отчаянно, изо всех сил. Бежал вначале по кромке болота, а потом одним махом словно взлетел на железнодорожную насыпь и понесся по щебенке, рискуя свалиться в топь. Дядя Илья стал тормозить, приговаривая не зло, но веско:

– Колодки-то старые, на вас не напасешься?! – Улыбку, однако, прятал, нравилась ему мужская дружба, серьезно он к ней относился и с пониманием.

Вдруг все поняли, к их огромному удивлению, что бежит вовсе не Дрюндель, а – Телепень. Не может этого быть, подумал Костя и протер глаза. Но это действительно был Телепень, который наяривал так, будто за ним волки гнались.

– Тю-ю-ю… – разочарованно произнес Чебот, вероятно загадав на Дрюнделя.

Состав нещадно тормозил, скрипя и жалуясь всеми своими изношенными частями, и окончательно замер перед клином леса, который огибал болото. Все высунулись в окно и повисли на перилах. Телепню понадобилось еще добрых минут пятнадцать, чтобы нагнать их.

– Я с вами! – орал он, запыхавшись. – Я передумал! Я решил, что лучше увидеть свет, чем всю жизнь просидеть в деревне. Пусть батя сам ловит рыбу. А ты, Костя, научишь меня грамоте. Я тоже хочу читать!

Ему протянули руки, рывком втянули внутрь, и он упал, счастливый, в объятия друзей.

Глава 5
Областной центр

И пошли мелькать деревни – пустые и развалившиеся, в которых на остановках в поезд подсаживались в основном бабы в черных платках и телогрейках. Ко второму дню пути набилось три вагона. Кто с рыбой и живностью, кто с консервированными грибами и моченой брусникой, а кое-кто и с самогоном и медком, все залезали в вагоны и кричали:

– Давай, Илья! Давай наяривай! Комары заели!!!

– В областной центр едут, обменять на спички, соль, охотничьи и рыболовные припасы, – сказал дядя Илья, не соблазняясь на алкоголь. – Может, еще чего? Я не знаю.

В тамбуре уже вовсю кудахтали куры и позванивали банки с тушеной крольчатиной – оплата за проезд.

Горы отступили к северу, и зеленая равнина раскинулась во все стороны. С левой стороны сквозь деревья и перелески все чаще просвечивала водная гладь, потом распростерлось, догадался Костя, Белое море. Глядели во все глаза. Море – это нечто огромное, бескрайнее, непонятное – не озеро и не река. И действительно, сколько ни таращились, к своему удивлению, противоположного берега так и не обнаружили.

Вдруг в одной из неприметных деревушек с названием Карамбай, которая пряталась за полоской леса, состав замер на целый день. Семен сказал, пряча глаза:

– У бати… – шмыгнул носом, – здесь зазноба. Он всегда здесь останавливается. Мамка-то у нас померла три года назад. А он, видать, себе нашел…

– Мачеху, что ли, для тебя? – нехорошо хохотнул Чебот.

– Мачеху… – хмуро признался Семен. – Только она с нами жить не хочет. Нравится ей так… наездами! – последнее он выпалил уже с раздражением.

Чебот осуждающе поцокал языком, словно разбирался в подобных вопросах, строил из себя бывалого человека. Косте сделалось смешно. Он поглядел в окно: народ из вагонов высыпал, но далеко не уходил, расположился в тени состава, открыл туески, принялся заправляться деревенскими харчами. Запахло бочковыми помидорами и самогоном.

– Сходим на окрестности глянем, – предложил Костя, у которого рот тотчас наполнился слюной. – Чего сидеть-то?! – И первым спрыгнул на щебенку, заросшую бело-розовым вьюнком.

Телепень схватил «тулку» и громыхнул в одно касание по лестнице. Припекало солнце, сделалось тепло, сквозь белые облака проглядывало голубое небо. Над ярко-желтыми лютиками кружились пчелы. Необычайно крупные ромашки разбегались во все стороны. Лето нагоняло весну.

– Подождите! – крикнул Семен, высовываясь в окно. – Сами не найдете!..

– Чего не найдем?.. – обернулся Костя, пряча в карман «менингитку».

Ветер из тайги взъерошил ему волосы. Приятно было почувствовать под собой твердую почву, а не шаткий пол вагона.

– Там у реки… – Семен торопливо закрыл кабину паровоза на замок. – Я покажу…

– Чего покажешь-то? – насмешливо спросил Чебот, обозревая окрестности, и его маленький боксерский нос выражал крайнюю задиристость. – Чего показывать? Деревня как деревня, похуже нашей будет. Девок нет, танцев нет, скукотища!

В голосе его послышалось вечное теленгерское зазнайство, хотя, действительно, здесь в некоторых местах вместо изб высились холмы мусора, поросшего лебедой. Да и другие избы были не лучше – с черными провалами окон и гнилыми крышами. Печать запустения лежала на всем. Бывшее футбольное поле рядом с бывшей школой давно превратилось в осиновый лесок с кочками ярко-зеленого мха. Дорога, хотя и асфальтовая, заросла березами и липами. Под ногами вилась узкая тропинка. Чудно, думал Костя, от цивилизации ничего не осталось, словно ее и не было. Через десяток лет здесь вообще встанет непроходимый лес и звери будут глазеть на человеческие дома. А народ вымрет. Словно и не было великой страны.

– Место плохое покажу, – ответил Семен, проверяя, хорошо ли запер дверь, и ловко спрыгивая на щебенку.

Он прихватил с собой карабин, из которого давеча целился в Костю.

– А не уведут? – пошутил Костя, кивая на паровоз.

– Не уведут. Некому здесь уводить, народу-то раз-два и обчелся. Бабы и дети. Мужики на «промысле». Теперь все только «промыслом» и живут. Другого заработка нет.

– Ну веди, Сусанин, – с легким сердцем сказал Костя. – Чем же ты нас удивить хочешь?

Семен загадочно хмыкнул, мол, сейчас, погоди, но особого веселья не выказывал, словно речь шла о чем-то мрачном, не допускающем веселья. Холодок дурного предчувствия пробежал у Кости по спине.

Идти пришлось совсем недолго, вначале по заросшей дороге, потом через площадь, тоже зарастающей со всех сторон травой, где от сельского магазина осталась одна косая вывеска «Промтовары», до лощины, которая спускалась к полноводной реке. Было тепло и безветренно, лето быстро брало свое. Доцветала черемуха, от зарослей елей тянуло прохладой. Трясогузки ловили бабочек и кормили выводок. Песок под ногами был чистым и ярким.

В густых зарослях веха и болиголова, которые казались больше обычного и к тому же были ядовито-зелеными, Костя увидели нечто странное. Что за ерунда… – удивился он. Странные бугры. Чебот ткнулся ему в спину и тоже замер с открытым ртом. Телепень, который шел последним, тянул шею, как рассерженный гусак:

– Чего там?.. Чего там?.. Дайте мне посмотреть! Ну дайте!..

Хотел Костя сказать, что сам не понял, а потом у него глаза на лоб полезли, потому что он увидел черепа с черными глазницами – много черепов в касках и без них, улыбающихся и мрачно свернутых набок, так много, что они тянулись ровными рядами вдоль лощины до самой реки, а до реки той было не меньше полутора километров.

– Что это?! – воскликнул он и побежал вниз, чтобы убедиться, что глаза его врут.

Он бежал по узкой тропинке, цепляясь плечами за головки болиголова, бежал прямо по зеленовато-белым костям, и они хрустели под ногами, бежал по черепам, и они пружинили под ногами. А справа и слева, насколько хватало глаз, лежали трупы, сквозь которые проросла гигантская ядовито-зеленая трава с белыми и розовыми, огромными, как зонтик, венчиками, и на этих ядовитых цветах беззаботно жужжали пчелы. Нет, оторопело думал он, так не бывает. Это ж сколько народу! Тысячи, а может, даже и миллион! В его представлении, это было очень много, так много, что невозможно было сосчитать, да и считать казалось кощунством. Запыхавшись, его догнали остальные. У реки трупов было даже больше, насколько хватало глаз – под елями, в глубине леса – все эти странные бугры, занесенные песком, большие и маленькие, переплетенные растениями и накрытые многолетней листвой и ветками деревьев.

– Святые угодники… – произнес Чебот, и лицо у него из недоуменного сделалось испуганно-глупым.

Должно быть, он не находил связи явлениям, а приписывал им мистическое объяснение.

– Армия лежит… – философски и очень мрачным тоном заметил Семен.

Он один остался спокоен. Даже Чебот разволновался и сдернул с головы кепку. Телепень щелкал зубами, как аист клювом. Грудь у него от волнения ходила ходуном. На глаза навернулись слезы.

– Скорее всего… – уточнил Костя, озираясь по сторонам, – дивизия…

– Дивизия! – воскликнул Телепень. – Мать моя женщина! А это много?..

– Не знаю, – пожал плечами Костя. – Наверное, много. Ты же видишь.

– Да, – согласился Телепень, – народу побольше, чем в нашей деревне. Слышь…

– Чего?

– Научишь меня своей грамоте? Я тоже хочу во всем разбираться. Я тоже хочу знать, что такое дивизия, а что такое полк.

– Научу, – пообещал Костя.

– Я тоже хочу, – буркнул Чебот, стесняясь того, что обращается к своему недавнему врагу, тем самым признавая его главенство.

– Говорят, – сказал Семен, – что дальше на юг таких кладбищ миллионы.

– Кто же их смог так быстро убить? – поеживаясь, спросил Телепень и еще раз оглянулся на мрачный лес, словно он знал ответ.

– Если бы я ведал… – признался Семен.

– Кто-кто? – сказал Костя. – Наверное, кайманы. Больше некому.

– Нет, – возразил Семен. – Кайманы хоть и опасны, но не так умны и могучи.

– А кто могуч? – спросил Костя с тайной надеждой побыстрее разобраться в этом мире.

– Я не знаю. Но народу здесь побито немерено. Говорят, полстраны вот так убили. А может, и больше.

– Даже оружие не забрали, – сказал, заикаясь, Телепень, но за ржавым «калашом», который торчал из-под листвы, не полез – то ли побоялся, то ли побрезговал, то ли потому, что этот «калаш» все еще сжимала чья-то рука.

– А кто будет забирать? Деревня тоже повымирала, пять домов осталось, – сказал Семен. – Здесь их по окрестным лесам знаешь сколько лежит? Все, что можно, уже растащили. Остальное без надобности. «Время-марь», однако. – И вздохнул тяжело, как на поминках.

Гулять им расхотелось, и до самого состава они плелись молча. Залезли в кабину, и Телепень высказался, усаживаясь прямо на уголь:

– Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

Костя взялся было за дневник старшего лейтенанта Брагина, но перед глазами все еще стояли кости погибших, и он подумал, что после таких катастроф цивилизации не возрождаются, что от былого могущества страны, о которой все вспоминали, как о сказке, ничего не осталось и что они, должно быть, являются свидетелями гибели человечества и только чудо может возродить этот мир.

* * *

Дядя Илья явился довольный и веселый. От него пахло самогоном и селедкой.

– Ну что, пацаны, едем дальше? – спросил он. – А чего такие грустные?

– Я их водил к мертвякам, – объяснил Семен.

– А-а-а… – отозвался дядя Илья, поднимая пары. – Тогда понятно. Эпидемия здесь случилась, ребята. Чахомоткой называется. Спасения от нее нет. Из-за этой болезни все наши беды. Говорят, что американцы во всем виноваты, что они ее в своей Америке и сотворили. – Он крикнул сыну: – Подкидывай! – И распахнул топку.

Семен с разворота кинул в нее лопату угля. Оттуда ударило жаром. Дядя Илья закрыл топку. Семен набрал грабарку угля, и снова дядя Илья на секунду распахнул топку, и снова оттуда ударило жаром, как из преисподней.

– А зачем эпидемия? – удивился Костя.

В голове у него не укладывалось: жили бы себе мирно дальше и жили. Зачем какие-то чахомотки разводить?

– Так… На всякий случай – отозвался дядя Илья, поглядывая на манометр, – чтобы нам жизнь малиной не казалась.

– Это как если бы у нас поссорились два соседа и один второму в огород соли накидал? – спросил Костя.

Дядя Илья не ответил, ответ был очевиден.

– Америка – это где? – спросил Чебот и покраснел, совсем как Дрюндель, потому что ему вдруг стыдно стало, что он такой темный.

– На другой стороне земного шара, – пояснил Костя, прежде чем дядя Илья открыл рот.

– Тю-у-у… – с презрением произнес Телепень. – А бают, что Земля плоская.

Семен засмеялся, но так, что Телепень совсем ничего не понял, а Чебот покраснел еще больше и стал походить на спелое яблоко. Он сообразил, что Телепень опозорился с головы до ног.

– Круглая, круглая, – подтвердил дядя Илья и посмотрел на них с удивлением: – У вас что, школы нет?

– Нет, – безмерно стыдясь, признался Чебот.

Раньше он на такие мелочи не обратил бы внимания. Подумаешь, нет в деревне школы, ну и что? Кого это волнует? Атамана Рябого точно не колышет, а других жителей Теленгеша и подавно, главное, чтобы живот был набит да зимой выжить.

– У нас школы тоже нет, – сказал дядя Илья. – Но я знаю, что Земля круглая.

Он повернул регулятор давления. Паровоз окутался паром и дымом, паровая машина провернула колеса, и состав тихонько двинулся вперед на малом клапане. Дядя Илья открыл следующий клапан, и паровоз стал набирать скорость. Косте сделалось немного жутко.

– Какая же круглая, если везде ровно? – усомнился Телепень, выглядывая для проверки в мутное окно, за которым мелькали сосны и ели.

– Это потому, что она очень большая.

Телепень недоверчиво покосился на дядю Илью, но ничего не сказал, хотя по лицу было видно, что он не поверил. Он долго и сосредоточенно молчал, а когда они собрались уходить в свое купе, выдал:

– Как же она круглая? Если здесь плоская, значит, плоская и там, и там, и там. А море?.. – Телепня осенило. – Оно же выльется!

– Насчет этого ничего не знаю, – сказал дядя Илья, – но то, что круглая, это научно доказанный факт.

До вагона Телепень добирался молча, потрясенный открывшейся ему истиной. Лицо его выражало всю гамму будоражащих его чувств, оно становилось то недоуменным, то, наоборот, просветленным, как у его отца, когда тот бывал трезвым. Телепня снова одолевали сомнения, глубокие морщины появлялись у него меж бровей. Чебот, напротив, принял сведения о Земле как очевидный факт и не сомневался ни секунды. Сказал старший, что Земля круглая, значит, круглая, о чем здесь спорить? Да и какая, собственно, разница? От этого факта не жарко и не холодно.

До самого Петрозаводска ничего примечательного больше не произошло. Правда, Телепень чаще обычного смотрел в окно, а когда за ним мелькало море с белыми облаками, то вообще приникал к стеклу и пялился во все глаза, стараясь уловить момент, когда море исчезнет. Но море, естественно, не исчезало, и Телепень, устав, прикорнул у стенки вагона и уснул. А когда проснулся и обнаружил, что море все еще на месте, высказался следующим образом:

– Умные люди, однако, придумали, что Земля круглая. Мать моя женщина! – подумал он и добавил: – Мудрено сотворено!

– Конечно, круглая, – подтвердил Костя, показывая на «Справочник молодого моряка» с нарисованным на обложке земным шаром.

– Почему? – Телепень отнесся к справочнику с большим подозрением, считая, что все в жизни надо пощупать своими руками, а потом только верить.

– А потому, что если бы она была плоская, как ты говоришь, то мы разглядели бы противоположный берег моря. И даже отсюда могли бы увидеть Москву.

На это Телепень ничего возразить не мог, а только еще крепче задумался, сопоставляя очевидные противоречия, но у него ничего не получалось.

– Ты ему больше ни о чем таком не рассказывай, – посоветовал Чебот со смехом, когда они от нечего делать вышли в заплеванный тамбур, – а то он еще свихнется.

* * *

Народ, который ехал в купейном, лишний раз носа в коридор не высовывал, а если и высовывал, то шмыгал мышкой – быстро, юрко, как тень. Было такое ощущение, что все чего-то боятся, все с тревогой поглядывали в окна. Костя старался не обращать на них внимания. Больше всего его поразил туалет с железным умывальником и стульчаком. После этого мир, в который он стремился, представился ему еще более привлекательным, наполненным всякими чудесами. Сколько же в нем всего таится, думал он в предвкушении неизведанного, и жажда познания все больше овладевала им. В такие мгновения ему казалось, что он может сделать в жизни что-то большое, значимое. И это ощущение наполняло его одновременно и гордостью, и тревогой.

Когда стали подъезжать к городу, к ним пришел дядя Илья, подтянутый, в выцветшей железнодорожной фуражке, в рубашке и кителе, который он отчистил от куриных перьев и соломы:

– «Плазматрон» выдаст вас с головой. Я такого оружия сроду не видал. Ясно, что оно непростое и принадлежит кайманам, поэтому вы его обмотайте тряпками или вообще спрячьте, оставьте у нас, от греха подальше. Потом заберете. На кой леший оно вам сдалось в городе-то? Твой пистолет тоже надо убрать, – дядя Илья показал на желтую кобуру, – а то за версту видно, что ты его слямзил у кайманов. Нож спрячь, – посоветовал он Чеботу, – нечего гусей дразнить. А вот «тулку» оставьте, выдадите себя за охотников. Дам я вам пару рябчиков да утку. Продадите на базаре, сегодня как раз воскресенье, торговый день.

– А этот самый… базар далеко? – спросил Костя.

Боязно ему было идти в город, как-никак, место неизведанное. Хорошо хоть втроем, а не один, подумал он.

– В центре, не промахнетесь, – заверил дяди Илья. – К нему все дороги ведут.

Договорились, что если через три дня они не появятся или не дадут о себе знать, то состав уходит назад в деревню.

– А приду я через две недели, – сказал дядя Илья. – Припасов на первое время дам, а потом, если застрянете дольше, сообразите сами. Не маленькие уже. – И подмигнул Косте, давая понять, что он помнит об их разговоре и что ключ к его тайне лежит в городе. Только где его найти?

Костя вышел проводить его в тамбур.

– Ну, а где искать людей, которые о тебе знают, даже подсказать не могу, – озабоченно почесал затылок дядя Илья. – На рынке потолкайтесь, но осторожней. Город это. Шпаны полно, особенно по окраинам, и вообще… Так что лишний раз варежку не разевайте. Ты старший, поэтому думай за всех троих. Чуть что, сразу же бейте в дыню, чтобы смелость показать, а лучше ноги в руки и бегите.

– Спасибо, дядя Илья, – сказал Костя, протягивая ему «плазматрон». – Спрячьте у себя.

– Ну ладно, с Богом, – вздохнул дядя Илья и добавил: – Запомни, если передумаете, то я еще буду три дня стоять, а в четверг утром уйду.

– Спасибо, – еще раз поблагодарил его Костя, чувствуя, что в сердце у него поселилась тревога, а зубы начинают ныть, словно он их застудил.

Начался пригород – пустынный, с огромными, как показалось Косте, домами, с разноцветными дивными автомобилями, брошенными на улицах, с выгоревшими кварталами, памятниками и еще с какими-то сооружениями непонятного назначения. За крышами и деревьями под голубым небом и ярким солнцем то и дело мелькала озерная гладь. Чудно все, думал он, такой огромный мир, а я сидел в деревне. Надо бы Верке все это показать, вот удивится.

– Гляди, гляди! – орал Чебот, тыкая пальцем в стекло и показывая на очередную пяти– или девятиэтажку. – Как соты у ос. Неужто в них люди живут? Как они наверх лазают?

– Жили… – поправил его Костя, который давно обратил внимание, что людей в городе раз-два и обчелся и что они шныряют опасливо, как тараканы, да и вид у домов нежилой, заброшенный, кое-где даже с провалившимися крышами и с выбитыми стеклами в окнах.

– А это?.. Это что?.. – Телепень смотрел, раскрыв рот, на проплывающую где-то в облаках телевышку. – Мать моя женщина…

Чебот тоже засматривался, но так, чтобы никто не мог уличить его в невежестве, и поглядывал на Костю, как тот оценит вновь увиденное.

Костя был потрясен не меньше них. В самых смелых его фантазиях областной центр представлялся ему чем-то вроде деревни, но только очень большой, с длинными-длинными улицами, чуть ли не до горизонта, и почему-то с огромными трубами, из которых валил дым, наверное потому, что зимой в избах всегда было прохладно, особенно по утрам. А здесь такие дома, и все разные, а главное – каменные, высокие, с колоннам и без оных, с балконами, с не по-северному огромными окнами и большими парадными. А дороги – ровные и гладкие, как стекло, убегающие к озеру Онега. Сколько же такой город строить надо? Лет сто, не меньше. Вот что значит цивилизация, думал он с завистью ко всем тем, кто возвел такое чудо и жил в этом удобном и прекрасном месте.

Потом из-за деревьев выплыл вокзал с куполом и шпилем – монументальный, как огромный сарай, и тотчас еще более яркие воспоминания, словно давний сон, проснулись в Косте. Ему показалось, что он когда-то уже видел этот город – огромный, шумный, и ходил с родителями по его улицам, и они вместе обедали в доме с бархатными шторами на окнах. Больше ничего вспомнить он не мог, ни деталей, ни куда они шли и зачем. А еще он помнил, что у них была такая штука, по которой можно было, приложив к уху, разговаривать с кем угодно. В памяти всплыло слово – телефон. Вот бы поговорить с Веркой, подумал Костя, испытывая одновременно тревогу и сладостное чувство новизны ощущений.

Вроде бы народу в поезде ехало много, а когда он высыпал на перрон со своими рюкзаками, клетками, баулами и туесами, то через пару минут весь куда-то рассосался, как в воду канул. Костя не успел оглянуться, как к ним уже лениво подошли два каймана с «калашами» и с красными повязками «Комендант» на рукавах:

– Кто такие?!

Костя растерялся. Сказать, что они из села Теленгеш, у него язык не повернулся, черт его знает, чем это обернется, а соврать он не сообразил. Телепень едва не задал стрекача. Чебот тоже молчал, только заискивающе улыбался. Костя тоже улыбнулся. Даже легче стало, как будто эти двое поняли его без слов.

– Чего молчите?! – грозно спросил тот, что постарше, хотя Костя давно обратил внимание, что возраста у кайманов вроде бы и не было, вне возраста они были, вечные какие-то, с одним и тем же напряженным выражением на лицах. Ну да, подумал он, это регенерацией называется.

– Глухонемые что ли? – спросил тот, что помоложе, с белыми усиками и бугристой, как у жабы, кожей, и положил руку на цевье автомата.

Телепень за спиной Кости закряхтел, что было признаком, что он на грани терпения.

Выручил их дядя Илья.

– Бургазов! – крикнул он, высунувшись в окно. – Альберт! Да из Чупы они! Из Чупы! Нашенские. Хотят мир посмотреть.

– Здорово, Петрович! – радостно отозвался Альберт Бургазов. – Земляков привез?

В его голосе слышалось уважение, это уважение распространилось и на знакомых дяди Ильи, за которых он поручился.

– Привез, привез… – степенно кивнул дядя Илья. – Прямо из тайги пацаны. Не смотри, что они такие дикие, хорошие пацаны, хорошие. Ты их не пугай, Альберт. А если заглянешь ко мне, я тебе кое-чего налью, привез свою личную, клюковкой называется.

– То, что из тайги, это хорошо… – повернулся к ним Бургазов. – А вот что дикие, это плохо!

Оба каймана радостно заржали, с вожделение поглядывая на рябчиков и утку, которых держал Телепень, но отбирать почему-то не стали – то ли из уважения к дяде Ильи, то ли им было лень возиться с убитой птицей, потому что они были на дежурстве.

Видно было, что они развлекаются от скуки, а не из-за служебного рвения, хотя грань в подобных делах весьма тонкая и условная. Скука моментально может перейти в служебное рвение, и наоборот.

