Kitabı oxu: «Строгий отчет»

Name: Строгий отчет
Author: Михаил Хлебников
ISBN: 978-5-6049652-9-0

Михаил Хлебников

Şrift:

* * *

1. Die erste kolonne marschiert, die zweite kolonne marschiert…¹

О критике и (его) капитале

Коллега Арсений Гончуков недавно обратил внимание на высказывание Алексея Иванова о современной отечественной критике. Цитата: «Литературная критика как институт, увы, умерла. Критики превратились в блогеров. Чем отличается блогер от критика? Поясню, пользуясь пищевой метафорой: блогер рассказывает о вкусе блюда, а критик – о рецепте. Нынешние критики заняты трансляцией своих впечатлений, хороших или плохих, а мне их впечатления неинтересны, потому что о вкусах не спорят. Спорят о содержании, о смыслах, а вскрывать смыслы критики уже не умеют»². Слова Иванова зацепили частной правильностью – и явным непроговариванием чего-то большего.

Для понимания ситуации воспользуюсь терминами из хорошо забытой политэкономии. Кто-то, возможно, упрекнет меня в забвении гуманистических традиций русской литературы, а кто-то, вспомнив студенческие годы, похвалит за «ламповость».

Итого. Все мы, пишущие люди, обладаем «литературным капиталом» – величиной изменяемой, зависящей от внешних обстоятельств. Первый и важнейших из факторов – состояние рынка. Сегодняшний «литературный рынок» постоянно сокращается, следствием чего выступает его монополизация. «Одно издательство, одна серия, один главный автор». Единственно радующий момент, что на поступательном пути вниз мы еще не дошли до отметки «один главный критик».

Есть Акунин, который пишет исторические детективы. Пелевин ежегодно выдает по культовому роману о жизни. Прилепин – штатный бунтарь и ниспровергатель основ. Издательство, которое сегодня действительно одно, не нуждается в новых именах. На них элементарно не хватает читателей. Да, что-то издается для «ассортимента», полки нужно заполнять.

В этой ситуации отечественный критик попадает в сложное положение. Написать отзыв на новый роман Виктора Олеговича, который обсудили уже с полсотни твоих коллег? «Мы здесь стояли». Очередность подрывает смысл «критики». Тем более что чем глубже ты копаешь, тем позже напишешь и опубликуешь. Отложенная публикация ставит со всей большевистской прямотой вопрос о читателе. И мы попадаем в очередную «культурно-экономическую» ловушку. Если тебе как критику повезло и у тебя появился читатель, то не спеши радоваться. С вероятностью около девяноста процентов перед тобой не потребитель, а такой же производитель «культурного продукта» – образованный, умело оперирующий понятием «репрезентативность», со вкусом рассуждающий о Лакане и Джойсе. Читатель, который честно зарабатывает на жизнь таксованием или мойкой стекол, нам практически недоступен.

Перехожу к следующей выписке из потрепанной клеенчатой тетради. Падение рынка делает бессмысленными длинные инвестиции. Они попросту не окупаются. Активное освоение социальных сетей выражается не только в размещении семейных фотографий. Многие из нас пытаются там «критиковать». Подспудно в сознании складывается простая формула: «Лайк тебе поставят сегодня, а статью твою не прочитают завтра». Тут я попытался выразить сказанное в «солидном» математическом виде, но, вспомнив свои страдания на уроках алгебры, благоразумно отказался от задуманного.

Итого. Лайк есть лайк. Охотно в сетевые критики идут начинающие авторы, рассчитывающие «заработать имя» с последующей капитализацией. Увеличивает ли лайк наш литературный капитал? Есть ли эффект от «быстрых денег»? Формально – да. В реальности не появилось еще ни одного значимого критика, по-настоящему перешагнувшего границы своей виртуальной популярности. Большинство же поставивших на «сети» вынуждены, как реальные сетевые проекты, прибегать к акциям и дисконтам. В ход идут коммент-ауты. Допустим, ты замечаешь, что «с интересом прочитал “Протоколы сионских мудрецов”, которые заставили задуматься». Или: «у Донцовой есть смешные страницы». Можно вконец распоясаться и дерзко заявить, что Быков³ написал эпохальный для русской литературы роман. Нет таких тем и авторов, на которые нельзя пойти ради трехсот полноценных лайков или комментов.

Но и эта тактика не приводит к каким-то зримым результатам. Заработанный капитал некуда выводить. Рынок за время лихорадочной сетевой деятельности еще больше сократился, инфляция, напротив, бодро выросла. Некоторые творцы впадают в отчаяние и превращаются в каких-то мистических печальников отечественной словесности. От критики недостойных, но почему-то популярных авторов (эффективная тактика, но для иного времени и другого состояния рынка) они переходят к проклятиям в адрес пишущих как таковых. Затем возникает подспудная неприязнь к тем, кто просто владеет алфавитом и может читать. Следующая ступень – признание в усталости от литературы, переход к меланхолическим репостам фотографий кошечек и клипов диско-звезд далеких семидесятых.

Вспомним теперь красивое слово «диверсификация». В последнее время мы слышали и даже видели попытки вложений в другие активы. Думаю, что проект «Культурный ПЗДЖ» уже знаком многим. Татьяна Соломатина выразила желание говорить о книгах без цензуры. Непонятно, правда, где она существует, эта самая цензура. Многие из авторов мечтают стать ее жертвами. Но, увы, цензура – признак социальной значимости литературы, который нужно еще заслужить и выстрадать. Мимоходом отмечу, что постмодернизм стал фактом нашей культуры еще двадцать лет тому назад, когда в премиальном поле появился Александр Проханов с романом «Господин Гексоген». Стилистика и проблематика книги Проханова ничем не отличались от его ранних романов. Но изменилось наше представление о литературе. Роман превратился в «текст», с которым действительность «разъехалась». Тогда окончательно сформировалось понимание, что текст – это всего лишь текст. В этой ситуации критик и может транслировать лишь свои впечатления. Все остальное требует кавычек.

Возвращаясь к «ПЗДЖу», отмечу, что тактика выбрана правильная. Учитывая охват аудитории, можно рассчитывать на стремительный рост актива. Подкачало исполнение. Ролики тягостно длинные, дерзость сводится к натужному хамству, не спасают даже ненужные вставки из классического кино. Но авторов в общем и Соломатину в частности можно похвалить за то, что они показали, как не нужно делать. Это тоже ценно.

Итожу. Как ни странно, поводы для оптимизма есть. Крах наших индивидуальных проектов можно рассматривать как необходимый элемент этапа накопления капитала. Читателям и авторам не уйти от критиков, выживших в это непростое время. Очень возможно, что литературное «вскрытие» романов Алексея Иванова, о котором он говорит, не понравится автору, и он еще с благодарностью вспомнит о славных литературных блогерах минувших времен.

2020

О березках, сакурах и графоманах, которые нужны поэзии

В тридцатые годы советские писатели практиковали поездки на места, по результатам которых давали строгий отчет. Вот результаты писательского забега некоего писателя Чернявского: «проконсультировал 35 писателей», читал лекции, «держал связь с крайкомом», «согласовывал резолюции», редактировал произведения, проводил занятия литкружков, «выявил 9 графоманов», боролся с «антисоветскими выпадами». Порадуемся за длинное дыхание автора. Обратим внимание на арифметическую четкость результатов, включающих «9 выявленных графоманов». О них – мучениках, перемалывающих тысячи тон словесной руды в современной поэзии, хочу сказать несколько слов. Незлых, как вы увидите.

Борьба с графоманией в советской поэзии объяснялась одновременно прагматично и высокоидейно. Поэзия – прекрасное средство агитации, пробирающее даже малограмотных или аполитичных. Нужные слова в нужном порядке намертво врезались в подкорку. Сочинителей идейно правильных, но плохих стихов ссылали в областные газеты. Там они осваивали искусство рифмованных отчетов о посевных и выплавке чугуна.

В шестидесятые годы графоманов прессовали коллеги. Проблема сместилась целиком в прагматическую область. Речь шла о распределении поездок в Болгарию и покупке кооперативных квартир. Естественно, мы говорим о крупных советских поэтах. Просто талантливые обходились путевкой в Гагры и помощью при постройке дачного домика. На всех не хватало не только Болгарии: каждая сотка в садовом обществе «Парнасец» была под прицелом поэтов-горожан в первом поколении, жаждущих возвращения к истокам. Тогда борьба с графоманами имела свою красную линию – членство в Союзе писателей. После ее прорыва графоман становился молодым, независимо от возраста, поэтом и претендовал на свою малую долю народной любви в виде минимального набора житейских благ.

После крушения Советского Союза профессиональные поэты незаметно растворились. Сейчас можно назвать таковыми лишь пенсионеров, сочиняющих стихи безо всякого ущерба для семьи и поэзии. Казалось, борьба с графоманами должна также утихнуть. Социальные блага делить не нужно в силу их отсутствия. Но тем не менее борьба продолжается. Видимо, она снова, очистившись от материального искушения, приобрела идейный характер.

Недавно я прочитал статью замечательной Яны Сафроновой, в которой она проявила максимальную принципиальность в отношении тех, кто беззастенчиво использует «березки», «рожь», «сосны» и многие другие растения в низких графоманских целях. В статье приведены примеры, многие из которых, действительно, трудно отнести к вершинам русской поэзии. Критик делает общий вывод о «морально-нравственном и художественном уровне». Заканчивается текст загадочной фразой, требующей отдельного толкования: «Если мы так пишем про Родину, находясь в ее литературных пределах, то мы вредим будущей России и лишаем ее читателя». Действительно, так писать не нужно. Будущему России мы не повредим, но за обычный смысл обидно почему-то становится.

Морально-нравственных качеств сочинителей я касаться не буду, так как не знаком с ними. Относить к абсолютным грехам зорко отмеченное «отсутствие культуры интернет-общения», «истерические капслоки» также не буду. Константин Комаров, допустим, иногда «нарушает культуру». Но на высоком качестве его поэзии это не отражается.

Скажу о «березках», «теме войны». Хотим ли мы того или нет, перед нами то, что Юнг назвал архетипами, а теперь именуется «концептами национальной культуры». Поэтому одна из задач критика – увидеть отличие штампа от концепта, как бы внешне они ни были похожи. Концепты настолько укоренены в сознании, что работают сами по себе. «Стихийный стихотворец» использует их автоматически: на стадии «рука к перу». Искушенный эстет отвергает их, ищет собственные тропы во всех смыслах. И здесь, между прочим, присутствует опасность «скатывания в оригинальность».

Для примера приведу поэзию из журнала, в котором работает сама Яна. Практически наугад:

Костлявый,
длинный, неуклюжий,
с кругами темными у глаз,
я в этой жизни тоже нужен –
я говорю не напоказ.
Мой шаг неровен,
речь угрюма,
сутула узкая спина,
но из очков
сквозь карий сумрак
глядит иная глубина.

Да, здесь нет «берез», «ржи», «взрывов войны». Но спасает ли это «иную глубину» от почетного звания нешедевра?

Почему искушенные любители прекрасного так ценят японскую поэзию? Ведь там дремучая традиция, начиная с опостылевшего трехстрочья хокку и семнадцати слогов? Есть даже банальные сакуры, лотосы, холодные ветры и прочие штампы. Но для ценителей поэтического слова устоявшиеся образы обладают особым обаянием и притягательностью. В нашем же случае мы видим исключительно корявость и примитивность.

