Kitabı oxu: «Западная цивилизация. Экзистенциальный кризис»

© Калашников М.С., 2022

© Книжный мир, 2022

© ИП Лобанова О.В., 2022

Глава I
Культура и цивилизация

Всемирная история есть сумма всего того, чего можно было бы избежать.

Бертран Рассел

Слово «цивилизация» довольно часто появляется на страницах газет, журналов, интернет-изданий, звучит по радио и телевидению. Особенно в таком сочетании как «цивилизованный мир», «цивилизованное общество», «цивилизованные люди» и т. п. А ещё рядом с ним живет другое емкое слово – культура. Культура бытовая, национальная, элитарная, культура мышления, поведения, речи, субкультура… И нередко люди воспринимают эти термины, не задумываясь об их значении. А ведь не всё так просто.

Культура и цивилизация – базисные феномены человеческого существования и передают его сущность, а также показывают (в историческом плане) становление и развитие человечества и взаимодействие отдельных его частей. Культура и цивилизация идут рука об руку на протяжении почти всей истории, и, может быть, именно это вносит некоторую путаницу в их определении среди историков и культурологов. «Особенно расплывчат термин “цивилизация”, – писал российский культуролог, философ и писатель Григорий Померанц, – лишенный какой бы то ни было номической определенности… отчетливое определение, что такое “цивилизация”, никогда дано не было» ¹. Действительно, слово «цивилизация» сегодня используется для обозначения нескольких явлений: противоположности дикости и варварству, современного состояния западного общества и как синоним слова «культура». И всё же, если затрагивается какое-либо понятие, необходимо более или менее очертить его границы и обозначить смысловую нагрузку.

В историческом плане цивилизация – это некая ступень, которая характеризуется определенными чертами общественного развития. Но это не любая ступень. С XVIII столетия, когда появился сам термин, возникла традиция противопоставления цивилизации – высшей ступени развития общества на данный момент – дикости и варварству. Парадокс в том, что несмотря на то, что древние общества, такие как Египет, Китай, Греция, Рим и т. п. рассматриваются нами как отдельные цивилизации, сами они о своём цивилизованном состоянии не знали. Древние греки или римляне лишь отделяли себя от варваров, считали себя выше их по уровню развития культуры, техники, наукам, искусствам, технологиям, но они не знали, что живут «цивилизованно», они только чувствовали свое отличие от другого состояния бытия на более низкой ступени развития. Так древнегреческий историк и географ Страбон писал, что «у одних народов преобладают законность, государственное начало и достоинства, связанные с воспитанием и науками, у других же – противоположные» ². То есть цивилизация была, а её теоретического обоснования не было. Себя, своё общество греки и римляне связывали с высокой культурой, а варваров несмотря на то, что у многих из них была довольно развитая культура, они лишали такого права.

С легкой руки известного американского антрополога Генри Льюиса Моргана условно, для систематизации, история развития человечества была разделена на три периода: дикость, варварство и цивилизация. Каждый последующий этап ставился выше предыдущего. Таким образом, дикость предшествовала варварству, а оно, в свою очередь, цивилизации. Вполне возможно, что и варвары, встречаясь с дикарями, ощущали свое превосходство над последними, кичились этим, и вообще не рассматривали их как людей. Но доподлинно известно, что те, кто принадлежал цивилизации, с большим презрением относились к варварам (Аристотель, например, утверждал, что все негреки – рабы по своей природе). Но, может быть, только греки относились с презрением к окружавшим их варварам? Нет, не только. Вот как, по словам «отца истории» Геродота, к окружающим народам относились персы: «Наибольшим почетом у персов пользуются (разумеется, после самих себя) ближайшие соседи, затем – более отдаленные, а потом уважением пользуются в зависимости от отдаленности. Менее же всего в почете у персов народы, наиболее от них отдаленные. Сами они, по их собственному мнению, во всех отношениях далеко превосходят всех людей на свете (Курсив мой. – М.К.), остальные же люди, как они считают, обладают доблестью в зависимости от отдаленности: людей, живущих далее всего от них, они считают самыми негодными» ³.

А вот как в своём сочинении «О происхождении германцев» древнеримский историк Тацит обрисовал их быт (германец и варвар у Тацита – синонимы). Он писал: «Счет времени они ведут не на дни, как мы, а на ночи» (гл. 11); «Мы научили их принимать и деньги» (гл. 15); «Свои деревни они размещают не так как мы… но каждый оставляет вокруг своего дома обширный участок. Строят же они, не употребляя ни камня, ни черепицы… У них принято также устраивать подземные ямы, поверх которых они наваливают много навоза и которые служат им убежищем на зиму и для хранения съестных припасов» (гл. 16); «Тайна письма равно неведома и мужчинам, и женщинам» (гл. 19); дети у них растут «голые и грязные… Господа воспитываются в такой же простоте, как и рабы, и долгие годы в этом отношении между ними нет никакого различия» (гл. 20). «Беспробудно пить день и ночь ни для кого не постыдно» (гл. 22) ⁴. В этих строках хорошо чувствуется снобизм римлянина, для которого Рим есть центр мира во всех смыслах этого слова. Не так, как мы… мы их научили… не знают (как мы) письменности. Во всём варвара он сравнивает с римлянином, и, конечно, преимущество оставляет за последним. И это несмотря на то, что некоторые обычаи и законы римлян иначе как варварскими не назовешь (подробней об этом будет сказано в главе четвертой). Тем не менее римляне презирали тех, кого называли варварами, и считали их существами низшего порядка. Но почему? Откуда взялось это презрение к тем, кто живет по другим правилам, кто имеет другие представления и другие ценности, пусть они даже кажутся примитивными (отголоски этого, к сожалению, можно наблюдать и сегодня)?

Вероятно, ответ кроется в биосоциальной сущности человека. У всех животных, живущих социальной жизнью (стаями, стадами, роями и т. п.) выделяется вожак. Это наиболее сильная, здоровая и инициативная особь, качества которой давали всему сообществу больше шансов на выживание. Но чтобы стать вожаком, «кандидат» должен показать сородичам свои, столь необходимые «для руководства», черты. Его преимущества, способность к лидерству открывали дорогу к обретению определенных властных полномочий, которые должны были обеспечить группе пищу, убежище и возможность увеличивать свою численность. Таким образом, вся находящаяся под его началом группа получала преимущество перед окружающими. Но у животных это происходит на основе накапливаемого опыта, закрепляемого и передаваемого биологическим (генетическим) путем.

У человека на первых ступенях развития происходило, примерно, то же самое, но появление разума внесло свои коррективы. Опыт стал передаваться не только закрепленным в инстинктах, но индивидуально, от особи к особи, от вожака к стаду и т. д. Человек перед лицом природы начал осознавать преимущества, полученные при совершении определенных действий, закреплял их в памяти и передавал из поколения в поколение. Сталкиваясь с другими группами первобытных людей, не имеющих соответствующих навыков, орудий, представлений, «передовые» группы начали осознавать своё преимущество по сравнению с ними. Возникала психология, если так можно выразиться, «первобытного снобизма», которая закреплялась, расширялась и углублялась. Если мы умеем то-то и то-то, а другие не умеют, значит, мы выше, лучше, потому что у нас больше шансов выжить и сделать свой род почти бессмертным. И по мере общественного развития, благодаря многим факторам, различия между родами, племенами, а впоследствии народами углублялись, пропасть между ними расширялась и войны, которые вели «цивилизованные» народы, начинали рассматривать как нечто естественное, как подтверждение своего превосходства и права на реализацию полученных преимуществ. Презирать других стало естественным и нормальным, как внутри сообщества, так и по отношению к окружающим его (на индивидуальном уровне в наше время это закреплено формулой «если ты беден, а я богат, значит я, достигший всего, чем обладаю, лучше, выше и имею право на привилегии»). Так что нельзя удивляться ни Геродоту, ни Тациту, ни другим древним писателям, представителям «цивилизации», у которых все вне её пределов – дикари или, в крайнем случае, варвары. А по отношению к варварам любые действия становятся правомочными. С тех пор флаг цивилизации гордо реет впереди колесниц, галер, фаланг, центурий, полков и других единиц передовых отрядов цивилизаторов, основная цель которых – получить за счет преимущества выгоду, и обрести заслуженную награду – добычу, в какой бы форме она ни была.