– Не хулиганьте здесь! – наказали они и даже добродушно подмигнули.

– «Тулочку» вашу положено бы забрать… – сказал Альберт Бургазов тем тоном, когда отпускают грехи. – Ну да ладно. Илью Петровича мы лично знаем, доверяем ему, а своих не обижаем. Поэтому идите себе гуляйте, на поезд не опоздайте. Когда назад-то, Петрович?

– Денька три постоим и тронемся.

У дяди Ильи сделалось такое лицо, словно он очень-очень хотел обмануть кайманов и наконец это ему удалось.

– Ну и ладненько, – кивнул Альберт Бургазов и потерял к ним всякий интерес.

«Коменданты» полезли в кабину паровоза, гремя коваными сапогами по лестнице и задевая «калашами» за поручни.

Костя с облегчением поправил за плечами сидор с продуктами, и они по бесконечно длинному перрону, озираясь, словно попали в сказку, подошли к зданию вокзала. Уж очень им интересно было посмотреть на купол, как он изнутри сделан, как держится и на чем держится. Не на честном же слове?

Телепень, подумав, изрек:

– Если там колокол, ей-богу, позвоним три раза.

– Я тебе позвоню! – пригрозил Чебот. – Звонил здесь каждый, а потом галоши пропадают.

– На счастье, – попытался возразить Телепень, подобострастно заглядывая Чеботу в лицо.

– Видел? – Чебот показал ему кулак. – Город, он осторожных любит. – И был не далек от истины.

Они с трудом отворили тяжелую, скрипучую дверь и вошли, озираясь, как в храме.

– Святые угодники! – воскликнул пораженный Чебот.

Купол, который снаружи выглядел большим, внутри оказался просто огромным, висящим, словно в пустоте, словно ни на что не опирающийся, а с дивных картин на стенах взирали странные лица то ли богов, то ли святых, не поймешь, все сплошь улыбающиеся или, напротив, суровые, с красными галстуками и красными звездами на фуражках, а еще с винтовками в руках и с пулеметами на колесах. Костя ничего не понял и очень пожалел, что так мало прочитал книг и ничегошеньки, оказывается, не разбирается в истории родной страны.

– Святые, должно быть… – прошептал Телепень.

А ведь Косой прав, подумал Костя, украли у нас прошлое и мы, получается, как котята, ничего не соображаем. Он покосился на Чебота, тот, боясь попасть впросак, избрал тактику молчания, все больше крутил башкой в засаленной кепке, досадливо посапывая или хмурясь.

– Мать моя женщина… – воскликнул Телепень. – Глядите, как в церкви! – И указал на лысого мужчину во френче, и эхо, подхватив его голос, разнесло во все уголки: «Церкви… церкви… церкви…»

Откуда-то сверху, с невидимых карнизов сорвалась стая голубей вперемешку с воронами, они вмиг заполнили пространство огромного купола, и оттуда на головы полетел то ли сухой, то ли свежий помет.

Они выскочили наружу, отряхивая волосы и одежду. Дрюндель ржал громче всех, потому что на фуражке Чебота остались следы голубиного помета.

* * *

Город оказался старым, как трухлявый пень. Но все же лучше, чем наша деревня, думал Костя. Это издали он казался огромным и монументальным, а вблизи стены домов покрыты трещинами, в одном доме вообще зияла дыра, непонятно как сделанная, потому что находилась как раз между третьим и четвертым этажом. А входы в многоэтажки были больше похожи на пещеры, нежели на обжитые подъезды.

Телепень набрался смелости и сунулся в один подъезд, да как заорет:

– Сюда! Сюда!

Костя, выхватив пистолет, побежал на помощь, преисполненный решимости любой ценой вытащить Телепня из беды. За ним шаг в шаг, не отставая, пыхтел Чебот. Он на ходу, не попадая в казенник, заряжал «тулку» жаканами.

Они влетели в подъезд, ожидая увидеть море крови и растерзанный труп Телепня, но оказалось, что тот всего лишь звал их поглядеть, как дом устроен изнутри, и что вверх идет лестница, и что на каждом этаже по четыре дома, то бишь квартиры, и что в каждой квартире по белой эмалированной ванне.

– Тьфу ты! – в сердцах изрек Костя.

– Ну и дурак же ты, Телепень, – мрачно сказал Чебот, заглядывая в ванную. – Нашел чему удивляться! Это чтобы огурцы солить! – авторитетно заявил он.

– Не-а, – не поверил ему Телепень. – Отсюда бежит вода, – показал он на кран так, словно сделал великое открытие, – а здесь рыбу держат!

– Кто о чем, а рыбак о своем, – резюмировал Костя, пряча пистолет. – Это чтобы мыться, болваны!

– Как?.. – удивился Чебот и посмотрел на него с презрением: – Шутишь?! В такой большой лохани?!

– Да, – сказал Костя. – Ванной называется.

– Она же белая!

– Эмалированная.

– А ты откуда знаешь? – не поверил Чебот. – Святые угодники.

– Книги надо читать.

– У тебя один ответ, – проворчал Чебот. – Не наш ты, не теленгер, под интеллигента косишь!

Что такое интеллигент, они не знали, но слово это в деревне Теленгеш было почему-то ругательным.

– Живут же люди! – С завистью покачал головой Телепень, не обращая внимания на их перепалку.

– Жили… – уточнил Костя осторожно, чтобы опять не обидеть Чебота.

Кому понравится, когда тебя поучают, подумал он и решил больше не высовываться, ну разве что по большой надобности или когда они уже совсем начнут нести чепуху.

– Да, хорошо жили… – позавидовал Телепень, – нам бы так.

Они покинули дом, потому что ничего интересного в нем не было. Неясная тоска поселилась в их душах, хотелось встретить хотя бы одного сведущего горожанина и расспросить его о том, что здесь произошло. Однако, как назло, улицы были пустынные и голые, только где-то в отдалении послышались шаги, но так и смолкли, словно человек не решился показаться на глаза.

– Хорошо жили, – с завистью согласился Чебот, когда они пошли дальше по тротуару, заросшему по краям и в щелях травой и мхом. – Вода тебе…

– …из кранов горячая… – подсказал, дразня его, Костя.

Он надеялся между делом попасть в книжный магазин и взять оттуда пару книг. Но ни одного книжного магазина так и не увидел. Пустой был город, словно его вымели огромной метлой, пустые витрины, пустые прилавки.

В этот момент перед ними на канализационном люке словно сама собой откинулась крышка, и человек с теми пронзительно-острыми глазами, который рассматривал их в зале, крикнул:

– Лезьте сюда! – И махнул рукой.

Костя не заставил себя долго ждать. Он понял, что другого выхода нет, что рано или поздно их здесь подстрелят, как куропаток, и что в таком положении вербовщик им не то что не страшен, а даже полезен, и первым сиганул в люк. Следом за ним мешком, едва не сломав себе шею, бухнулся Чебот, а уже за ним, несмотря на габариты, ужом проскочил Телепень с выпученными от страха глазами. Зубы у него лязгнули, как старый ржавый капкан.

– Мать моя женщина! – стал причитать он на все лады, мол, занесла меня нелегкая в далекие края. – Это все ты виноват! – высказал он Косте. В этот момент он, должно быть, и пожалел, что поддался искушению увидеть областной центр.

Хотел Костя ему на всякий случай двинуть слегка по шее, для профилактики, чтобы знал свое место, да передумал: не та ситуация, не ко времени. Потом, решил он, потом, главное, не забыть.

Они побежали вслед за вербовщиком, спина которого мелькала в отдалении, и через несколько шагов нагнали его. Вербовщик был неопределенного возраста, скорее старым, чем молодым, но юрким, как ящерица. Не оглядываясь, он уводил их все дальше и дальше в лабиринт старой канализации. Уже и выстрелы слышались, как глухое эхо, уже и Телепень пришел в себя и больше не ныл, уже и сам Костя почти протрезвел и собрался с мыслями, а они все бежали и бежали в том темпе, который задал вербовщик. Наконец впереди блеснул свет, повеяло прохладой, и они выскочили в овраг, куда сливались нечистоты города. Костя спросил:

– Куда мы… куда мы бежим?

– В Кукковку, – бесстрастно ответил вербовщик.

Тогда Костя остановился так резко, что Чебот больно наступил ему на ногу.

– Мы не хотим идти ни на какой завод! – заявил он и выразительно посмотрел на Чебота, мол, зачем тебе «тулка», если она висит на плече?

Чебот подумал-подумал и снял ее с плеча.

– А я не вербовщик, – оглянулся человек, – я тот, кого ты ищешь. Зовите меня Дядиным. Я северный куратор.

И это уже было, спьяну подумал Костя, северный куратор точно был. Я редко ошибаюсь. Чутье у меня. Помню я этого куратора!

– Святые угодники! – только и произнес Чебот.

– Мать моя женщина! – добавил Телепень.

Глава 6
Тайны войны

– Теперь, когда я старик и знаю, что все в жизни тщетно, я не могу смириться с этой мыслью, и долг перед родиной ждет отмщения. Хорошо, что ты появился, – Дядин выразительно посмотрел на Костю и даже похлопал его по плечу, – через много лет, но и не слишком поздно. В самый раз. – Рука у него оказалась тяжелой и жесткой, как черенок лопаты.

Косте, у которого нещадно болела голова, а в желудке лежал кирпич, было все равно. Он слушал просто из вежливости, мечтал приткнуться в любой угол и уснуть. Мысли путались и давно потеряли четкость, временами казалось, что грезы становятся явью, а явь – грезами, но каждый раз он просыпался и через силу таращился на Дядина. Теперь его проницательные глаза не казались ему такими острыми, как в кабаке. Теперь они ему казались просто светлыми, со стальным оттенком, в котором, однако, таилась непоколебимая воля. Может быть, она свойственна всем взрослым? – думал Костя, я не знаю, и мысль ускользала, как мокрый хвост ужа.

– Почему, Захар Савельевич? – с удивлением спросил он, хотя ему все еще казалось, что это розыгрыш и что Дядин таким хитрым способом хочет завлечь их на свой таинственный завод или на рудник. Но это были всего лишь отголоски его страхов перед новым миром, в который они вошли и которого еще не понимали до конца.

Они сидели где-то на окраине города, в районе, который назывался Кукковкой. Здесь было тихо и сонно, как у них в деревне. Во дворе кудахтали куры, а в хлеву возился поросенок. И пахло совсем как дома, когда мама солила капусту. Сквозь оконце, занавешенное шторой, сочился дневной свет. На огороде в теплице цвели картошка и огурцы. Собака по кличке Тузик лежала перед конурой и отчаянно зевала.

– Потому что если бы ты, например, пришел даже пять лет назад, тебя вычислили бы и убили. Долгие годы кайманы охотились за всеми мальчиками и девочками не старше десяти лет. Похоже, никто из них не выжил. Со временем они успокоились, хотя порой устраивают облавы на подростков. Вам еще повезло, что они искали не вас.

– А кого?.. – спросил Костя, маясь животом.

Ох, как ему не хотелось слушать Дядина, а хотелось заползти в какую-нибудь щель и уснуть минут на шестьсот. Когда же он заметит, что мы смертельно устали? – думал Костя. Когда?! От русской печи исходило тепло, и от этого еще сильнее хотелось спать.

– Людей из «сопротивления», – ответил Дядин, словно нарочно не замечая его состояния. – А если бы ты пришел еще через десять лет, ты бы наверняка не застал меня в живых и отмщение не состоялось бы. Но ты появился в тот самый момент, когда я отчаялся ждать, значит, не все потеряно. – Он улыбнулся, пожалуй, впервые за время их короткого знакомства, и улыбка у него вышла обаятельной и открытой. Лицо сразу же сделалось дружеским и участливым.

Косте почему-то были важны такие знаки, они говорили, что мир не без добрых людей и что жизнь – осмысленная штука, что осмысленной ее делают такие вот люди, которые знают цену этой самой жизни. А еще он подумал, что хочет быть похожим на таких людей, и на Дядина в первую очередь.

Но мысли его текли как фон и не задевали сознания. Чебот, тот вообще то и дело закатывал глаза и кунял носом, а потом вздрагивал, как лошадь, когда на нее садится овод, и встряхивал лохматой головой.

Дядин встал, налил каждому по кружке крепкого-крепкого чаю и добродушно, совсем как Семен Тимофеевич, заметил:

– Кто самогон-то пивом запивает?..

Лицо у него было худое, в складках, как у аскета, и без улыбки сразу становилось угрюмым, если бы не глаза – внимательные и добрые. Длинные седые волосы старили его, а голос был глухим и сиплым.

– Мы… – признался Костя. – Вкусно было…

Порой его тошнило, но он крепился, а еще в животе ворочался кирпич, не говоря уже о том, что во рту был такой привкус, что с души воротило. Дядину, похоже, все равно, может, он специально нас мучает, чтобы неповадно было?

– Теперь сутки будете болеть или двое. Отравились вы.

– Водкой отравиться невозможно, – сообщил Чебот общеизвестную истину.

– Возможно, еще как возможно, – ответил Дядин и покачал головой.

– Мы ж не знали. Я вообще пиво первый раз в жизни пил, – признался Костя.

– А-а-а… – покачал головой Дядин, но больше укорять не стал.

Хуже всех было Чеботу, который, как и пообещал, принял на грудь больше остальных и теперь уже три раза выбегал на улицу освободить желудок. От пары глотков чая он позеленел и снова загремел по лестнице своим сапогами, как доспехами.

– Каждый день я просиживал в кабаке и ждал тебя, – начал Дядин тем тоном, который предшествует долгому рассказу. – Ты пришел ровно черед двенадцать лет. О-хо-хо…

Костя устало прикрыл глаза, но Захар Савельевич смотрел слишком требовательно, чтобы можно было отключиться хотя бы на пару секунд. Приходилось мотать головой и таращиться через силу.

– Почему? – спросил он, не слыша собственного голоса.

– Потому что из тайги должен был прийти юноша, и путь его пролегал именно через этот кабак, – объяснил Дядин. – Больше кабаков в городе нет. Еще я высматривал тебя на базаре, но там я был слишком заметен, пришлось научиться играть на гармошке. Правда, с моим голосом много не попоешь. За мной следили, но у меня было много времени, и они наконец поняли, что я безобиден, как мартовская муха.

На его лице появилось самодовольство человека, который всех и вся обманул.

– Зачем они за вами следили? – тупо поинтересовался Телепень, прихлебывая горячий чай и улыбаясь во весь свой огромный рот.

Ему было немного завидно, что все внимание обращено на Приемыша. В глубине души он считал это несправедливым, но понимал, что по-другому не может быть, что Костя умнее и начитаннее. От этого он злился, и злость бодрила его.

– Кайманам достались все архивы служб безопасности. Не знаю, что там было насчет меня, но пасли меня лет пять, пока им не надоело. Ведь они не знали, кто такие кураторы.

Вернулся Чебот, бледный как мел, и Дядин пожалел его:

– Иди ложись на диван.

– Спасибо, – поблагодарил Чебот и, споткнувшись о порог, скрылся в спальне.

Через мгновение оттуда раздался грохот, сдержанная ругань, и Чебот угомонился.

Костя проводил его завистливым взглядом. Еще минута-другая, и он сам грохнется на пол и уснет мертвецким сном. Все же он спросил, не теряя нити разговора:

– А как вы меня узнали?..

На какое-то мгновение боль в желудке прошла, и ему сделалось легче.

– Все очень просто. У меня есть твое описание. Оно сделано с твоего отца – каким ты мог бы стать. Экстраполяцией называется. Рост средний, плечи широкие, волосы должны быть белыми, а еще на левом локте у тебя есть родинка, в ней зашифрован твой код.

Костя от удивления ожил и сосредоточенно ответил:

– Да, есть такая родинка. Она состоит из множества точек.

– Это твой код, и мы его сегодня расшифруем.

Дядин куда-то ушел, и не успели Костя с Телепнем переглянуться и обменяться впечатлениями, как он вернулся с каким-то предметом, похожим на большую черную книгу.

– Это компьютер, – объяснил он, – ноутбуком называется. Здесь база данных на всех «мстителей».

– Мать моя женщина! – только и воскликнул Телепень. – Мудрено сотворено!

– Каких «мстителей»? – обеспокоенно спросил Костя, не интересуясь, что такое компьютер, потому что читал о таких устройствах в энциклопедии и в «Справочнике молодого моряка».

Но это устройство было выше его понимания, для него нужно было электричество. А с электричеством в деревне всегда большая проблема, потому что топливо дороже золота.

В желудке у него снова поселился кирпич, а в глаза – хоть спички вставляй. Всякие там «мстители» его интересовали в самую последнюю очередь. Но Дядин не давал ему послабления. Наверное, ему надо высказаться, решил Костя, стряхивая сон, как тяжелую пыль.

– Закатай рукав! – приказал Дядин.

Он включил компьютер и взял в руки сканер.

– Ну вот, – с удовлетворением произнес он, проведя по Костиной руке сканером. – Ты Константин Марсов, две тысячи тридцать шестого года рождения, «мститель» номер пять тысяч сто. Маму твою звали Аллой Олеговной, отца – Юрием Ивановичем.

– Вы… вы их знали?! – вскочил Костя, и сон словно рукой сняло, голова сделалась ясной и свежей, словно он и не пил, не мешал самогон с пивом, а принимал исключительно один полезный чай.

– Лично не знал, но вы ехали в Мурманск, чтобы затеряться на периферии. Таково было задание.

У Кости тут же возникла сотня вопросов: какое задание, кто его давал, почему ехали в Мурманск? Но, как всегда, не вовремя вмешался Телепень, который страшно завидовал горожанам:

– О ком вы говорите? Кому надо мстить и зачем? По-моему, все не так уж и плохо. Жратвы у вас побольше нашей, а живете вы в каменных домах, и, наверное, у каждого по машине, а то и по две-три.

Рассуждения Дядина напоминали детские сказки о хоббитах и «Алой книге». Вот они и пригодились нам, мимоходом подумал Костя, а я их презирал.

Дядин посмотрел на Телепня уничижительным взглядом и, сжав губы, хмыкнул. Костя вдруг вспомнил, что значит быть «мстителем». Это значило служить Родине. Вот откуда у меня чувство превосходства над взрослыми, сообразил он и посмотрел на Телепня, который был совсем не таким, а примитивным в смысле предназначения, похожим на тюфяк, потому что жил по обстоятельствам и подчинялся им. А человек должен жить так, чтобы управлять этими обстоятельствами, подумал Костя. Чебот тоже в этом смысле был обычным и ничего не знал о «мстителях». В деревне тоже ничего не знали о «мстителях», так же, как и кайманы, которые только догадывались, а вот те, кто стоял за ними, знали, но и то лишь в общих чертах. Все это молнией пронеслось в голове у Кости, и он мгновенно собрался, даже живот перестал ныть.

– Ну что, вспомнил? – спросил Дядин, внимательно глядя на него своими светлыми, как льдинки, глазами.

– Вспомнил, – признался Костя, усаживаясь на место. – Только…

– Молодец, – перебил его Дядин. – Об этом поговорим позже.

Костя сообразил, что этот разговор должен произойти без посторонних, без Телепня. Тайна, однако, решил он и возгордился собой еще больше.

– Когда?

– Когда ты все поймешь.

– Что поймет? – вмешался в разговор нетерпеливый Телепень, он даже заерзал на табурете, но ничегошеньки не уразумел из странного разговора с Дядиным.

– Я вам сейчас все расскажу, – пообещал Дядин и отхлебнул чаю. – Конечно, вы не знаете истории своей великой страны – России.

У Телепня сделалось такое лицо, словно взрослые его поучали всю жизнь и это ему смертельно надоело, он с плохо скрываемым превосходством ляпнул:

– Это ж когда было?!

– Верно, – покачал головой Дядин. – Когда?! Разумеется, еще до вас, и кажется вам далеким-далеким прошлым. А на самом деле прошло всего-то двенадцать лет. Все было сделано специально, чтобы последующие поколения забыли о России, то есть о нашей родине. Такова коварная тактика нашего злейшего и вечного врага – Соединенных Штатов Америки. Они всегда говорили одно, а делали другое, протягивали нам руку, а за спиной держали кинжал. Подло улыбались и тут же плели заговоры. Самая коварная нация – англосаксы. Тысячелетиями они мечтали покорить Россию, расчленить и завладеть ее недрами. Еще бы – самая большая страна в мире, с неисчислимыми природными богатствами. Тысячелетиями они строили геополитические планы, исходя из того, что Россия – враг номер один. Но у них ничего не получалось. Не получилось, даже когда распался Советский Союз. Не получилось и позже, когда Россия вновь поднялась на ноги. Не получилось и во времена «мирового кризиса», когда прошло время большого благополучия.

– Почему? – тупо спросил Костя, мало чего понимая из помпезных, как показалось ему, речей Дядина.

Сидели бы себе дома, подумал он, ели бы попкорн и запивали виски. Нет, полезли в чужой огород.

– Потому что народ сплотился и у него было ядерное оружие. Надо было уничтожить эти два компонента. Или хотя бы один из них, или, если повезет, оба ослабить до такой степени, чтобы россияне не представляли собой угрозы, даже чисто теоретической.

– Сложно все это, – многозначительно изрек Телепень. Теперь ему льстило, что Дядин так серьезно разговаривает с ними о мировых проблемах, в деревне подобным образом рассуждать с подростками никто не спешил, даже атаман Рябой ни разу не сподобился, все больше командовал. – А что, нельзя было их первыми с помощью этого самого ядерного оружия?

– Не все так просто, мальчики мои, – вздохнул Дядин, – я, может быть, один из последних могикан, который помнит, что такое прошлая Россия, какой она была и какой могла стать. Нас убаюкивали демагогией о демократии и глобализации и твердили, что это неизбежно. Всеми этими модными штучками, которыми был заворожен мир. Навязывали нам ценности, которым впоследствии оказалась грош цена. Создали различные международные институты, которые все дудели в одну дуду: «Будьте таким, как США, и все будет хорошо». Поле политического маневра у России было крайне узким, потому что трудно и порой невозможно идти против всего мира и одновременно развивать современную экономику. И однажды нас подловили на этом с иезуитским изяществом лицемерного противника. Они заключали с нами договоры, в которых не могли быть первыми. А сами сосредоточили в своих руках львиную долю земного интеллекта и создали оружие, против которого мы оказались бессильны. Мы бы его тоже создали, но не успели. А когда они его применили, мы даже не поняли, что нас атакуют. Все началось как грипп, правда, в неурочное время – весной сорок первого.

– Разве может быть такое оружие, Захар Савельевич? – удивился Костя, которому уже не хотелось спать.

В его представлении ничего не могло быть мощнее «тулки» или «плазматрона». А ядерное оружие – это что-то сказочное и малопонятное, хотя он, конечно, о нем почитывал различные статьи – и в энциклопедии, и в старых газетах.

– Может, – заверил его Дядин, откидывая с глаз седые волосы, – все может. Оружие это было очень сложным в техническом плане и находилось на гребне науки. Его открыли, как и все великое, совершенно случайно. А создавалось оно в глубочайшей тайне, поэтому наша разведка ничего не знала об этом. Разумеется, лучшие аналитические умы догадывались и высказывали опасения, но каждый раз американцы находили такие слова, давали такие объяснения, которые рассеивали страхи политиков, и им верили. Но самое ужасное, что американцы не желали заключать договоры в этой области, и мы не понимали коренных причин их неуступчивости. Полагали, что она могла крыться в коммерческой тайне. По крайней мере, нам усиленно подсовывали эту мысль, как червя на крючке. И каждый раз мы его заглатывали, опьяненные сотрудничеством с самой демократической державой мира.

– В какой области? – спросил Телепень, который протрезвел и, завороженный глубиной суждений Дядина, незаметно для себя выхлебал весь чай, едва ли поняв половину из услышанного.

– В области военной нанотехнологии.