К тому же напомню, что того же Николая Рубцова в свое время клевали за «вторичность». Мало кто помнит, что он начинал в ленинградской «неофициальной поэзии». И потом неожиданно пришел ко «ржи» и «звезде полей». Исходя из логики критика: Рубцов «скатился», примкнул к «графоманам»? Мне кажется, что в живом развитии поэзии «стадия графомании» – необходимый этап отстаивания архетипов. Кто-то посчитает этот этап отстойным. Но потом внезапно возникает поэт, который заставляет заново почувствовать «жгучую смертную связь» со всем набором «штампов и стереотипов». Потребовались сорок лет после ухода Есенина, чтобы слова и образы снова набрали свою силу и зазвучали в полный голос. Подражательная «есенинщина» неожиданно обернулась явлением большого оригинального поэта. Мне кажется, что сегодня мы переживаем тот самый этап отдыха слова, когда оно настаивается, сохраняя тепло, которое поддерживается неловкими и где-то смешными графоманами. Здесь можно вспомнить слова «преемственность поколений», «хранители очага поэзии», но боюсь, что в таком случае я сам могу стать следующей законной добычей охотников за графоманами. И за меня вряд ли кто-то заступится.

2021

Старикам здесь место. О современной отечественной прозе

Недавно я обратил внимание на интересную тенденцию в западной массовой литературе. Все больше авторов приходят в писательство в возрасте «за пятьдесят». Джон Вердон, автор серии о Дэйве Гурни, опубликовал первый роман в 68 лет. Алан Брэдли издает дебютный роман, положивший начало приключениям Флавии де Люс, в 70 лет. На этом фоне Грегори Дэвис, вошедший в литературу с романом «Шантарам» в 51 год, кажется почти юным. На мой взгляд, «старение» затрагивает всю литературу, независимо от ее этажей. Постепенно оно приходит и в отечественную словесность.

Начну разговор с процессов в читательской среде, которую мы зачастую недооцениваем. Читательский мир переживает непростую трансформацию. Книжная аудитория одновременно сокращается и зримо взрослеет, если не сказать честнее – стареет. Сейчас при самом оптимистичном раскладе основа ее – категория «тридцать плюс» с тенденцией движения к загадочному, интригующему понятию «предпенсионер». На наших глазах сбылось то, чего требовал и не получил сто лет тому назад Столыпин: отсутствие потрясений и относительное благополучие. Выросло хорошее поколение, которое пока не может сделать одного: писать вещи, которые были бы интересны читающей публике.

Что интересного может найти она у молодых авторов, которые выросли в стерильной атмосфере нулевых? Жизненные отсечки большинства из них – выход нового поколения Sony PlayStation, эпическая борьба между вселенными Marvel с DC, Android против Apple. Попытки найти общий язык приводят, например, к появлению «поколенческих» текстов, связанных с темой школьного буллинга. Их популярность объясняется возможностью хоть какой-то межвозрастной коммуникации. Старшее поколение с любовью и благодарностью вспоминает тоталитарное пионерское детство, среднее – непростое взросление на фоне тяжелых девяностых, младшие тоже пытаются на что-то пожаловаться. Их готовы слушать: с нежностью и максимальным сочувствием. Для стимуляции молодых талантов их книги издают, им дают премии, бережно перевозят с одного форума на другой. Некоторые из них выпускают даже программные документы. Например, Артемий Леонтьев не так давно порадовал публику «Манифестом новой российской литературы». В нем он выразил сомнение в необходимости сюжета в литературе: «Серьезная проблема современной отечественной литературы в том, что большинство авторов считает, что проза может писаться только в сфере историй, то есть сюжетов».

Объявленная борьба за язык означает несколько иную проблему. Несмотря на искусственную подпитку, творческий порыв молодого поколения быстро иссякает. Выясняется банальная вещь – им просто не о чем писать. Конечно, можно для второй книги, «отточив языковое мастерство», закрутить текст и описать один день из суровой жизни офисного труженика. Но зачем и для кого? Уже написан «Улисс», повторить такой фокус с хотя бы наполовину сопоставимым эффектом невозможно. Лепить никому не нужный кирпич «на волевых» трудно и скучно. Знакомый нам автор манифеста написал книгу, в которой «обращается к историческому ландшафту Второй мировой войны, чтобы разобраться в типологии и формах фанатичной ненависти, в археологии зла, а также в природе простой человеческой веры и любви». Хорошая аннотация для курсовой работы по культурологии, которая почему-то именуется романом.

К чему это ведет? Отсутствие быстрого успеха, денег и продажи прав на экранизацию заставляет молодых авторов замолкнуть и продолжить полевые исследования офисного мира. Означает ли это оскудение пишущего мира? Нет. Приходят те, кто ценил литературу, но не мог раньше профессионально ею заниматься. Это люди, которые состоялись в нелитературной или окололитературной профессии, решили бытовые вопросы. Для них литература – не путь к славе, а внутренняя потребность, которая всегда жила в молчащем авторе. Прошедшие годы сложились в то, что мы условно называем «жизненный опыт». Параллельно накапливались характеры, ситуации, повороты, которые спрессовались в сюжеты. Длинный разбег дает возможность писать то, что знаешь, и то, что тебе интересно. Нет времени на ощущение себя писателем, нужно просто писать. Ограниченность времени, как бы цинично это ни звучало, также работает на возрастного автора. Опасность исписаться можно считать условной.

Есть в этой ситуации отрицательные стороны? Да, есть, глупо считать создавшееся положение идеальным. Но что-то такое, о чем я говорю, понимали уже давно:

«Летом неохотно работается. Нет ощущения приближающейся смерти, как это бывает осенью – вот когда мы беремся за перо. Пора расцвета проходит у всех – но мы же не персики, и это не значит, что мы гнием. Обстрелянное ружье делается только лучше, равно как и потертое седло, а уж люди тем более. Утрачивается свежесть и легкость, и кажется, что ты никогда не мог писать. Зато становишься профессионалом и знаешь больше, и когда начинают бродить прежние соки, то в результате пишется еще лучше.

Посмотри, что получается на первых порах: творческий порыв, приятное возбуждение – писателю, а читателю ничего не передается. Позже творческий порыв иссякает и нет того приятного возбуждения, но ты овладел мастерством и написанное в зрелом возрасте лучше, чем ранние вещи».

Это написал Эрнест Хемингуэй осенью 1929 года в письме Фицджеральду. Ему было тогда тридцать лет. И он уже был «зрелым». Сегодня для этого нужны десятилетия.

2021

О том, куда уходят критики и откуда они могут появиться

В последнее время много и по делу говорится о том, какой должна быть критика. Ставятся острые вопросы, предлагаются к обсуждению концептуальные вещи. При этом бессознательно огибается проблема – кто, собственно, будет воплощать разработанные принципы и подходы? За методологическими высотами не видно критика как такового. Есть ли он вообще?

В современном литературном пейзаже критик – фигура уходящая. Слава Богу, уходит он не в вечность, а в иные жанры. Если вспомнить имена тех, кто был на слуху последние двадцать лет, выяснится, что большая часть значимых авторов известны теперь в других сферах. Лев Данилкин пишет биографии, Лев Пирогов занимался журналом «Литературная учеба», в преподавание ушел Андрей Немзер. Понятно, что еще больше тех, кто, попробовав себя в критике, опубликовав энное количество текстов, в итоге без особого сожаления сменил сферу деятельности. На мой взгляд, литературная эмиграция объясняется двумя основными причинами.

Первая – эмоциональное выгорание. Автор-критик вкладывается в текст, который многими воспринимается как вторичный информационный продукт. Если представить себе ситуацию, требующую нашей похвалы роману/повести/рассказу, стихотворению и критической статье, то мы без труда отметим, что в каждом случае эпитеты будут резко, качественно различаться. Не от души, но спокойно мы назовем роман великим, стихотворение – пронзительным. Объект похвалы спокойно и с достоинством принимает словесную награду, считая в душе, что все же «несколько недодали, поскупились». Что касается критического текста, то все обходится определением «неплохо». Критик краснеет, смущается, подозревая, что его по доброте сердечной немного перехвалили. При этом автор-критик стремится поддерживать «неплохой уровень». Учитывая количество написанного и, в общем-то, прохладную реакцию со стороны окружающих, рано или поздно возникает справедливое сомнение в необходимости своего занятия. Годы занятий подсобной литературной работой оборачиваются пониманием жизни, прожитой зря… Если прозаик замолчит на два года, а потом выпустит роман, то окружающие выразят законное удивление по поводу высокой скорости его работы. Критик обязан писать все время, чтобы оставаться в актуальном пространстве. Молчание выводит его за рамки профессии.

Вторая причина относится к грешной материальной стороне нашей жизни. Прозаик готов превозмочь страдания, семья деловито отыскивает в магазине продукты с желтыми ценниками. Все ждут, что следующая книга станет бестселлером, после чего поступит предложение об экранизации. Переврут, объемные характеры раскатают в картон. Единственное утешение – гонорар за попранное достоинство художника. У поэтов также есть причины для светлого взгляда в будущее – возможный интерес к стихотворному шедевру со стороны пляшуще-поющего сегмента отечественной культуры. Немного, для красоты поломавшись, творец согласен отдать свои отливающие золотом и вечностью слова на утеху жадной на развлечение публики. Ничего, Пугачева тоже Пастернака с Мандельштамом пела. Не говоря уже о Вознесенском. В общем, все ждут и готовы страдать. Сегодня – от легкого недоедания, завтра – от трагического чувства, что тебя поглотила алчная машина шоу-бизнеса.

В этой ситуации критик спокоен. Он знает, что потолок его успеха – «неплохая статья». Вряд ли кто-то ее экранизирует или даже споет. Можно лишь спеть что-то самому. Жалобно-протяжное. Поэтому количественное и, увы, качественное вымывание критиков из профессии – явление неизбежное. Что следует из этой ситуации?

Во-первых, я не раз наблюдал, как в критику приходят стратегически мыслящие прозаики и поэты. Зорко отметив определенный дефицит критиков и накинув волчью шкуру Зоила, они представляются начинающими Белинскими. Расчет вполне ясен. Заработать «имя», втереться в доверие к издателям и редакторам, а потом достать из-за пазухи теплый от многомесячного хранения роман. Ну а дальше мы знаем. Бестселлер, экранизация, готовность к страданиям зрелого Мартина Идена. Несмотря на определенную расчетливость, стратегия оказывается провальной. Хитроумному автору предлагают вернуться к написанию статьи о последнем романе Водолазакина, а роман опубликовать на «паритетных началах» в «Ридеро».

Во-вторых, возникают явления как бы новые, но при ближайшем рассмотрении воскрешающие память о давно минувших днях. Так, примерно год тому назад появилось объединение так называемых «новых критиков». Они обещали жечь, сечь, бичевать всех, кто позорит отечественную словесность. Таковыми оказались практически все, кто издает книги не за свой счет, а после того получает литературные премии. Есть сайт, на котором публикуются отчеты о порках. Разоблачительные тексты, как правило, не слишком хорошо написаны, но чувствуется «душа». Проблема в том, что сами «новые критики» – опять же несостоявшиеся прозаики и поэты. Их восхождение на Парнас застопорилось на разной высоте. Кто-то напечатал несколько книг, но так и не дождался внимания со стороны города и мира. Кто-то пытался издаться, но был отвергнут туповатыми редакторами. Кто-то просто замыслил что-то шедевральное, но мир также остался холоден. К слову, умение достойно пережить свой литературный неуспех – во многом делает сочинителя писателем. По стилистике большинство текстов «новых критиков» напоминает жалобы пенсионеров доинтернетовской эпохи в компетентные органы: от ЖЭКа до Верховного суда ООН. Упор делается на низкий моральный уровень осуждаемого автора, вплоть до ссылок на статьи УК. Далее указывается на слабое владение предметом. Например, калибр патронов, указанный писателем, в реальности не подходит к конкретному пулемету. Из этого делается вывод о неизбежной духовной и умственной бедности. Общая унылость и однотипность приемов осуждения погасила первоначальный интерес к «новым критикам», которые, как оказалось, совсем и не «новые», и, понятно, не «критики» как таковые.