Ощущение своего преимущества легко переходит в идею превосходства, которая приводит к искушению его реализовать. Эта реализация и делает превосходство реальным. Как метко заметил Хосе Ортега-и-Гассет, «привычка ощущать превосходство постоянно бередит желание господствовать» ⁵. Уже дикари, обладавшие примитивным оружием, каменным топором или дротиком, не только охотились на животных, но и воевали друг с другом. И в бою они выясняли, у кого действительно есть преимущество, кто на самом деле превосходит другого по ряду качеств, прежде всего военных. До господства ещё не доходило, понадобилось несколько десятков тысяч лет, чтобы понять, что живой пленный лучше, чем мертвый враг, потому что он может стать рабом, а завоевать находящиеся рядом плодородные земли легче, чем искать их в постоянных странствиях. Но надо отметить, что господство одних над другими возникло ещё до цивилизации. Цивилизация, однако, весьма охотно воспользовалась плодами изобретательных дикарей, к которым она же относилась с глубоким презрением.

Человек не единственное социализированное существо. И даже не единственное, которое враждует со своими сородичами (например, некоторые виды муравьев ведут между собой настоящие истребительные войны, что, впрочем, большая редкость). Но человек научился создавать орудия труда и с их помощью добывать и производить почти все необходимое для существования. Человек также вследствие того, что у него появился интеллект, начал понимать, что присвоить плоды чужого труда часто проще, чем самому создать необходимое. И орудия труда становятся оружием (тот же каменный топор, копье и т. п.). Отсюда берут начало бесконечные войны.

Сказанное выше относится к любой цивилизации, восточной или западной, индейской или китайской, арабской или индийской, шумерской или египетской. Каждая цивилизация старалась (и старается до сего дня) получить превосходство, – как за счет собственных ресурсов, так и за счет других источников, – и использовать его для установления отношений «господство – подчинение». Каждая видит себя в чем-то выше, неоспоримо уникальной и даже несущей остальному человечеству факел главных ценностей. Цивилизаторство, т. е. насаждение своих правил, своего образа жизни, экономических отношений и культурных достижений, а не только элементарная страсть к наживе, становится нормой (в XXI веке это стараются тщательно камуфлировать средствами изощренной пропаганды). Но если говорить о цивилизации европейской, то надо отметить одно её отличие от других: начиная со времен Александра Македонского, она стремилась к тотальному покорению народов ойкумены (в наше время – всей планеты) и на определенных этапах своего развития преуспевала в этом. Конечно, в древности были и неевропейские цивилизации, стремившиеся к максимальному покорению окружающих народов (например, персидская, исламская, монгольская и т. п.), но основное отличие заключается в том, что только европейской (точнее, западноевропейской) удалось вплотную приблизиться к своей цели.

В общих чертах цивилизацию можно определить как устойчивое сообщество людей, существующее на ограниченной территории в некоторых временных рамках, объединенных общим языком или несколькими родственными языками, духовными ценностями, схожими культурными традициями, уровнем социального и политического развития и особенностями образа жизни. В отличие от цивилизации империя есть конгломерат разных народов, отличающихся культурой, языком, традициями и менталитетом. Империя носит наднациональный характер. Так в составе империй Александра Македонского, Римской империи, империи Карла Великого, Российской, Британской, Французской и прочих империй были различные народы (племена), часто очень далекие друг от друга не только географически, но и культурно.

Чтобы создать империю, нужен особый имперский дух – стремление, готовность и способность воплотить в жизнь имперские амбиции. Они возникают как внутренняя необходимость создать равновесие с окружением путем поглощения, следуя возникающим имманентным потребностям. Но созданная силой, империя может, на основе политического и духовного компонента, создать цивилизацию, отличную от других. Римская империя, впитавшая греческую культуру, стала местом особой греко-римской цивилизации. Вероятно, именно это послужило причиной того, что Освальд Шпенглер мог утверждать: «Империализм – это чистая (То есть в чистом виде. – М.К.) цивилизация. В этой непреложной форме проявляется судьба Запада. У культурного человека энергия обращена внутрь, у цивилизованного – вовне» ⁶. Заявление интересное, но довольно спорное.

Европейская цивилизация – уникальное явление в мировой истории. Как и любая другая, она была подготовлена развитием от первобытного состояния (дикости), через варварство – до своего становления и достижения современного состояния. За это время была создана богатейшая культура, основными достижениями которой стали философия, искусства, религия, определенная, в чём-то более гуманная, общественная организация. Можем ли мы, исходя из этого, говорить о том, что достижения эти – лучшее из того, что могло быть создано? Вряд ли. Ведь каждая цивилизация уникальна и имеет определенный набор ценностей, духовных и материальных. Кроме всего прочего, она представляет собой некую общность, которая имеет отличительные черты культуры, несущей идеалы и создающей на их основе определенную ментальность своих носителей. Цивилизация есть результат развития культуры. Она – порождение культуры, её политическая и социальная составляющая. Но она в европейском понимании есть и степень развития социума, его материальной и духовной культуры.

В связи с этим необходимо отметить и понятие цивилизационности, т. е. степени развития цивилизации. Каждая цивилизация, имея свои уникальные отличительные черты, старается показать и доказать превосходство над другими. Инки, ацтеки и майя, китайцы и индийцы, арабы и европейцы, православные и католики сталкивались в войнах, в том числе и по той причине, что некоторые из них считали себя выше других. Дух превосходства, сознание, фактическое или ложное, своей силы, высшей степени организации, изворотливости, хитрости порождали и все ещё порождают международные конфликты. В ходе конфликтов одни цивилизации ставят своей целью либо уничтожить другие, либо подчинить себе, изменив исторически сложившуюся культуру и образ жизни, насадить вместо них свои (в современном мире для достижения второй цели военный конфликт необязателен).

Превосходство одних цивилизаций над другими складывается вследствие неравномерности их развития. Этому способствуют объективные причины (климат, плодородие земель, наличие достаточного количества воды и ископаемых, культурные особенности), поэтому уровень развития цивилизаций варьируется в значительных пределах. Кроме того, климатические изменения, катаклизмы, истощение ресурсов, набеги соседей могут сильно замедлить развитие. И конечно, способность «вожаков» трезво оценить обстановку, большая или меньшая степень их расчетливости, алчности, зависти могут привести к усилению или ослаблению определенной цивилизации.

С течением времени сам термин «варвары» трансформировался и стал обретать другие значения. Греки называли варварами все другие народы и племена, язык которых был им непонятен. В дальнейшем этот термин принял специфическую негативную окраску, и «варвар» стал синонимом слова «примитивный», «ужасный», «жестокий», «необразованный», «воинственный». Чаще всего это было действительно так. В большинстве случаев варвары не знали государственности или она была у них на самом примитивном уровне. Культура варваров тоже была на более низком уровне, но жестокость вполне могла соперничать с цивилизованной, например, римской, а воинственность и агрессивность даже превосходить ее. Но по каким признакам можно четко отделить варварство от цивилизации?