– Мать моя женщина! – снова воскликнул Телепень. – А такое бывает?!

– Бывает, – ответил Дядин.

– Я не знаю, что это такое, – скромно признался Костя.

– Это область науки об очень маленьких частицах.

– Хм… – высказал сомнение Телепень. – Меньше манной крупы?..

– Меньше, – заверил его Дядин, – гораздо меньше, эти частица такие маленькие, что их не видно.

– Мать моя женщина! – высказал свое презрение Телепень. – Мудрено сотворено! Зачем же они тогда нужны, если их ухватить нельзя?

– Это вопрос вопросов. Точнее говоря, это междисциплинарная область молекул ДНК и молекулярной биологии. Наши ученые обратили внимание, что из источников информации враз исчезли все упоминания об этом сегменте нанотехнологий. А это было признаком того, что наши потенциальные враги что-то затеяли. Отголоски этого мы, разумеется, получали. Речь, скорее всего, шла о мутациях ДНК с использованием белков-ускорителей, что значительно ускоряло процесс создания «нановирусов» с очень узким воздействием, рассчитанным только на какую-то одну нацию, в данном случае – на восточных славян. На поляков, на украинцев и на все восточные страны, даже на немцев. Американцам было на всех глубоко наплевать. Чем меньше конкурентов, тем лучше. Достаточно было вдохнуть этот «нановирус», и ты умирал почти мгновенно. Таким образом была уничтожена вся наша армия и военно-морской флот. Нет, конечно, пока суд да дело, пока разбирались, что к чему, пока определялись с противником, враг-то был невидим. А когда разобрались, мы, конечно, успели положить НАТО в окрестных странах, мы даже нанесли ядерный удар по Америке, но он был слишком слабый, чтобы уничтожить их на корню. И мы проиграли.

– А почему Америка решилась на Третью мировую? – спросил Костя.

– История трех последних веков закончилась для них крахом, – принялся объяснять Дядин. – Политически и финансово США давно обанкротились, им срочно надо было начать новую войну за передел мира и его ресурсы. Промедление грозило дальнейшим экономическим спадом, из которого США вряд ли вышли бы мировым лидером. А они не хотели мириться с этим. Единственным выходом была Третья мировая, в которой, однако, было глупо заражать радиацией всю Россию. В таком случае война теряла смысл из-за недоступности природных ресурсов. И наконец они решились, сделали основную ставку на «нановирус». Война получилась комбинированной, такой, как они задумывали, и они победили. Почти победили. Теперь они самодовольно качают нашу нефть, наш газ и вывозят уран. Огромные территории на востоке, наполовину зараженные радиацией, тоже работают на США. И все это мы делаем для них своими руками. Сбылась доктрина таинственной Бильдербергской девятки¹². Население России сократилось в три раза, города лежат в руинах, инфраструктуры уничтожены. Страны больше нет.

– Точно! – подтвердил Телепень, который тоже забыл о своем желудке и, открыв рот, с величайшим изумлением слушал Дядина.

Дядин показался им самым умным человеком во всей вселенной. Костя решил, что он объясняет устройство мира даже лучше, чем его приемный отец – Семен Тимофеевич. А Семен Тимофеевич, по мнению Кости, прекрасно разбирался в жизни и в политике.

Дядин улыбнулся в ответ на горячность Телепня и, довольный произведенным эффектом, продолжил:

– Кое-какая информация просачивалась, поэтому мы поняли, что у нас крайне мало времени, и на всякий случай возродили систему «мертвая рука». Эта система была заложена еще в Советском Союзе. Суть ее заключалась в том, что если противник наносил термоядерный удар, а наша страна не успевала ответить, то часа через два или три, может, и через сутки, когда в систему «мертвая рука» переставали поступать соответствующие команды о том, что все нормально, в космос запускались десятки ретрансляционных ракет, которые должны были активизировать эту систему, и сотни и тысячи боевых ракет устремились бы на территорию врага. Вот когда наша огромная территория становилась козырем, потому что даже при современных космических технологиях всю ее невозможно контролировать. Пиндосы знали о системе «мертвая рука» и боялись ее больше смерти. Однако в реальности система «мертвая рука» оказалась крайне уязвимой.

– И что?! – с неподдельным страданием в голосе вскричал Телепень. – Мы ничего не смогли сделать?!

– Нет, почему же? Мы тоже кое-что сделали. В огромной тайне мы создали систему «мертвая рука-два». Известно, что у нее несколько систем активации. Однако, похоже, они все были или повреждены, или уничтожены. Последней системой активации были дети. Их специально выбирали по генетическим признакам: у кого лучше память, кто сообразительней, кто тянется к знаниям, кто настойчивее и целеустремленней. Никто не знает, где расположена система «мертвая рука-два» и как действует. А ты знаешь, – добавил он, многозначительно посмотрев на Костю. – Похоже, что ты теперь только один такой, по крайней мере в северном районе. Может быть, на востоке и на юге тоже кто-то остался и куратор ждет такого человека, как ты, но я в этом не уверен. В общем, на тебя вся надежда. Ты теперь наш последний «мститель».

– Почему, Захар Савельевич? – спросил Костя, сглатывая слюну, потому что горло у него вмиг пересохло.

Ему сделалось страшно из-за ответственности, которая нежданно-негаданно свалилась ему на голову. Не этого ожидал он от жизни и не так себе представлял ее. Он все время думал о Верке Пантюхиной и полагал, что рано или поздно вернется в деревню и женится на ней.

– Потому что иначе, – объяснил Дядин, – система «мертвая рука-два» давно сработала бы и заводы на востоке уже не дымили бы. А перед нами стоят две задачи: активизировать систему «мертвая рука-два» и с помощью «сопротивления» захватить власть в стране. Правда, от той страны осталось…

И Косте показалось, что старик едва не заплакал.

– А теперь идите спать! – приказал Дядин и отвернулся. – Идите! Идите!!!

* * *

Они провалялись до полудня следующего дня, а когда Костя проснулся, то был ни болен и ни здоров, правда, вместо кирпича в желудке осталась маленькая галька, но голова была по-прежнему тяжелой и плохо соображала. Солнце светило в открытое окно, и кто-то ходил по огороду, приговаривая:

– Ах вы мои хорошие, а вы мои пеструшки, неситесь на радость мне… неситесь…

Костя осторожно поднялся, оберегая голову, как пасхальное яйцо, и выполз из комнаты. Чебот лежал на диване, и рот у него был открыт, над ним вились мухи. Телепень же свернулся калачиком и спал на полу на толстой перине, из-под одеяла торчали только грязные пятки.

Захар Савельевич бродил по двору в огромных семейных трусах, в руках у него было лукошко, полное яиц.

– Ох и здоровы вы спать! – обрадовался он, увидев Костю. – Я сам, глядя на вас, дрых до третьих петухов.

– Какой сегодня день? – спросил Костя, поливая голову из рукомойника.

Ему показалось, что с тех пор, как они попали в город, прошла целая вечность, и он уже тосковал по Верке Пантюхиной.

– Понедельник, – сообщил Дядин. – Яичницу будешь?

– Не-е-т… – ответил Костя, держа голову так осторожно, словно она была надтреснута, – я бы чаю попил.

Боль немного отпустила и тут же взялась за старое, да так, что сделалось еще хуже – голову словно обручем стянуло.

– Чаю так чаю, – все понял Дядин и пошел в горницу, как будто ему было все равно, умрет Костя или нет.

Нет, догадался Костя, не все так просто. Зависит он от меня. Зависит. Это точно. Очень сильно зависит. Только где искать эту систему «мертвая рука-два», одному Богу известно.

Через минуту из трубы над избой пошел дым. Костя присел на лавочку под окошком, стараясь держать голову прямо, и поклялся, что больше никогда-никогда не будет пить. По крайней мере, не буду мешать водку с пивом, а то себе дороже. Даже мысли о Верке Пантюхиной не отвлекали от боли. А о Верке Костя готов был думать часами. Нравилось ему о ней думать. На душе становилось спокойно и уютно, и от этого Верка делалась еще роднее. И так ему стало тоскливо, что хоть бери ноги в руки и беги назад, в деревню Теленгеш, без оглядки.

– Ты вспомнил, куда идти-то? – спросил Дядин, выглядывая из окошка и протягивая ему огромную кружку с чаем.

– А?.. В каком смысле?.. – Костя словно очнулся.

Он повернулся всем телом и тяжело вздохнул. Сам заварил кашу, сам расхлебывай, и Верки как не бывало. Он вдруг вспомнил, какую ответственность возложил Захар Савельевич на его плечи, и утро показалось ему окончательно испорченным. Город сделался чужим и опасным, в сто раз опаснее, чем деревня Чупа или перевал Семи братьев.

– Ты должен был вспомнить, где находится эта самая система «мертвая рука-два», – наставительно сказал Дядин и внимательно посмотрел на него: мол, понимаешь ты или нет? – Недаром же я тебе вчера рассказывал.

– Недаром… – понуро согласился Костя, придерживая голову двумя руками, потому что ему казалось, что она налита расплавленным свинцом, который норовит расплескаться от неосторожного движения. – Но я ничего не помню, – пожаловался он.

– Что, совсем-совсем ничегошеньки? – спросил Дядин, намеренно не замечая, как он мучается.

– Ничегошеньки, – подтвердил Костя, готовый провалиться от стыда сквозь землю.

– А по сторонам горизонта смотрел?

– Смотрел… ходил по огороду, но ничего не почувствовал, – в жутком смущении сознался Костя и еще пуще покраснел, хотя никогда не замечал за собой такой привычки.

Боль сделалась невыносимой. А еще ему стало ужасно неудобно перед Захаром Савельевичем за то, что не оправдал его надежд. Человек меня столько лет ждал, а я, как последний лопух, ничего не помню, даже не имею понятия, о чем надо вспомнить.

– Ну ничего, ничего… – успокоил его Дядин. – Вспомнишь еще. Вспомнишь, куда ты денешься!

– Да я всей душой… – стал извиняться Костя, – только…

– Я же говорю, ничего страшного, – остановил его Дядин. – Попей чайку, поешь яичницу. Самое главное, не напрягайся. Ведь вложили в тебя информацию? Вложили. Значит, надо просто вспомнить.

– Наверное, вложили, – согласился Костя из последних сил. – Я все вспомню, Захар Савельевич, – пообещал он. – Чуть-чуть оклемаюсь и вспомню, вот ей-богу!

– Ну вот и отлично! – бодро подытожил Дядин. – Посиди во дворе, погрейся на солнышке, а я сейчас…

Костя стал пить чай. Собака по кличке Тузик обрадовалась его обществу и принялась ласкаться, подсовывая под ладонь морду. Тихо было в городе. По небу плыли белые-белые облака, и ветер был теплым и ласковым, совсем как у них в Теленгеше.

Появился Дядин, одетый, в начищенных башмаках, и деловито сказал:

– Я в город сбегаю, ты парней-то буди, нечего дрыхнуть, а когда приду, мы сообща что-нибудь придумаем.

– Хорошо, – кивнул Костя с облегчением.

Дядин закрыл за собой калитку и ушел. Костя достал дневник старшего лейтенанта Брагина и принялся читать. Читать ему совсем не хотелось, но постепенно он увлекся.

* * *

А между тем старший лейтенант Брагин писал:

«22.05.2041

Полночь. Двигаемся с крейсерской скоростью семьдесят километров в час. При таком темпе мы дойдем до границы с Польшей самое позднее к раннему утру. В Ляхове остановились только на пять минут. Это уже Беларусь. Я даже не заметил, как пересекли границу. Над головой порой пролетают вертолеты и уносятся вдаль, а в остальном все спокойно. Даже поспал полчаса. Проснулся оттого, что стоим. Оказалось, что какой-то гражданский выехал на своем драндулете прямо перед носом колонны. Взвод охраны едва его не расстрелял, приняв за террориста. А у них приказ строгий: стрелять во все и вся, что приблизится на расстояние артиллерийского залпа. Постояли не больше пяти минут. Когда проезжали мимо, в свете фар на мгновение мелькнуло растерянное лицо пожилого мужчины. Хотелось спросить: «Что ты здесь делаешь, дядя?» Вряд ли он диверсант, а тем более шпион, потому что через три-четыре часа мир и так узнает о нашем существовании. А раз руководство страны приняло такое решение, значит, оно определилось с врагом. А ближайший враг для нас – НАТО в Европе. Вот мы по нему и бабахнем, по всей его ПРО, которую мы теперь не контролируем. Слухи о том, что нас купили по дешевке за должность генерального секретаря НАТО, похоже, оправдываются. Накануне пришла информация о том, что всех наших офицеров-контролеров в НАТО убили, а там мой кореш по институту – Славка Гусев. Не хочется верить, что он погиб. Забрал хотя бы одного пиндоса в собой или подло убили во сне? Стараюсь об этом не думать. Мы движемся к цели, чтобы исполнить свой долг перед Родиной.

Появились беженцы, двигающиеся из городов в сельскую местность. Они везде: на проселке, на главных дорогах. Лица испуганные. Большинство наверняка больные, потому что у них ни АЗК, ни противогазов. На трассе Киев – Варшава свет фар выхватывает километровые ряды мертвых людей. Они лежат везде: на полях, на обочинах, на дороге. Вокруг шныряют подозрительные личности, должно быть мародеры. Мы не имеем права останавливаться и оказывать кому-либо помощь. Сердце обливается кровью.

Еще одна короткая остановка для заправки. Никому не разрешено покидать колонну. Прибежал Сашка Белов, который в курсе всех событий, и сказал, что здесь вокруг сплошные черешневые сады и чтобы я лучше глядел за личным составом, а то разбегутся «по грибы-ягоды». Вышел размяться. Позади на БТРе ни души. Никто не высовывается, только слышно, как заправщики снуют вдоль колонны. Туман такой, что его можно потрогать руками. Постучал по броне. Вылез старший лейтенант Архипов. Спросил у него, есть ли какие новости. Ничего нет. Эфир молчит, как убитый. Плохо, подумал я и вернулся в свою СПУ. Петров заправился под завязку. Только зачем, непонятно. Через сотню километров мы уже на украинско-польской границе. Думаю, что на обратную дорогу топливо нам не понадобится в силу вполне объективных причин. По крайней мере, нас этому обучали – красиво умирать. Сбегал в МЖ¹³. Оказалось, что там армянский коньяк лакают, а закусывают бужениной и солеными бочковыми помидорами. Понял, что не ко двору, но Жуков вдруг смягчился и пригласил выпить. Налили полкружки коньяка. Выпил, хорошенько закусил. Потом Жуков сказал, что пришла радиограмма о том, что войска НАТО разворачиваются вдоль границы. Я бы на их месте сделал то же самое, только на два дня раньше. Все равно они не успеют.

Один раз в отдалении прозвучал выстрел, ужасно закричал смертельно раненный человек, тотчас заработал «калаш», и снова все стихло, как обрубило, только еще что-то булькнуло и как будто, затухая, унеслось в космос. Они несколько минут постояли, вслушиваясь в ночные звуки города. Сердце у Кости колотилось так, словно он пробежал десять километров. Город лежал вокруг сонный и глухой к человеческим судьбам. Слышно было, как на озере протяжно кричали: «Заводи… тяни…» Потом совсем близко, визжа тормозами на поворотах, пронеслась машина, потом еще одна и еще, словно кто-то за кем-то гонялся. Потом снова один раз стрельнули, как будто из охотничьего ружья, и окончательно наступила тишина, хотя все подумали, что это всего лишь короткое затишье.

Да, веселая здесь жизнь, беспокойная, думал Костя. У нас только Иван Артемьев один раз спьяну затеял стрельбу, да его так мужики проучили, что он своего ружья стал бояться. Костя покосился на Чебота. Ремка хранил невозмутимый вид и явно был преисполнен решимости найти те самые места, которые забыл Костя. Даже Телепень, который то и дело щупал подбитый глаз, был на стороне Чебота и Дядина. Навязались на мою голову, подумал Костя. Вот возьму и сбегу, что будете делать?

Но, конечно же, никуда он не сбежал, а Дядин вдруг заговорил и коротко обрисовал картину. Оказалось, что автомобиль спрятан у него в старых гаражах, которые находятся в старинной крепости еще Петровских времен, и что он сегодня ходил на нее смотреть. Машина на ходу, но в целом он выражал сомнение в успехе задуманного мероприятия, потому что дизельного топлива кот наплакал, и вначале надо заехать за этим самым дизельным топливом, а если оно есть в тайнике, то двигаться дальше на юг, а уж если нет, то по обстоятельствам.

– Или вернемся, или пойдем дальше на своих двоих, – резюмировал Дядин.

Костя приуныл. Может, мы вообще и не поедем, – подумал он, и я вернусь к Верке? Может, зря тащимся за тридевять земель? Несолидно как-то получается, хотя о Захаре Савельевиче у меня сложилось мнение как о бывалом человеке. Не должен он нам, пацанам, показывать слабость, а он показал. Неспроста это, неспроста. Чего-то он не учитывает, а чего – не пойму.

Чебот начал отчаянно зевать и в конце концов заразил всех троих: в какой-то момент Костя понял, что тоже разрывает рот с хрустом. Дядин сказал:

– Перекур. – И прислонился рюкзаком к покосившемуся забору.

Они сбросили свои ноши, стали разминать затекшие плечи и вытирать пот с лица. Дядин угостил всех сладкой клюквенной водой из фляжки.

– Пивка бы! – мечтательно произнес Телепень, отсвечивая подбитым глазом, как фарой. – Мать моя женщина…

Чебот, который считал, что должен блюсти дисциплину, и который еще не совсем оправился от пьянки, показал ему кулак и тихо, чтобы не слышал Захар Савельевич, сказал:

– Заткнись…

Заметно было, что он очень и очень уважает Дядина и слепо готов исполнить любой его приказ. Когда он успел проникнуться? – удивился Костя. Я вот не проникся, а он проникся.

– Встали и пошли! – приказал Дядин таким тоном, словно они отлынивали от своих обязанностей.

Взвалили на плечи рюкзаки и сидор и поперли в гору. Из сумерек выплыли знакомые дома, переулки, и Костя понял, что совсем недалеко железнодорожный вокзал. И действительно, через пару минут над крышами домов замелькал шпиль, а потом – купол. Вот бы заскочить к дядя Илье, – только подумал он, как Захар Савельевич скомандовал:

– Не зевай!..

Телепень, который устало сопел под своей ношей, наступил Косте на ногу и испуганно прошептал:

– Прости…

Дальше вообще начались какие-то буераки, ноги то и дело скользили по мокрой траве. Снова запахло водой. По бокам встали склоны, густо заросшие осиной. Ветки нещадно стегали и по лицу, и по сидору, и по плечам. Костя боялся поскользнуться и упасть. К тому же его мучили неясные опасения по поводу кайманов, которые могли с легкостью устроить в таких местах засаду. Но все обошлось: вдруг они почувствовал под ногами твердую почву и вышли на лесную дорогу. Какой-то зверь промелькнул в чаще. Стало светлее. Над головами прошуршали летучие мыши. Пошел дождь – мелкий, теплый.

– Уже немножко осталось, ребята, – приободрил их Дядин, и минут через пятнадцать они оказались на месте.

С трех сторон высились стены древней крепости, поросшие кустами и травой. Дядин нырнул в неприметную дверь, оставив у стены рюкзак. Костя сбросил сидор и разминал затекшие плечи. Чебот молчал то ли от страха, то ли от предчувствия необычного. Телепень, как всегда, клацал зубами, как голодный волк.

Вдруг стена перед ними беззвучно отъехала в сторону и они увидели чудовище, пахнущее железом, краской и маслом, – с ребристой решеткой, с двумя фарами по бокам и массивным бампером. Над капотом виднелись неширокие стекла. А еще у чудовища были огромные ребристые колеса и агрессивной формы кузов, скошенный, как звериная морда, назад.

– Святые угодники! – вскрикнул Чебот.

– Мать моя женщина… – благоговейно прошептал Телепень, – здесь даже бойницы есть…

– «Росомахой» называется, – счастливым голосом сказал Дядин. – Чего стоите? Загружайте барахлишко-то.

Он открыл заднюю дверцу с колесом на ней, и они закинули внутрь рюкзаки и сидор. Там же стояли две канистры с пивом. Запасливый Захар Савельевич, сообразил Костя.

– Ну, а теперь по местам и в путь.

Костю он усадил рядом с собой в мудреное кресло с ремнями и откидными подлокотниками, а Чебот и Телепень разместились сзади и во все глаза разглядывали «росомаху» изнутри, особенно пялясь на приборную доску, которая играла разноцветными огоньками.

Телепень не удержался и произнес сакраментальное:

– Мудрено-о-о… сотворено-о-о… – И потрогал толстенное стекло, а когда случайно открыл бойницу рядом с собой, то его восторгу вообще не было предела.

Дядин снисходительно поглядывал на них, всем своим видом выражая единственную мысль: пацаны, они и есть пацаны.

Глава 7
Стена

Рассвет застал их в пути. Вершины деревьев окрасились в желто-красные тона, а когда над гладью одного из озер мелькнул край солнечного шара, Дядин многозначительно и с явным удовольствием произнес:

– Ага, – словно стал узнавать знакомые места, и свернул в мрачную тень елового леса, нависающую над дорогой.

Внутренний голос Кости молчал, и он не знал, все ли правильно делает Захар Савельевич.

А тот выбирал пустынные окраины, где стояли бревенчатые избы с шатровым или кубоватым верхом, что считалось в Теленгеше верхом совершенства и признаком богатства. Такой дом, только с крышей в виде крещатой бочки, был только у мельника, и Дрюндель из-за этого задирал нос, несмотря на то что Чебот или Костя периодически напоминали ему, что теленгеру зазнаваться не к лицу, нехорошо, мелко, а главное – глупо, потому что можно нарваться на кулак.

Вначале Косте казалось, что весь город знает об их бегстве и о том, куда они едут, и что кайманы уже сели им на хвост. Он с тревогой поглядывал в боковое зеркало, но трасса за ними был пустынна, и постепенно, несмотря на новизну обстановки, он сообразил, что по таким закоулкам вряд ли кого выследишь, успокоился и убрал руку с пистолета, который в кармане куртки проделал здоровенную дырищу. Езда даже стала доставлять ему удовольствие: было не так тряско и шумно, как в поезде, да и сиденье было мягким и удобным. Панель в «росомахе» светилась таинственными зелеными огоньками, дергались какие-то стрелочки, и двигатель работал ровно. Незаметно для себя Костя задремал, но Верка Пантюхина ему, как назло, не приснилась, а приснилась какая-то чепуха: будто бы в чужом лесу он застрелил незнакомого человека. Он проснулся под впечатлением от этого сна и обнаружил, что слева за кромкой леса мелькнул городок с двумя высоченными трубами и что Дядин не доехал до городка с километр, съехал на грунтовую дорогу, которая привела их к заброшенной деревне. Выскочили они из нее к болоту, и Костя усомнился, можно ли здесь вообще проехать, потому что болото было самым что ни на есть настоящим, то есть с жирной осокой по краям и ядовито-зеленым мхом. Но Дядин, словно посмеявшись над его страхами, произвел какие-то манипуляции с кнопками на панели управления. «Росомаха», как показалось Косте, приподнялась, и уверенно поползла, покачиваясь, с кочки в промоину, а потом, наоборот, из промоины на кочку, подминая под себя болотную растительность и выпуская на поверхность ядовитый газ. Во все стороны полетели грязные брызги, и Костя еще больше удивился хитроумному агрегату, когда на стеклах перед ним замелькали дворники. Это уже показалось ему чрезмерной роскошью. Могли бы и тряпочкой протереть, подумал он с уважением к «росомахе», и ему еще больше стало жаль исчезнувшей цивилизации. Если здесь такие чудеса, думал он, то что же должно быть в больших городах – Москве или Санкт-Петербурге? Язык так и чесался задать глупый вопрос, но Дядин был занят исключительно дорогой и знай себе крутил руль и всматривался в болото.