Но само появление подобного – признак тревожный. Размывается профессиональное сообщество, становятся зыбкими, текучими критерии того, что называется критика.

2021

Об университетских писателях

Не так давно я высказался о возможном и желаемом приходе в литературу «возрастных» авторов. Текст вызвал определенный интерес. Часть аудитории поддержала озвученный тезис. Были и те, кто не согласился. В частности, озвучен следующий аргумент. «Взрослый» автор в свои книги неизбежно привнесет личный опыт. А нужно ли снова читать в энный раз роман о «лихих 90-х»? Не слишком ли много написано, не дать ли теме остыть? Тогда какой актуальный для современного читателя материал может использовать «зрелый» писатель? Законный вопрос…

Тут нужно заметить, что проблема «знания жизни» – одна из причин общего падения интереса к литературе. Интерес к автору с «прошлым» ведет к тому, что неожиданным плюсом становятся факты биографии, которые языком науки обозначаются как «девиантность» и «маргинальность». Алкогольное прошлое считается серьезной заявкой на вхождение в литературу. Преодоленная наркомания идет классом выше: «уникальный жизненный опыт». Отсидка – тут можно рассчитывать сразу на включение в шорт-лист какой-либо престижной премии. При этом отечественных Чарльзов Буковски и Вильямов наших Берроузов все равно как-то не наблюдается. Авторам не о чем писать, поэтому читателю незачем читать. Исторические романы и фантастика даются не всем, да и поляна там достаточно утоптанная. Для сегодняшнего писателя средних лет, но с высокими – то есть нормальными для писателя – амбициями проблема выбора материала – не пустой звук.

Есть ли выход из данной ситуации? Есть. И решение, как говорили раньше, должно носить комплексный характер. Предлагаю обратиться к опыту бездуховного Запада и вспомнить такие понятия, как creative writing и «университетский поэт». Большинство западных университетов и колледжей предлагает программы «творческого письма». Значительная часть преподавательских кадров состоит из действующих писателей. Считаю необходимым использовать накопленный опыт в отечественной высшей школе. И сразу возникнет обоснованное сомнение. Какой из вузов захочет по собственной воле «нанимать» писателя? Механизм же стимуляции достаточно простой. Сделать наличие собственного писателя в университете бонусом при прохождении многочисленных плановых и внеплановых аттестаций и проверок, при составлении рейтингов вузов. Кроме этого, «свой писатель» – важный элемент персонификации вуза, способ выделиться среди себе подобных. Заманивать абитуриентов и их родителей новыми баскетбольными мячами и командой КВН, прошедшей в областной полуфинал, уже несколько старомодно. Необходима индивидуализация.

Очень важно, чтобы «университетский писатель» не был социальным иждивенцем, просто получающим зарплату. Он должен вести разработанный им факультативный курс свободной тематики: «Проблемы современного городского фэнтези», «Современная русская поэзия (от Бродского до меня)», «Трагедия и величие писателя, не понятого своим временем». Не нужно устанавливать какие-то количественные рамки посещаемости курса. Двадцать человек – прекрасно, два – тоже хорошо. Будут ходить те, кому это интересно. Среди молодого поколения много тех, кто тянется к писательству, но не удовлетворен пабликами в социальных сетях или роликами на YouTube. В воспоминаниях многих больших, состоявшихся писателей присутствует почти обязательная сцена. Он, неуверенный в себе вьюнош, побуждаемый родителями получить нормальную профессию (строитель, учитель, инженер), встречает «настоящего писателя». Надежды родителей рушатся. Да, прошло время, мы живем в эпоху цифры. Но при всей изощренности современных технологий эффекта личного общения ничто не способно заменить. В будущем армия маркетологов или айтишников может и потерять одного из своих бойцов. Им же, надеюсь, прирастет отечественная словесность.

Впрочем, «творческое письмо» обязательно пригодится и тем, кто писателем не станет. В наших школах, где ученики по-прежнему исправно строчат сочинения, правильной организации текста почти не учат. Выпускники не знают ни о ритмических приемах в прозе, ни о «плотности текста», ни о контрапунктах. А ведь эти знания помогут написать и толковый пресс-релиз, и сценарий документалки об Уральском руднике, и длинное романтическое письмо девушке. Чего в жизни не бывает? Даже банальная заявка на какой-нибудь президентский грант у того, кто владеет creative writing, получится гораздо более связной и отчетливой, чем у конкурента.

Теперь несколько слов о самом университетском писателе. Что получает он помимо денег и стажа к гипотетической пенсии? Каков его нематериальный интерес? Он есть. Это обратная сторона общения студента с писателем. Автор также «закупорен» в своем пространстве, ему катастрофически не хватает общения за рамками привычного круга. Вдобавок издержки профессии и груз традиций: склонность к рефлексии, мрачноватый взгляд на мир, сформированный под влиянием русской классики, для которой «бедные люди – пример тавтологии». Но очень часто стенания по поводу несовершенства мира объясняются банальным незнанием этого самого мира. Общение с молодым поколением может и должно поколебать эти вековые установки. Конечно, самым лучшим итогом работы университетского писателя станут книги, написанные им. И они будут важны не только для него. Спросим себя: кто и когда читал роман о современном студенчестве? И здесь я с некоторым ужасом осознаю, что в памяти у меня всплывают чуть ли не «Университет» Григория Коновалова и «Студенты» Юрия Трифонова. Кто сегодня знает, чем живет, интересуется, к чему стремится эта не самая маленькая часть нашего общества? Которая, извините, является нашим будущим. Почему потенциально премиальные книги о «невписавшихся» важнее взгляда на тех, кто стремится и делает?

Прекрасно понимаю все возражения и их резонность. Да, кто-то «наймет» писателя для статистики. Ушлый проректор вспомнит о родном дяде, сорок лет тому назад опубликовавшем стихи в многотиражке «Бой за уголь». Кто-то из принятых писателей забьет на работу и примется писать очередной роман о тех, кто не понят и не принят во всех смыслах. Но в нашем случае важен даже точечный результат. Если раз в год выйдет роман о молодом поколении, основанный не на внимательном чтении Фейсбука⁴, а на живом общении с теми, без кого раньше трудно было написать роман, – с прототипами, то можно считать программу сработавшей. Не говоря уже о молодых авторах, которые продолжат русскую литературу благодаря иноземному creative writing.

2021

Сердце, память и бетономешалка

Вокруг все чаще говорят о создании/реформировании большого писательского союза, вслед за которым грядут благие изменения в жизни и судьбах мастеров пера. Думаю, что оптимизм имеет основания. Откроются некоторые перспективы перед одаренными прозаиками, получат толику благ и признания поэты. Есть основания для светлого взгляда на будущее у таинственных драматургов. При этом многие уверены, что у последних и так все замечательно. Всегда есть повод припомнить коллеге постановку его пьесы в Тюменском кукольном театре в 1987 году. Опасения возникают только по поводу возможной судьбы критиков.

Именно критики являлись той частью советского писательского сообщества, судьбе которой трудно завидовать. Их тяжкое положение объяснялось рядом причин. Главная ловушка следовала из статуса советского писателя. Принятие в ряды ССП означало коллективное признание таланта или как минимум литературных способностей. Соответственно, советский критик был всегда ограничен в собственно критической функции. Он не мог прямо назвать автора или его творение бездарными.

Попытки бунта всегда пресекались, хулиганов били по рукам. В памяти всплывает история со статьей Владимира Бушина «Кушайте, друзья мои. Все ваше…», которая была напечатана в журнале «Москва» в 1979 году. Критик в ней разобрался с исторической прозой Булата Окуджавы. И сейчас статья читается прекрасно: она ладно сделана, точна и не оставляет сомнений по поводу таланта Окуджавы как исторического романиста. Бушин мгновенно прославился. Текст особо смаковался в писательских компаниях. Следующая статья литературного критика вышла в 1986 году. «Сведение личных счетов» и волюнтаризм не поощрялись.

Сложилась парадоксальная ситуация. Чем разбираемый текст был новее, тем статья о нем скучнее и унылее. И наоборот. Гремели работы Лотмана о Пушкине. Настоящим бестселлером могла стать книга о Шекспире. Издание же с подзаголовком «современная советская литература» прочно врастало в прилавки книжных магазинов и позже находило последний, тихий приют на библиотечных полках. Неудивительно, что по-настоящему любящие слово критики независимо от их мировоззрения (Вадим Кожинов, Бенедикт Сарнов, Олег Михайлов) вынужденно мигрировали в иные сферы литературы.

Нужно отдать должное нашим коллегам из прошлого. Все же в большинстве своем советские критики сами были людьми читающими, поэтому они симпатизировали – а самые совестливые и сочувствовали – любителям книг. Автор предупреждал читателя сразу. Взгляд на обложку – и протянутая рука потенциального поклонника советского Белинского замирала в воздухе. Был особый изыск – сочинить название сборника критических статей, сразу и бесповоротно отвращающее от его чтения. Возьмем базовое название: «Память сердца». Книга об исторических романах могла именоваться «Долгая память сердца». Если труд посвящался военной литературе, то рождался вариант «Суровая память сердца». Книга о современной проблемной прозе радовала не меньше: «Сердце обретает память».

В названиях приветствовались многоточия, намекающие на особое эмоциональное состояние критика, взволнованность от прочитанного, некоторую переполненность мыслями и чувствами. В аннотации пунктуационная имитация непосредственности отливалась в формулу «автор ведет живой, искренний разговор с читателем». В ту же кассу – фотография критика, задумчиво и со смыслом прикусившего дужку очков.

Название, аннотация и портрет гармонично сочетались с содержанием. Любимые жанры советских критиков – литературный портрет и обзорные статьи. Выбор первого объясняется биографическим моментом. Если поэты и прозаики могли прийти в литературу от сохи или станка, то в критики зачастую забривали доцентов филологических факультетов пединститутов. Как люди рациональные и рачительные, они использовали тексты своих диссертаций в качестве базы «литературной работы». Отсюда во многом мертвящий, замороженный язык их критических публикаций. Естественно, что, защитив диссертацию, допустим, по творчеству Федина, критики продолжали писать о нем, но уже для «широкого круга читателей». Тексты разных лет не единожды переписывались, переназывались. Ограниченность круга читателей играла в пользу критика. Чем незаметнее и тише пройдет публикация, тем больше шансов на вторичную переработку литературного продукта.

Тяга к написанию обзорных статей также объясняется прагматическими соображениями. Их объем регулировался не погружением в тему, а заказом редакции журнала или издательства. Всегда можно прибавить или убавить по желанию. Книг и публикаций на историко-революционную тему, гражданского мужества, морального самоопределения было в избытке. Тонкие эстеты разбирались с портретом современного лирического героя.

Содержание держалось на трех китах: пересказе в лучших традициях школьных изложений, цитировании, когда критик уставал от пересказа, и на необязательных рассуждениях. При пересказе хорошим тоном считалось задавать себе вопросы по поводу действий героя: «Считают ли показанные в романе строители ГЭС себя героями или полагают, что спасение бетономешалки – обычная часть их работы?» Это имеет отношение к упомянутому выше диалогу с читателем и фотографии с очками.

Рассуждения также опирались на цитаты. Не обязательно разбираемого автора. В дело шли работы основоположников марксизма, классиков. Либералы любили ссылаться на Маркса, Маркеса и Симонова. Почвенники уважали Достоевского, Гоголя и Тютчева. Пушкина цитировали все. Как таковое содержание высказывания критика волновало мало. Оно выступало в качестве отправной точки рассуждения. До конечного пункта читатель зачастую не добирался. Как и автор, в свободной последовательности размышляющий о судьбах современников, нравственности и связи поколений.