Если считать, как это принято, что варварство от дикости отделяет изобретение гончарного искусства (что является весьма условным), то цивилизацию от варварства, наряду со строительством городов и государственности, отделяет появление письменности как основы устойчивых отношений больших общественных групп. При этом, что очень важно, каждому из трех состояний бытия (дикость, варварство, цивилизация) соответствует определенная структура социальной организации. Если при зарождении общественной организации доминировали родовые отношения (дикость), то в период варварства определяющими отношениями становятся племенные. Цивилизации соответствуют оседлость, государственность (политическое общество), семья и частная собственность (эти феномены увеличивают степень социализации общества, что способствует его развитию). Родовое и политическое общество действительно очень далеки друг от друга, но означает ли это, что одно бесспорно имеет преимущества перед другим? Вопрос покажется странным, но если посмотреть на картину исторического развития, на изменения в отношениях людей, ощущения ими свободы, удовлетворенности жизнью, регресс цивилизации в единении с природой, её воздействии на окружающую среду, возросшую агрессивность, жестокость, то ответ будет не таким однозначным, как это кажется на первый взгляд. Цивилизация дала человеку множество благ, среди которых облегчение труда, развитие культуры, медицина, увеличение продолжительности жизни и т. д. Но надо помнить, что всякое развитие, в общем и целом, должно быть позитивным по отношению к человеку, и трудно отмерить на исторических весах насколько цивилизационный прогресс отвечает этому критерию. Стало ли человеку цивилизации жить лучше, стал ли он менее зависимым, т. е. более свободным, приносит ли ему бóльшее удовлетворение жизнь в асфальтовых джунглях, нежели в непроходимых лесах? Опасность гибели в пламени ядерного взрыва предпочтительней вероятности быть растерзанным дикими зверьми? Не все дают на эти вопросы однозначный ответ. И как парадоксально заметил французский философ Эмиль-Мишель Чоран, «цивилизация начинается мифом и кончается сомнением» ⁷.

Западноевропейская цивилизация, отличная от всех других, имела (и имеет) определенные специфические черты, среди множества которых можно выделить инициативность, некоторую бескомпромиссность, цивилизаторство, стремление эксплуатировать и распространять свои порядки на другие народы, т. е. покорять их и на этой основе создавать империи. И именно это породило самый значительный конфликт в истории – конфликт Запада и всего остального мира ⁸. Однако, например, французский историк Люсьен Февр считал, что «концепция высшей цивилизации, которую несут и распространяют белые народы Западной Европы и Северной Америки» ⁹ устарела, и не отвечает реальности. И с этим невозможно не согласиться.

Дихотомия «добро – зло» с древности легла в основу и стала архетипом европейской антитезы «цивилизация – варварство». В современном мире под этим влиянием сложилось представление об особой роли западной цивилизации среди народов мира. «Цивилизованность» в Европе Нового времени стала обозначать отличие её общества от остального неевропейского мира. Мы часто можем слышать о «цивилизованных странах», – к которым, конечно, относят страны Запада. О цивилизованном подходе к решению различных проблем – разумеется, на основе понятий, сложившихся и практикуемых на Западе. О спектре проявлений западной культуры: в философии, искусстве, литературе, этике, религии (в том числе её отрицание, чем весьма грешит современная западная цивилизация); о политических институтах, правовых нормах и т. д., которые «просвещенный» Запад несет другим народам. И всё это объявляется как единственный образец для подражания и предмет стремлений всех народов, ещё не достигших высочайшего уровня развития, нашедшего свое воплощение в культуре и цивилизации Запада. Создается впечатление, будто существующие рядом с ним общества находятся в доцивилизационном состоянии, и если не в дикости, то уж наверняка в варварстве. Такой цивилизационный снобизм сплачивает коллективный Запад: он нивелирует внутренние противоречия и обозначает мнимую цель, камуфлирует истинные стремления евроцивилизации – подчинять и эксплуатировать тех, кто в цивилизованные нации не зачислен цивилизаторами. Как будто погибли и исчезли в пучине исторических перипетий цивилизации Китая, Индии, православия, Африки, Латинской Америки и т. д. А ведь они живы и, вполне возможно, переживут теряющий ориентиры, находящийся в периоде упадка Запад. Шпенглер, наблюдавший этот процесс, еще сто лет назад писал, что «Гёте психологически предвосхитил всё будущее Западной Европы. Это цивилизация вместо культуры, внешний механизм вместо внутреннего организма, интеллект, как душевный петрефакт (Окаменелость. – М.К.), вместо угасшей души» ¹⁰.

Западная цивилизация формально провозглашает «уважение» к культурам и религиям других народов, но на деле относится к ним с крайним презрением и пренебрежением: начиная с английского антрополога Тайлора, принято говорить о примитивных культурах – если они не относятся к европейским. Однако уже Шпенглер считал, что каждая культура представляет собой уникальный опыт. Даже если одна культура является дочерней по отношению к другой, она рано или поздно утверждается в своей самобытности. Тем не менее цивилизаторство и порабощение стали основной тенденцией общения стран Запада с «нецивилизованными» народами. Миссионеры продолжают пытаться обратить в «веру истинную» тех, до кого они ещё не смогли дотянуться. Бизнесмены – установить свои, «лучшие в мире» социально-экономические порядки. Политики – насадить марионеточные режимы, служители Марса – поставить военные базы. Вместо традиционной культуры аборигенов – контрацептивы, попкорн, кока-кола, рок, рэп и прочие прелести масс-культуры. И наконец, вместо сбалансированной естественной диеты – пищевые добавки, бургеры, канцерогенные соусы и прочие достижения «завоеваний» цивилизации – «вершины» развития человечества.

Западноевропейская культура прошла долгий путь – от примитивного доцивилизационного периода, через становление цивилизации, когда она складывалась, оформлялась и постепенно приобретала все свойства той цивилизации, в которой мы сейчас живем. Без греко-римской философии, искусства, римского права, без христианства, выросшего из иудейского монотеизма сегодняшняя Европа немыслима. Имперский дух – это тоже Греция (вспомним Александра Македонского) и Рим, создавшие две огромные империи. На греческом написаны Евангелия, латынь стала языком богослужений, теологических трактатов и университетских дискуссий средневековой Европы. Европа успешно впитывала достижения Востока – от индийской математики до арабской медицины. Взаимодействие с Востоком подарило ей факел, погасить который, даже после разрушения Рима, было уже невозможно. Крушение античной цивилизации не привело к полной утрате культуры, и она продолжила развиваться – через институт Церкви – на западе Европы и в Византии, а затем и на всем континенте. На основании этого опыта можно утверждать, что гибель определенной цивилизации не ведет к гибели её исконной культуры. Культура может пережить цивилизацию – если, конечно, сами люди не разрушат и то, и другое.

Культура древнее цивилизации. Она создает не только общий интеллектуально-материальный фон цивилизации, но является фундаментом, основой, в отрыве от которой цивилизация существовать не может. Впрочем, не только понять, но даже дать оформленное и признанное определение этому феномену не так-то легко. Недаром французский социолог Абраам Моль ещё в 60-х годах ХХ столетия указывал, что существует свыше 250 определений культуры. «Какое определение можно было бы дать слову “культура”? – задается вопросом ученый. – Поиски определения предмета сами по себе уже составляют самостоятельный прием исследования, поскольку неясности в определении абстрактного термина всегда отражают какую-то особенность определяемого предмета» ¹¹. При этом А. Моль поясняет, что речь идет о «расплывчатых явлениях», то есть таких, которые «можно очертить, но невозможно строго определить, так как они “растворяются” в собственных определениях» ¹². Довольно-таки туманно, и ясности от этого больше не появляется.