Чебот и Телепень от нетерпения подпрыгивали и дышали перегаром в затылок:

– Ой мамочки! Ой, что сейчас будет!..

– Ну вот, – с явным облегчением произнес Дядин.

– Приехали? – с надеждой спросил Чебот, мелькая перекошенной физиономией в зеркале заднего обзора.

Похоже, его тошнило. Костя посмотрел вперед, но, кроме темно-зеленых кривых елок, ничего не обнаружил. Однако «росомаха» уверенно вылезла на сухое место и остановилась.

Дядин скомандовал:

– Костя, за мной, остальным сидеть! – Выскочил из кабины и побежал куда-то за эту молодую поросль.

Костя помедлил мгновение и тоже выскочил, зачем-то выхватив тяжелый пистолет и неуверенно держа его в правой руке. Из пистолета Костя стрелять не умел. Из ружья или «калаша» – пожалуйста, а пистолетов в деревне ни у кого не было. Никчемным это оружие считалось у охотников. Разве что попугать медведя в чаще. А против людей его никто не применял. Как-то обходились карабинами и охотничьими ружьями.

На всякий случай Костя спрятался за ближайшую березу и выглянул из-за нее. Фигура Дядина мелькнула чуть левее, там, где начиналась чаща. Было непонятно, куда и, главное, зачем он бежит, пригнувшись, словно зверь, и таясь за каждым кустиком. Чудит, подумал Костя и хотел побежать следом, но передумал, потому что в лесу толпой не передвигаются, в лесу ходят с умом. Взял чуть правее, чтобы видеть дальше и больше, и через пару шагов внезапно попал на дорогу. Он знал, что лесную дорогу обнаружить очень сложно, если ты не знаешь, где она хотя бы приблизительно находится. Между островками мха на песке четко и ясно отпечатался след телеги, а правая задняя подкова у лошади оказалась почти стертой и вот-вот должна была отвалиться. Хороший хозяин такую кобылу и запрягать не будет, а прямиком направит в кузню, потому что если лошадь собьет копыто, то потом с ней мороки в десять раз больше, чем вовремя не сменить подкову. Телега была не очень нагруженной, но один человек, в мягких сапогах, легкий и быстрый, двигался слева от телеги, держась за борт, он-то и сломал от нечего делать пару веток по пути. Может, чтобы от комаров отмахиваться? А может, из лихачества? Кто его знает? Из чего Костя сделал вывод, что люди пришли не издалека и их было не меньше четырех человек. Больше в телегу просто не поместилось бы. Если только один на другого улягутся, подумал он. Стал бы я вот так корячиться! Значит, есть причина. Это открытие его слегка обескуражило. Должно быть, Дядин знал, куда идти, но один он не справится с четырьмя, если только ему не повезет. Поэтому Костя быстро, но осторожно побежал от дерева к дереву в том направлении, куда пошел Дядин, и через пару сотен шагов увидел лошадь и телегу. Лошадь не распрягли и не задали ей корма. Значит, спешат вернуться, сообразил Костя. Пистолет страшно мешал ему. Ладони вспотели, он перекладывал его из руки в руку и в конце концов сунул назад в карман, решив, что успеет вытащить в мгновение ока.

В этот момент он и увидел мужика, который, сгибаясь под весом двух канистр с бензином, тащил их к телеге. Костя бухнулся на землю и поблагодарил Бога за то, что на нем его любимая темная шерстяная куртка, а на светлых волосах – черная «менингитка», иначе мужик засек бы его в два счета.

Мужик поставил канистры в телегу, внимательно посмотрел на темный лес, должно быть, нашел его безопасным и, расстегнув мотню, помочился на сосну. Потом крякнул от удовольствия, сделал движение, которое делают все мужики после оправления естественной надобности, то есть стряхнул последнюю каплю, застегнул мотню и пошел туда, откуда появился. То, что Костя принял за густые заросли кустарника и трав, оказалось бункером. Мужик нырнул в этот бункер и как в воду канул. Ага, только и подумал Костя и, сделав перебежку, плюхнулся метрах в трех от него. По старой таежной привычке охотиться скрадом он замер и прислушался. Лес вокруг стоял безмятежный и тихий. Было слышно, как невдалеке стучит дятел, как трутся друг о друга кроны сосен, как лошадь шевелится и как позвякивает трензель. Но эти звуки Костя знал с детства, они не вызывали у него беспокойства. Его тревожило отсутствие Дядина. Что, если он, обнаружив «занятый» бункер, повернул назад и теперь ищет его – Костю? А я здесь торчу, как дурак, подумал он и собрался уже плюнуть на этот бункер и вернуться к «росомахе», когда увидел то, что развеяло все его сомнения.

Дядин стоял по другую сторону бункера, метрах в двадцати от него, и беседовал с двумя мужиками. Один был здоровенный, с огромным пузом и, несмотря на позднюю весну, в шапке-ушанке, другой показался Косте страшно знакомым, но где он его видел, Костя, хоть убей, вспомнить не мог.

Оба мужика вели себя очень нагло.

Если Захара Савельевича убьют, подумал Костя, то наша экспедиция закончится, не успев начаться. Машину водить из нас никто не умеет. А переться наобум Лазаря в черные земли глупо. Без Дядина мы не справимся. Но тут же он представил, как вернется в деревню, как обнимет Верку Пантюхину. Одна картина красочней другой мелькали перед его внутренним взором. Героя, конечно, из меня не получится, но хоть живым останусь, подумал он. Была у него такая привычка провоцировать себя всякими ненужными мыслями, и, разумеется, он этим мыслям старался не поддаваться.

Высокий и толстый, в шапке-ушанке, тыкал Дядина в грудь пальцем и что-то ему все громче и громче внушал. Мох и деревья заглушали голоса. Костя подобрался ближе, чтобы лучше слышать и чтобы Дядин приметил его.

– Ты нам своим мандатом не тычь! – зло говорил толстяк в меховой шапке. – Нам на твой мандат начхать. Ты мне хоть сотню их покажи, а я тебе отвечу: это наш «промысел» и делиться мы ни с кем не будем!

Второй, пониже, пожиже, но страшно знакомый, добавил цинично-проникновенно:

– Ты пойми, что здесь нас целая деревня, а ты один. Один! Понимаешь? А один в поле не воин!

Он скалился и был куда опаснее толстяка в шапке-ушанке, потому что движения его были резкими и размашистыми.

– Понимаю ваши справедливые опасения, – миролюбиво ответил Дядин. – Мне ваш «промысел» как бы и не нужен. Я ведь много не прошу. Литров двести солярки, и я буду счастлив. Обещаю, что о вашей лавочке я тут же забуду и никогда не вспомню.

– Э-э-э… – наглея от собственной безнаказанности, распалялся толстяк в шапке-ушанке и снова тыкал Дядина в грудь грязным пальцем и учил жизни: – Российская власть когда была?!

– Давно, – спокойно согласился Дядин. – Нет ее, это правда. Здесь я с вами согласен на все сто процентов. Извели Россию.

– Вот видишь! – обрадовался толстяк в шапке-ушанке. – Значит, правда на нашей стороне!

– Какая правда?! – самоуверенно перебил его Дядин. – Не надо хамить!

Костя подумал, что таким и надо быть в жизни, твердым и несгибаемым в своих убеждениях, как кремень.

– Хотите списать на «время-марь»? – осведомился Дядин и посмотрел на них тяжелым взглядом. – Не получится! Этот ваш, как вы говорите, «промысел» нелегальный, вы присвоили государственное имущество. Учтите, что стоит новой власти разнюхать о нем, как его конфискуют на законных основаниях, а вам еще и достанется по полной программе. Деревню вашу сожгут, а вас отправят на урановые рудники рак зарабатывать. Кайманы шутить не будут. А если еще и повстанцы узнают, как вы относитесь к России, то я за вашу жизнь гроша ломаного не дам. Так что нам лучше договориться.

– Чудной ты, однако, – не совсем уверенно засмеялся донельзя знакомый Косте мужичок и чуть повернулся.

Костя увидел его лицо, и его словно шваркнуло обухом по голове: малый-то был точь-в-точь из его сна – худой, верткий, в черной куртке и мягких сапогах без каблуков. Такие сапоги шьют только таежные охотники. Легко в таких сапогах ходить, а главное – бесшумно. Костя понял, что упускать его ни в коем случае нельзя, что мужик бывалый и в тайге с ним не сладить. А если у него еще есть и нож… В общем, думать об этом даже не хотелось.

А худой и верткий продолжал:

– Мы тебя сейчас убьем и в болото бросим. И никто тебя не найдет. Знаешь, сколько здесь таких лежит? – Он снова оскалился, как крыса, показав щербатые, гнилые зубы.

– Знаю, – терпеливо согласился Дядин и подал знак Косте, что видит его. – Только и вы меня поймите, у меня дело государственной важности, я на это хранилище очень даже рассчитывал. А если вы мне топлива не дадите, то история страны изменится коренным образом.

– Чего-о-о?.. – как блатной, заговорил толстяк в шапке-ушанке и даже приложил ладонь к уху. – Чего?! Не понял! Какая история? Какой страны?

Худой и верткий оказался умнее.

– Может, действительно, дать ему этой солярки? – предложил он. – И пусть катится на все четыре стороны. ГСМа и так навалом.

– А завтра придут еще трое и попросят бензина. И тем дашь? – с презрением осведомился толстяк в шапке-ушанке.

– Не дам, – согласился с его доводом худой и верткий.

– Мужички, вы все-таки подумайте, я же не для себя стараюсь, для страны, для вашего же блага. Через пару лет жизнь может измениться коренным образом.

– Чего ты нам втюхиваешь?! – обозлился толстяк в шапке-ушанке. – Чего?! Мы тебя знать не знаем. Нам на тебя положить с прицепом! Иди своей дорогой, а будешь здесь крутиться, зашибем ненароком, ты уж извини.

– Может, все-таки договоримся? – спросил Дядин, и Костя понял, что переговоры зашли в тупик.

Он приподнялся и одним бесшумным броском преодолел расстояние до ближайшей сосны, подумав, что сейчас Дядина в самом деле убивать будут. Единственное, что его беспокоил, – еще двое в бункере. Но он тотчас забыл о них, потому что пришло время действовать.

Толстяк в шапке-ушанке, как гора, навалился на Дядина. Костя прыгнул, сунув руку в карман, и с ужасом сообразил, что пистолет за что-то зацепился и вытащить его в мгновение ока нет никакой возможности.

Он вырвал его вместе с дырявой подкладкой и едва не испортил все дело: в последний момент худой и верткий неожиданно извернулся, схватился одной рукой за ствол пистолета и рванул на себя. Второй же рукой он потянулся к голенищу, где у него был спрятан нож. Но, во-первых, Костя был все-таки тяжелее и, чтобы сбить его с ног, надо было дернуть не на себя, а вбок, а во-вторых, малый все же растерялся. Для того чтобы удержать пистолет в руках, Косте пришлось положить на рукоятку вторую руку, и он абсолютно случайно снял его с предохранителя. Не успел малый вытащить нож, как сам собой раздался выстрел. Малого отбросило в кусты на спину, и он сильно ударился головой о дерево. Раздался звук, словно на мерзлую землю упало пустое деревянное ведро. Костя страшно удивился, а потом наклонился посмотреть, что же произошло с мужичком, и тогда из бункера раздался тот страшный шипящий выстрел, который предвещает мгновенную смерть, и луч «плазматрона» ожег Косте ухо. Инстинктивно подавшись в сторону, Костя, тем не менее, успел выстрелить два раза. Недаром атаман Рябой настойчиво учил его этому искусству. Главным в нем было не упускать цель из вида. «Что бы ни происходило, держи противника на мушке», – говорил Рябой. А мушка везде одинакова – что на пистолете, что на карабине. Все произошло словно в жутком замедлении. Костя увидел, что первая пуля ушла мимо, и, прежде чем в него выстрелили еще раз, успел довернуть ствол пистолета на полмушки, и вторая пуля попала в темное пятно чуть выше среза мха и ниже веток ивняка. От кустарника отделилась мешковатая тень и рухнула на землю. Костя подскочил и ударом ноги отбросил «плазматрон» в сторону. Человек лежал на боку и смотрел на него. Он был ранен в шею, кровь фонтанировала при каждом вздохе, ею были залиты все кусты вокруг. В следующее мгновение глаза его потухли и он умер.

– Молодец! – похвалил Дядин, поднимая с земли «плазматрон». – Стреляешь хорошо. Только поздновато подскочил. Я уже с ними и так и эдак, а ты знай сидишь себе в кустах.

Костя испуганно обернулся, он вспомнил о толстяке в шапке-ушанке, однако толстяк хрипел, схватившись за шею, сквозь пальцы у него били фонтанчики крови.

– А ты думал, я без оружия хожу? – хищно ощерился Дядин, показывая Косте крохотное лезвие, спрятанное в ладони, и моментально сделался не тем добрым и доходчивым Дядиным, к которому почти привык Костя, а совершенно незнакомым, страшным, непонятным, словно приоткрыл Косте темную и мрачную сторону своей личности.

– Захар Савельевич, там еще один… – сказал Костя, боясь оглянуться и на толстяка, и на худого и верткого малого.

Но они опоздали. Четвертый мужичок в синих габардиновых штанах выскочил из противоположного выхода из бункера и задал такого стрекача, что только пятки засверкали.

В этот момент из-за деревьев показались Чебот и Телепень. Чебот воинственно размахивал ножом с эбонитовой рукояткой, который подарил ему Рябой, а Телепень держал «тулку» дулом вперед. Правда, увидев мертвяков, они побледнели, но по-прежнему смотрели Захару Савельевичу в рот.

– Вот и подмога прибыла! – искренне обрадовался Дядин. – Так, ребятки, я сейчас «росомаху» подгоню, а вы набирайте в канистры дизельного топлива летней марки и тащите наверх.

А ведь он хладнокровный убийца, понял Костя, и что-то нехорошее отложилось у него в душе. С этого момента он стал опасаться северного куратора.

* * *

Через час они уже были на трассе, а через два часа заметили за собой погоню. Это был черный вертолет.

– Ну вот… гости… – зловещим тоном сообщил Дядин, поглядывая в окно.

Действительно, вертолет летел параллельным курсом километрах в трех. И уйти от него в ясный весенний день не было никакой возможности.

– Может, пальнем? – воинственно предложил Чебот, потрясая «плазматроном». – Святые угодники! Устроим, как на перевале Семи братьев!

Телепень весело заржал. Ко всеобщей радости, им еще досталась и полная обойма к «плазматрону».

– Посмотрим, – сдержанно отозвался Дядин, но стрелять пока не разрешил.

Какой смысл стрелять, если потом окажется, что это просто патрульный вертолет, который летит по своим делам? Мало ли машин ездит по трассе! Разумеется, не таких, как «росомаха». Но пока вертолет свяжется со своими, пока проверят банки данных, пока уточнят у кайманов, кто едет и зачем и не их ли это машина, время уйдет, а там, глядишь, и черные земли начнутся. А в районе черных земель вертолеты не летают. Так сказал Дядин. И действительно, вертолет покрутился рядом и повернул на восток, блеснув на прощание лопастями винта.

– Домой, за топливом подался, – вслух подумал Дядин, сворачивая на проселочную дорогу.

Мягко и бодро покатила «росомаха», подминая стальным брюхом кустарник и молодую поросль. По обе стороны высились корабельные сосны, небо сжалось до размеров просеки, воздух наполнился запахом хвои. Хорошо было в лесу, так хорошо, что не хотелось из него выбираться.

– А ведь кто-то здесь совсем недавно ездил, – заметил Костя, опытным глазом выхватывая из зеленой стены зарослей свежесломанные деревья.

– Кого здесь только нет! – ответил Дядин, выворачивая руль, чтобы не налететь на пенек. – И вашего брата из деревень, и кайманов, и бог весть кто еще бродит сейчас по тайге. Всех не отследишь. Опять же те, кто ходит в черные земли, – мародеры.

Между деревьями мелькнуло то, что когда-то было электрической подстанцией, – белый забор, бело-серые стены. Дорога влезла на железнодорожную насыпь. И здесь стало ясно, что совсем недалеко то ли деревня, то ли брошенный городок, потому что они увидели строения, похожие на склады, и разбегающиеся во все стороны ржавые рельсы, совсем как на станции Оленья.

– Станция Пайки, – с непонятным вздохом сказал Дядин, сворачивая на едва заметную дорогу вдоль насыпи, которая через пять минут привела их к заброшенному строению.

Костя с жадностью смотрел на былые остатки цивилизации. Станция была когда-то ухоженной и опрятной, перед ней были разбиты газоны, на которых, должно быть, когда-то росли анютины глазки. Теперь же вместо анютиных глазок торчали грыжная трава и хвощи.

– Сердце кровью обливается, когда вспоминаешь, как здесь хорошо было! – сказал Дядин, выходя из машины. – Проклятые америкосы все испоганили!

Костя тоже вышел, разминая затекшую спину, и все ему казалось, что вот-вот откроются двери вокзала и появится человек, чтобы объяснить и озвучить эту вселенскую немоту. Чеботу и Телепню тоже стало не по себе. Они вздрагивали от малейшего шума и испуганно косились в сторону перрона. Леса почему-то они не боялись.

– Да нет здесь никого, – со знанием дела сообщил Дядин. – Вот уже лет десять-двенадцать никого, хоть шаром покати.

Когда-то перед станцией была большая площадь. Теперь она сжалась до размеров пятачка, и молодая поросль подступила со всех сторон к асфальту.

– Я здесь когда-то служил, – вдруг стал рассказывать Дядин. – В этих самых лесах, только немного западнее. Пограничные войска ФПС¹⁷ России. А занимался я внешней разведкой и знаю здесь каждую тропочку.

За перроном разбегались железнодорожные пути, на которых застыли ржавые товарные вагоны и цистерны. По асфальту, поросшему в щелях ярко-зеленой травой, гулял ветер. Мутные окна станции с укором взирали на площадь.

– Видите, какая цивилизация была! – рассказывал Дядин. – Здесь в день до полусотни составов формировалось, а теперь… – Он с горечью махнул рукой. – Даже собак нет.

Косте все это трудно было понять, в его представлении, нынешний мир был совсем не так уж плох. Теленгеш, конечно, бедствует, но к этому все уже привыкли. Глядишь, к осени электростанцию на Парашке построят. Электричество, почитай, бесплатно достанется. Бензин не будем экономить. Транспорт свой заведем. Чем не жизнь? А еще на Верке женюсь. Правда, последняя мысль ему казалась не столь очевидной, потому что у него не было опыта по этой части.

Мысль о том, что цивилизация потихоньку возрождается и распространяется из богом забытых деревень, даже не приходила ему в голову. Ему казалось, что жизнь, которой он жил, была всегда неизменной. Обыденность и повседневность не давали увидеть общую картину. Если даже он сообразил бы, что к чему, то очень скоро понял бы, что очевидное еще не повод для восторга, что деревни сильно зависят от «промыслов» и что стоит этим «промыслам» исчезнуть, как ростки жизни на севере увянут, не успев окрепнуть, что кому-то необходимо поддерживать эти самые «промыслы» – с умыслом или без умысла, но поддерживать.

– А вы где воевали? – спросил он, просто чтобы не молчать, потому что жизнь Дядина была ему совсем неинтересна, она, наверное, была даже скучной, как может быть скучна жизнь еще до твоего рождения, может, ее вообще не было?

– Не воевал я, – глухо ответил Дядин, направляясь через площадь туда, где за деревьями виднелись какие-то строения. – Если воевал бы, мы с тобой не разговаривали бы. Армии-то положили в первую очередь. Потом добивали поодиночке тех, кто не помер своей смертью. Свои же и добили.

– Почему? – Чебот с величайшим почтением, как ординарец, волочил вслед за Дядиным белый бидон с пивом и сушеную щуку.

– Потому что у каждого народа есть свои Иуды. А у меня была другая задача. Разведчик я по природе и по призванию.

– А какая задача? – спросил Телепень, и лицо у него стало глупым-глупым, словно он хотел услышать нечто необычное.

Дядин хмыкнул:

– Вас, остолопов, найти. Вернее, вот его. – Он кивнул на Костю. – Ну, что-нибудь вспоминаешь?

– Нет, – признался Костя, вспыхивая маком. – Я здесь никогда не был.

– Да был ты здесь, только не помнишь, потому что все поезда, следующие на север, минуют эту станцию.

– Маленьким я был, – со стыдом признался Костя. – Спал, наверное.

– Вот то-то и оно, – вздохнул Дядин, направляясь к строению за деревьями. – Это гарнизонный магазин. Поищи себе плечевую портупею, а то в следующий раз пистолет не успеешь выхватить.

Костя покраснел еще гуще. С пистолетом, который застрял в кармане, действительно вышел даже не конфуз, а настоящая катастрофа. Не выхвати он пистолет, неизвестно, чем закончилась бы история у бункера. Он сунул руку в карман – там была дырища величиной с кулак.

– Такие мелочи надо предусматривать, – назидательно заметил Дядин. – А лучше всего заранее обдумывать, как ты поступишь, тогда не будет никаких заминок. Голову, брат, тренировать надо все время.

– Понял я все, Захар Савельевич, понял… – сказал Костя. – Буду думать и постараюсь все вспомнить.

– Да уж, пожалуйста, – попросил Дядин. – На тебя одна надежда. Считай, что на тебя Родина-мать смотрит. Если ты этой станции не помнишь, значит, система «мертвая рука-два» в другом месте. Как говорится, будем искать.

Костя тяжело вздохнул. Груз ответственности, который лежал на его плечах, показался ему непомерно тяжелым. А если я ничего не вспомню? – думал он. – Вообще никогда? Что же мы, так Россию и не спасем? Но вслух ничего не сказал, опасаясь праведного гнева Захара Савельевича. Вспомнить надо в любом случае, и баста!

Телепень, который ревновал Дядина к Косте, поморщился, а Чебот – тот вообще покривился, как паралитик, словно его заставили пить рыбий жир, но промолчал, потому что тоже не привык спорить со взрослыми. По роже было видно, что, если бы он был «мстителем» номер пять тысяч сто, он моментально все вспомнил бы и моментально привел бы Захара Савельевича куда надо. Исполнил бы долг перед Родиной, и его наградили бы самой почетной наградой, а в деревенском клубе повесили бы его портрет маслом в полный рост, и все девки были бы его, и Верка Пантюхина в том числе, а Костю Приемыша задвинули бы в самый дальний угол истории, и о нем никто не вспоминал бы, вся жизнь его была бы сплошным сожалением. Такие черные мысли прочитал Костя у своего друга и напарника Ремки Дьяконова.

Магазин не был разграблен. Товары для пограничников и охотников как лежали двенадцать лет назад ровными рядами на витринах и полках, так и продолжали лежать, только сгнили и разваливались от малейшего прикосновения.

Такого пространства он еще в жизни не видел, даже когда забирался на самую высокую сопку рядом с деревней, даже когда скатывался с нее на лыжах. Сопки, может быть, были и выше, но все сплошь округлые, так что пространство под ними ощущалось не так явственно, не в такой мере, как сейчас. И все из-за крутого обрыва.

Костя вслед за всеми вышел из «росомахи» и с опаской приблизился к краю пропасти. Холодный ветер, налетающий из бездны, приносил водяную пыль и трепал бурую, прошлогоднюю траву. На мгновение он разорвал облака, и Костя, как на картинке, увидел огромный город с блестящими шпилями и куполами, реку, протекающую поперек. Он его узнал сразу, как будто сравнил с картинкой в памяти, и на этот раз память не изменила ему, потому что перестала быть ложной и потому что его никто ничего не заставлял вспоминать. И хотя теперь Нева падала в город в виде внушительного водопада, а Финский залив казался большой лужей, Костя уже сообразил, где его дом и как в него попасть.