Собственно критическая часть должна была вытекать из хвалебной. Приветствовалась диалектика: «Образ Натальи настолько ярок, что на его фоне несколько теряются другие персонажи». Или: «К сожалению, писатель не рассказал о дальнейшей судьбе столь полюбившихся читателю героев». Кстати, на основании последнего замечания автор мог и превратить повесть в роман, а роман – в дилогию.

Клевещу ли я на наших предшественников? Не без того. Но считаю, что отстаиваю цеховой интерес. В очередной раз проявлю оптимизм. Надеюсь, здоровый. Я считаю, что современная русская критика переживает не худшие времена. Естественным и обычным делом оказалось говорить о книгах и авторах, исходя из своего желания, своим языком. Сильно потеряв в количестве, мы сохранили интерес и желание понять русскую литературу. И, быть может, потому мы сами до сих пор кому-то интересны. Заходить в новый союз необходимо. Но при этом обязательно сохраняя автономность и независимость, без которых нам гарантированно придется знакомиться с устройством и функционалом современных бетономешалок.

2022

О поиске читателя на звездолете

Иногда я участвую в обсуждении вопроса, который волнует почти каждого пишущего в нашей стране. Формулируется он просто и драматически: как найти своего читателя?

Братья по перу делятся опытом и соображениями. Первого всегда меньше по сравнению со вторым. Кто-то рассказывает о встречах с потенциальными читателями в ходе рейдов по библиотекам, другие ссылаются на призовые места в крепких региональных литературных премиях. Некоторые с интересом посматривают на литературные площадки типа Author.today. Но рано или поздно в ходе горького, непростого разговора звучит неизбежное: «Моя книга, ее качество говорят сами по себе. Этого достаточно – читатель оценит». После произнесенного все чувствуют некоторую приподнятость, торжественность в сочетании с неловкостью. Но для меня подобный пассаж почему-то рождает в сознании словосочетание «опрятная бедность». Объяснюсь.

Недавно я с большим интересом прочитал три книги петербургского прозаика Виктора Точинова. Автор давно и достойно работает в литературе, пишет романы и повести в таком непростом для отечественного писателя жанре как фантастические ужасы. Это тем ценнее, что обычно у нас получается вариант с инверсией – ужасная фантастика. Но три книги, которые привлекли мое внимание, имеют несколько иную природу и относятся к категории литературных расследований. Две из них: «Остров без Сокровищ» и «Одиссея капитана Флинта, или Остров без сокровищ-2» посвящены разбору «Острова сокровищ» Стивенсона, третья – «Дороги авантюристов, или Загадочная яхта лорда Гленарвана» – препарирует «Детей капитана Гранта» Жюля Верна. Писатель предлагает остроумные и неожиданные версии всем известных событий, переворачивающие привычные с детства образы героев и негодяев, рисует собственные сюжетные линии поверх классических текстов.

Самое показательное, что книги Точинова вызвали живейший интерес со стороны читателей. Они соглашались с интерпретатором или спорили с фальсификатором, посмевшим, поднявшим руку и т. д. Были и такие, кто, проявив изрядную эрудицию и наблюдательность, предложил собственные версии и трактовки. Я задумался. Книги Стивенсона и Верна написаны полтора века назад. И они известны уже семи-восьми молодым поколениям. Нет оснований полагать, что в ближайшей перспективе они исчезнут, канут в книжную Лету. Родители, желающие приобщать детей к слову, покупают свежее издание тех книг, которые они сами читали в детстве. А вот что делать современным детским авторам, пытающимся найти своего читателя? Что делать писателю как таковому?

Нам хорошо знакомо понятие «постмодернизм». Как правило, оно употребляется в книжной речи рядом с другими красивыми словами: после коннотации и перед дискурсом. Что есть на практике? Как происходит смена культурных эпох? И по каким признакам мы можем судить о произошедшем переходе?

Один из главных маркеров – обнуление предыдущей эпохи. Все, что было значимым и ценным, объявляется устаревшим и даже опасным. Средневековье начинается с отрицания античной культуры – языческой и греховной. Уже средневековый культурный код обнуляется Новым временем. На материале русской культуры это хорошо видно в формировании того, что мы называем «золотым веком». Если брать литературу, то она состоялась, утвердилась в сознании через отрицание русской литературы XVIII века. Чтобы Пушкин или Лермонтов приобрели статус классиков, нужно было вычеркнуть условного Сумарокова или Хераскова. Причем вычеркнуть буквально – из учебников и хрестоматий, освободив в них место для «новых классиков». Интересно, что в качестве «обнуления» использовалась ирония и осмеивание. Практически вся русская литература XVIII столетия символически отразилась в ставшей комической фигуре графа Хвостова – не просто графомане, но сгущенном образе литературы прошлого.

Постмодернизм ничего не вычеркивает. Он может «низводить» и пародировать. Но для этого необходимо знакомство с первоисточниками. В этом отношении самый классический писатель современности – Владимир Георгиевич Сорокин. Без Тургенева и Чернышевского он просто никто. В том же ряду Акунин, Водолазкин, Татьяна Толстая.

Но что это означает для рядового талантливого писателя наших дней? Между ним и читателем ряды книжных полок: магазинных и библиотечных. С каждым днем их все больше. Если представить, что в 00 часов все писатели прекратят свое служение слову, что изменится в жизни читателей? Ничего. Поклонники классического американского детектива, прочитав все романы Рекса Стаута, перейдут к освоению следующего недурного автора – Росса Макдональда. Эстеты могут по кругу перечитывать «Улисса», засыпать и просыпаться над Прустом.

Другое дело, что нарисованная фантастическая картина фатальна для самой литературы. Остановка означает прекращение ее жизни. Писать книги и говорить о книгах необходимо. При этом приходится молчаливо принимать за данность, что читателем современный писатель прирастать не будет. Редкие флуктуации – Яхина, «Пятьдесят оттенков» и прочие Цыпкины – лишь подчеркивают общую негативную тенденцию. В этой ситуации у современных писателей есть очевидный и неправильный выход. Объявить себя последними хранителями ценностей и скорбно отвернуться от современников, потерявших связь с областью Духа. Специфика литературы в том, что это не балет и не опера. Она не может превратиться в элитарную забаву, доступную немногим избранным.

На мой взгляд, одна из немногих возможных стратегий – наладить прямые контакты с аудиторией, знать в лицо, в прямом смысле слова, своего читателя. Не бояться этого. В одном из рассказов Роберта Шекли (еще восемь томов прекрасной прозы) поэт в мире будущего, странствуя по другим планетам, встретил своего единственного читателя. Подчеркну разницу: единственного, а не последнего. Когда-то этот рассказ считался фантастическим.

2022

О кукольных персонажах на пальце Стивена Кинга

Георгия Адамовича мы знаем по нескольким стихотворениям, оставшимся в русской поэзии, что уже много, а также по книгам эссе «Одиночество и свобода» и «Комментарии». Там много «экзистенции», недурных размышлений о мировой культуре, значении Толстого, Бунина, Мережковского. Несколько в тени остались тексты, которые Адамович регулярно в 1920–1930-е публиковал в эмигрантской прессе – «Звене», а потом в «Последних новостях». В них присутствует то, что я очень ценю – сиюминутное, написанное вроде наспех, без претензии на вечность. Но сквозь необязательность пробивается дух времени, интересен и сам Адамович, незаметно превратившийся в первого критика отечественной литературы за границей. Учитывая мощную словесную составляющую русской эмиграции – звание более чем серьезное.

Адамович часто писал о советской литературе, за которой пристально следил. Здесь он проявлял как удивительную зоркость, так и явную пристрастность и даже несправедливость в оценках. Он – один из первых, кто ясно и без оговорок сказал о таланте Булгакова, прочитав «Роковые яйца» – не самую сильную вещь писателя. Совсем скоро Адамович с нескрываемой радостью рассказал читателям «Звена» о «Белой гвардии», полностью оправдавшей все выданные ранее авансы. С другой стороны, он последовательно печатно гнобил – тут иного слова не подобрать – Есенина. Бывали случаи, когда отношение менялось, эволюционировало. Так, негативная оценка Всеволода Иванова переросла в признание значимости прозы автора «Цветных ветров».

При этом о советской власти Адамович говорит безо всякой симпатии, обвиняя ее в подавлении индивидуального начала и прочих тяжких грехах материализма. Но критик никогда не ставил под сомнение русскую литературу. Ирония – постоянный спутник его письма – исчезает, когда речь заходит о Пушкине или Толстом: «“Подозрительно” в Пушкине его совершенство. Надо же в конце концов сказать во всеуслышание, urbi et orbi, что такого совершенства не было в новые времена никогда и ни у кого, не только из русских поэтов, но даже у Гете, Данте, у Расина. Французы справедливо гордятся Расином – “cette pure merveille”. Но ведь эта утонченнейшая merveille (подлинной чудесности которой я оспаривать, конечно, не собираюсь) по сравнению с Пушкиным настолько несовершенна, что не хочется даже их имена рядом называть». Если говорить шире, то русская эмиграция спасалась, «наживую» пришивая себя к великой русской культуре.

Тем удивительнее ситуация вокруг русской литературы, которую мы сегодня вынуждены наблюдать, когда всплыли вроде бы ушедшие в прошлое понятия и формулы «эмигранты», «я выбираю свободу», «железный занавес».

С той стороны нам предлагают «заткнуться». И это не гипербола. Заманчивое предложение русским писателям поступило от самого Стивена Кинга. Публично, с визуальными эффектами. Для большей доходчивости классик демонстрировал вытянутый средний палец, передавая привет своим российским коллегам. Что тут сказать. Палец узловатый, американский писатель старый. Есть надежда, ради спасения репутации самого Кинга, что тут работает не «Оно», а он – коварный Альцгеймер. В противном случае все еще печальнее.

У нас всегда было особое отношение к западной культуре, отражающее, как сказал бы Бердяев или Лосский, дихотомию русской души. Идеализм и нигилизм. Читая иноязычного автора, мы всегда умножаем его, как минимум, на два, смело ищем и находим глубины и горние высоты. Мы домысливаем и достраиваем, а потом честно восхищаемся открытым. Не скажу, что это исключительно плохо. Культура всегда работает на усложнение и расширение пространства. Но сейчас мы столкнулись с тем, что усложнить при всем желании нельзя. Перед нами, в случае «короля ужасов», ошеломляющая примитивность. Здесь есть еще один пласт. Писателю всегда интересен другой, пусть даже его позиция заведомо чужда или даже враждебна авторской. Толкиен не так давно психологизировал злодея Сарумана, а буквально днями Джонатан Литтелл в «Благоволительницах» нарисовал сложный и непростой внутренний мир оберштурмбанфюрера Максимилиана Ауэ. Мы же не вызываем даже стороннего желания понять.

Симптоматично, что предложение «заткнуться» совпало с появлением в нашем языке неловкого слова «канселлинг». Отменять русскую литературу предложено нескольким персонам. Необходимо озвучить, концептуализировать палец Стивена Кинга.

Галина Юзефович формулирует цель ясно и просто: «Сосредоточимся на “отдирании” Пушкина от себя». Почему-то хочется дополнить: «Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонитов». Напомню, что русская эмиграция видела ситуацию несколько иначе. Из стихотворения Георгия Иванова – друга-соперника Адамовича:

Александр Сергеич, я о вас скучаю.
С вами посидеть бы, с вами б выпить чаю.
Вы бы говорили, я б, развесив уши,
Слушал бы да слушал.

Проблема даже не в содержании призыва Юзефович (Пушкина сбрасывают с корабля современности регулярно), а в методологии. Классика – это давно, авторы умерли, что «сказать хотели», знают лишь учителя литературы. Можно посоветовать Галине Леонидовне включить в свой лексический запас красивое слово «герменевтика». Прочитать Гадамера. Там об этом все сказано. Методологическая основа отдирания – «великий Григорий Дашевский», его «бесценные уроки», «лекции», на которых присутствовала сама Галина Юзефович. И тут все валится. Дашевский научил Юзефович понимать Катулла. Я рад. За критика и даже немного за Катулла. Но переход от правильного понимания Катулла к отмене русской классики – вещь непостижимая.