Надо отметить, что с течением времени понимание культуры, как и почти каждого абстрактного термина, менялось. В Древнем Риме, например, под культурой понимали совсем не то, что понимают в наши дни. Не лишним, возможно, будет напомнить, что слово «культура» впервые употребил Катон Старший, подразумевая под этим обработку земли, земледелие. Но уже через примерно столетие Цицерон употребил это слово в переносном значении, назвав философию «культурой души».

До XIX столетия все явления европейцы делили на две группы: природные, т. е. независимые от вмешательства человека, и культурные, являвшиеся следствием воздействия человека. Однако со второй половины того же века культуру стали характеризовать как определенный способ человеческого бытия, создаваемого человеком. В то же время она является и системой мировоззрения, вследствие которой появляются модели поведения людей. Но всё это вместе детерминировано не только биологическими характеристиками человека, но и социальной формой его существования. Это дало повод для создания теории социокультуры. Таким образом, каждая культура есть определенная система, привязанная к соответствующим социальным и природным условиям, выполняющая также роль охранителя некоего способа бытия. То есть каждая культура самобытна, самодостаточна и самоценна. А подавление одной культурой другой, в конечном счете, является (особенно в наше время) культурным империализмом.

Но основа культуры лежит в сознании человека. Всё созданное человеком является предметом культуры. Вероятно, культура (первичная, материальная) возникла из подражания природе. Заметив, например, что острый камень лучше, быстрее убивает животное, чем тупой, первобытный человек стремился создать такой же. Но перед тем, как создать что-то, какое-то орудие (скажем, каменный топор), человек должен был понять, для какой цели может послужить данное орудие, мысленно «изобрести» его и разработать план воплощения этого абстрактного «чертежа» в материальную сущность. Из этого следует, что в основе культуры лежит появившееся абстрактное мышление человека.

В начале было слово, говорится в Евангелии (не лишним будет напомнить, что в оригинале употребляется греческий термин logos, – но это не только слово, но и мысль, разум, понятие, идея, причина). Бог, согласно Священному Писанию, сотворил человека, но человек, осознавший Бога, сделал Его частью своего бытия, частью своей культуры. Культура отделила человека от природы, сделала его особым, неизвестным в докультурный период существом, и стала специфическим способом его существования, моделью поведения. Появился Homo sapiens, творец и изобретатель – и в созданной им духовной, и в материальной жизни. Таким образом, мысль, logos, творит все духовные ценности и является основой материальных. В культуре произошло отделение рукотворного, искусственного от естественного, природного. Орудия труда, наскальные рисунки, язык, мифы, усложняющаяся социальная организация, мораль, наука, искусства, экономика – в конечном счете, всё это продукты творческого мышления и/или физического труда. Культура появилась тогда, когда были сделаны первое орудие, первый наконечник для стрел, первый наскальный рисунок и т. д. «Человеческая культура, как известно, показывает наблюдателю две свои стороны. С одной стороны, она охватывает всё приобретенное людьми знание и умение, дающее им возможность овладеть силами природы и получить от неё материальные блага для удовлетворения человеческих потребностей, – пишет Зигмунд Фрейд, – с другой стороны в неё входят все те установления, которые необходимы для упорядочения отношений людей между собой, а особенно для распределения достижимых материальных благ» ¹³. Сотворенный человек стал творить самого себя и своё бытие, и этот бесконечный процесс творения и есть культура человека. Таким образом, культура – это, прежде всего, идеи и система разделяемых определенной группой (родом, племенем, народом, нацией, конгломератом наций) ценностей, их духовное и материальное воплощение, и наконец, способ человеческого существования, модели поведения. А продуктом культуры стала цивилизация.

Но можно ли утверждать, что любые феномены культуры носят прогрессивный характер? Вряд ли. И не только потому, что культура породила цивилизацию, часто враждебную человеку. Культура хороша только тогда, когда её проявления носят позитивный для человека характер. А если они не приводят к совершенствованию людей, а наоборот, ведут к их регрессу, то можно говорить об антикультуре или культуре со знаком минус. Но так как культура, как и всякое творение человека, носит относительный характер, то вопрос о том, чтὸ является признаком культуры, а чтὸ антикультуры всегда вызывал споры. Особенно они стали актуальны в последнее время.

Разделенные географически первобытные племена создавали разные, самобытные культуры. У них были различные культы, одежда, украшения, в разное время они учились охотиться, создавали для этого отличающиеся друг от друга орудия охоты, а затем земледелия. По-разному у них развивалась и социальная жизнь. Формирование и развитие различных культур предполагало их взаимное влияние и взаимопроникновение, а также борьбу и противостояние. Но в «техническом» плане они двигались в одном русле: создавали орудия труда в соответствии с потребностями и местными условиями. И в духовной сфере, в только появляющейся морали у них проявлялись большие различия. «Существует большая разница между культурами, – указывает Эрих Фромм, – в одних системах общественные структуры сами по себе способствуют формированию в людях зависти, жадности и желания жить за чужой счет (Курсив мой. – М.К.), а в других эти черты встречают осуждение» ¹⁴. Естественно, эти черты характера отдельных индивидов, принадлежащих определенным народам, обретая распространенность, приводили к вражде и её крайнему выражению – деструктивной агрессии. Особенно это стало заметно с возникновением городов и ростом цивилизации. А западные общества сформированы и живут до наших дней именно на основе этих, тщательно скрываемых «ценностей».

Возникновение цивилизации, как уже было сказано, связано с созданием городов. Город уникален тем, что в нём социальные связи начинают доминировать над природными, и в нём общество начинает развиваться и функционировать по вполне определенным, сначала сложившимся стихийно, а затем разрабатываемым правилам. Город – это не просто скопище людей и их жилищ, это и достаточно сложная социальная организация, требующая административного управления, четкого разделения труда, которое началось еще в до-городской период, а также система отношений, связанных с господством и подчинением и социальным расслоением. Развитие полиса (города-государства) было необходимым условием расширения производства, основанного сначала на свободном, а затем и на рабском труде, а это, в свою очередь, требовало вести многочисленные войны для захвата рабов. На смену доверительным отношениям, основанным на обычаях и взаимопонимании, возникла четкая система господства – подчинения централизованной власти и подчинения большинства меньшинству. Город не только дал толчок развитию цивилизации, он сам стал цивилизацией. Но развивающий цивилизацию город определенно передал ей некоторые черты варварства, главная из которых – агрессивность.

«Культура должна мобилизовать все силы, – писал З. Фрейд, – чтобы поставить предел агрессивным первичным позывам человека и затормозить их проявления путем создания нужных психических реакций» ¹⁵. И как бы оправдывая невозможность имплементации этого, указывает на неравенство как на препятствующий благотворному влиянию культуры фактор: «природа установила неравенство, снабдив каждого человека как органическими возможностями, так и духовными талантами в чрезвычайно неравномерной степени; а этому ничем нельзя помочь» ¹⁶. Этот тезис оспаривал ученик Зигмунда Фрейда Эрих Фромм: «Человек создан по образу и подобию Божию, – следовательно, все люди равны, – писал он, – это – равенство по общим для всех духовным качествам, разуму и способности любить ближнего» ¹⁷. Тем не менее следует признать, что пока существует природное неравенство, несмотря на влияние культуры агрессия всегда будет сопровождать цивилизацию. И все же Фрейд считал, что культуре удалось смягчить природу человека, направив агрессивные порывы на самого себя. «Какими средствами пользуется культура для того, чтобы задержать противостоящую ей агрессию, обезвредить её или, может быть даже, устранить?» – вопрошает он. И приходит к выводу, что культура всё же «побеждает опасные агрессивные страсти путем их ослабления, она обезоруживает их… [но!] оставляет под наблюдением инстанции, находящейся внутри самого этого индивида, наподобие оккупационной власти в побежденном городе» ¹⁸. Таким образом, делает вывод Фрейд, освобождая социум от агрессивных побуждений индивида, культура переносит его агрессию вглубь самого себя, причиняя его психике непоправимый урон. Общество становится менее агрессивным за счет того, что оно начинает состоять из законченных невротиков. Возможно, Фрейд прав, возможно, действительно люди, благодаря культурным установкам, стали невротиками, но, с другой стороны, они стали людьми, потому что без культуры человек немыслим.