Однако что-то в этом городе было не так. Город как бы усох, лишился своего прежнего величия, и не из-за того, что была война, не из-за того, что пропали люди и цивилизация, а из-за того, что вокруг и внутри его встал самый настоящий дикий лес, которому всего-то было с десяток лет, но который за это время успел оправиться и, никем не угнетаемый, рос себе и вольготно отвоевывал новые территории, тесня город к центру. Это происходило везде, но больше всего было заметно на окраинах.

– То, что высоко, – это ерунда, – уверенно сказал Дядин, останавливаясь рядом и испытующе вглядываясь в Костино лицо.

– Да, – согласился Костя. – Ерунда… Я там жил… Не знаю, как называлась улица, но я помню ее. Я ее найду даже с закрытыми глазами. Там была огромная песочница, кусты сирени и заборчик, за который мне не позволялось выходить, потому что ездили машины. А еще там была собака породы английский бульдог по кличке Тимоша.

– А что ты еще помнишь? – с тайной надеждой спросил Дядин.

Костя понял, что Захар Савельевич лелеет надежду, что его предназначение в качестве «мстителя» номер пять тысяч сто реализуется на все сто процентов.

– Дом помню… квартиру… телефон на стене в кухне… а еще сундук, на котором мы играли.

– С кем играли? – с любопытством поинтересовался Дядин.

– С соседской девочкой.

Соседская девочка Дядина интересовала меньше всего.

– Найти сможешь?

– Смогу, – уверенно ответил Костя. – Напротив было мемориальное кладбище.

– Пискаревка… – с облегчением вздохнул Дядин. – Это уже ближе к истине. Сейчас приедем к тебе домой и на месте уже сориентируемся. Слышь?

– А?.. Что?.. – От его слов у Кости перехватило дыхание. Он не сразу понял, что Захар Савельевич обращается к нему. – Да, я помню, в книжном шкафу стояли фотографии папы и мамы. Я увижу их?

– Конечно, – пообещал Дядин. – Возьмешь себе на память. А квартиру найдешь?

– Найду, – уверенно пообещал Костя.

– Молодец! – похвалил его Дядин.

– Тогда поехали быстрее, – засуетился Костя. – Где дорога-то?

– Должна быть рядом, – сказал Дядин, – если только там… – Он запнулся на полуслове и показал пальцем на восток: – О-о-о! – И поднял палец. – Слышали?

– Нет, – испугался Телепень непонятно чего, – ничего не слышим…

Костя промолчал, но не потому что не слышал, а потому что не поверил своим ушам. Телепень, который отличался тонким слухом, с недоверием посмотрел на него: шутишь что ли?

– Точно не слышали? – нетерпеливо спросил Дядин и вопросительно оглянулся на Костю, словно тот просто обязан был услышать то, что никто, кроме Дядина, не слышал.

– Я слышал, – храбро сказал Чебот.

– Что именно? – посмотрел на него своими холодными глазами Дядин, и заметно было, что мнение Чебота его не интересует и что он терпит Чебота и Телепня лишь потому, что они Костины друзья.

– Музыка играла… – стушевался под его острым взглядом Чебот.

– Молодец, – равнодушно похвалил его Дядин. – Правильно, пела Бритни Спирс, «He About To Lose Me».

– Чего-чего?.. – растерянно спросил Чебот.

– Это с английского, – объяснил Дядин, направляясь к «росомахе». – «Он собирается бросить меня» – примерно так по-русски, если я времена не перепутал.

– Красиво, – мечтательно произнес Чебот и двинул вслед за ним, как щенок за соской.

Авторитет ничем не убьешь, подумал Костя, авторитет хуже власти.

– Ничего красивого, – криво усмехнулся Дядин, – собачий язык, все наоборот, не так, как у нас: «да», «нет», третье, как у нас «может быть», отсутствует напрочь. Не понимаю, как они общаются?

– Ну да… ну да… – согласился Чебот, хотя, конечно же, ничего не понял.

В этот раз Костя тоже услышал слабые звуки музыки. Мелодия была сродни звукам ветра, и поэтому он не выделял ее из общего шума, но теперь она показалась ему страшно знакомой не только потому, что он слышал ее в деревенском клубе в те редкие вечера, когда Рябой, расщедрившись, выдавал с барского плеча ведро бензина для электростанции, а потому, что мелодия была из его короткого, но счастливого детства. Она словно всплыла из закоулков памяти и стала крутиться в голове – да так явственно, что Костя очнулся только после того, как его окликнули в третий раз:

– Ты идешь, или нет?! – Квадратный, как шкаф, Телепень нетерпеливо махал ему рукой.

– Иду! – Он поспешил сесть в «росомаху» рядом с Захаром Савельевичем.

Память услужливо заработала с удвоенной скоростью. Всплыли лица матери и отца, словно он увидел их наяву. А еще он увидел реку, песчаный берег, крепость, много людей; и конечно, там звучала эта музыка. Она играла на пляже, и мать сказала: «Ешь свое мороженое и пойдем!» Точно, она так и сказала, вспомнил он: «Ешь мороженое…» Я отчетливо помню его вкус. Это был пломбир с клубничным наполнителем. А еще мы пошли по деревянным мостам и там, дальше, где начинались деревья, нас ждала машина, только не помню, какого цвета.

– Захар Савельевич, – неуверенно сказал он, – я вспомнил…

– Опа! – обрадовался Дядин. – Молодец! Значит, мы на верном пути. Что ты еще вспомнил?

– Я вспомнил… я вспомни эту мелодию!

– Точно, она из твоего времени, – обрадовался Дядин и вдруг хищно и нехорошо оскалился.

Оказалось, что он так смеется – почти по-волчьи. Костя замолчал, подумав, что это было здорово сказано: «Из твоего времени», словно время может быть чьим-то или ничьим, а потом стало только твоим. От этой мысли на сердце сделалось теплее, должно быть, еще и оттого, что он нежданно-негаданно вернулся домой. Это же не будет предательством ни по отношению к Ксении Даниловне, ни к Семену Тимофеевичу, ни тем более к Верке Пантюхиной, подумал он. Я только гляну одним глазом и вернуть в Теленгеш. Только погляжу и вернусь. Надоело мне здесь.

– А еще там… в моем времени… – сказал он не очень уверенно и замолчал, не договорив, боясь, что его засмеют прежде всего свои же, но Чебот с Телепнем, развесив уши, слушали его очень серьезно и не думали смеяться. Наверное, они наконец поняли, что значит жить в большом, просто огромном городе, в котором не видно ни конца ни края.

– Ну?! – нетерпеливо подтолкнул его Дядин.

– А еще там была крепость с башенками и древними пушками… – добавил Костя, боясь, что крепость и башенки – плод его ложной памяти.

– Точно! – обрадовался Дядин и хлопнул себя по коленкам. – Петропавловской называется! Есть такая крепость в городе, а перед ней песок. Значит, тебя в детстве водили на пляж и кормили мороженым.

– Кормили… – признался Костя с таким вожделением, что Чебот и Телепень невольно сглотнули слюну и поняли, что не один Дрюндель пробовал изысканные яства.

Вот тогда-то они и позавидовали Косте и подумали, что мороженое вкуснее и притягательнее любого сгущенного молока, которым их потчевал Дрюндель.

Костя только не рассказал, что лазал по этим самым древним пушкам и, казалось, до сих пор помнит на них все трещины и выбоины. «Об это никому знать не обязательно, – почему-то с неприязнью и к Чеботу, и к Телепню, и к Захару Савельевичу, подумал он. – Это только мое, из моего детства, из моего личного времени, и я никому ничего не желаю рассказывать».

– Отлично! – еще раз похвалил его Дядин. – Очень хорошо. Едем! Разделаемся с твоей памятью, найдем то, что ищем, и восстановим справедливость. Ты веришь в справедливость?

– Я верю! – воодушевленно отозвался вместо Кости Чебот. – Вломим американцам по полной. Пусть знают нашего брата.

– Пусть знают, – как эхо повторил Дядин и больше ничего не сказал, словно дал клятву и посчитал, что этого достаточно.

Он завел двигатель, и они покатили вдоль обрыва на далекие звуки музыки, которые смешивались с шумом ветра и казались неотъемлемой частью пространства над гигантским городом, который лежал далеко внизу, как в купели.

Примерно через полчаса плутания по лесным дорогам они выскочить как раз там, где начался длинный и, казалось, бесконечный серпантин – спуск к городу. Здесь был слышен водопад и в воздухе плавала водяная пыль. Однако вначале их остановили на настоящем КПП.

– Кто такие? – подошел боец в каске, в непривычной форме песочного цвета и с непривычной же винтовкой на плече, которая ему почему-то мешала, и он все время поправлял ремень.

Был он какой-то взвинченный, на одних нервах, и, пока задавал вопросы, раз двадцать оглянулся на странных людей в ярко-желтых защитных костюмах и масках. Люди стояли поодаль и с любопытством смотрели на залатанную «росомаху».

– Мы с нефтезавода, – уверенно ответил Дядин и тоже поглядел на тех, в желтых защитных костюмах, но не с интересом, а со все возрастающей тревогой.

Костя вдруг понял, что это и есть те таинственные пиндосы, которые захватили власть и от имени которых правят люди-кайманы.

– Сэр, заглушите двигатель! Пропуск есть? – все так же нетерпеливо спросил боец, и его винтовка недвусмысленно звякнула о стальной борт «росомахи».

– Сейчас… – Дядин принялся рыться в карманах, потом – в бардачке и никак не мог найти этот самый пропуск. – Минуточку…

Боец заглянул в кабину, с подозрением разглядывая Телепня, Чебота и Костю.

– Побыстрее можно, сэр? – спросил он, высыпая в рот содержимое пакетика «нескафе».

Несколько крупинок кофе прилипли к его губам, но, казалось, за нервозностью боец не замечает этого. Крошки растворились в слюне и окрасили губы бойца в коричневый цвет.

– Сейчас… сейчас… – говорил Дядин, безуспешно шаря по карманам.

– Куда едете? – между тем спросил боец у Кости.

– В управление, – не дал ответить Косте Дядин.

– Ну что, есть пропуск?! – со все нарастающей нервозностью спросил боец и вдруг что есть силы ударился каской о дверцу – раз, другой, а потом и третий, словно нервы у него сдали и он решил разрядиться таким странным образом.

Телепень явственно и четко произнес:

– Жопа нам.

– Да, да… – Дядин с явным облегчением протянул пропуск.

Нельзя было сказать, что он сильно испугался, но скорее подчинился власти. Костя подумал, что с легкостью мог бы застрелить бойца-ротозея. Но какой от этого толк, если ты сам на мушке?

– Так бы сразу и сказали, – обрадовался боец и побежал к людям в желтых защитных костюмах.

Не отрывая от них взгляда, Дядин произнес, почти не шевеля губами:

– Мальчики, приготовьте оружие. Если что, стрелять без команды, а я уж буду рулить.

Костя оглянулся по сторонам и понял, что уже ничего им не поможет, потому что и справа, и слева, и сзади в бункерах зашевелилось не менее сотни разномастных стволов, они взяли «росомаху» в перекрестье коллиматорных прицелов. Не пропустят, сообразил он. Разнесут в клочья. Что же они, дураки пропускать нас? – думал он в тягостном ожидании, и по спине у него потек холодный пот. Поймут, что к чему, и как дадут, только пыль полетит, и хотя «росомаха» бронированная и может выдержать попадание ручной гранаты, против этой мощи ей не устоять. Разве что Захар Савельевич окажется куда хитрее, чем я думал, ведь должен же он предусмотреть КПП, раз у него пропуск есть.

От напряжения он взмок еще сильнее, и капли пота потекли по вискам. Костя расстегнул куртку и положил руку на рукоятку пистолета.

– Спокойно, Костя, спокойно… – сказал Дядин металлическим голосом. – Еще не все потеряно.

Вместе с бойцом к ним подошел человек в желтом защитном костюме, он тоже внимательно посмотрел на Дядина и Костю, особенно на зверские физиономии Чебота и Телепня, и сказал тем голосом, которым обычно говорят иностранцы, хорошо владеющие русским языком:

– Дорогу знаете?

От него пахло одеколоном и дорогими сигарами.

– Знаем, – ответил Дядин с напряженным выражением на лице, которое не изменилось с тех пор, как они подъехали к обрыву.

Должно быть, это самая опасная часть путешествия, решил Костя.

– На спуске осторожней, следите за знаками. Счастливого пути. – Голос из-под маски звучал, как из бочки – глухо и сипло.

А боец участливо добавил:

– В городе радиация. Дозиметр имеется?

– Имеется, – в нетерпении постучал по панели Дядин. – Счетчик Гейгера.

– А маски?

– Масок нет, – с изумлением огорчился Дядин.

Костя подумал, что сейчас их завернут искать эти самые маски, которые должны защитить от радиоактивного фона Большой земли.

– Держите. – Боец сунул им в кабину четыре маски с огромными стеклами и круглыми фильтрами.

– Спасибо… – еще больше удивился Дядин.

У Телепня отвисла челюсть, а Чебот непонятно почему сказал:

– Святые угодники…

Боец протянул им пропуск и даже отдал честь, чуть ли не щелкнув зубами.

– Что это с ними? – спросил изумленный Костя.

Таких вежливых и культурных оккупантов он еще не встречал. «Оккупантам полагается быть жестокими и сильными, а эти слабее наших деревенских пацанов. Да мы их соплей перешибем», – подумал он, но ничего вслух не произнес, потому что все и так поняли, кто такие на самом деле оккупанты – хитрые лисы, одним словом, мягко стелют, да жестко спать.

Дядин завел «росомаху», и они подступились к обрыву.

– Привечают, – пробормотал Дядин, – население. Ослабли они за эти десять лет. Заигрывают с нашим братом, народом. Дезодорантом от них пахнет. Ну ничего, мы им покажем козью моду! – пообещал он. – Покажем так, что они будут всю жизнь помнить.

Его слова были полны гнева и подействовали на Костю, Чебота и Телепня соответствующим образом, и они все трое посмотрели на Дядина с большущей благодарностью. Оказывается, нет ничего праведнее, чем месть за Родину, – так они поняли его слова, а еще подумали, если американцы все такие тюфяки, то с ними легко будет справиться.

Глава 8
Город

На каждом повороте серпантина стоял знак крутого спуска. А на каждом третьем – будка с регулировщиком, рядом с которой находился тупик-ловушка на случай, если у машины откажут тормоза. Но, видать, это не всегда помогало, потому что на обочинах тут и там валялись ржавые обломки машин, трава была залита маслом. Пахло пылью, горючим, соснами и еще чем-то страшно знакомым, чего вначале Костя не понял, а потом сообразил: смертью – в том ее виде, которая бывает на крутых поворотах.

Чем ниже они опускались, чем ближе становился город, тем значимее он казался, занимая все больше и больше пространства, растекаясь во все стороны широкими проспектами, улицами, парками, рекой, петляющей вокруг островов, серыми крышами домов, мостами и развязками дорог. Вот уже и густые леса легли вокруг кольцом, Финский залив спрятался за Васильевским островом, крыши вдруг перестали быть ниже линии горизонта, и наконец замелькал пригород, станция со смешным названием Новое Девяткино, большущие магазины с широкими подъездами к ним, большие и маленькие дома, брошенные, в запустенье, перелески, выбегающие к дороге, мостик, перекинутый через чистую как слеза речку.

Все наконец-то поняли, что достигли цели своего путешествия, расслабились. Чебот с Телепнем даже захихикали, разглядывая в бойницы город. Позади возвышалась Стена с редкими тучами у вершины, и им казалось странным и почти невозможным, что они еще час назад были на самом верху этой махины.

– Добро пожаловать в славный Санкт-Петербург! – сказал Дядин торжественным голосом и радостно оглянулся.

Телепень промолвил:

– Мать моя женщина…

Чебот отреагировал:

– Святые угодники…

Костя ничего не произнес, он с жадностью вглядывался в каждый новый поворот, во дворы и переулки в надежде увидеть знакомый бульвар, но, к его великому разочарованию, так и не узнал ни родной улицы, ни родного дома, ни деревьев, потому что все разрослось так, что скрадывало очертания города, делая его похожим на лохматую шевелюру Чебота. Одуряюще пахло цветущей рябиной и сиренью. Там, где когда-то были поляны, все заросло подлеском, а там, где раскинулись парки, стоял густой высоченный лес, который подбирался к крайним домам и даже уже прикоснулся к ним, встав стеной во дворах и скверах. А еще над Санкт-Петербургом шумел водопад, спадая с неприступной Стены, а над водопадом аркой изгибалась широченная семицветная радуга.

– Ну что, не узнаешь? – спросил Дядин, выруливая на узкую улицу и направляя «росомаху» вдоль трамвайных путей, которые были скрыты многолетней листвой и уже густо поросли травой и веселыми одуванчиками.

– Да… – неуверенно отозвался Костя, – помню, – с дрожью в голосе сообщил он, – что слева должна быть станция метро.

– Вот же она! – Дядин показал куда-то в сторону.

– Где, где?.. – подскочил Костя, изгибая шею так, что хрустнули позвонки.

– Да вот же, бестолочь! – сказал Телепень, показывая куда-то пальцем.

Костя высунулся в люк, в спешке ободрав себе ухо, и действительно увидел за цветущими черемухами здание с колоннами, которые когда-то казались ему огромным и высокими, а теперь были раза в три ниже. Но все равно это было здорово, узнать «свою» станцию.

– Туда, за поворот!.. – неожиданно для самого себя заорал он. – Там! Там мой дом!

Он готов был выскочить и бежать впереди машины. Нет, не так – он готов был нестись быстрее пули. Сердце гулко билось, словно он вот-вот должен был поцеловать Верку Пантюхину.

«Росомаха» шустро вкатилась во двор, скользнув по мокрому асфальту и прошлогодней листве, и не успела остановиться, как Костя, не нацепив маски, стремглав бросился в отчий подъезд. Мимо промелькнули до жути знакомые лавочки, по сиденья заросшие буйной травой и лишайником, невысокое крыльцо со штырем, который не давал двери раскрыться под порывами осеннего ветра, и двери – первая и вторая, с выбитым в уголке стеклом, которое обычно дребезжало от ветра.

Ноги сами вознесли его по пыльным ступеням на пятый этаж. Вот она, старая филенчатая дверь направо со знакомой старинной ручкой, до которой маленький Костя едва мог дотянуться. Вначале всего лишь до скважины для ключа, которая закрывалась подвижной щеколдой, потом – всего лишь пальцами, да еще и привстав на цыпочки – до нижней части скобы, и наконец, когда однажды он уверенно ухватился всей пятерней, – это была его маленькая победа. Он вспомнил, как мама сказала:

– Подожди, Костя… подожди…

Она помогла ему открыть тяжелую дверь, и они вошли в квартиру, там в глубине комнат разговаривал по телефону отец.

– Папа! Папа! – закричал Костя, и, избавляясь на бегу от сандалий, побежал к нему.

Отец стоял высокий, строгий, в черной военной форме. Он повернулся к Косте, лицо его сразу стало добрым и родным, и Костя вспомнил, что по утрам отец бывал ужасно колючим. А еще от него пахло одеколоном «Шипр».

Видение взметнулось и пропало – по лестнице, возбужденно переговариваясь, поднимались Захар Савельевич, Чебот и Телепень. Эхо их голосов уносилось выше крыши. Особенно был рад непонятно чему Телепень. Его хохот звучал громче всех. Должно быть, радуются, что американцы не оторвали нам головы на Стене, с внезапной неприязнью подумал Костя. Он пошарил под половичком, нашел ключ – большой, тяжелый, с ободком у кольца и, как казалось ему всегда, очень старинный. Сунул его в скважину и открыл дверь. В животе у него родился теплый ком, и он вместе с этим комом, неся его осторожно, как корзину с яйцами, вошел в квартиру.

Он столько раз мысленно входил в нее, что, казалось, мог сказать, где что стоит с закрытыми глазами. Прихожая была большой. Когда-то она представлялась ему просто огромной. В сумраке, наискосок, тот самый сундук и черный телефон над ним. Слева вешалка, справа – зеркало во весь рост. Костя увидел свое отражение – какое-то перепуганное, вытянутое лицо и почувствовал себя ужасно сиротливым. Таким сиротливым он ощущал себя, только когда остался один в лесу на полустанке Бобровый. Теперь он снова был одинок, и даже подспудная мысль о Вере Пантюхиной не вытянула его из этой тоскливого одиночества.

Он повернулся и ткнулся лицом в висящую на вешалке одежду. Одежда еще хранила тонкий запах родителей и той далекой-далекой жизни, от которой у него кружилась голова, которой не суждено вернуться и от которой остались такие приметы, как скрипучий паркет и коврик перед порогом.

Костя распахнул стеклянную двустворчатую дверь в большую комнату. Из-за тяжелых штор в ней царил полумрак. Костя не успел их раздернуть и разглядеть стол, рядом с которым когда-то стоял отец, как в квартиру ввалился вначале страшно веселый Телепень, таща здоровенный бидон с пивом, а за ним – Чебот и Дядин, которые тоже радостно улыбались, словно услышали веселый анекдот о Василии Ивановиче и Петьке.

– Так! – мгновенно став серьезным, остановил его Дядин. – Пыль не поднимать, шторы не отдергивать. И маски! Маски всем надеть!

С шутливой миной на лице он сунул маску Косте, а сам пошел на кухню, словно это он был здесь хозяином, а не Костя и не его родители. Косте вдруг захотелось сказать ему об этом, заявить свои права. Вытолкать взашей за дверь и еще походить и послушать тишину, проникнуться ею, но все пропало – прошлое смешалось с настоящим, и теперь это была просто квартира, в которой он жил в глубоком детстве, и, для того чтобы что-то вспомнить, надо было приложить усилие. Все равно они не смеют ходить здесь, трогать чужие вещи и пить пиво из чужой посуды, возмущенно думал он.

– Слушайте!.. – все же сказал он и с негодованием пошел на кухню, представляя, как вытянется лицо у Захара Савельевича и как обиженно запыхтят Чебот и Телепень. Но замолк, увидев, что они сидят вокруг стола и пьют пиво из пыльных домашних чашек.

Дядин сказал как ни в чем не бывало:

– Садись! Чего ты как не родной? Фотографию нашел?

Маски, конечно, никто не надел. Не верилось, что радиация вездесуща, что воздух и пространство в городе ядовиты и несут невидимую смерть.

– Нет, – насуплено буркнул Костя.

Дядин внимательно посмотрел на него и произнес:

– У меня, брат, тоже так было. – Неожиданно бодро он стал рассказывать, разливая пиво: – Ужас как захотелось лет через пять-восемь после войны посмотреть, как я жил. Вспомнить, так сказать, былое. Поскрести болячку под названием «прошлое». Оглянуться на нашу красивую и беспечную жизнь. Буквально места себе не находил. У меня ведь жена и дети такие, как вы, были. Ну и пошел, а зона закрытая была. Возле самой границы. Свою дозу радиации схватил, но поглядел. И понял, что хорошо там, где нас нет, и что твой дом там, где ты сейчас есть. А если мучить себя прошлым, то из этого ничего хорошего не выйдет, одно огорчение для души.

– Да я и не мучаюсь… – ответил Костя, потому что не любил разговоры о своей личности – стеснялся, понимал, что не это главное.

Пусть Телепня учит, подумал он, а я другой. Я «мститель» номер пять тысяч сто, и баста! Хочу – запущу ракеты, хочу – нет! Поглядим еще!

Его тайный бунт был хорошо заметен, не умел Костя владеть собственным лицом и прятать собственные чувства. Никто его этому не учил. Настоящие родители не успели, а приемные, видать, не придали значения. Да и кому это нужно в деревне-то, где все и вся на виду? В деревне все свои, и если обижали, то по недомыслию.

– Мучаешься. Я же вижу, – настойчиво сказал Дядин, и что-то темное и мрачное повернулось у него в глазах, словно в этот момент он был вовсе не Дядиным, а другим, незнакомым человеком – жестким и несговорчивым и очень-очень решительным, как бывалый разведчик.