К сожалению, Григорий Михайлович Дашевский умер. Как и классики. Вы требуете обязательной отмены? Я выбираю Дашевского. Мне проще начать процедуру канселлинга с него и остаться с Александром Сергеевичем. Слушать, как он говорит с Георгием Владимировичем.

Свой речистый вариант «канселлинга» озвучил Дмитрий Быков⁵. Цитирую: «Русская культура – причудливый побег больного дерева, восхитительная кувшинка на смертоносном болоте, переполненном зловонными газами, разноцветная бабочка, порхающая над морем нечистот». Такое комментировать – только портить впечатление. Ну и чтобы два раза не вставать. Определение в полном смысле авторское: «Русская культура – набор произведений, формирующихся вокруг искусственного противопоставления взаимообусловленных вещей». Из дальнейшего водопада слов утесом смысла возвышается горькое признание: «Я никогда не мог прожить на литературные заработки». С отменой русской литературы у Быкова возникли проблемы. И тоже методологического свойства. Дело в том, что Дмитрий Львович искренне считает, что он и есть русская литература. Отменять себя не хочется. Но отменять что-то нужно, иначе приличные люди не поймут. Автор задумывается и находит неожиданное решение: нужно отменить русский балет, потому что он «казарменный» и «садистский». Трудно осознать страшную роль балета в жизни автора. Еще труднее представить.

Закончу снова словами великого поэта из той, настоящей, некукольной русской эмиграции. Той, для которой потеря родины – не фигура речи, а боль и тоска, когда сквозь туман эмигрантского существования пробивается настоящее:

Зимний день. Петербург. С Гумилевым вдвоем,
Вдоль замерзшей Невы, как по берегу Леты,
Мы спокойно, классически просто идем,
Как попарно когда-то ходили поэты.

2022

«Пацаны» убивают американских героев

Начавшийся двадцать лет назад сериальный подъем («LOST», «Доктор Хаус», «Дэдвуд») продолжается. В поисках материала создатели телевизионной продукции не обошли своим вниманием такой благодатный источник, как американские комиксы. За последние десять лет вышли или продолжают выходить такие проекты, как «Стрела», «Флэш», «Готэм», «Легенды завтрашнего дня», созданные по мотивам комиксов издательства DC. Самый их известный конкурент – Marvel – принял вызов и ответил не менее впечатляюще: «Агенты Щ.И.Т.», «Сорвиголова», «Каратель», «Агент Картер». На фоне такого изобилия сложно обратить на себя внимание. Но сериалу «Пацаны» («The Boys») это удалось…

«Пацанская родословная» начинается также с комиксов. Первые выпуски вышли в 2006 году в издательстве, которое является одним из подразделений DC. Но очень скоро корпорация отказывается от сотрудничества с создателями «Пацанов». Причина – нарушение супергеройской идеологии. До завершения цикла комиксов в 2012 году «Пацаны» выходили в молодом издательстве «Dynamite Entertainment», открытом только в 2004 году. Но подлинная антигеройская сущность раскрылась именно в сериале. К настоящему времени начиная с 2019 года вышли три сезона «Пацанов». В качестве «телевизионного издателя» выступила стриминговая платформа «Amazon Prime Video».

«Пацаны» не совпадают с другими супергеройскими сериалами уже по формату. Принято, что эпизоды (помимо пилотных и финальных) длятся 40–45 минут. А «Пацаны» в середине сезона могли запилить серию продолжительностью более часа. Но, конечно, самое главное отличие – содержательное.

Можно согласиться с зорким руководством DC – проект получился откровенно антигеройским. Попытки приблизить телепродукт к современным трендам мы наблюдаем и в других сериалах. Тот же «Каратель» или «Сорвиголова» существенно раздвигают рамки допустимого в изображении брутального насилия, мрачной изнанки американской жизни – разгула коррупции, преступности, продажности политиков. И здесь зрителя вряд ли можно чем-то потрясти или даже удивить. «Пацаны» примечательны другим. Они уничтожают саму идею героев.

Несколько слов о сюжете. Корпорация «Войт» занимается необычным бизнесом. Она продает американцам супергероев. В результате необъяснимого чуда некоторые дети получают от рождения уникальные способности: сверхскорость, умение летать, невидимость. Самые крутые герои объединяются в «Семерку» – команду, стоящую на страже интересов простых американцев. Герои сражаются с уличной преступностью и террористами, борются с последствиями природных и техногенных катастроф. В центре внимания благодарной публики – «Семерка» – топовые супергерои. Их неофициальный лидер – Твердыня. Он выглядит как усредненный герой комиксов: трико, сапожки, вместо плаща американский флаг. Способности также типичные: хорошо летает, физически развит, глазами режет и прожигает. Постепенно «спасатели» превращаются в «спасителей». Твердыня с симпатией относится к христианам, посещает их собрания и съезды, ненавязчиво продвигая идею об участии высшего начала в появлении «особых младенцев». Параллели всем ясны.

Правда, открывшаяся вскоре, обескураживает. Супергерои вовсе не «чудо природы» и тем более не «знак божий». Они – продукт той самой компании «Войт», жертвы лабораторных опытов. Детям вкалывали некую сыворотку, действием которой и объясняются сверхспособности будущих суперменов. Бесчеловечность руководства «Войта» объясняется просто и доходчиво. Компанию основал бывший нацистский ученый, нашедший после войны убежище в Америке.

Не секрет, что супергерои в США – не только и не столько продукт массовой культуры. По сути, они вариант «гражданской религии», причудливое соединение христианских, языческих, иудейских легенд и верований. Простоватые и примитивные на фоне европейской культуры персонажи комиксов, фильмов, игр, – они объединяли вчерашних иммигрантов, создавая представление о «метафизической заселенности» своей новой родины. Создатели «Пацанов» заявляют, что это представление – иллюзия. Поэтому не случайно «обжигающая правда» о рукотворной природе суперменов приводит и к отказу от идеи о Боге. Кризис веры поразил не только рядовых американцев, но и самих спасателей. Вот Звездочка, входящая в звездный состав «Семерки». Когда-то она была христианской активисткой. Она вспоминает, как отказалась от предложения случайного секса, так как верила в Бога: «Я представляла, как он смотрит, и решила, что он расстроится. Но сейчас я жалею, что не зажгла. И многого чего еще не сделала. Потому что нет там никого наверху. Никто не смотрит на нас с неба. Ни Бог, ни Твердыня. Вообще никто».

В этом «вообще никто» звучит растерянность. В подобной ситуации герой Достоевского спрашивал себя: «Если Бога нет, то какой я штабс-капитан?» Рушится сама «американская мечта». Да, отдельные супергерои не хотят сдаться, честно признать себя генетическими уродцами. Суетятся как раз самые отрицательные персонажи суперменского олимпа: американский патриот Твердыня, расистка Молния. Создатели сериала показывают их не классическими злодеями с размахом. Они, несмотря на все свои примочки, нелепы и смешны. Твердыня страдает от эдипова комплекса, пытается создать идеальную американскую семью. И зритель хорошо понимает, что бывшие кумиры исторически обречены. В этом отношении «Пацаны» напоминают перестроечное кино. И мы хорошо помним, чем закончились разоблачения «дряхлых мифов застоя». Проблема в том, что американский сериал, в отличие от «шедевров» типа «Меня зовут Арлекино» или «Воры в законе», – талантливая вещь. Тем сильнее его воздействие на зрителя, который одновременно является и гражданином своей страны. Да, в «Пацанах» есть «русская ветка». И мы там показаны с отрицательной, карикатурной стороны. Но это не сильно напрягает. Мы и не ждем другого.

Крушение империи имеет множество признаков: финансовых, военных, управленческих. Но самый главный маркер – империя начинает сомневаться в себе, искать дефекты в своем основании. У нас много и охотно говорят о «закате американской империи». Кто-то вычисляет это по курсу доллара, другие ссылаются на астрологические пророчества Нострадамуса. Но есть и иные признаки. Когда срываются и падают с неба особые «звезды». С которых воздушные потоки истории срывают элегантные сапожки.

2022

Ароматы и их поклонники

Публикация статьи Ольги Андреевой «Вонь онучей: последний шанс русской культуры» (газета «Культура», 8.11.2022) вызвала определенный интерес и живые комментарии, что здорово в наше время – равнодушное к литературе. На мой взгляд, в тексте автора ряд бесспорных положений, которые, в общем-то, никто давно и не ставит под сомнение в силу их очевидности, соединяется с утверждениями, вариативными по отношению к истине. Поэтому считаю необходимым сказать несколько слов по этому поводу.

Начну с несомненного и безусловного. Да, деревенская проза – одно из самых ярких событий русской литературы XX века. Книги Шукшина, Распутина, Белова, Абрамова, Астафьева остались навсегда в русской литературе. Деревенщики не только рассказали о современности, но и открыли такую прежде запретную тему, как трагедия русского крестьянства 20–30-х годов. Они уловили «подземные колебания» советского общества в сонные семидесятые, приведшие к катастрофе девяностых.

Теперь о тезисах автора, творчески преображающих действительность, которые можно назвать одним словом – неправдой. Андреева пишет: «Зато с начала нулевых деревенщикам выпала запоздалая слава, которая в контексте всего предыдущего выглядела скорее как издевка. Только один Валентин Распутин получил три важнейшие национальные награды – премию Президента РФ (2003), премию Правительства России (2010) и Государственную премию РФ (2012)».

Эти слова соотносятся с другим утверждением: «Стороны находились далеко не в равном положении. Городская интеллигенция имела куда больший доступ к издательским возможностям, нежели провинциалы с окраин».

Почему-то автор опускает, что Распутин дважды получал Государственную премию СССР (1977, 1987). Не обходили его и другие награды: орден Трудового Красного Знамени (1981), орден Ленина (1984). В том же году этим же орденом был награжден Василий Белов. И он также получил Государственную премию – в 1981 году. Федор Абрамов получил Государственную премию раньше остальных – в 1975 году. Астафьев – в 1978 году. Для того чтобы перечислить все награды Михаила Алексеева, необходим целый толстовский абзац.

Автор приводит слова Виктора Астафьева по поводу печальной судьбы писателя-деревенщика, отрезанного чьей-то злой волей от читателя: «Любой деревенщик, порывшись в столе, найдет вам десятки отповедей критиков, где в закрытых рецензиях, давая “отлуп” тому или иному ныне широко известному произведению, глумливо, с интеллектуальным сарказмом писалось, что в “век НТР и этакая вонь онучей”, “да куда же вы идете-то и насколько же отстали от жизни и передовых идей?”».

С книгами у самого Виктора Петровича дела обстояли на удивление неплохо. Например, в 1968 году выходят сразу три его книги, две из которых – в московских издательствах. В конце 70-х советский читатель получает четырехтомник гонимого безвестными критиками писателя. И он не был исключением. К началу 90-х библиография Василия Белова насчитывала почти три десятка книг, включая трехтомник избранного. Кстати, напомню, что многие тексты деревенщиков экранизировались – знак полного включения писателей в официальную иерархию культуры. У того же Валентина Распутина – автора, как мы знаем, не самого многопишущего – было шесть экранизаций.