Культура, конечно, так и не справилась с этой, стоявшей перед ней задачей. Количество невротиков, может быть, и возросло, но агрессивности, на всех уровнях, меньше не стало. Культура (или цивилизация) не только не подавили агрессию человека, но и гипертрофированно перевели её в деструктивную форму. Эрих Фромм утверждает, что «менее цивилизованные общества (охотники, собиратели и ранние земледельцы) проявляют меньшую агрессивность, чем более развитые цивилизации» ¹⁹. Он также приводит слова австрийского биолога Людвига фон Берталанфи, который утверждал, что «самые угрожающие формы агрессивности далеко выходят за рамки проблемы самосохранения и саморазрушения. Они коренятся в собственно человеческой форме жизни (то есть культурной, цивилизованной. – М.К.), которая выше биологической и специфика которой обусловлена способностью к абстрактному мышлению, к созданию собственного символического мира мысли, речи и общения» ²⁰.

Не согласиться с этим трудно. Поведение животных крайне целесообразно и инстинктивно. Оно направлено на самосохранение и сохранение рода. Даже, казалось бы, странное поведение муравья, отважно бросающегося на огонь, становится объяснимым с точки зрения сохранения вида: тысячи муравьев, ценой своей жизни, гасят огонь, освобождая дорогу выжившим соплеменникам. У человека всё иначе. Он может выбрать любой путь, как целесообразный для него, так и иррациональный. Именно разум дает возможность убивать там, где тебе ничего не угрожает, получать удовольствие от вида чьих-то мук, пытать, или «просто» издеваться. Жестокость – проявление иррациональности в жизни людей, и она не только глубоко укоренилась в цивилизованном мире, но и стала неотъемлемой частью цивилизации. В 1942 году Джордж Оруэлл писал: «Недавно я набросал перечень жестокостей, совершенных с 1918 года до сегодняшнего дня; оказалось, каждый год без исключения где-то совершаются жестокости…» ²¹

Начиная с XVIII века, цивилизацию в целом рассматривают как идеал прогрессивного развития человечества. Идеи прогресса настолько захватили Европу, что стали чуть ли не объектом поклонения, светской религией, и европейская цивилизация в этом ракурсе выглядела как высшее достижение развития человеческого общества. Но соответствует ли это действительности? Может быть, нет никаких причин считать, что наиболее успешные цивилизации принесли больше пользы для вида Homo sapiens, чем менее успешные? И надо не забывать, что история, как и биологическая эволюция, нисколько не заботится об отдельном индивиде. Историческое развитие общества отнюдь не направлено на процветание людей.

С точки зрения прогресса, может быть, лучше говорить о цивилизации Нового времени, которая, опираясь на его идеи, стала технической. Цивилизация существовала и до того, как идеи прогресса прочно вошли в умы и социальные установки. Но прогресс научно-технический, индустриальный, технологический, информационный, к сожалению, наблюдается на фоне регресса духовного, культурного. Вероятно, именно это стало причиной высказывания Э.-М. Чорана: «Прогресс – это современный синоним грехопадения, мирская версия проклятия» ²². Культура призвана сохранять хотя бы некоторые из своих традиций доиндустриальной эпохи и, противодействуя бездуховности технократической цивилизации, формировать нравственный климат общества, его ориентиры и ценности. Но это происходит все меньше и меньше. Учитывая этот процесс, английский критик Фрэнк Реймонд в 1930 году даже выпустил книгу, которую озаглавил «Массовая цивилизация и культура меньшинства». Но, скорее всего, не цивилизация как таковая, пусть даже массовая, стала противостоять культуре, а современная техническая цивилизация. Парадоксально, но Европа, породившая высочайшую культуру, фактически уничтожает её достижениями (тоже высочайшими) своей технической мысли. Терри Иглтон подчеркивал: «Цивилизация отныне воспринимается как абстрактная, отчужденная, фрагментированная, механистическая, утилитаристская, находящаяся в плену у грубой веры в материальный прогресс; культура – целостная, органичная, чувственная, самоценная, собирательная. Конфликт между культурой и цивилизацией, таким образом, относился к достигшей кульминации размолвке между традицией и современностью» ²³. Этот нарастающий конфликт ещё в начале ХХ столетия почувствовал и Николай Бердяев, который писал: «Всё наше славянофильское сознание было проникнуто враждой не к европейской культуре, а к европейской цивилизации. Тезис, что “Запад гниет”, и означал, что умирает великая европейская культура и торжествует европейская цивилизация, бездушная и безбожная. Хомяков, Достоевский и К. Леонтьев относились с настоящим энтузиазмом к великому прошлому Европы, к этой “стране святых чудес”, к священным её памятникам, к её старым камням. Но старая Европа изменила своему прошлому, отреклась от него. Безрелигиозная мещанская цивилизация победила в ней старую священную культуру» ²⁴.

Однозначного определения культуры и цивилизации, как уже было сказано, не существует в силу того, что различные исследователи вкладывают в эти термины разный смысл. Для одних культура и цивилизация суть одно и то же, нерасторжимое и неотделимое. Для других они не тождественны.

Третьи (О. Шпенглер, Г. Маркузе) их противопоставляют, утверждая, что цивилизация – отрицание культуры. А Бердяев даже говорил о современной цивилизации как «смерти духовной культуры – священной и символической – в бездушной технической цивилизации» ²⁵. Существуют и ученые, которые утверждают, что отдельных цивилизаций вообще не существует, потому что все локальные образования проходят один и тот же путь. А это дает основание утверждать, что мы имеем дело только с единым общечеловеческим феноменом планетарной цивилизации. Правда, доказательств этому почти нет. Например, Андские цивилизации не знали колеса, лошадей и железа, то есть их цивилизационный путь отличался от того, каким шли другие. Тем не менее отрицать высокий культурный уровень этих цивилизаций невозможно. А вот говорить о том, что локальные цивилизации по некоторым признакам можно объединить в единую суперцивилизацию человечества, вероятно, было бы разумно.

Цивилизации не вечны. Они появляются, переживают периоды подъема и расцвета, а затем деградации и падения. И таких цивилизаций в истории человечества было немало. Почему цивилизации, достигнув пика своего развития, неизбежно разрушаются? Причин много, перечислим только основные. Во-первых, стареющие цивилизации перестают отвечать историческим требованиям, их духовный стержень сжимается и перестает служить опорой, на которой они зиждутся. Во-вторых, с течением времени вырабатывается ресурс – сокращается подпитка новыми, свежими идеями, отвечающими вызовам времени. В-третьих, агрессивная политика цивилизаций, выраженная в бесконечных войнах, экспансии, стремлении к расширению, что имеет следствием снижение способности к сопротивлению, того, что Лев Гумилев называл пассионарностью. И наконец, в-четвертых, это агрессивность других народов и цивилизаций, стремящихся к уничтожению конкурента. Безусловно, это не все причины, но выделить здесь, вероятно, следует агрессивные начала любой цивилизации: стремление к захватам, покорению, получению превосходства, установлению господства над другими народами и цивилизациями с целью получения определенной выгоды. Вероятно, из всего перечисленного главным фактором падения цивилизаций является их агрессивность. Подтверждает это то, что все без исключения цивилизации были и остались агрессивными. Одни из них более удачливы и существовали дольше, другие, начиная экспансию, относительно быстро были низвержены более сильным противником. Но соблазн победить и извлечь из этого вполне осязаемую выгоду постоянно вел вперед отряды воинов, облаченных в разные доспехи, вооруженных различными видами оружия, но влекомых одной идеей: получить добычу. В конце концов, бесконечные войны приводили к истощению моральных и экономических сил определенной цивилизации, и этот надрыв приводил к её падению. Арнольд Тойнби считал, что «территориальная экспансия приводит не к росту, а к распаду [цивилизаций]… территориальные захваты – симптом не социального роста, а социального распада» ²⁶. Учитывая историю цивилизаций, с ним трудно не согласиться.