Б-р-р… подумал Костя, такому в руки попадешься… Но мысли не сформулировал, а оставил ее на уровне ощущений, правда, и этого было достаточно, чтобы еще больше зауважать Захара Савельевича, еще больше проникнуться идеей своей миссии, которая была так важна для всей страны.

– А что стало с вашей семьей? – вежливо спросил Чебот, который готов был не только таскать для Дядина пиво, но и исполнять любые его поручения, а в награду за собачью преданность иметь возможность задавать любые глупые вопросы.

– Погибли все до единого от «нановируса». Не смог я их уберечь. Остались в лесах, я даже не знаю, где их могилы. Да и есть ли они вообще? Вот такие дела, ребята. Так что Костя не один оплакивает своих. После этой войны у всех кто-то погиб и еще погибнет.

– Почему?.. – испуганным шепотом спросил Чебот и даже перестал смаковать пиво и обсасывать щучий плавник.

– Потому что война еще не кончилась. Жирную точку еще предстоит поставить. Очень жирную.

– Восклицательный знак! – восторженно выпалил Телепень, с треском раздирая еще одну рыбину вдоль позвоночника и роняя чешую на пол. – Мать моя женщина!

Рыба была пахучая, жирная, с длинными полосками икры. Все вожделенно потянулись к ней, ухватили по кусочку и положили в рот. А Чебот урвал плавательный пузырь, поднес к нему горящую спичку, и когда пузырь лопнул, сморщился и покрылся гарью, с блаженством засунул его в рот, всем своим видом показывая, что слопал деликатес. Некоторое время они молча смаковали рыбу с пивом и делали вид, что ничего не происходит, то есть Костя не возмущен и ничего не требует от них, а Захар Савельевич не стремится его успокоить.

– Точно! – сказал Дядин. – Восклицательный знак! – И многозначительно посмотрел на Костю, мол, проникся ты или нет важностью исторического момента? Не валяй дурака, садись и пей пиво. А если проникся, то должен меня понять: надо вспомнить, хоть убей, надо, и хватит сопли разводить, пусть даже и по безвременно ушедшим родителям. Потом-потом, успеется.

Костя все понял, демонстративно повернулся и пошел в комнаты, чтобы взять с книжной полки фотографию родителей, положить ее в «Справочник молодого моряка» и хоть немножко побыть с ними наедине. Нехорошее чувство поднялось в нем, словно Дядин прикоснулся к чему-то личному, святому, а это не прощается, как не прощается подлый обман. И вообще, ему казалось, что с тех пор, как они выехали из Петрозаводска, Захар Савельевич сделался совсем другим и от его былого дружелюбия остались одни воспоминания.

Кто-то кашлянул за спиной.

– Обиделся?.. – спросил Дядин, когда Костя обернулся.

Костя вздохнул, как вздыхал он и перед своим приемным отцом Семеном Тимофеевичем, когда хотел излить душу. А еще он откинул с глаз тяжелый чуб и пристально посмотрел на Дядина.

– Не обижайся, – сказал Дядин, – сейчас такое время, когда не до сантиментов. Дело надо сделать, страну восстановить. Мало нас, и потому каждый даже не на вес золота, а-а-а… я не знаю чего! Ну, в общем, ты меня понял.

– Понял я вас, Захар Савельевич, – ответил Костя, глядя в сторону. – А что потом с нами со всеми будет?

– Как что? – страшно удивился Дядин и задумался на мгновение, словно не знал ответа, а придумывал его на ходу. – Власть будем захватывать. Что еще? А-а-а… И все такое! Такие, как ты, знаешь как нужны будут?!

– А я… я… жениться собрался… – неожиданно для самого себя признался Костя, тут же забыв все свои обиды, и посмотрел в холодные глаза Дядина: засмеет или нет? Важно ему было знать его мнение.

– Женишься? Дело хорошее, нужное, – очень серьезно и без капли иронии ответил Дядин. – Одно другому не помешает. Нам бы только эту самую «мертвую руку-два» найти. Вижу, твой отец военным моряком был.

– Да, – сказал Костя, – вон его шинель висит.

– Значит, надо в Штаб флота идти.

– А кайманы?

– Посмотрим, может, там кайманов и нет, – сказал Дядин, достал фонарик и, жужжа им, стал рассматривать фотографии на стене.

– Может, и нет, – согласился Костя, нехотя следуя за ним и с жадностью разглядывая выхваченные из сумрака то боевой корабль, то трап с надписью «Стремительный», то отца, улыбающегося на палубе.

– Я тебе одно скажу, сынок, – начал Дядин, – вольному воля, не хочешь страну строить здесь, возвращайся в деревню. Там тоже дел хватит. А захочешь, забирай свою невесту и приезжай сюда. Как ее, кстати, зовут?

– Вера… – вовсе смутился Костя.

Он подумал, что Верка еще и согласия не дала, а он здесь треплется направо и налево. Да и в роли жениха он себя плохо представлял. Было в этом что-то каверзное, словно твои чувства обнажены перед всеми, однако от Верки Пантюхиной не отрекся, любил он ее.

– Вернешься сюда, мы здесь такие дела будем крутить! Газ и нефть будем качать, золото добывать – страну возрождать.

– Какие газ и нефть, Захар Савельевич?

– Да те, что пиндосы на халяву гонят за границу в разоренную Европу и дальше за океан, – сказал Дядин, – и заметь, практически бесплатно, за крохи, которые мы называем «промыслами».

– Значит?.. – крайне удивился Костя, потому что вовсе не полагал, что «промыслы» – дело рук пиндосов.

– Ну да, – очень серьезно сказал Дядин, – американцы подкармливают нас нашими же продуктами, захваченными на наших же складах, которые наши же отцы и деды устраивали как стратегические на случай войны и на благо родины.

– А почему такая щедрость? – удивился Костя.

– А потому, что кто-то же должен работать на оккупированных заводах и рудниках. Если все окончательно вымрут, что ж здесь будет? Ты думаешь, почему Санкт-Петербург не уничтожили, как Москву? Потому что они все спланировали – труба у них южнее города проходит. Даже целых три. У разоренной Европы свои проблемы, у нас свои, – объяснил Дядин, переходя к следующим снимкам.

Особенно его заинтересовал тот, на котором был запечатлен весь экипаж. Он долго его разглядывал, наконец хмыкнул, но ничего не сказал, только какое-то недоверчивое выражение промелькнуло у него на лице, словно он решал сложную задачу и никак не мог ее решить.

– А черные земли? – спросил Костя совершенно некстати.

Его удивил интерес Дядина к рядовой фотографии: ну сняты военные на фоне флага, ну и что?

– Черные земли? – переспросил Дядин, словно не расслышал вопроса. – Начинаются ближе к Москве, в Смоленской и Псковской областях. Земли начнем чистить, воздух, – бодро добавил он. – Американцам ведь ничего не надо, они только наши богатства к себе перекачивают. Давай посмотрим, может, у твоего отца в столе какие-нибудь документы остались, которые подскажут, куда нам идти и что делать.

– Давайте посмотрим, – разрешил Костя, хотя ему вовсе не хотелось, чтобы чужие руки трогали отцовские вещи.

Но посмотреть содержимое стола они не успели. В дверь ударили несколько раз чем-то тяжелым, и зверские голоса заорали:

Глава 9
Кронштадт

Города видно не было, он только угадывался в серой дымке, зато Стена, как и прежде, возвышалась над ним и даже отсюда, из Сестрорецка, казалась черной и неприступной, как символ той счастливой жизни, к которой нет возврата. «Если ты познал счастье, – часто говорил приемный отец Семен Тимофеевич, – то другого тебе не захочется до конца жизни».

Балтику штормило, она была белая-белая, словно зимой, только зеленые деревья на мысу, которые вовсю рвал ветер, свидетельствовали о том, что стоял конец месяца мая, когда погода неустойчива, когда с севера приходят холодные ветра, а солнце еще не способно согреть землю и лукавит, озаряя ее своими желтыми-желтыми лучами.

– Ну что, видно что-нибудь? – нетерпеливо спрашивал Дядин у Петра Сергеевича, который разглядывал Финский залив в бинокль.

На Костю они как будто не обращали внимания, словно его не было и в помине, словно они точно знали, куда плыть и что делать. А на самом деле, думал Костя, они всего лишь угадали пару-тройку пазлов, и ему казалось, что только он один знает, где и как найти хорошо засекреченный пункт связи. Не то чтобы он сопротивлялся их желанию, просто все еще хотел чувствовать себя центром событий.

– Там это должно быть, там, – довольным голосом говорил Дядин и приводил следующий аргумент: – На фотографии, на знамени была указана «Тридцать первая флотилия Специальных работ». А где ей было дислоцироваться? Конечно, только на острове Котлин, и дураку ясно, – при этом он делал вид, что не замечает Костю и что Костя не является «мстителем» номер пять тысяч сто.

Костю это обижало. Во-первых, если все было бы так просто, то не надо было вообще мудрить с «мстителями», а во-вторых, он действительно ничего не помнил: ни этого низкого берега, ни этой непогоды. Не было такой картины в его памяти. Оба считали, что Костя все забыл или напутал, и действовали по своему разумению. Ладно, думал Костя, посмотрим, чья возьмет, хотя, с другой стороны, возьмет ли вообще? Он уже и сам сомневаться в своих воспоминаниях. Какой от них толк? Вот на нем и поставили большой и жирный крест.

Чебот неутомимо блевал в кустах, а Телепень, как ни в чем не бывало знай себе цедил тихонько бражку и в ус не дул, только насмешливо поглядывал на больного Чебота. На его лице было написано многозначительное: «Меньше пить надо».

– Ну, скоро уже? – спрашивал Чебот, возвращаясь из прогулки в кусты. – А то мне здесь торчать невмоготу, полежать хочу где-нибудь. – И с тоской смотрел на стоящую за деревьями «росомаху».

Ветер дул беспрерывно, нагоняя на прибрежные валуны серую волну.

– Не будет его сегодня, – уверенно сказал Дядин. – Не будет… Погода вишь какая, чертополошная…

Чебот снова поспешно удалялся в ближайшие кусты, и оттуда доносились его мучительные стоны. Время бежало, как вода в Парашке, – стремительно и незаметно.

Наконец Петр Сергеевич разглядел:

– Идет! Ешкин кот!

– Дай-ка мне! – Дядин выхватил у него бинокль и приник к окулярам.

Но уже и невооруженным взглядом было видно, что к берегу, то и дело пропадая среди волн, чапает баркас. Кто, как и почему его вызвал, так и осталось для Кости тайной. После разговоров в «росомахе» со всякими намеками и недоговоренностями расспрашивать он не решился, а дал себе слово больше молчать и слушать. Да и кому понравится, когда тебе рога наставляют, думал Костя, с превосходством поглядывая на Петра Сергеевича. Казалось, они с Дядиным нашли общий язык и понимали друг друга с полуслова, а он, Костя, им не нужен.

Баркас скрылся за мысом, а когда вынырнул, то оказался уже совсем рядом, и Костя, который разочаровался в своей миссии, вдруг насторожился, как гончая, учуявшая верный след. За штурвалом в зюйдвестке и грубом дождевике сидел очень и очень знакомый человек. Костя еще даже не видел его лица, а всего лишь силуэт и вдруг сообразил: память к нему должна была прийти только при определенных обстоятельствах, в определенный день и определенный час, но атаман Рябой своим неуемным желанием заполучить вертолетную пушку ускорил события, и их цепочка раньше времени привела Костю на берег Финского залива, где он и узнал Большакова Андрея Павловича – северного куратора, к которому рано или поздно должен был явиться и сообщить, что делать. Эта его память была уже не ложной, а самой что ни на есть настоящей, которая открывала дорогу к засекреченному пункту связи.

Он уже открыл было рот, готовый поделиться своей радостной догадкой, как вдруг прикусил язык: а кто же тогда Дядин, который тоже назвался северным куратором? В памяти у Кости о нем ничего не было, совсем ничегошеньки. Странно, подумал он и посмотрел на Дядина, который тоже с нетерпением всматривался в море, но как будто прочитал Костины мысли, оглянулся, нехорошо прищурился, однако ничего не сказал, а снова обратил все свое внимание на человека в баркасе, то бишь на Большакова, словно Большаков был самой огромной радостью в его жизни.

Баркас зашел в бухту. Его меньше стало кидать, и Дядин с Петром Сергеевичем кинулись помогать Большакову пристать к причалу.

Баркас качало и било о сваи. Один раз волна ударила так, что окатила Большакова с головы до ног, и если бы не его экипировка, то он промок бы в одно мгновение. Однако он отряхнулся, как большая собака, шагнул на причал и предстал перед ними во всем своем естестве, большой во всех смыслах: большие руки, большое тело, большие ноги в огромных сапогах, чуть-чуть косолапый, чуть-чуть сутулый. Кроме всех его прочих достоинств – открытого мужественного лица, аккуратно подстриженной бородки и широченных, богатырских плеч, – Большаков обладал еще и густым басом. Он обнялся с Петром Сергеевичем, поздоровался за руку с Дядиным и молодецки спрыгнул на песок.

– А это наша молодая смена, – без капли иронии представил Петр Сергеевич Костю, Чебота и Телепня.

Большаков со всем поздоровался, как с равными, и Костя так и не понял, узнал он его или нет, или сделал вид, что не узнал, или по какой-то причине притворяется и решил ждать знака от него. Вдруг нужно скрывать ото всех наше заочное знакомство? – думал Костя, восхищенно взирая на Большакова глазами.

– Сегодня мы на остров не попадем, – сказал Большаков, глянув опытным глазом туда, откуда пришел. – Завтра, если, дай бог, погода позволит, ну а сегодня отсидимся, у меня здесь недалеко избушка, самогончику попьем. Вы не против, надеюсь?

– Не-е-е… – хором заверили его Петр Сергеевич, Дядин и шустрый Телепень.

Чебот убежал рыгать в кусты и по этой причине не имел собственного мнения.

– А то я все один да один, – посетовал, улыбаясь, Большаков. – Скучно!

И все пошли за ним следом какими-то буераками, лощинами, где деревья только-только начали распускать почки и где зеленая трава только-только лезла из-под бурой прошлогодней листвы. Минут черед двадцать они действительно вышли к избушке на берегу лимана, где дуло гораздо меньше и где волны не с таким шумом бились о песчаный берег.

* * *

Чебот, с равнодушием тяжелобольного, рухнул на ближайший лежак, а Большаков стал командовать. Он послал Костю за дровами, а Телепню приказал чистить печку. Телепень поворчал, мол, опять ему самая грязная работа досталась, но подчинился. Сам же Большаков стал хлопотать по хозяйству. Принес ведро воды, поставил варить картошку в мундире. Достал из погреба непочатую бутыль самогона, чистого как слеза, и налил всем в кружки на полпальца из-за особой крепости лечебного напитка, как выразился он. Костя, памятуя о бражных последствиях, а больше всего – об Аманде, пить не стал, а отдал свою порцию обрадованному Телепню. Потом натаскал дров, настрогал лучин, и вскоре печка уже гудела весело и ровно, а они впятером сели за стол и стали есть вареную картошку с салом, которое привез Большаков, пить самогон, закусывая солеными огурцами, маринованным чесноком и морским луком. Вскоре Костя стал кунять носом от сытной пищи и усталости и в конце концов отправился спать и долго еще слышал и наблюдал, как мужики за столом держат военный совет.

– А если сразу с Петровского форта начать?.. – спрашивал сиплым голосом Дядин и постукивал алюминиевой кружкой о стол, требуя продолжения банкета. – Хороший у тебя «наркоз»! Хороший! Давно я такого не пил. Градусов семьдесят?

– Если под каждым фортом будем искать, знаешь сколько времени уйдет? – отвечал Большаков, встряхивая кудлатой головой и охотно разливая самогон.

– Сколько? – уточнял Дядин.

– Посчитай, – предлагал Большаков, – двадцать фортов как минимум, дня по три на каждый, потому что под каждым лабиринтов, что волос на голове. – И для наглядности взъерошивал себе шевелюру.

Волосы действительно были у него густыми, да еще и завивались в кольца, правда с ранней сединой, но у кого ее в наше «время-марь» нет? Красавцем был Большаков. Настоящим русским богатырем. Недаром его выбрали в северные кураторы, сквозь сон думал Костя. Приятен он глазу и очень заметен, настоящая надежда России. Как такой выжил?

– Двадцать – это много, – соглашались все, в том числе и Телепень, и невольно оборачивались и смотрели на Костю как на последний шанс, чтобы он избавил их от тяжких трудов по обследованию фортов от подвалов до крыш.

По крайней мере, так ему казалось, и от этого у него на душе скребли кошки, а совесть требовала: «Расскажи им все, расскажи!»

– У нас столько времени нет, – объяснял Дядин. – Слухами земля полнится. Кайманы вот-вот прознают о чужаках в городе, тогда за нами начнется охота по всем правилам облавы на диких зверей. Да и к чему охотиться, если мы будем как на ладони? Прилетят черные вертолеты – и нам каюк!

Все помолчали, озабоченные этой мыслью. Потом Телепень даже издал какой-то звук, больше похожий на визг испуганного поросенка, а Большаков, как показалось Косте, охотно согласился:

– Это точно, прилетят. Как пить дать прилетят. Они постоянно прилетают, и весьма не вовремя.

Все оценили его предостережение, умно закивали головами, особенно Телепень, который вдруг расхрабрился и выдал на потеху всем:

– А я бы начал с форта Обручев!

Вот тогда-то и обратили внимание, что Телепень изрядно нагрузился и стал не бывало красноречив. Его слушали еще пару минут, потом культурно все втроем попросили:

– Иди-ка, детка, спать…

– Вы ничего не понимаете, – принялся выделываться Телепень. – Зачем в Кронштадт, если можно по пути заглянуть на Обручев?

И тогда Большаков сказал без гнева и очень спокойно, совсем как старший в деревне Теленгеш:

– Сынок, ты уже перебрал. Форты Обручев и Тотлебен находятся гораздо западнее, за КЗС.

– А что такое КЗС? – заплетающимся языком спросил Телепень.

– Когда-то город от наводнений защищал комплекс защитных сооружений, да американцы его в первую очередь разбомбили.

– А зачем? – снова спросил Телепень.

– А зачем они вообще начали войну? – спросил Большаков.

– Не знаю, но я… – начал Телепень, как обычно не слушая никого, кроме себя любимого.

Однако Дядин так на него взглянул, что он, хотя и был в изрядном подпитии, кое-что сообразил и предпочел убраться подобру-поздорову, а то можно было схлопотать пару горячих тумаков. Он доплелся до лежака и рухнул на него, проворчал что-то о том, что, мол, его не так поняли, что никто никогда не поймет широкую душу теленгера, и уснул мертвецким сном.

Костя, конечно же, был с ним солидарен. Деревня Теленгеш – это святое, это малая родина, за нее кровь проливали. Но, с другой стороны, хороший мужик Большаков, правильный, как все наши теленгешевские мужики, вместе взятые. И вид у него богатырский, и суждения верные. Другой бы на месте Большакова вытряхнул из Телепня всю его заячью душу, а он не вытряхнул, дал высказаться. Очень демократично. Наверное, и мой батя был таким же рассудительным и деликатным, если бы дожил до этих времен. Костя еще некоторое время слушал, о чем говорят за столом, и думал, что надо начинать не с Петровского, то есть не с форта Петр I, и тем более не с фортов Обручев, и не с Тотлебен, а с форта Милютин, где есть шахта, в которой удобно спрятать ретрансляционную ракету. И вообще, все форты, не имеющие связи с Кронштадтом, порядком разрушены, а форт Милютин – нет. Почему-то именно это название крепко застряло у него в голове. Так он и уснул с этой мыслью, и опять ему приснилась Верка Пантюхина и ее прекрасные карие глаза. Но теперь он пытался не просто ее поцеловать, но и соблазнить, как соблазняла его Аманда. Но самое странное, что ей нравилось, как он научился целоваться.

Ночью ему приспичило по малой нужде. Чебот, Телепень и еще кто-то, похоже Дядин, храпели на все лады. Телепень ко всему прочему еще и мучительно стонал и ворочался на жестком ложе. В крохотное оконце светила луна, на столе блестела пустая бутылка из-под самогона и стоял чугунок, в котором варили картошку. Ветер стих, небо было чистым и серым. За стеклом тревожно колыхались неясные тени. Костя обулся и, стараясь не шуметь, подошел к столу. Сунул в рот перо морского лука и вышел из избушки. Воздух был по-ночному свежим. Деревья стояли, как декорации в театре, – плоские, неживые. На помойной куче что-то шуршало. Костя пригляделся и обнаружил, что это пара ежей пришли за шкурками от сала. Он уже собрался было идти досыпать, как почуял крепкий запах табака, завернул за угол, к сараю, где брал дрова, и различил говор, особенно бас Большакова. Ну дают мужики, добродушно подумал он, литра полтора выдули, и хоть бы хрен по деревне. Здоровы по этой части. Здоровы. Он уже собрался было подойти и присоединиться к разговору, как услышал:

– Ты узнал его? – спросил Петр Сергеевич.

– Мальчишку-то? – переспросил Большаков своим густым басом.

– Ну да, – уточнил Петр Сергеевич. – Кого еще?

– Это он, – ответил Большаков. – Точно он. Жаль, что ничего не помнит. Он меня даже не узнал.

– Да-а-а… – задумчиво согласился Петр Сергеевич, – видать, наши с ним перемудрили. Думаешь, без него обойдемся? Ешкин кот…

– Не знаю, – прогудел Большаков, – пока он кое-что верно говорит. Видишь, привел же к Кронштадту.

– Привел, – согласился Петр Сергеевич. – А толку? Мы его уже раза три прошерстили. Нет, у него должна быть четкая программа: вот ориентир, вот остров, вот пусковая кнопка. Зачем тогда вообще нужен «мститель»?

Костя едва не подсказал: чтобы таких умников, как вы, за нос водить, я же не робот. Не понравился ему этот разговор.

– С одной стороны, все правильно, – согласился Большаков. – А с другой – у меня большие сомнения: ведь пиндосы не дураки, лет пять искали на этих островах и ничего не нашли. Значит, мальчишку могли запрограммировать на ложный поиск, и будет он вспоминать по кускам, и будет нас водить к каждой навозной куче.

– Хм… – высказал свои сомнения Петр Сергеевич. – А вдруг ракета не здесь и вообще не на Балтике, а где-нибудь в Заполярье и даже за Уралом?

– Да здесь она, здесь! – возразил Большаков. – Я ее чую! За Уралом ей делать нечего, потому что ракета должна быть запущена вдоль территории России, чтобы она пролетела до самого Сахалина и активизировала «мертвую руку-два», а может, и «мертвую руку-один», то, что от нее осталось. Пусть себе летят на Америку.

– Тогда точно не нашли, – почти восторженно согласился Петр Сергеевич. – Иначе раструбили бы всему свету, любят они хвалиться. Это у них называется пропагандой. Они даже на всякий случай взорвали часть фортов. Но и наши ведь не дураки. Должны были предугадать действия противника.

– Должны, – согласился Большаков. – Иначе как-то нелогично. Думаешь, мальчишка шельмоватый?

– Не думаю, – после некоторой паузы ответил Петр Сергеевич. – Не похож он на плута. Да таких и не брали в «мстители». Честный мальчишка и наивный. Моя-то обвела его вокруг пальца в два счета.

– Да ты что?! – удивился Большаков до такой степени, что несколько секунд молчал, пораженный щедрой натурой Петра Сергеевича. – Ну, мужик, даешь!

Это ж надо так родину любить, ехидно подумал Костя, и ему сделалось физически плохо. Он все еще испытывал к Аманде двоякие чувства. С одной стороны, она была его первой женщиной, а это не забывается, а с другой – предала, не моргнув глазом. Меньше всего он ожидал подлостей от соплеменников.