Прекращаю занудствовать. Настоящая драма деревенщиков, как представляется мне, заключается в ином. Говоря честно о страшной судьбе русской деревни, они восстанавливали картину прошлого, говоря со старшим, в лучшем случае средним поколением. Разговор о настоящем с новым поколением не получался. Впрочем, были исключения – книги, о которых шумели, а потому их читали все. Это «Прощание с Матерой» Распутина и не совсем деревенский «Печальный детектив» Астафьева. Зато идеологическая «поплывшая» советская власть воспринимала деревенщиков как своих объективных союзников, чем, собственно, и объясняется их явный социальный успех. Автор статьи говорит о «проблемных зонах русской политии», обозначенных деревенщиками: «Революция – эволюция, индивидуализм – народность, западо-ориентированный идеал – опора на российскую традицию».

При выборе сторон в названных оппозициях предпочтения «партийного руководства» и деревенщиков в основном совпадали. Революция осталась в прошлом, народность неплохо сочеталась с советским коллективизмом, а «западо-ориентированному идеалу» нужно было противопоставить хоть что-то в условиях очевидной нежизнеспособности классической марксистской идеологии. Для поколения же городской молодежи книги деревенщиков все больше смещались в область экзотики: чтения возможного, но не обязательного. Исходя из этого, Андреева делает вывод, поражающий масштабностью и безапелляционностью в большевистском духе: «Если городская культура демонстрировала вызывающее бесстрашие и независимость от Родины, то деревенщики демонстрировали не менее вызывающую ответственность за нее».

Мне представляется, что в этих словах присутствует тот самый нигилизм, исторически связанный с катастрофой русской деревни. Задумаемся: по сути, объявляются предателями русские люди, вина которых заключается лишь в том, что они живут в городе. Успех западной культуры в Союзе во многом объяснялся нежеланием вести диалог с современным горожанином, который в советской литературе должен быть или передовым молодым рабочим, или молодым инженером, вместе с молодым рабочим идущим за советом к председателю заводского парткома. Неудобная городская проза (Ю. Трифонов, В. Маканин, Р. Киреев) существовала, но не поощрялась в силу «идейной неоднозначности» ее героев.

Второе, не менее печальное обстоятельство связано с судьбой деревенской литературы как таковой. Оказалось, что деревенская проза – верный путь к успеху в 70–80-е годы. Пусть провинциальному, но успеху. Московские и особенно областные издательства бесперебойно печатали сочинения, в которых мудрые старики и старухи говорили исключительно афоризмами и пословицами, над пашнями стлался густой молочный туман и со значением голосили петухи. Поточное производство деревенской прозы стало дополнительным фактором падения интереса к ее настоящим творцам.

В завершение хочу поддержать автора статьи и также озвучить несколько не совсем новых истин. В ситуации кризиса (а мы в нем явно пребываем) обращение к опыту прошлого – наиболее заманчивый, но не всегда плодотворный путь. Аналогии всегда относительны и условны. Кроме того, не совсем понятна рекомендательная часть статьи Ольги Андреевой. Что нам делать? Издать собрание сочинений Астафьева или Белова? Они изданы. Продолжить плодотворные эксперименты товарища Мао или Пол Пота и отправить неправильных горожан в деревню на перевоспитание? Сомнительно. Мне кажется, что стоит оглянуться и начать писать о тех, кто рядом с нами: о работниках супермаркетов, которых, кстати, сотни тысяч, об измученном адвокате по бракоразводным делам, у которого по три процесса в день, о школьном учителе, тонущем в цифровых отчетах. Это и будет тем самым «национальным направлением» в литературе, о коем с таким подъемом говорится в статье. А классические деревенщики – прежде всего писатели, значительные своими книгами, а не наставлениями и прозрениями. Как помнится, другой неплохой писатель – граф Лев Николаевич Толстой – настоятельно рекомендовал не писать стихи, отказаться от мясной пищи и не ставить Шекспира.

2022

Тихий огонек души Дмитрия Львовича

Писатели, бежавшие из современной России на «свободный Запад», вынашивают планы покорения иностранного читателя. На эту тему есть что вспомнить: у нас была настоящая литературная эмиграция.

В 1950 году Георгий Иванов опубликовал статью «Поэты и поэзия». В ней он говорил о новых именах в русской эмигрантской поэзии, особо выделяя представителей «второй волны» эмиграции. Иванов никогда не относился к авторам, свободно раздающим похвалы молодым талантам. Но в статье нашлось место для нескольких одобрительных строк в адрес одного из них – Дмитрия Кленовского, выпустившего в том же 1950 году сборник «След жизни».

«Кленовский сдержан, лиричен и для поэта, сформировавшегося в СССР, – до странности культурен. Не знаю его возраста и “социальной принадлежности”, но по всему он “наш”, а не советский поэт. В СССР он, должно быть, чувствовал себя “внутренним эмигрантом”».

Через несколько абзацев Иванов снова возвращается к тому, что так его зацепило: «Каждая строчка Кленовского – доказательство его “благородного происхождения”. Его генеалогическое древо то же, что у Гумилева, Анненкова, Ахматовой и О. Мандельштама».

Иванову важно, что в Советском Союзе были/есть люди, интуитивно преодолевшие разлом между дореволюционной и советской эпохой. Для него это факт не столько эстетический, сколько этический. Возвращающий русской эмиграции ее исторический смысл.

Замечу, что Иванов писал о трагическом положении русского писателя в добровольном изгнании еще за двадцать лет до «Поэтов и поэзии». В 1931 году в альманахе «Числа» вышла его нашумевшая статья «Без читателя». Прошло чуть более десяти лет после исхода. Печатаются многочисленные русские газеты и журналы. Многие писатели старшего поколения еще в силе. Если вспомнить тех, кто уехал, то можно без преувеличения сказать, что страна лишилась ведущих прозаиков и поэтов. Андреев, Арцыбашев, Бальмонт, Бунин, Гиппиус, Зайцев, Куприн, Мережковский, Толстой… Практически на каждую букву алфавита – два-три крупных имени. Появляется талантливая литературная молодежь. Есть какое-то подобие литературного процесса: «Известно, кто хорош, кто плох, кто так себе, кто “в расцвете прекрасного дарования” и кто исписался, у кого надо учиться и кого следует опасаться».

Но острое чувство неблагополучия витает над этой картиной. Оно выражено в названии статьи. Все достижения и успехи, включая Нобелевскую премию Бунина, разбиваются о простой факт, который невозможно игнорировать. Нет читателя. Вернее, он есть, но «там»: «Страшно подумать, под какой ослепительный прожектор истории попадем когда-нибудь все мы, и что если нам что и зачтется тогда, то уж, наверное, не охрана буквы Ъ и не художественное описание шахматных переживаний».

Отмечу, что замечание по поводу «шахматных переживаний» относится к опубликованному годом ранее роману Набокова «Защита Лужина». Будущего творца «Лолиты» Иванов не любил, считая его русские романы штукарскими, «сделанными». Но в каком-то «холодном высшем свете» литературные враги воспринимали действительность одинаково. Последовавший уход Набокова из отечественной литературы объясняется: Набоков честен. Он запретил себе быть русским писателем, потому что его ощущение совпадало с диагнозом, поставленным его литературным недругом. Без русского читателя нет русского писателя. И не важно, на каком уровне ты владеешь языком, насколько ты самодостаточен. Автора «Дара» трудно упрекнуть в низкой самооценке, но некоторые вещи он понимал очень трезво. Напомню известное высказывание Набокова по поводу «замороженной клубники», в которую превратился его русский язык. Законная перестановка – и перед нами «замороженный язык» – не самый приятный, хотя и точный образ.

Эмигрантская история русской литературы в наши дни продолжилась. Где-то вдалеке зарождается ее «четвертая волна». И здесь необходимо проговорить некоторые вещи. Во многом «третья волна» – пародия на «первую». Многие из «выбравших свободу» были вполне состоявшимися советскими писателями. «Конфликт с системой» объяснялся зачастую преувеличенным представлением о своей значимости и тем, что безыскусно называется капризностью. Например, Василий Аксёнов честно уехал за Нобелевской премией, которую ему обязаны были выдать за роман «Ожог». Премию почему-то дали Бродскому. Аксёнов не успокоился и вслед за Набоковым попытался стать крупным англоязычным романистом. Кто сегодня вспомнит его «шедевр» с заманчивым названием «Желток яйца»? Даже благосклонно настроенные к Василию Павловичу исследователи уклончиво говорят о «дерзком писательском эксперименте»; определение, маскирующее полный и безусловный провал.

Представители новой «четвертой волны» типологически рифмуются с предшествующей игрой водной стихии. Очень понятна эволюция Б. Акунина при обращении к фигуре А. Солженицына. Оба автора ушли от чистой художественности в сторону любительских исследований русской истории. И тут результат, в общем-то, одинаковый. Как непонятно, для чего создатель сыщика-заики переписал Соловьева с Ключевским, так и невозможно найти человека, который с гордостью скажет, что прочитал полностью и по доброй воле «Красное колесо» еще одного нобелевского лауреата. О подобном типе творцов хорошо и емко сказал Довлатов: «Деревенский философ в оловянных очках и с самодельным телескопом в руке».

Также понятно, что Дмитрий Львович Быков⁶ – разбухшая тень Василия Аксёнова. Хотя ясно, что куда перспективней и приятнее считать, что объектом косплея выступает тот же Набоков. Развивая образ «замороженной клубники», можно сказать, что Быков прорвался в царство свободы за рулем рефрижератора-длинномера, забитого тоннами «охлажденных деликатесов». Другое дело, что вывезенный продукт изначально «скидочный», и без внятного образа покупателя «задубевшей вкуснятины». Да, в свое время Дмитрию Львовичу за каждую его книгу принудительно выдавали премию. При этом вопрос о читателе его многотомья изящно обходился. Быков говорит, точнее, грозит, что напишет роман на английском языке, чем добивается непростого в исполнении эффекта: чувства некоторой жалости в отношении англосаксов.

Кстати, здесь нужно сказать об очередном выпуске так называемого «Гражданина-поэта». Быков написал, а «беглый актер» исполнил куплеты под названием «Стремная ночь». Оценивать перепевку «Темной ночи» я не буду, иначе текст просто не напечатают. Скажу лишь, что Набоков, уйдя из русской литературы, не радовал былых поклонников антисталинскими частушками.

Вернусь к Георгию Иванову и его похвале Дмитрию Кленовскому. Уже после выхода статьи выяснилось, что Кленовский – сверстник Иванова. Чуда не произошло. В советской действительности были другие настоящие молодые поэты, писавшие на своем языке. В русской литературе и истории есть неприятный для некоторых момент: умение забыть, равнодушие к былым кумирам, которые в один момент как-то истончаются. Это тем более относится к тем, кто считает, что они вывезли из страны самое важное и ценное в русской культуре – себя.

2022

2. Nazbest

Земля и воля Володи Кротышева

Семь долгих лет читатели Михаила Елизарова могли утешать себя лишь чтением старых книг да слушанием песен автора. Казалось, что писатель ушел из литературы и борется отныне за звание первого постмодерниста шансона. Но выход романа «Земля» заставляет снова говорить про Елизарова-прозаика. «Земля» – самый большой его роман в прямом смысле. В него по объему можно затолкать «Pasternak’а», «Библиотекаря» и «Мультики». Пользуясь старым клише, можно сказать, что писатель все эти годы молчал выразительно и содержательно. Но насколько это большой роман для автора и современной русской литературы?