Захват, подчинение, установление господства, контроля над торговыми путями и сырьевыми ресурсами, расширение территории по замыслу завоевателей – казалось бы, неиссякаемый источник процветания и безграничной власти. А на деле это путь к исчезновению, уходу в небытие. Правда, одни поколения этот довольно долгий путь начинают, а другие пожинают горькие плоды безрассудной политики предков. Так было в древности, и то же самое продолжается сегодня. Всё получается по Фрейду: агрессия убивает своего носителя. Разрушительное, деструктивное начало цивилизации (Танатос) истребляет цивилизацию, ставшую на путь покорения другой цивилизации.

В чём тогда смысл такого течения истории? Зачем одни цивилизации разрушаются, другие возникают, уже в зародыше неся в себе смертоносный ген саморазрушения?

Смысл, если его можно найти в хаотичном стремлении к доминированию через разрушение, покорение и истребление, может быть в одном: в обновлении, в рождении нового на обломках старого и, в конечном счете, поступательном продвижении вперед. Так Древний Рим просуществовал целое тысячелетие, создал мощную империю с самой высокоразвитой на время своего падения культурой, – но сошел с арены под влиянием внутренних противоречий и напором варваров, которых презирал и с которыми воевал не одно столетие. «Цивилизация, разрушив свои ценности, рушится вместе с ними и приходит в полный упадок, – пишет Э.-М. Чоран, – и варварство тогда является единственным спасением» ²⁷. Варварство вновь воцарилось после падения Рима, и понадобилось почти тысячелетие, чтобы на территории бывшей процветающей империи возникла другая высокоразвитая европейская цивилизация.

Разрушение Рима было, несомненно, шагом назад в мировой истории цивилизаций. Возник хаос, сократилось население, культура пришла в упадок, империя утонула в крови… И хотя захватившие Рим варвары не сумели сразу создать новую цивилизацию на обломках сгинувшей империи, от неё отпочковалась другая – Византия, Второй Рим. А через тысячу лет история повторилась, и уже Византия была похоронена молодыми пассионарными турками. И тут ярко просвечивается цивилизационная антропоморфность. Король умер – да здравствует король!

Но почему великие цивилизации, создавшие определенную сильную социальную организацию, нашедшие многие технические решения возникших хозяйственных и военных проблем, постоянно развивавшие свои культуры, экономики, богатевшие материально и духовно, в конце концов, выдыхались и уступали дорогу иногда даже тем, кто стоял на более низкой ступени развития (Рим – варварам)? Почему заканчиваются идеи, стимулирующие дальнейшее их существование? Что мешает продвигаться вперед, совершенствоваться и этим обеспечивать своё дальнейшее существование? Что развращает настолько, что пассионарные в начале пути становятся скудными духом, что, в свою очередь, приводит к коллапсу?

Цивилизация возникает как ответ на определенные потребности разрозненных групп, столкнувшихся с необходимостью решения вставших перед ними задач. Демографический взрыв влечет за собой необходимость более сложной социальной организации. Возникшие новые экономические и социальные отношения, задачи совершенствования управления приводят к созданию всё более сложной иерархической системы, отношениям господства и подчинения, что приводит к всё возрастающему социальному расслоению. Цивилизация и есть определенное социальное устройство, требующее новых идей, воли для их осуществления и силы для преодоления возможного сопротивления. Таким образом, цивилизация – это форма насилия, в основе которого лежат потребности усложняющегося общества, и творческая способность к организации нового. Начало цивилизации – это способность и готовность одних подчинить себе, а других подчиниться. Это свежесть идей, порыв и воодушевление, надежда и… конечно, её несбыточность.

Любое общество, любые его законы несовершенны и в лучшем случае годны только на некотором временном отрезке, только для решения сиюминутных задач (правда, этот «отрезок» может растянуться на века и даже тысячелетие). Если при возникновении новых вызовов общество не может отреагировать немедленно, его развитие замедляет свой темп и постепенно переходит в состояние застоя. А застой неизбежно переходит в регресс, загнивание, и весь накопленный опыт, все имеющиеся достижения не уберегут данную цивилизацию от разрушения, – если не появятся новые идеи, способные перевести данную цивилизацию на новый уровень. «Цивилизации постоянно сбиваются с пути, идут не туда, – утверждает Э.-М. Чоран, – и, наконец, рушатся с упрямым постоянством…» ²⁸ Чтобы этого не случилось, нужен новый logos, новый импульс развития. Но при его отсутствии толчком к развитию может стать агрессивная экспансия. И цивилизация идет к своему расширению, к решению возникших проблем за счет завоевания ресурсов покоренных народов. Однако такое решение дает только временный эффект (иногда даже длительный), потому что развитие цивилизаций происходит неравномерно, и, в конце концов, более сильная цивилизация поглощает или разрушает ослабевшую.

Но не только другие цивилизации представляют собой опасность для попавшей в тупик. Дикие орды бесстрашных кочевников не раз сокрушали цивилизации, превосходящие их в культурном, интеллектуальном, организационном и даже военном плане. Всё это происходит потому, что внутренние проблемы, переросшие в непреодолимые противоречия, снижают пассионарность, и это влечет за собой не только упадок во всех областях развития данной цивилизации, но и потерю способности к сопротивлению. Так Рим стал жертвой собственных проблем (финансовых, демографических, нравственных и т. д.) и нашествия варваров, которых сами же римляне призывали на службу (а некоторые из них, например, фракиец Максимин, наполовину вандал Стилихон и другие – даже стали римскими императорами). С приходом в Рим варваров, начался процесс его варваризации, римляне сами в какой-то степени на некоторое время стали варварами. В результате тысячелетняя цивилизация ушла в небытие.

Надо также отметить, что переход из состояния варварства к цивилизации не происходит строго по восходящей. Дорога прогресса витиевата и отнюдь не устлана розами. Путь развития цивилизации, подобно описанному В. Гейзенбергом физическому свойству квантовых частиц, имеет принцип неопределенности. В примитивных обществах развитие происходит очень медленно, так как оно опирается больше на традиции, чем на их изменение и совершенствование. Но с накоплением знаний, с изменением социального устройства темпы роста нарастают. От появления первых орудий труда (2,5–1,5 млн лет до н. э.) до освоения огня (1,2 млн лет до н. э.) прошло более миллиона лет. А от появления письменности (середина VI тыс. до н. э.) до изобретения колеса (конец V тыс. до н. э.) только полторы тысячи лет. Все эти проявления творчества человека произвели революцию и оказали огромное влияние на развитие человека. С развитием цивилизации темпы появления новых изобретений и духовных находок постоянно увеличивались. Но когда и какое решение возникающих задач будет найдено сказать невозможно никогда. И чем дальше развивается цивилизация, тем быстрее она находит ответы на постоянно возникающие проблемы. Однако в этом не только преимущество цивилизации, но и её слабость, прежде всего потому, что вследствие своего усложнения она сначала создает проблему, а затем её решает – не всегда успешно.