– Ну да! – почти с гордостью заявил Петр Сергеевич. – Он даже в момент соития ничего не разболтал, кроме слова Кронштадт. Но и мы не лыком шиты, сами догадались. Ешкин кот!

– Крепкий пацан, – одобрительно высказался Большаков. – Я бы не смог. Я с бабой в постели вмиг раскрепощаюсь до естества. Крепкий орешек, однако.

У Кости по спине еще раз пробежал озноб. Его покоробила криводушие Петра Сергеевича. Это ж надо таким лицемерным быть! А по виду не скажешь. По виду он наш, теленгешский. Значит, все было придумано и спланировано! А я, простой и доверчивый, втюрился в Аманду. Ему захотелось подойти и сказать, что он думает обо всем этом, Петру Сергеевичу, сказать прямо в глаза, что так порядочные люди не поступают, а потом развернуться и отправиться домой в деревню, где все ясно и понятно и где тебя не держат за дурака, где тебя любят, а главное, ждут. Его мысли перескочили на Верку Пантюхину, и некоторое время он думал только о ней. Потом словно очнулся, потому что услышал все тот же добродушный бас Большакова:

– А девку-то не жалко?

– А как его еще было раскрутить? – спросил Петр Сергеевич, намекая на свою азиатскую хитрость. – Ничего-ничего, покочевряжится и успокоится. Она девка умная. Знает, что родина требует жертв. Ешкин кот!

– С женщиной, конечно, ты здорово придумал, – степенно согласился Большаков. – Но можно было по-другому.

– По-другому я пробовал, не вышло. И на сознательность давил, и на то, что служил с его отцом. Парень – гранит. Или чего-то не понимает, или я дурак?

– А что, не служил?

– Конечно, нет. Откуда? – Петр Сергеевич нехорошо хихикнул, как будто еще раз обманул Костю.

В этот момент Костя не то чтобы разочаровался во всех взрослых мужиках, а понял, что они все такие – хитрые и себе на уме, а еще сплошь алкоголики.

– Скорее всего, он ничего не может вспомнить, – предположил Большаков, – а если и вспоминает, то нам это известно. А Дядина ты узнал?

– Дядина? – переспросил Петр Сергеевич таким тоном, что Костя невольно вздрогнул. – Да, понимаешь, никак не могу вспомнить, где я его видел. Но мужик вроде как дельный, только непонятный.

– Темная лошадка, – согласился с ним Большаков. – Ты давай вспоминай быстрее, кто он такой. Я тоже думаю, что он не тот, за кого себя выдает.

– Все может быть, – вздохнул Петр Сергеевич. – Хотя, может, еще один куратор?

– Откуда? – удивился Большаков с долей ревности. – Откуда?

– Вот это нам и предстоит выяснить.

– А может быть, его сразу того? – предложил Большаков и сделал языком такой щелчок, который, должно быть, означал удар в темечко.

Они помолчали. Где-то в чаще заухал филин, да в куче отбросов зашуршали ежи.

– А если он наш мужик? – настойчиво предположил Петр Сергеевич. – Если действительно северный куратор? Ешкин кот!

– Да-а-а?.. – ехидно вздохнул Большаков. – А кто я тогда такой?

– Ну да… – согласился Петр Сергеевич. – А вдруг их вдоль Мурманской дороги посадили на каждом полустанке? Мы же не знаем всех задумок военных. Может, они все продублировали по десять раз?

– Вот то-то и оно… – в задумчивости произнес Большаков. – С другой стороны, ставки так высоки, что ошибиться нельзя, – добавил он веско.

– Не-е-е-т… – открестился Петр Сергеевич. – Я такой грех на себя взять не могу. Убить человека ни за что ни про что… ешкин кот!

– Что ты, не убивал что ли? А мародеров в сороковые?

– Так то ж мародеры, – пояснил Петр Сергеевич. – Тех положено по уставу к стенке, без суда и следствия. А здесь нормальный мужик, свой, русский. Только не могу, хоть убей, вспомнить, где я его видел.

– Тебе решать, – согласился Большаков. – А повод всегда найдется.

– Давай-ка на всякий случай обговорим тайный план, – предложил Петр Сергеевич, и они, склонившись друг к другу, забубнили что-то чрезвычайно интересное.

Костя невольно сделал шаг вперед, снова заухал филин, ежи завозились пуще прежнего, и луна выглянула из-за облаков. Большаков вдруг высунулся из-за угла, грозно спросил:

– Кто там?!

Ежи затихли, филин бесшумно мелькнул на фоне лимана, а Костя за мгновение до этого успел нырнуть в черный проем сарая. Сердце у него билось, как у заговорщика. Конечно, ему хотелось узнать, о каком таком тайном плане договариваются Большаков и Петр Сергеевич, но еще больше захотелось поговорить с ними, чистосердечно рассказать, что он помнит и Большакова, и форт, на котором находится засекреченный пункт связи. Что еще надо для дела? Но вдруг его пронзила мысль: а вдруг это все специально подстроено? Ну, положим, Большаков действительно северный куратор. Тогда почему Петр Сергеевич в курсе дела, ведь дело-то чрезвычайной государственной важности? О таком не каждый должен знать. Не говоря уже о Дядине, который появился из ниоткуда. Самозванец. А какие речи говорил: о родине, о любви к ней, о том, что за нее надо бороться. Красиво говорил, но оказалось, что зря, раскусил я его. Правда, не до конца, не понял его роли в этом деле. Но то, что он враг, сообразил.

Внезапно вся картинка в отношении Дядина сложилась у него в голове. Как мы вообще доехали до города? – подумал он. А его пропуска? А склад с горючим? А лояльное отношение американцев на обрыве, то бишь на Стене? Казалось бы, чего проще: установить контроль в самом узком месте – и лови кого хочешь. Ленивым быть не надо! Опять же «росомаха», которая стояла наготове столько лет. А гранбот? Чем больше Костя думал об этом, тем понятнее ему становилось, что кто-то из троих работает на пиндосов. Недаром черные вертолеты нас не трогают, думал он, а гранбот и не думал убивать, а всего лишь игрался. Странно все это. Запутался я.

За стеной сарая все еще бубнили, строили коварные планы. Костя бесшумно вернулся в избушку и только успел улечься и накрыться курткой, как вошли Петр Сергеевич и Большаков. Петр Сергеевич наклонился над Костей, понюхал, как собака, и прошептал:

– Не-е-е… спит он, как сурок. Тепло от него идет, значит, не выходил, ешкин кот…

От Петра Сергеевича пахло самогоном и табаком, и Костя едва не рассмеялся.

Петр Сергеевич таким же образом обследовал каждого из спящих и был удовлетворен отрицательным результатом.

– Выходит, мне почудилось, – согласился Большаков, и они с кряхтеньем завалились на свои места, еще некоторое время шептались, а потом уснули.

* * *

Утро выдалось тихим и солнечным. Редкие перистые облака стояли в вышине. Низкие берега залива сливались с водой и казались черточками в белесом пространстве между небом и землей. И там, в этом пространстве, суетливо летали большие и малые чайки, а по берегу вальяжно расхаживали белые лебеди, суетливо бегали кулики, копаясь в песке, гуси уже разбились на пары, собираясь гнездиться, и Большаков погрозил кулаком Чеботу, который снял было с плеча «тулку» и даже прицелился в птиц. Чебот и в деревне бил все, что попадало в его поле зрения. Костя охотиться не любил, жалко ему было местное зверье, которое собиралось в оазисе вокруг деревни. Божьи твари, жалел он их и поэтому выходку Чебота воспринял негативно. Зачем зря убивать? Но Чебот обиделся и в течение всего утра ни с кем не разговаривал, только знай себе крутил своим приплюснутым носом, как заяц, нюхал воздух и был крайне недоволен, что ему не дали поохотиться. В наказание за строптивость Большаков заставил его вычерпывать из баркаса воду. Костя взялся помогать. Телепень, который вчера перебрал, понадеявшись на свои способности хорошо переносить алкоголь, сегодня мучительно страдал, то зеленея, то бледнея, и к работе способен не был. Петр Сергеевич и Дядин тоже, видать, перебрали и «лечились», сидя на прибрежных камнях, потягивая из фляжки самогон и закусывая салом с морским луком.

Пока вычерпали из баркаса воду, пока Большаков возился со свечами двигателя, прошло еще около часа. Вышли, когда уже основательно распогодилось. Перистые облака пропали, вместо них появились белые, веселые, кучевые. Волны стали плоскими, без пены на гребнях. Но как только выскочили за мыс, то появилась и пена, и волны стали повыше, и ветер задул с севера – холодный, пронизывающий, словно острыми иголками. Вот когда Косте пригодилась его «менингитка». Да и куртка, сшитая из добротной шинельной ткани, хорошо защищала от ветра и брызг.

Из-за того что дамбы и дорога над ними были взорваны, Большаков правил восточнее, обходя опасные места с водоворотами. Из-под белой пены торчали остатки бетонных опор, и было видно, как вода бурлит и бьется вокруг камней, словно там плещется рыба.

Справа один за другим вставали форты: Северный-семь, Северный-шесть, и так далее – до огромного и развернутого вширь Северного-три. Костя ожидал, что Большаков сразу же направит баркас к Северному-семь, а потом к Северному-шесть, дабы не терять времени, но Большаков выбрал маршрут вдоль бывших защитных сооружений и, похоже, нацелился прямиком на Кронштадт, над которым торчали тонкие, как иглы, трубы. Костя уже привык, что из этих труб не идет дым, и они наводили на него беспричинную тоску своим обреченным видом. Дядин то ли делал беспечный вид, то ли действительно вчера хорошо расслабился, но только смотрел он на Балтику во все глаза, и было ясно, что она ему нравится. Чебот пришел в себя и радостно скалился при каждом ударе волны, а Телепень, который давеча опрометчиво решил, что против алкоголя у него иммунитет, напротив, валялся на носу баркаса и то и дело хватал ртом воздух, как рыба на берегу, – укачало его и тошнило, и он украдкой смачивал себе лоб забортной водой.

Одному Большакову все было нипочем, словно он вчера не принял на широкую, богатырскую грудь изрядную дозу «наркоза».

Только тогда Костя кое-что стал понимать в тайном плане Большакова и Петра Сергеевича, потому что поймал на себе проницательный взгляд последнего. Ага, сообразил он, это и есть ваш замечательный план: провезти меня вдоль северных фортов, чтобы я вольно или невольно выдал местонахождение засекреченного пункта связи. Умно и хитро. Экономит массу времени. Но эти форты разрушены, там ничего нет. Ракету не спрячешь, а засекреченный пункт связи если и был, то давно засыпан. А ведь их несколько, вспомнил он то, что в него заложили ученые, и невольно заулыбался от чувства собственного превосходства. Такое же непонятное превосходство он испытывал над взрослыми и в деревне Теленгеш. Вот это откуда у меня, понял он и заулыбался пуще прежнего, не в силах сдержать веселья.

Петр Сергеевич отвернулся в тот момент, когда баркас взлетел на волне, и Костя заметил, как у него на лице заходили желваки, он даже не обратил внимания на брызги и опасность, потому что баркас кренился и готов был зачерпнуть бортом морскую воду. Злится, понял Костя, а чего злиться? Сами себя обхитрили. Хи-хи… Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы догадаться. Тут еще Дядин пристал, стал расспрашивать, не помнит ли он, на каком острове находится заветная кнопка. Нет, это не кнопка, снова вспомнил Костя. Это тумблер под красным колпачком, а найти его проще пареной репы. Да только шиш я вам все это подскажу! Потому что вы хитрите, и я буду хитрить тоже.

– Не помню, – ответил он. – Может, это вовсе не на этих островах.

– А где?! – грубо спросил Большаков, и его бас уже не казался Косте добродушным. – Где?! Ты чего нам, парень, голову морочишь?!

– Да не морочу я, – поспешно ответил Костя, и в носу у него от обиды защипало, не хватало еще слезу пустить, и он отвернулся.

И такое у него было открытое и наивное лицо, что никто не посмел усомниться, только Чебот, который знал Костю лучше, сказал:

– Расскажи им все, чего ты молчишь? Знает он, знает, – заверил он Дядина, которому доверял больше, чем самому себе. – Знает. Он и в деревне если что задумает, то ни за что не скажет, пока не реализует задуманное.

– Да? – удивился Дядин и посмотрел на Костю так, словно впервые его увидел.

– Учти, – предупредил вдруг почти враждебным тоном Большаков, – у нас есть средство, которое называется уколом правды. Все расскажешь, что знаешь и чего не знаешь. Так что думай, парень, думай!

После таких намеков Косте расхотелось что-либо вспоминать и он обиженно стал смотреть в море. Берега, откуда они ушли, уже почти не было видно, только серебрилась полоска на горизонте, а потом на фоне этой полоски промелькнула тень. Вертолет, понял Костя. А чего он там делает? Следит за нами? Значит, я прав, кто-то из троих служит кайманам, а это значит, что мне надо его угадать до того, как я пойму, на каком из островов находится засекреченный пункт связи. И действительно, вертолет почему-то не полетел вслед за баркасом, удалился в сторону Сестрорецка.

* * *

Дядин заступился за Костю:

– Андрей Павлович, что же ты такое говоришь? – Он повернулся и нехорошо посмотрел на Большакова, так нехорошо, что если бы кто-то посмотрел так на Костю, то он умер бы от страха.

А Большакову хоть бы хны, как с гуся вода, было ясно, что он ничего и никого не боится.

– Понимаешь, Захар Савельевич, миндальничать у нас нет времени, – спокойно и уверенно пробасил Большаков, правя на остров и глядя вперед поверх голов всех сидящих в баркасе.

Баркас бросало с волны на волну, в какой-то момент рука у Большакова случайно или преднамеренно дрогнула, и всех еще раз обдало холодными брызгами.

– А никто и не просит миндальничать. – Дядин смахнул с лица воду и подмигнул Косте, отчего у него в носу опять засвербело, а на глазах навернулись слезы благодарности к Дядину, которому он раньше не доверял, и он отвернулся, чтобы никто не заподозрил его в слабости. – Надо всего лишь спросить: Костя, ты узнаешь что-нибудь из пейзажа?

– Не узнаю, – буркнул расстроенный Костя. – Я его никогда не видел.

– Вот и все, – обрадовался Дядин. – Всего-то делов. А то: укол правды, укол правды! Зачем вообще угрожать?

– А еще что-нибудь можешь добавить? – спросил Петр Сергеевич таким невинным тоном, будто он не имеет никакого отношения к заговору против Кости.

– То узнаю. – Костя показал пальцем на остров Котлин, над которым возвышался и сиял бело-голубой купол Морского собора.

– Ха-а-а! – обрадовался Дядин. – Вот у него что в памяти есть! А мы гадаем!

– Ну и что? – скептически проворчал Большаков. – На собор каждый дурак внимание обратит. На то он и собор!

– Вот мы сейчас пойдем на него и залезем, – предложил Дядин. – Костя все и вспомнит. Правильно Костя?

– Правильно, – нехотя согласился Костя, и снова в носу у него подозрительно зачесалось, и он уже не подозревал Дядина во всех смертных грехах.

– Ладно, – буркнул Большаков. – На купол так на купол. Поглядим на Кронштадт с высоты птичьего полета, только я во все это не верю. Темнишь ты, парень, ох темнишь, – перевел Большаков на Костю тяжелый взгляд. – С таким же успехом можно на Створный маяк забраться, ближе топать.

– Тю! – сказал Телепень разочарованно.

– А она и не полетит, – уверенно произнес Костя, поднимаясь из-за камня, за которым прятался.

– Почему?! – вскричали все, уставившись на него так, словно видели его впервые.

Даже у богатыря Большакова в глазах появилось удивление.

– Потому что это всего-навсего демонстрация технологий! – выпалил Костя.

Но его фраза произвела обратный эффект. Все быстренько сообразили, что он просто-таки желает оправдаться любым способом.

– Какая, на фиг, демонстрация?! – взревел вконец расстроенный Большаков, еще не веря в такую удачу.

– Я догадался! – твердо сказал Петр Сергеевич. – Я сразу понял, что она не взлетит! – Он выглянул из-за аппарели и посмотрел на башню. – Ешкин кот!

За ним выглянули остальные. И действительно, в башне и торчащей над ней ракете ничего не изменилось.

– Выходит, мы зря прятались? – разочарованно спросил Чебот.

– Не может быть… – сказал Дядин, который один из всех был искренне рад фантасмагории, которая произошла в форте Милютин.

– Единственное объяснение – это демонстрация намерений, – заявил Петр Сергеевич таким серьезным голосом, будто бы сам что-то понимал, но все ему поверили. Петр Сергеевич посмотрел Костю и задумчиво спросил: – Что же у тебя еще припасено? А? Ешкин кот…

– Не знаю, – настороженно ответил Костя, на всякий случай отступая на шаг.

А сам подумал, что вроде бы у него в запасе больше никаких фокусов нет. Голова была пуста, как хорошо выеденный арбуз.

– Так это обманка?! – взревел Большаков.

– А я о чем? – ответил Петр Сергеевич. – Молодец, пацан, уважаю. – А потом схватился за голову: – Это ж надо! Если нам демонстрируют такие технологии, то что на самом деле скрыто от взгляда. Американцы лопнули бы от зависти!

– Да-а-а… – согласились все с умным видом, и очевидность грандиозной идеи встала перед ними во всем своем величии.

А Дядин растерянно спросил:

– А где тогда настоящая ракета? – И посмотрел на Костю так, словно Костя был совсем не Костей, а каким-то жутким монстром. – А мы не узнаем, – объяснил он довольным тоном Петру Сергеевичу и Большакову. – Ах да русские! Ах да сукины дети! Вот закрутили! Не выкрутишь! Фиг вам всем! – Дядин действительно скрутил дулю и показал ее в сторону запада. – Не на тех нарвались. Голову даю на отсечение, что это то ли наноматерия, то ли что-нибудь похлеще! – Он снова выглянул из-за аппарели. – Вот, пожалуйста! – произнес он довольным тоном. – Сами убедитесь!

– Так что, ракета не полетит? – словно проснулся Телепень, который ничего не понял.

Плохо быть безграмотным, решил он и дал себе слово, что когда вернется в деревню, то первым делом научится читать, а потом выпросит у Кости за две банки сгущенки «Справочник молодого моряка».

– Не полетит, сынок, не полетит… – утробно-глухим голосом произнес Большаков. – Так можно инфаркт на ровном месте получить. Ты Костя так больше не делай! Предупреждай заранее. Можете успокоиться, – весело обратился он ко всем, – это одна сплошная профанация идеи «мертвая рука-два», а никакая не демонстрация технологий. Обман чувств. Феерия! Нет никакой «мертвой руки-два»! Нет!!!

– То есть?.. – так ничего и не понял Телепень.

– А есть один сплошной обман, – торжественным тоном заключил Большаков. – Обман!!! Сами себя обманули! Ха-ха-ха!

И так он был рад, и так возгордился непонятно чем, что едва не выпрыгивал из собственных штанов, а Косте сделалось обидно до слез. Он и сам не знал, что ответить. Выходит, что он еще раз всех подвел? А как же форт Александр I, на который он надеялся, как на запасной вариант? Выходит, все насмарку?

В отчаянии он смотрел на башню. Башня принимала прежний вид: с вершины ее пропал остроконечный кончик ракеты, сама башня осела, перестала блестеть, как металл, и стала прежней, какой они видели ее в самом начале.

Костя подумал: «О чем не плакал, о том не споешь» – и подался к баркасу. Ему было не просто грустно, ему было очень грустно. Переться за тридевять земель, чтобы опозориться. Так хорошо все начиналось, и на тебе: ракета не взлетела, и праздник закончился, не успев начаться.

Чебот пристроился рядом и таинственно зашептал:

– Да ладно тебе. Найдем мы эту твою красную кнопку. Ты мне веришь?

– А нет никакой красной кнопки, – ответил Костя, хотя на душе у него скребли кошки.

– А что же есть? – спросил Чебот.

– Тумблер под красным колпачком.

Чебот посмотрел на него, как на полного идиота, и отстал, решив, что Костя окончательно и бесповоротно спятил.

Глава 10
Заветная кнопка

– Ничего, бывает… – добродушно и снисходительно гудел Большаков, большой, грузный, как медведь перед спячкой. – Не огорчайся, сынок. – И великодушно похлопывал его огромной рукой по плечу.

Он вдруг стал добрым, веселым и хлебосольным, затащил всех в Итальянский дворец на берегу Итальянского же прудика и почти насильно накачивал даже не суперпахучим первачом, а отличным хлебным вином – полугаром. Был многословен не в меру. Однако в глазах у него таилось знакомое коварство зверя, который только и ждет удобного момента, чтобы напасть со спины. Казалось странным, что несостоявшийся полет ракеты придал ему столько душевных сил, будто он не переживал за судьбу Родины, а довольствовался малым – ежеминутным возлиянием.

Костя же, наоборот, переживал и за Родину, и за свое падение и поэтому выпил всего-то на палец того полугара. Не пойму, чему он радуется? – ломал он голову, – плакать надо. Опять америкосы вышли сухими из воды, а мы обосрались.

– Все тип-топ! – орал Большаков и пробовал танцевать чечетку, но у него плохо получалось. – Все тип-топ! – И приплясывал, поднимая пыль своими огромными, как лыжи, ножищами.

– Не огорчайся, у нас есть еще попытка! – вторил ему Петр Сергеевич, по-деловому звякая кружкой и одобрительно наблюдая, как Большаков подливает в нее божественный полугар. – Утром пойдем на форт Чумной!

Чумным фортом назывался форт Александр I. В те далекие времена, когда он утратил свое военное предназначение, в нем изучали и испытывали противочумную вакцину, поэтому его стали называть Чумным.

– Выпьем за Костю! – орал Чебот. – Выпьем за нашего брата!

– Ура-а-а! – восторженно кричал Телепень.

– Выпьем! – кричал Большаков. – Он нам глаза открыл!

Дядин же воротил морду и отказывался пить. Презирает, думал Костя и уходил куда-нибудь в угол, подальше от жалеющих его глаз, глядел в окно на блестящую поверхность Итальянского пруда и полагал, что ему никогда не подняться даже в собственных глазах.

Чебот, сын полупопа-полушамана, так тот вообще панибратски лез обниматься – снова пьяненький и веселый, как на танцульках в деревне. Только в деревне отец с матерью ему живо голову отвернули бы, а здесь было некому, вот он и напился сызнова. Везет тем, у кого короткая память, думал Костя, а я так не могу.

К его досаде, напились все, только непонятно – на радостях или с горя. Скорее всего с горя, тяжело думал Костя, избегая соболезнований, от которых его просто с души воротило. Ему хотелось крикнуть: «Да оставьте меня все в покое! Я провалил задание века. Меня презирать надо! А вы!..» – но молча терпел дружеское подтрунивание. Казалось, речь шла о какой-нибудь ерунде, например о неудачной рыбалке или о гнилой картошке, которую не уберегли до весны. А ведь на кону судьба России! – думал он зло. А мы ее бездарно пропиваем. Эхе-хе… После криков и тостов он впал в лихорадочное состояние неудовлетворенности: «Что делать?! Что делать?! Что делать?!»

Чебот знай себе наливал всем без разбору, и периодически показывал Косте большой палец, и радостно говорил, как он его уважает и любит, а Костя воспринимал его слова совсем не в том смысле, как понимали его все, а в смысле, что и на старуху бывает проруха и что он даже не обмишурился, а просто крепко и безнадежно сел в глубокую-глубокую лужу и не выбрался из нее. И хотя Петр Сергеевич периодически кричал, что он по-прежнему верит в Костю и что утро вечера мудренее, ситуация от этого не менялась, репутация Костина была основательно и безоговорочно подмочена. А то, что Петр Сергеевич собирался ехать поутру в Чумной, то бишь в форт Александра I, то это еще ничего не значит.