Сюжетно книга выстроена вокруг Владимира Кротышева, выросшего в лихие девяностые и закалившегося в непростые нулевые. Закаляться ему пришлось в стройбате, куда он приплыл, вовремя не озаботившись получением/покупкой «белого билета», провалив математику на вступительных экзаменах в институте. В общем: «Прощай, родная школа», как пел автор, и здравствуй, «школа жизни». Стройбат оказался не таким страшным, как представлялся. Володя возмужал, научился копать землю и потерял невинность с помощью сметчицы Юли. Та была пьяна до полной потери связи с реальностью, но факт остается фактом. Тем более, что такое реальность? После службы Кротышев возвращается в почти родной Рыбнинск. В планах – готовиться к поступлению и тихо наслаждаться обретенной свободой. Добрые намерения нарушает Никита – сводный старший брат Владимира. Он приглашает сержанта в отставке в Загорск, в котором у него динамично развивается бизнес. Самое главное, чем притягивает Загорск – Алина, девушка Никиты. Владимир едет. Брат встречает его тепло, Алина же внешне холодна. Кротышев узнает, что брат занимается похоронным делом. Следует радушное приглашение присоединиться и сделать бизнес респектабельно-семейным. Владимир знакомится с первыми лицами Загорска похоронного и кладбищенского.

Что касаемо фактологической стороны, то «Земля» производит впечатление крепко освоенного и переработанного материала. Читателя ожидаемо «поведет» от дотошных, детальных описаний: техника копания могил, устройство моргов, холодильников, творческой работы с телами. Мир мертвого втягивает в себя объекты и состояния, придавая им особое мрачное мерцание: «Капустин прошагал к тумбе с кофеваркой, которую я сначала принял за образец похоронной продукции – очень стильную урну для праха». Не менее впечатляющи зарисовки того, как похоронные компании ведут постоянную войну между собой. Еще не остывшее тело превращается в объект невидимой схватки. Кто первый сообщит похоронщикам об умершем: купленный врач или продажный мент? Как опередить конкурента? Можно ли от демонстрации «мягкой силы» перейти к варианту «просто отпиздить»?

Никита энергично и точно обосновывает идею монополизации рынка, разрушая догмат о «невидимой руке рынка», который «придет и порядок наведет»: «Честно тебе скажу, я производственную мутотень, техпроцесс так называемый, не знаю и знать не хочу, потому что это не главное. Я понимаю суть рыночной экономики! А она такая: пиздеть как можно больше о свободной конкуренции и при этом максимально жестко херачить всех, кто конкуренцию тебе составляет. В идеале, чтоб вообще никого не осталось, и ты один был на весь свободный рынок. Это я не к тому, что в продаже должна находиться всего одна марка автомобиля, типа “Жигули”, и больше ничего. Я имею в виду, что в одном городе не должно находиться три салона по продаже этих самых “Жигулей”».

Как видите, практики от земли склоняются ко второму варианту.

«А как же хтонь?» – спросит знаток прозы Елизарова. Подождите. Сначала о «реалистичности». Здесь все очень хорошо, крафтово. Даже эпизодические персонажи: сослуживцы Володи, копатели на загорском кладбище – не безликие статисты. Дядя Жора, правильный Юра-бригадир убедительны, с биографией, которая не прописана, но прочитывается. Воротилы похоронного дела еще более колоритные. И тут метафизическая форточка приоткрывается. Начинаешь понимать, что Гапон, Никита, Чернаков, Мултановский не просто сражаются за жирный кусок мертвечины. Борьба их слишком яростна, а преданность делу – велика, чтобы все эпические битвы свести к отжиму элементарного бабла. Неприятно подкованная Алина предлагает следующий взгляд: «Нынешнее российское государство обретается в трупе СССР. Смерть клиническая, историческая, политическая, смерть личности – все набор метафор. Да и смерть сама по себе – чистая метафора. Но при этом Советский Союз действительно умер, а те, кто его населял, поневоле очутились в его загробном пространстве». Вариант? Неуютный вариант, но интересный, объясняющий слишком многое, а потому и отталкивающий, и притягивающий одновременно. При таком раскладе привычные эзотерические погремушки теряют свою привлекательность и раскатываются беспощадной Алиной: «Кладбища всегда были оазисом оккультизма. И как по мне, – покивала с серьезным видом, – такое бесхитростное мракобесие лучше всякого интеллигентского сатанизма. Я сыта по горло тамплиерами в дырявых носках, розенкрейцерами в маминых кофтах, иллюминатами с диоптриями. То у них храм Сета в Медведково, то Орден Бездны Хоронзона в Химках, то ложа Асмодея в Хуево-Кукуево!..

– Масоны из хрущевок, – продолжала с брезгливым презрением, – прыщавые сатанисты в трениках и черных простынках “мамка сшила мне сутану”. Ритуал гексаграммы, гностическая месса да свальная ебля! Любовь, комсомол и весна».

Особое елизаровское чувство юмора не изменяет, как видим, писателю. Монологи Алины, прибаутки Никиты и разухабистые присказки одноногого Гапона придают мрачноватому повествованию особый оттенок, делая его обаятельным и задорным. Отношения между Владимиром и Алиной можно спойлерски охарактеризовать поговоркой тоге же Гапона: «Как говаривал писатель Набоков, сперва ебать, потом уроки!» Володе Кротышеву повезло, как с первым, так и со вторым. Писательский успех Елизарова во многом и объясняется особым русским соединением страха и смеха.

Инфернальным холодком тянет из слишком быстрого погружения бывшего сержанта в земляной мир. Он притягивает, и внешне простоватый герой чувствует тягостную связь, которую не может понять, но не может не почувствовать: «Сокрушался, что живу как шпион, но такой незадачливый, что у меня даже нет своего государства, которому я служу».

Очень удачно, что Елизаров сумел избежать в романе однозначного перехода к «пляске скелетов», оставляя для объяснения всех «червоточин бытия» вполне бытовые, формально убедительные объяснения. Это балансирование, «раздвоение» добавляет роману глубину и перспективу. Из недосказанности рождается настоящий страх. Сцена, когда Кротышев ищет проход в больничном заборе и переговаривается «вслепую» с незнакомкой, посильней Стивена вашего Кинга.

Что касается общего впечатления, то второй том «Земли» нужен и даже необходим. Что произошло с Никитой, как Владимир будет успевать на курсах, учитывая некоторое отставание в «учебе»? Ну и страшноватая в своей прекрасности Машенька обещает немало «приятных минут». Елизаров убедительно показал свою способность к «длинному дыханию». Надеюсь, что и сейчас он продолжает свой бег. Будем за него болеть. В хорошем смысле.

2020

Демьянова уха

Приступаю к чтению «Зверобоя» Ксении Буржской. Как положено, сначала. И снова прекрасная издательская аннотация: «Абьюз или страсть? Сможете ли вы сделать правильный выбор?» Пропускаю вторую завлекалку о «длинной дороге в надежде на счастье». Именно так. Какие-то слова кажутся лишними. Вот сюжетная линия: «Марьяна и Ян пытаются создать семью на обломках собственных иллюзий, ошибок прошлого и случайно вспыхнувшей страсти, которая гаснет так же быстро, как и вечерние фонари – утром каждого нового дня, когда за углом уже обязательно ждет кто-нибудь третий».

О чем это? Кто этот третий, притаившийся во тьме за углом? Слабовольный Ян – завязавший алкоголик, преследуемый бывшими собутыльниками? Тогда абьюз, еще какой абьюз. Дети плачут, профсоюз бездействует… Нет, все сложнее. Перед нами интеллектуальная проза, задающая сложные, непростые вопросы.

Марьяна – талантливый молодой журналист. В какой области пишет – непонятно, но карьеру делает. Она работает в каком-то питерском издании. Туда из Москвы приезжает консультант Ольга. Зачем? Автор отвечает четко и квалифицированно: «Помогать, консультировать по вопросам развития, учить молодых журналистов». Марьяна влюбляется в Ольгу! Да и как такую не полюбить! «Только представьте: стоит она, в узком и скользком платье, на высоченных каблуках, водит длинными пальцами по воздуху, рвет его на грубые куски. Говорит – как хурма вяжет, яркие глаза – обведены черным, и особенно – режут губы. Поцеловать такие губы – потерять равновесие, пальцы немеют, ноги не сгибаются, колени служат только падениям». Колени служат падениям… Метафора… Платонов. Марьяна в туалете признается в любви. Стоя на коленях. Ольга холодно и загадочно улыбается. Бачок сочувственно урчит. Ольга возвращается в Москву, она служит в какой-то корпорации. Вслед за ней приезжает Марьяна. Тем более, что в столице у нее живет отец. А он не какой-то «просто папаша», а энтомолог. Марьяна в детстве с ним ездила охотиться на жучков-паучков-бабочек. Где-то половина текста – флешбеки, а также флешбеки к флешбекам. Это вам не какой-нибудь Гончаров с примитивным линейным нарративом. Здесь тонко, изломанно, на грани. Все дрожит, вибрирует, влечет в бездны.

Если выстроить банально, от А к B. Ольга принимает Марьяну на работу в свою корпорацию. Марьяна русалочьи млеет. Ольга – ее обморок, морок. И все не Ок. Ольга держит Марьяну близко, но не допускает к телу. Марьяна, как уже было сказано, вибрирует. Мимолетное знакомство в бассейне с Демьяном. Он какой-то аспирант. Вроде бы смутный гуманитарий. Демьян приглашает Марьяну в театр, Марьяна не приходит. Выразительная сцена ожидания: «Телефон разрядился, желудок просил поесть, затекшие от ожидания, сухие, шершавые руки наполнились жизнью». Ольга – гадина, завела любовника. Рассказывает об этом Марьяне в ресторане:

«– Ну-ну, – говорит Ольга. – Так почему же ты здесь? Неужели я более симпатичная?

– Ты слишком симпатичная, я бы сказала. От твоей симпатичности у меня даже пульс частит.

– Мило, – говорит Ольга. – Люблю твои метафоры. А мы, кажется, с мужем разводимся».

Хахаля зовут Андрюшка. Хотя Ольга, напомню, замужем и есть пульсирующая метафорами Марьяна. В наказание Марьяна трахает тюфяка Демьяна, который превращается в Яна. Яна ведут знакомиться с Ольгой. Читали «Темные аллеи» Бунина? А Бертрис Смолл? Тут не хуже:

«Марьяна смотрела на Ольгу во все глаза, практически не моргая. Ольга тоже на нее смотрела – уже не смеясь, как будто остыла, она качала на ноге туфлю, а под скулами у нее двигались желваки. Марьяна грызла ноготь на большом пальце, ничего вокруг не замечая.

– Ну, – холодно сказала Марьяна, не отводя взгляда от Ольги, но обращаясь явно к Демьяну.

– Доволен?

И взгляд ее был влажным, злым и серьезным, как будто еще мгновение, и она вскочит, опрокинув стол, и вопьется дрожащими губами в смеющийся Ольгин рот».

Яна приглашают преподавать за рубежом. В какой-то университет. Рождаются две девочки. Но огневая страсть не утихает. Марьяна обращается за помощью к психотерапевту. Общаются по видеосвязи. Как и положено подобным персонажам, Валерия говорит афоризмами.

«– Короче, на мне сейчас написано “не влезай – убьет”, хотя я хотела быть просто хорошей девочкой.

– Хорошей девочкой, – сказала Валерия, подавшись вперед к экрану, – вы опоздали быть еще вчера».

Четенько говорит тетенька.

К сожалению, текст откровенно вторичный, необязательный. Его объем – 280 страниц, можно без труда уменьшить вдвое или увеличить до полутысячи. Чуть побольше сцен:

«По спине Марьяны шел ток, искры бежали в затылок, пальцы немели, как после первого стакана алкоголя, а под ключицей разрасталось, цвело и зрело дофаминовое цунами.

– И я, – сказала Марьяна, пытаясь унять эту дрожь, неуправляемую, как озноб.

– Тебе холодно? – спросила Ольга, все так же глядя перед собой, но не отстраняясь.

– Нет, – сказала Марьяна. – Нет, мне не холодно.

И взяла ее за руку – хотя это было так же необязательно, как держаться за руки с самим собой, будучи сиамским близнецом».