В основе возникновения цивилизаций лежит объединение нескольких небольших или даже крупных государств на основе схожих культур и необходимости найти способы решения общих проблем, разрешить которые легче и проще сообща. Так, по приблизительным оценкам к III тысячелетию до н. э., в Междуречье возникла цивилизация шумеров, объединившая несколько городов-государств: Урук, Ур, Лагаш и Аккад. Объединенному царству Шумер было легче контролировать торговые пути Древнего мира, связывавшие Персидский залив со Средиземным морем. Но внутренние распри ослабляли эту древнюю цивилизацию. «По мере укрепления власти над окружением, начинается процесс надлома и распада, а не роста, – считал А. Тойнби. – Проявляется это в эскалации внутренних войн. Череда этих войн ведет к надлому, который, усиливаясь, переходит в распад… Прозрение наступает, когда общество, неизлечимо больное, начинает войну против самого себя. Эта война поглощает ресурсы, истощает жизненные силы. Общество начинает пожирать само себя» ²⁹. Так было и у шумеров. Воспользовавшиеся их слабостью варварские племена с юга и северных гор пытались уничтожить шумеров для полного или частичного захвата долины и самостоятельного контроля над торговыми путями. В результате, в 2003 году до н. э., Шумерское царство было захвачено эламитами и разрушено. Шумеры были ассимилированы, а через какое-то время был даже забыт их язык. Шумер пал, став жертвой внутреннего надлома и деструктивной внешней агрессии.

Цивилизации возникают в результате агрессивных захватов и распадаются под влиянием центробежных сил внутреннего перенапряжения и/или внешнего натиска. Объединялись египетские земли, Шумер с Аккадом, Ближний Восток под эгидой Ахеменидов; Китай становился Всей Поднебесной; разрозненная Эллада на основе общей культуры и внешней угрозы тех же Ахеменидов, – а Рим, покоривший Элладу, на основе её культуры создал особую греко-римскую цивилизацию. И все эти цивилизации распадались под влиянием других цивилизаций или варваров и, главное, цивилизационной усталости. Но стремление одних цивилизаций поглотить другие и установить «сверхцивилизацию» всегда заканчивались провалом и распадом. Испанцы покорили полмира, но ушли со сцены, вытесненные британцами. Англичане были горды тем, что в их империи никогда не заходит солнце, но Британию подкосил распад колониальной системы. А англо-саксонский мир возник, но так и не перерос в специфическую цивилизацию, отличную от западноевропейской, и, может быть, именно это до сих пор спасает его от полного распада.

Разумеется, распадающаяся цивилизация, подчиняясь закону самосохранения, пытается найти выход и такие нестандартные решения, которые могут помочь миновать кризис и сохранить то, что в любой цивилизации является самым главным – свою уникальность, идентичность, своё «Я». В подавляющем числе случаев это приводит к войнам, в результате которых, в лучшем случае, распад можно оттянуть, но не предотвратить. «Все, взявшие меч, мечом погибнут», – говорится в Евангелии (Мф., 26:52). Здесь уместно подчеркнуть слово «все». Все цивилизации, возникающие в результате агрессивных побуждений (меч), от меча приходят к концу своего существования.

В ходе развития молодая цивилизация стремится к расширению, пытаясь подчинить себе всё больше и больше государств и культур, но всегда настает момент, когда наступает перенасыщение. Восточная мудрость говорит: не бери в рот кусок бὸльший, чем сможешь проглотить. Ни одна цивилизация, на Востоке или на Западе, не следует этим мудрым словам. И сегодня мы наблюдаем тот же процесс, ту же ситуацию, когда «кусок» оказывается бóльшего размера, чем способности современной западной цивилизации его проглотить и переварить. Последние дни цивилизации, которая сама привела себя к распаду, характерны тем, что, по словам Чорана, появляется «Ностальгия по варварству», и это «последнее слово цивилизации» ³⁰. Действительно, ностальгия по далекому варварству на Западе уже появилась в ХХ веке и самым ярким её проявлением был германский нацизм.

Тойнби выделял 21 цивилизацию, Шпенглер, певец пессимистического взгляда на развитие культуры и цивилизаций, – только 9 «великих» культур. При этом он утверждал, что любая цивилизация на своем завершающем этапе неизбежно несет гибель свою и культуры, на основе которой она возникла. И западная цивилизация, которая, по его мнению, уже стоит на пороге своего распада, ведет к декадансу современной культуры. Это мнение Шпенглер высказал ровно сто лет назад. Интересно, что бы он сказал сегодня, глядя на ускоренный процесс демонтажа высокой европейской культуры.

По теории Шпенглера, каждая культура, в конечном счете, становится цивилизацией. Потому что «цивилизация – неизбежная судьба культуры» ³¹, которая есть начало конца и культуры, и самой цивилизации («цивилизация», по Шпенглеру, – кризисный период, завершающая фаза любой культуры). Так на примере античности, сравнивая Древнюю Грецию и Рим, он отмечал, что на смену гуманистической греческой культуре пришла цивилизация Рима. Ведь какими были римляне, по мнению Шпенглера? «Бездушные, далекие от философии, лишенные искусства, с расовыми инстинктами, доходящими до зверства, бесцеремонно считающиеся лишь с реальными успехами, они стоят между эллинской культурой и пустотой» ³². Конечно, мягко говоря, преувеличенно. Сенека, Плиний, Овидий, Тацит, Цицерон, Лукреций, Марк Аврелий и многие, многие другие, казалось бы, опровергают это мнение. Но правильно схвачен дух Рима. Захваты и разрушения, миллионы рабов, взгляд на окружающий мир, как на источник ресурсов, необходимых империи, а на саму империю, как на высшее достижение цивилизации. Рим принес практичность вместо духовности, вместо морали – погоню за материальными благами. Деньги стали абсолютной ценностью, лишенной связи с талантом и трудолюбием, – и становится ясно, что именно это привело к закату античной культуры и цивилизации. «Греческая душа и римский интеллект, – поясняет О. Шпенглер, – вот что это такое. Так различаются культура и цивилизация» ³³.

Исходя из аналогии, Шпенглер приходит к выводу, что западная культура и цивилизация также не составляют исключения и находятся в фазе упадка, предшествующей распаду. Гибель культур прошлого, согласно Шпенглеру, как бы предрекает Западу его собственную судьбу, его уже недалекое будущее. Именно поэтому его главный труд, наделавший много шума в 1918 году, и отголоски которого слышны и сегодня, называется «Падение Запада» (в русском переводе, изданном в 1993 году, «Закат Европы», или, что звучит намного точнее, с точки зрения замысла Шпенглера, «Закат Западного мира», – в переводе, изданном в 2010-м).

Если Тойнби говорит о надломе цивилизаций, наступающем вследствие экспансии, войн, то у Шпенглера мы находим другой подход. Он ищет причину угасания в интеллектуальном, которое противопоставляет «душевному», внутренний мир человека – внешнему. «Человек культуры живет внутренней жизнью, цивилизованный человек – внешней, в пространстве, среди тел и “фактов”, – утверждает он. – Что один ощущает как судьбу, другой понимает как взаимосвязь причины и следствия» ³⁴. Такой психологизм и оплакивание культуры ведет, через ложное противопоставление чувственного и рационального, к ложному пониманию хода истории, особенно в плане развития цивилизаций. Внутренний мир человека по мере развития цивилизации тоже развивается и обогащается, но в период упадка цивилизации под напором проблем, которые она не способна решить, угасает и культура. Таким образом, его предположение, что «переоценка всех ценностей – таков сокровеннейший характер всякой цивилизации» довольно точно объясняет происходящее в начале XXI века: мы переживаем период турбулентности, который говорит об умирании старой и нарождении новой культуры и, на этой основе, новой цивилизации. Цивилизация, продолжает Шпенглер, «начинается с того, что перечеканивает все формы предшествующей культуры, иначе толкует их, иначе ими пользуется. Она ничего уже не порождает, она только дает новые интерпретации» ³⁵. Ценности цивилизации создаются культурой, и в её рамках получают развитие новые формы, находят другие ответы на возникающие вызовы. Но не бесконечно, – и в этом Шпенглер прав. Цивилизации (а вместе с ними и культуры) по тем или иным причинам истощаются, теряют способность к сопротивлению, креативность, и именно эти причины ведут к их распаду.