День клонился к закату. В свои права вступала белая ночь, а это означало, что облака, днем выглядевшие веселыми и невесомыми, сделались черными и грозными, потому что солнце упало за горизонт и подсвечивало их, как фонарь на огромной-огромной сцене, сбоку.

Костя вконец расстроился и сбежал по широкой мраморной лестнице Итальянского дворца на улицу. Было тихо, сонно, как у них в деревне, и Косте в очередной раз захотелось очутиться дома, выспаться в мягкой, теплой постели, увидеть Верку Пантюхину, а главное – побыстрее забыть неудачу с засекреченным пунктом связи, забыть, как дурной сон. Нет никакого пункта, думал он, нет, и баста! Приснилось мне все! Ничего не выйдет. Не спасем мы Россию. И так ему сделалось горько, что он сел на древнюю пушку и бездумного стал глядеть на воду Итальянского пруда. И не было ничего хуже этих душевных терзаний.

За волнениями и тревогами дня Костя с удивление обнаружил, что почти совсем не помнит Аманду. Теперь она представлялась ему чем-то далеким, словно все, что произошло между ними, произошло не с ним, а с кем-то другим, просто очень хорошо знакомым человеком. Верка же Пантюхина, наоборот, снова заняла все его мысли. Завтра отправлюсь домой, глядишь, к осени доберусь, а там и свадьбу сыграем, думал он, не веря самому себе, если, конечно, Верка меня ждет, думал он с надеждой, которая свойственна каждому человеку, и если… если она меня простит. И все-таки червячок сомнения грыз его. Как же так получается, думал он, неужели ученые и военные ошиблись? Он ломал над этим голову, но не мог прийти ни к какому решению.

На стене дома криво, на одном гвозде висела табличка: «Улица Макаровская». Она была знаком минувшей, давно ушедшей эпохи, возврата к которой нет и не будет. А во всем виноват один я, терзал себя Костя. Понадеялся на русский авось и сел лужу. Как теперь жить с этим, ума не приложу! Верка запрезирает, и вообще вся деревня отвернется. Бежать надо, думал он, бежать!

Из Итальянского дворца вышел Дядин, но, в отличие, например, от Большакова, задумчивый и грустный. Он тактично хмыкнул в кулак и сказал сиплым голосом:

– Ты думаешь, я его не проверил?

– Кого? – удивленно спросил Костя, чувствуя в душе бездонную пустоту, в которой не было места ни системе «мертвая рука-два», ни Кронштадту, ни славному Санкт-Петербургу – вообще ничему, словно жизнь остановилась, замерла на полном бегу.

В его представлении, все было кончено и можно было разбегаться по домам. Только, для того чтобы бежать, нужны были душевные силы, а их у Кости как раз и не было.

– Большакова, – сказал Дядин таким трезвым тоном, что Костя удивился, хотя видел, как Дядин махом осушил полкружки крепчайшего полугара.

– А-а-а… не все ли равно… – обреченно махнул рукой Костя. – Все кончено…

– О-о-о… – всепонимающим тоном протянул Дядин. – О-о-о… А ну-ка пойдем… – Он крепко взял Костю под руку и потащил из-под ночной тени Итальянского дворца. – Пойдем, пойдем…

Костя покорно дал себя увести к набережной пруда, где росла густая сирень, и там расчувствовался, едва не заплакав. Ему вдруг захотелось ткнуться в широкую грудь Дядина и поведать ему обо всех своих печалях и несчастьях. Но он, конечно же, этого не сделал. Не подобает теленгеру проявлять слабость духа.

– О-о-о… – в третий раз произнес Дядин, и его узкое лицо показалось Косте похожим на лезвие клинка. – Да ты раскис, парень?! Раскис! Окстись! Запомни, бороться нужно до последнего вздоха, иначе мы не победим!

– С кем бороться-то и как?.. – печально спросил Костя.

– Ну, с кем, известно, – сказал Дядин. – А как, ты мне сам расскажешь!

– Я и борюсь… – уныло ответил Костя, глядя, как на поверхности пруда играют ночные мошки.

– Оно и видно, – насмешливо согласился Дядин, а потом произнес то, отчего у Кости по спине пробежал мороз. – Большаков-то наш не человек!

– А кто?! – выдохнул Костя и заметил, что Дядин вовсе не грустен и не печален, как казалось ему вначале, а, наоборот, как тогда в Петрозаводске, подтянут и настроен решительно.

– Я думаю, он гранбот, – сказал Дядин таким тоном, от которого у Кости мурашки побежали по телу. – У пиндосов тоже свои высокие технологи.

– Так… э-э-э… гранботы людьми не бывают… – Костя наклонился к Дядину, как кролик к питону, притянутый его взглядом, желая уточнить смысл услышанного.

– Откуда ты знаешь? – испытующе блеснул глазами Дядин.

– Вы же сами… Захар Савельевич… говорили, что только кошками и обезьянами.

– Нет, я ничего не говорил, это тебе показали кошку и обезьяну, а гранбот может принимать любой облик. Мы же не знаем, правда?

– Правда… – согласился пораженный Костя. – Значит… значит, что?..

Он боялся поверить в то, что не все еще кончено, что есть еще хотя бы один-единственный шанс и Дядин сейчас его подскажет.

– Значит, надо начинать заново, – непререкаемым тоном заявил Дядин.

– Когда? – спросил Костя. – Когда, Захар Савельевич?! – воскликнул он.

Он не мог собраться с мыслями, от радости они у него разбегались во все стороны, как блохи, но он, боясь сглазить удачу, даже и не думал ловить их и делать какие-либо выводы.

– Тихо! – предупредил его Дядин. – Сегодня ночью. Прямо сейчас.

У Кости отлегло от души.

– А как же?.. – Он мотнул головой в сторону Итальянского дворца, в котором окна на втором этаже были весело освещены.

Там еще остались Чебот и Телепень, которых он ни при каких обстоятельствах бросить не мог. Не по-деревенски это было бы, не по-теленгерски.

– Спокойно, я по порядку объясню, – сказал Дядин таким ясным голосом, что Костя невольно снова вернулся к мысли об отмщении. Оказалось, что еще не все потеряно. – Я послал Чебота проведать моего старого знакомого. Он живет недалеко от Морского собора. Человеку этому можно доверять. Он прошел войну и остался жив. Зовут его Сашей Брагиным.

– Брагиным?! – крайне удивился Костя и понял, какое у него, должно быть, сейчас глупое лицо. – Брагиным… Брагиным… – вспоминал он знакомое имя. – Брагиным… Старшим лейтенантом Брагиным! – воскликнул он. – Не может быть! Ведь у меня здесь… – он поспешно похлопал себя по груди, – его фронтовой дневник!

– Отлично! – поддержал его Дядин. – Таким ты мне больше нравишься! Теперь ты сам понимаешь, что Брагину можно доверять.

– Старший лейтенант Брагин… – все еще никак не мог поверить Костя. – Здорово! А я думал, он погиб.

– Брагин – уникальный человек, – объяснил Дядин. – Один из миллиона, кого не взяла чахомотка. Врожденный иммунитет у него, я так думаю. Так вот, Саша, а точнее, Александр Викторович рассказал, что американцы здесь все перерыли, а настоящего Большакова заменили гранботом.

– А что стало с настоящим Большаковым?

– Что может стать с таким человеком? – в свою очередь спросил Дядин и сам же ответил: – Убили Большакова, чтобы замести следы. А этот, уж не знаю, как его назвать, появился совсем недавно и Брагина не узнал.

– Вот в чем дело! – воскликнул пораженный Костя. – А Петр Сергеевич?

– Петр Сергеевич свой, то ли пиндосы чего-то не учли, то ли, наоборот, перемудрили, но Петра Сергеевича он признал сразу, и, похоже, потому, что Петр Сергеевич всегда на виду в городе и пользуется огромным авторитетом, и ты наверняка вышел бы именно на него. Видишь, какой тонкий расчет у пиндосов? А о Брагине никто не помнит, никто о нем ничего не знает. Живет себе одинокий человек тихонько и незаметно. Рыбку на моле ловит.

Костя так был благодарен Дядину, что ему хотелось спросить со слезами на глазах, почему он с ним никогда так не разговаривал, почему не объяснял, что к чему, дружески и понятно. Может быть, тогда я быстрее нашел бы эту заветную красную кнопку, то бишь тумблер под красным колпачком, думал он с облегчением.

– Так это его мы утром заметили? – спросил он. – У маяка?

– Его-его, – согласился Дядин.

– А как же я? – удивился Костя.

– А ты все правильно делал, до последнего времени, пока не пал духом.

– Что же нам дальше делать?! – воскликнул Костя так громко, что Дядин приложил палец к губам:

– Тихо!

Они прислушались. Было тихо, пахло цветущей сиренью, из окон дворца доносились пьяные голоса.

– Сейчас вернемся поодиночке, будто мы с тобой не виделись. А когда все улягутся, пойдем туда, где красная кнопка.

– Тумблер, – сказал Костя, – под красным колпачком.

– Отлично! – согласился Дядин. – Пусть будет тумблер под красным колпачком. А теперь иди, я за тобой.

Костя замялся:

– Простите меня, Захар Савельевич, я ведь вас подозревал… ну, что вы на американцев работаете.

– Ничего страшного. Это нормально. Вел ты себя естественно. Наоборот, мне помог.

– В чем? – удивился Костя, счастливый, как никогда, готовый подпрыгнуть до небес и схватить луну.

– Заморочил ты всем голову. Вот Большаков и дал маху, и расшифровал себя. Слышишь, как радуется?

Действительно, из освещенных окон доносился радостный бас Большакова, ему тонким фальцетом вторил Телепень. Пели они, страшно фальшивя, какие-то непонятные песни.

– Мы поэтому еще и живы, что он ничего не заподозрил, а то бы здесь уже была морская пехота США или люди-кайманы.

– А почему он меня сразу не убил? – спросил Костя.

– Потому что им надо было удостовериться, во-первых, что ты один и больше никого из «мстителей» нет, во-вторых, им твердо надо знать, где находится заветная кнопка, в-третьих, где располагаются ракеты системы «мертвая рука-два». Уверен, что он уже сообщил своим, что ее не существует, и там тоже от радости хлещут виски. Нам же надо торопиться в любом случае: вдруг они подстрахуются, и тогда мы действительно до утра не доживем.

Костя еще раз посмотрел на освещенные окна Итальянского дворца и подумал, какие они коварные и подлые, эти самые америкосы.

* * *

Он вернулся во дворец в тот момент, когда Телепень, держась за стенку одной рукой и пошатываясь, окроплял мочой чьи-то апартаменты на первом этаже, напевая при этом: «Не одна в стогу я ночевала…»

– А-а-а… это ты… – увидел он Костю и, не справившись с гульфиком, рухнул на антикварный диванчик в двух шагах от собственной лужи. – Я тебе одно скажу, как другу, – пробормотал Телепень, изучая потолок у себя над головой и заваливаясь на бок, – не верь, никому не верь, особенно э-э-э… – И уснул, забыв закрыть глаза.

– Кому?.. – не понял Костя, но Телепень уже храпел во всю ивановскую, так, что по углам дрожала черная паутина.

Если и Чебот набрался, подумал Костя, подступая к широкой мраморной лестнице, то что же с ними делать?

– Мальчишка-то не такой простак, каким кажется: боялся, что когда мы узнаем о кнопке, то убьем его, – услышал он голос Большакова и замер, занеся ногу над первой ступенькой.

На верхней площадке у окна стояли Большаков и Петр Сергеевич. Петр Сергеевич курил, и сизый дым растекался во все стороны. Костя пригнулся и юркнул под лестницу.

– Красной кнопки не было, – напомнил Петр Сергеевич.

– Ну! – радостно гудел Большаков. – Какая разница?!

В общем-то, ему все рано: была или не была, подумал Костя.

– Зато была ракета, – напомнил Петр Сергеевич.

– Вот за это мы его и…

– А зачем его убивать? – спросил Петр Сергеевич, – если нет никакой кнопки и ракета сама собой растворилась?

Петр Сергеевич был изрядно пьян. Большаков же был трезв как стеклышко и говорил, как всегда, весьма самоуверенно.

– А на всякий случай, – объяснил он. – Он же больше нам не нужен?

– Не нужен, – подумав, согласился Петр Сергеевич. А потом словно очнулся: – Но чего-то я тебя не пойму, – возразил он, кивая головой, как китайский болванчик. – Вот если бы я не знал тебя, дурака, лет сорок, то подумал бы, что ты не Андрей Павлович Большаков, а другой человек, а так я тебе хочу возразить: нас и так мало осталось. Каждый человек дороже золота стал, а ты: всех убивать. Видать, остров на тебя плохо действует. Пацанов отпустить надо. Какой с них спрос? Ешкин кот…

– Плохо, не плохо, а дело я свое знаю, – упрямо ответствовал Большаков. – Убьем, и точка!

– Ну как знаешь, – неожиданно дал добро Петр Сергеевич. – А я ведь знаю, кто такой Дядин.

– Кто? – лениво заинтересовался Большаков.

– Настоящая его фамилия Гущин. Я-то помнил его в форме, а здесь он при косичке да старый.

– Ну и что? – спросил Большаков.

– А то, что он – Гущин Арсений Демьянович, служил в разведке. Был он тогда майором и приезжал к нам в штаб корректировать планы между погранцами и моряками.

– Ах, вон оно что?! – удивился Большаков и, подумав, добавил: – Тем более надо всех… Зачем нам бывший разведчик?

– Конечно, – беспечно согласился Петр Сергеевич. – Конечно… ведь бывших разведчик не бывает.

– А я тебе о чем… – добродушно загудел Большаков. – Неспроста он здесь… неспроста… Ну да утром мы во всем разберемся, – пообещал он.

– Разберемся… – снова согласился с ним Петр Сергеевич.

Они ушли пить свой полугар и вести странные разговоры. Не успел Костя развернуться, чтобы бежать за Дядиным, то бишь Гущиным Арсением Демьяновичем, как тот оказался рядом.

– Я все слышал… – сказал он. – Ты вспомнил, куда надо двигать и что делать?

– Помню, – ответил Костя. – Я все помню.

– Действуй, а я твоих друзей вытащу из беды.

Костя, счастливый, как никогда, выскочил на улицу и понесся в порт.

* * *

Он пересек Синий мостик, и Итальянский дворец скрылся за развесистой рябиной, которая так благоухала в ночи, что от ее запаха слегка кружилась голова. Впрочем, Костя знал, отчего кружится голова – оттого, что он плохо понимает, что надо делать и как надо поступать. Конечно, если бы Дядин, рассуждал Костя, открылся сразу, может быть, мы ракеты запустили бы еще вчера. А с другой стороны, Большаков точно не позволил бы мне добраться до засекреченного пункта связи. Тогда, может быть, все к лучшему. В Косте проснулись азарт и холодный расчет. Если он такой хитрый и дальновидный, то зачем напился? Да и не напился он вовсе, проклятый гранбот, а… а… следит за мной! Костя с перепугу оглянулся: площадь перед дворцом была пуста, брусчатка блестела под холодным светом луны. Но это еще ничего не значит, решил он, засада может быть где угодно.

Вначале он бежал по пустынным улицам, потом перешел на быстрый шаг, потому что луна скрылась за облаками и сделалось темно, а в темноте можно было запросто переломать ноги. Город без людей быстро сделался старым, ветхим, разбросал везде камни, сучья, а то и вообще повалил деревья, и их, конечно же, никто не убирал. К тому же почти на каждом углу ржавели старые машины.

Потом Костя снова подумал, что если Большаков такой хитрый, то почему не следит за ним именно сейчас? Не может быть, чтобы я его перехитрил. Так не бывает. Мне все время не везло. Он осторожно передвигался от одного дерева к другому, вслушиваясь в неясные звуки ночи. Но город был тих, и Костины шаги одиноко прозвучали вначале в Сквере подводников, потом у длинных мрачных казарм, тянувшихся с правой стороны улицы. За каналом Амазонка сразу открылась водная гладь Каботажной гавани. Выглянула луна, и тени легли на землю. Косте сделалось не по себе, осталось всего-то обойти гавань и попасть на дамбу, которая вела к форту Петр I. Если кто и подкарауливает меня, думал он, то только на дамбе, потому что ее никак миновать нельзя. Из-за страха он пошел не по берегу, где его можно было увидеть издали, а – лесом, и через пять минут понял, что заблудился. Пришлось повернуть влево и пробираться через буераки, пока между деревьями не блеснула вода.

Вот тогда-то он и почувствовал запах костра. Ветер приносил его издали, с моря. Это было плохим знаком. Кто будет жечь костер ночью? Только засада, рассудил он, выбираясь на дамбу. Замерзли, должно быть. Греются. Минут пять он провел в кустах, безуспешно вглядываясь в сумрак, пока не разглядел, что костер горит на внутренней стороне гавани. Только идиот его будет жечь, полагая, что никто не заметит, с некоторым превосходством подумал Костя. Он взобрался на дамбу и едва не разбил себе нос, споткнувшись о рельсы. Дальше он только и делал, что полз, потому что идти в полный рост было страшно и потому что на дамбе чувствовал себя как никогда уязвимым. Так он преодолел на брюхе все двести метров до блокгауза и, полагая, что его стерегут как раз там, где кончаются рельсы, спустился по опоре вниз и по колено в воде добрел до каменной стены. Здесь тянулись старые причалы, и стена убегала вдоль берега до самого правого фланга форта. Костя начал взбираться по металлической лестнице, достал пистолет, высунулся и осторожно оглядел пирс. Теперь запах дыма чувствовался очень хорошо. Костер жгли по другую сторону форта.

Двухэтажный блокгауз внутри оказался пуст. Лестницу устилала многолетняя пыль, бойницы слепо смотрели на Кронштадт, и отсюда же хорошо было видно сидящего у костра человека, который был занят тем, что, устроившись на плащ-палатке, преспокойно читал себе при свете костра книгу. Ну теперь он никуда не денется, самодовольно решил Костя, снимая сапоги и выливая из них воду. Он отжал портянки и снова обулся. Можно было действовать. Человек у костра как ни в чем не бывало продолжал чтение с таким видом, словно его больше ничего не заботило.

Костя взял незнакомца на мушку, как его учил Рябой. И вдруг незнакомец показался ему чем-то знакомым, словно он где-то и когда-то его видел. Подожди, сказал он сам себе, кто он? В следующее мгновение его осенило: так это же старший лейтенант Брагин, о котором говорил Дядин! Костя опустил пистолет и покрылся холодным потом. Слава богу, что я не выстрелил! Он представлял его себе точно таким – бывалым, битым жизнью человеком и, конечно, большим любителем книг, а еще романтиком и поэтом.

– Эй, парень!.. – позвал его Брагин, даже не обернувшись. – Иди сюда! Я тебя давно уже заметил, еще на дамбе…

Я и не прячусь, подумал пристыженный Костя и вышел из блокгауза, убрал пистолет в кобуру. Он испытал облегчение оттого, что ни в кого не надо стрелять. Брагин отложил книгу и поднялся.

– Потом ты плескался в бухте, – объяснил он. – Потом карабкался по лестнице, потом выливал воду из сапог.

– Простите… – покраснел Костя, – обмишурился.

– И все потому что у меня абсолютный музыкальный слух. Я, брат, каждую ноту слышу.

– Я думал, что здесь засада, – еще больше стушевался Костя. – Зачем вы костер палите? Вас видно за три километра.

– Маскировка, брат, – объяснил Брагин, рассматривая его из-под козырька бейсболки с большим интересом. – Большаков знает, что это я – одинокий, никчемный рыбак, и поэтому ему волноваться не о чем, а если буду таиться, он сразу забеспокоится.

Был он не стар и не молод, что-то среднее. Седой и худощавый, с глубокими складками на переносице, он производил впечатление если не больного человека, то по крайней мере не очень здорового. Одет он был в старую армейскую куртку-реглан, а на ногах крепкие берцы. Обычный мужичок, потрепанный жизнью, которого встретишь в любой деревне, решил Костя, только отточенные движения выдавали в нем военную косточку.

– А у меня ваш дневник есть, – сказал Костя, испытывая непонятное волнение.

Если бы он был постарше, он понял бы, что ему просто приятно иметь дело с хорошими людьми.

Костя полез во внутренний карман куртки.

– Правда? – удивился Брагин, и лицо у него на какое-то мгновение сделалось беззащитным. – Где ты его нашел?! – почти вскричал он, хватая свой блокнот как величайшую драгоценность.

Несколько мгновений он рассматривал его, не в силах совладать с волнением. Потом на его лице отразилось восхищение.

– Это ж надо! – воскликнул он и с благодарностью посмотрел на Костю.

– Там… – сказал Костя, не без сожаления расставаясь с дневником, потому что за делами и спешкой не успел его дочитать, ему было интересно, чем кончилась история любви старшего лейтенанта и Сони К.

– Спасибо, парень, – дрогнувшим голосом ответил Брагин. – Спасибо… Я его потерял в Санкт-Петербурге.

– А вы мне расскажете, что было потом? – спросил Костя, хотя вопрос был не ко времени. Но когда еще у меня будет время? – подумал он, нет у меня времени.

– Расскажу, все расскажу, – пообещал Брагин, заливая костер водой из котелка. – А теперь нам пора двигать, скоро начнет светать.

И действительно, свет над водой стал ярче, и утренний туман наползал со стороны залива, скрадывая очертания форта. Его чернеющие амбразуры смотрели в сторону пролива, словно ожидая оттуда дурной напасти. Вот и мы, подумал Костя, как и старая крепость, тоже ожидаем напасти от Большакова, от людей-кайманов, от пиндосов. Запугали нас всех. Ну теперь уже недолго.

– Погода благоприятствует задуманному, – по-военному сказал Брагин.

И Костя словно вспомнил его слова. Это уже было, думал он, мы уже встречались и плыли в тумане, только я не помню, чем все это кончится. Значит, все идет по плану, успокоил он сам себя, хотя, как и любого человека, его терзали сомнения.

Они спустились к воде, где стояла лодка, и Брагин, усаживаясь в нее, сказал:

– Война, брат, штука страшная. Все, кого я знал, уже умерли. Я последний из могикан.

Костя не понял, кто такой «последний из могикан», а просто спросил, берясь за весла:

– От чахомотки?

Брагин ответил не сразу, оттолкнулся от опоры, и лодка бесшумно скользнула на глубину. Костя взялся грести.

– Кто от чахомотки, кто от ран и радиации, – нехотя сказал Брагин. – Мне повезло, я уцелел, может быть, один на миллион. Никто ведь не считал.

Некоторое время они двигались в полной тишине. Хороший мужик Брагин, подумал Костя, и дневник у него классный, и вообще он мне нравится. Его бы к нам в деревню. Нам хорошие люди ох как нужны. Мы бы с ним дружили, ходили бы на рыбалку, раз он ее так любит.

– А что потом было, ну, когда вы получили ракеты? – не утерпел он.

– Потом? – переспросил Брагин и снова некоторое время молчал, должно быть вспоминая свое боевое прошлое. – Потом, брат, все очень просто: дали последний залп по противнику и на этом война для нас закончилась.

– Почему? – удивился Костя.

В его представлении, война – это нескончаемая вереница боев и побед. Но, оказывается, не всегда и не на каждой войне, а вовсе даже наоборот – за последним залпом следует поражение.

– Ну, в смысле, мы, конечно, еще сражались. Может быть, неделю, а может, чуть больше, бегали по лесам и болотам, пока армия окончательно не легла костьми от чахомотки. Американцы только на нее и рассчитывали и нас почти не бомбили и не били термоядерными. Инфраструктура им нужна была. Так что они просто ожидали, когда мы вымрем. Время играло против нас.

– А теперь оно за нас! – твердо сказал Костя.

– А теперь за нас, – согласился Брагин, – теперь мы короли, если, конечно, все получится.

Должно получиться, подумал Костя и на всякий случай скрестил пальцы.