Подачу тока можно и уменьшить, никто ничего не заметит. Характеров особых нет. Отец Марьяны – добрый Дуремар, рассказывающих о «козявках-пиявочках». Сцены из охоты на насекомых что-то символизируют. Пусть читатель сам думает. Набоков, потерянный рай, бабочки. Но никто додумывать не будет – скучно. Язык «как бы штучный», но с явными провалами, свидетельствующими о проблемах с писательской техникой. Вспомним, как приодевшийся Демьян ждет Марьяну для культурного досуга: «Рубашка казалась бесформенной простыней». А какая собственно форма у простыни? Кабинет Ольги: «Кушетка была волнообразная, в стальной оправе, почти как от Корбюзье, но не его, конечно. Тот бы обошелся в четыре тысячи евро, а это – дешевка, подделка какой-то турецкой марки». Как может быть подделка турецкой марки? Вот веселые дети от невеселого секса Марьяны и Демьяна: «Две кудрявые девочки-погодки – Марта и Ася – с радостным гиканьем наяривали вокруг чемодана круги». Все это можно поправить. Нельзя оживить мервечинку, сколько бы тока не пускать по жилам несчастной Марьяне и прочим «персонажам» сочиненного романа.

2022

Девчата

Шестнадцатилетняя школьница Женя едет на дачу, чтобы разобраться в чувствах. Она любит гитариста школьной группы Леню. Музыкант не спешит вступать в отношения. Помимо проблем с Леней не все просто и внутри семьи героини. Прошло восемь лет с тех пор, как мама Вера рассталась с мамой Сашей… Прошлое не отпускает…

Зачин романа Ксении Буржской «Мой белый» заставляет вспомнить ее же роман «Зверобой», также номинированный в этом сезоне Нацбеста. Вспомнить, хотя честно хотелось забыть. Не знаю, зачем было писать два романа с пересекающимися темами однополой любви и типовыми страданиями. Не имею представления, какой из шедевров написан первым, а какой – плод дальнейшего развития таланта автора. Оба хуже.

Почему?

Набоков в свое время, не найдя английского эквивалента, воспроизвел на латинице русское «poshlost». В отношении романов Буржской это емкое слово можно с помощью клинописи оттиснуть на глиняной табличке. Настолько автор приблизился к идеалу.

Одна из главных проблем – писательница уверена, что пишет красиво, тонко, изобретательно. Вот Женя рассказывает о коробке, в которой хранятся семейные фотографии: «Я открываю коробку, и ветер тут же забирается внутрь и принимает форму прямоугольника. Я захлопываю крышку вместе с ним, чтобы он не унес мое золото. Подношу ее к уху и слышу, как он скребется и дует на стенки».

Уважаемые коллеги, желая похвалить подобное, говорят: «тонко чувствует ткань языка». Но это всего лишь старательная имитация. Потому что рядом: «Марина довольно быстро обзавелась умением кружить головы мальчикам».

Женя рассказывает о своей детской любви к сверстнику Миккеле из детского лагеря. Мальчик пригласил ее на танец: «Он выронил из рук свой страх и бережно обнял меня. Мы топорно двигались под какую-то древнюю скандинавскую колыбельную».

Это, в первую очередь, топорно написано, несмотря на все словесные ухищрения: «Перед самым расставанием мы с Миккеле сидели на берегу заросшего озера, в который ссыпались минуты до отъезда, мои слезы и тополиный пух».

Ссыпались слезы и тополиный пух? Да, там дальше будет про «светлые солнечные пятна на воде» и прочие словесные висюльки, которые не могут скрыть тщетность и тщедушность романа.

Иногда автор даже не понимает, откуда черпаются образы, слова, диалоги. Мама Саша рассталась с мамой Верой после измены. Мама Саша переспала с мужчиной. Женя интересуется причиной:

«– Мне сложно тебе объяснить.

– Попробуй?

– Понимаешь, иногда, чтобы написать картину, нужно особенное вдохновение. Какой-то толчок, эмоция, импульс, электричество…».

Да, мама Саша – художница. Ничего не напоминает?

«Надя, я музыкант, понимаешь? Мне иногда ну просто необходима перемена чувств, взрыв эмоций, сильные ощущения, что ли… Ну, как в музыке».

Это из фильма «Самая обаятельная и привлекательная». «Мосфильм». 1985 год.

Кстати, «мама Вера» хорошо рифмуется с «Девчатами». Год указывать не буду.

Как и в «Зверобое» герои «вибрируют», «трепещут», иногда просто «страдают». Единственная спокойная героиня – мама Вера. Она врач-гинеколог. Специалист по оплодотворению. Увы, в литературе искусственное оплодотворение не работает. Хотя в романе искусственно все. В молодые годы мама Саша творит картины под названием «Трилогия света». Хотите еще?

«Мама пришла домой и легла рисовать картину: слезами на полотне подушки».

Это я вношу посильный вклад в борьбу с дефицитом сахара.

Между прочим, Женя сочинила песню и стала вокалистом группы Лени. Леня оказался неравнодушным к басисту Вите, который набил на его груди татуху с изображением бумажного кораблика. Это уже «В каморке, что за актовым залом…» Чижа. После триумфального выступления на школьном новогоднем вечере Леня говорит Жене, что мир большой, и она еще встретит хорошего человека.

В романе всего 250 страниц, но он кажется дико затянутым. Такое ощущение, что автор добирал объем. Тут тебе и бесконечные письма Саши к Вере (страдания, вибрация, затуманенный взор). И непонятный, наверное, смешной по замыслу, пересказ рекламных роликов из «Телевизора на диване». И не менее юморной рассказ самой Жени.

Итак. Невероятно безликая и бесцветная книга, несмотря на всю назойливую радужность.

2022

Вам будет противно жить без нас…

Адвокатские мемуары, как правило, представляют собой «историю успеха» с мягким приглашением к сотрудничеству заинтересованных лиц. Книга Сергея Беляка «Адвокат дьяволов» – счастливое исключение из этого списка.

Конечно, автор не лишен здорового тщеславия и не скрывает этого. Но предметы его гордости иные по сравнению с коллегами. Он гордится своими клиентами, к которым испытывает какую-то непрофессиональную симпатию. Они разные – авторитетные сибирские предприниматели, разоблаченные суровой неподкупной Фемидой в силу необходимости передела собственности, олигархи, опальные мэры с непростым прошлым и еще более сложным будущим. Главное, чтобы люди были интересные. Бриллиант коллекции Беляка – Лимонов, центральный, по сути, герой книги. С ним Беляк познакомился в развеселые девяностые, дружил, не бросил его, когда Лимонова арестовали за хранение оружия и создание незаконных вооруженных формирований.

Арест и тюремное заключение Лимонова – последнее проявление уважения российской власти к русской литературе. В начале двухтысячных, в период политической турбулентности Лимонов был признан источником возможной опасности и потому торжественно изолирован. Сегодня добиться подобного признания практически невозможно. Репрессии по отношению к мастерам слова проводятся на уровне преследования за неуплату алиментов. В тюрьме Э. В. вел себя достойно, не сломался, написал мощные, серьезные книги. Совпали образ и действительность, что в эпоху торжества симулякра нужно понимать и ценить.

Беляк продолжает общаться с Лимоновым и после освобождения. И тогда у Э. В. хватало проблем, но уже на бытовом уровне и, как бы это странно для Лимонова ни звучало, семейном фронте:

«– Ты представляешь, – рассказывал он мне, – утром работаю у Кати на кухне, пишу. Она спит. И тут на кухню входит теща, и говорит: “Так, Эдуард, убирайте поскорее всю эту свою писанину со стола, я ребенка кормить буду”. И сгребает все мои бумаги в сторону. Представляешь?..»

Другой бы подхихикнул, но Беляк искренне сочувствует другу, не «низводит» героя: «И я представляю, как известный, немолодой уже писатель сидит рано утром за крохотным столом на пятиметровой кухне, что-то пишет, аккуратно разложив на столе свои тетради и книги, а потом растерянно наблюдает, как какая-то женщина сгребает их в сторону, называя все это “писаниной”…»

Мрачный Лимонов зовет Беляка в ресторан. Там они выпивают холодной водки. Сцена:

«– Я хочу прочитать тебе мои новые стихи, – неожиданно произнес Лимонов, когда официант, заменив на столе посуду, поставил перед нами еще один запотевший графин с водкой. – Послушаешь?

– Конечно.

Эдуард взял лежавшую на соседнем стуле черную пластиковую папку, неторопливо раскрыл ее и, вынув оттуда пачку листов формата А4, начал читать».

Читает Лимонов стихи про детей, жену, естественно, про себя. В итоге срывается на крик, окружающие странно смотрят на него. Но для автора и это нормально и понятно. Объяснение кроется в том, что и сам Беляк – человек не без творческой жилки: сочиняет музыку и стихи, фотографирует. Музыкальный альбом Беляка «Эротические галлюцинации русского адвоката» уже самим названием бросает тень на все сословие. Нормальные юристы запонки коллекционируют или публично признаются в любви к японской поэзии.

Что касается особенностей изложения, то рассказы не лишены приятного юмора. Вот Наталья Медведева, ушедшая от Лимонова к музыканту Высокосову (по прозвищу Боров), из «Коррозии металла», узнав об аресте бывшего мужа, жалеет его: «Эдик сошел с ума!» Но Лимонов в тюрьме написал книгу «В плену у мертвецов», в которой живо и без симпатии изобразил бывшую. Отношение к «Эдику» кардинально изменилось: «Да, на сей раз в ее словах и в ее голосе слышались только обида и злость. И, если честно, Наташа была совершенно пьяна. Она обвиняла Лимонова во всех смертных грехах и разве что не проклинала его. Она обещала, что “Боров с ним разберется” (каким образом Боров мог “разобраться” с человеком, сидящим за решеткой, Медведева не уточнила; но не думаю, что она хотела, чтобы Боров и сам оказался в “третьяке” Саратовского централа ради мести за оскорбленную честь своей любовницы)».

Не знаю, как кому, но мне понравилось.

Мягко упрекну издательство за небезупречную редакторскую работу. В тексте есть ошибки, рождающие, впрочем, забавные эффекты. Вот знакомый уже эпизод с Натальей Медведевой. Всего лишь не та буква, но какой результат: «Она и вышла вместе с Боровым из подъезда этого дома вся в черном – высокая, худая и напряженная». Можно по-разному относиться к Константину Натановичу, но никто не упрекнет его в ветрености.

Не хочу делать выводы за автора, но в дне сегодняшнем он чувствует себя явно некомфортно. Золотое время, когда адвокат Беляк рассекал по Москве на трофейном потрепанном «Мерседесе», организовывал встречи, консультировал бандитов, после чего ехал на юбилей генерала милиции, встречая там своих недавних клиентов, закончилось. С эпохой (тут можно практически процитировать А. Синявского), у адвоката Беляка стилистическое расхождение: «Ельцин анекдоты публично не рассказывал и поговорками не сыпал. Борис Николаевич, когда выпивал, играл на ложках. В этом он, конечно, уступает своему преемнику Владимиру Путину, игравшему для иностранных гостей двумя пальцами на рояле и певшему в сопровождении ансамбля «Blueberry Hill». Но, по-моему, на ложках все-таки прикольнее».

«Прикольное» осталось в прошлом… Итожу просто: мне понравилось. На фоне иных «литературных» произведений дебют Беляка в прозе, пусть и мемуарно-публицистической, можно считать удачным.

2020

1.Первая колонна марширует, вторая колонна марширует… (нем.)

2.https://dzen.ru/a/X2ofNvUrehiBXf9k

3.Внесен Минюстом РФ в список иностранных агентов.

4.Принадлежит компании Meta и признан экстремистским.

5.Внесен Минюстом РФ в список иностранных агентов.

6.Внесен Минюстом РФ в список иностранных агентов.

Pulsuz fraqment bitdi.