Цивилизация – это умирание созидательного духовного творчества, замена его практицизмом. В искусстве это выражается в быстрой смене входящих в моду стилей, это китч и эпатаж. В политике это господство выскочек, в социальных отношениях – Машина, космополитизм, победа мегаполисов над деревенским ландшафтом. Таким образом, глубокий кризис цивилизации представляет собой, согласно Шпенглеру, предвестник неизбежной смерти любой изжившей себя культуры.

Но, может быть, не стоит вслед за Шпенглером обвинять во всех человеческих грехах только цивилизацию. Если рассматривать цивилизацию как особый вид социального устройства, способ существования общества с присущим ему политическим устройством, нашедшем своё воплощение в государственных, правовых, социальных и иных институтах, то надо признать, что не только она не отвечает интересам большинства людей. Цивилизация, так же как дикость и варварство, всегда знала угнетение, эксплуатацию, несправедливость и отсутствие равенства. В этом смысле Шпенглер опять прав: цивилизация есть не развитие культуры (которая, возможно, могла бы продолжать развиваться и вне цивилизации), а её – не самая лучшая часть – надстройка. Тем не менее для современного человека, считает Эмиль-Мишель Чоран, «цивилизация, дело его рук, его навязчивая идея, предстает перед ним как наказание, которое он сам для себя изобрел и через которое хотел бы заставить пройти тех, кто до сих пор оставался в стороне» ³⁶.

В то же время нельзя сказать, что цивилизации истощаются только потому, что сталкиваются с множеством проблем, ответы на которые необходимо найти мгновенно. Пока они обладают необходимой пассионарностью, они продолжают развиваться. Их развитие продолжается тогда, когда, найдя достойный ответ на один вызов, они переходят к другому и опять находят адекватный ответ. Так может происходить очень долго (Тойнби утверждал, что до 1000 лет и примеры тому есть – Рим, Византия), но это не означает, что цивилизации могут существовать бесконечно долго. Наступает момент, когда потерявшее способность к сопротивлению и обновлению общество переходит в состояние исчерпанности, безвольности и застоя, перерождающееся в упадок и хаос. Такую цивилизацию спасти уже нельзя, она гибнет, хороня под своими обломками породившую её культуру, которую иногда можно попытаться реанимировать (хотя бы частично, как это было с античной культурой), но цивилизацию – никогда. А что касается западной цивилизации, то Шпенглер даже указывает примерные сроки её падения: «В нашем случае срок её [цивилизации] отведен после 2000 года» ³⁷. Слово «после», однако, наводит достаточно много тумана, ведь и 3 тысячи идут после 2-х тысяч…

Согласно Тойнби, как уже было сказано, причиной гибели цивилизаций является, прежде всего, агрессивность, стремление к расширению, утверждению своего «совершенства» по всему пространству ойкумены, и сопутствующая этому процессу милитаризация общества. Это ведет к истощению ресурсов, как экономических, так и интеллектуальных. Элита теряет своё главное качество: находить ответы на увеличивающиеся и учащающиеся вызовы, и перестает быть ведущей силой общества. Она становится правящей верхушкой, облеченной властью, но лишенной способности вести за собой массы. В этой ситуации любая сила, способная вывести цивилизацию из состояния равновесия, приводит к потере элитой, ставшей уже только формальной, власти, и вскоре эта цивилизация рассыпается как карточный домик.

Но ценность цивилизаций в том, что, задолго до своей гибели, они создают условия, при которых происходят взаимодействие и взаимное обогащение культур. Цивилизация становится как бы проводником своей культуры и дает ей возможность хотя бы частично продолжить свою жизнь в чужой культуре. «У каждой культуры своя цивилизация» ³⁸, – считает Шпенглер, и каждая культура, пережив свою цивилизацию, оставляет следы. Шумер создал такое социополитическое образование как город-государство, а также первые правовые документы, и они, возможно, легли в основу структуры и письменного законодательства Древней Греции и Рима. Древняя Греция и Рим, в свою очередь, оставили Европе богатейшую философию, литературу и искусство, а также Римское право, Иудея – монотеистические иудаизм и христианство, а Византия, сохранив достижения высокой греко-римской культуры, дала Восточной Европе православную религию и т. д.

Цивилизации приходят и уходят, но на своих развалинах они оставляют частички своей квинтэссенции – культуры. Исходя из этого, возникает логичный вопрос: что оставит после себя западная цивилизация, когда ей придется уйти с исторической арены? Что передаст другим культурам культура европейская? Способна ли она будет влить новую кровь другим цивилизациям, как это сделала древнегреческая, откликнувшись через почти две тысячи лет в европейском Возрождении?

В последующих главах мы постараемся показать состояние современной западной цивилизации, продолжающей оказывать (пока) решающее влияние на весь мир.

Глава II
Деградация культуры

Традиция – это передача огня, а не поклонение пеплу

Густав Малер

Культуру часто противопоставляют естественному состоянию человека. Действительно, жизнь в культуре означает выход из единения с природой, поскольку предполагает воздействие на неё, окультуривание. Мы не можем точно узнать о причинах возникновения культуры. Существует не одна гипотеза и даже теория её возникновения, но, может быть, наиболее близкой к истине является та, которая говорит о частичной утрате гоминидами естественных инстинктов, присущих животным. «Отступление от инстинкта и противопоставление ему себя образует сознание, – считал Карл Густав Юнг. – Инстинкт представляет собой природу и жаждет природы. Сознание, напротив, может желать только культуры или её отрицания» ³⁹. Ослабление инстинктов может быть связано с тем периодом, когда прачеловек перешел к стадному существованию. Вероятно, существование в стаде привело к господству промискуитета – неупорядоченным половым отношениям в ограниченной группе (стаде), что вело к вырождению и утрате здоровых инстинктов. Происходившие мутации и стремление выжить вели к подражанию тем животным, неповрежденный инстинкт которых был образцом поведения, увеличивающего вероятность выживания. (Об особой способности человека к подражанию говорил ещё Аристотель: «люди тем ведь и отличаются от остальных существ, что склоннее всех к подражанию, и даже первые познания приобретают путем подражания» ⁴⁰. Современная наука подтверждает это: в мозге обнаружены так называемые зеркальные нейроны, которые, как считают некоторые ученые, отвечают за подражательство. По аналогии происходило то, что Тойнби называл «Вызов – Ответ».) Утрата инстинктов была вызовом, подражание через запоминание становилось первичным «ответом». Но имитируя утраченные связи с природой, прачеловек уходил от неё всё дальше, начинал придумывать тогда, когда прямое подражание не приносило пользы или становилось невозможным. Он создавал свою «вторую», искусственную природу – культуру. Таким образом, экзистенциональный кризис прачеловека привел к появлению уникального явления, равного которому нет в природе – культуры. То есть культура родилась в кризисе, и кризис стал её постоянным спутником.

Этот процесс аллегорически описан в Библии: съедение запретного плода познания и есть момент появления разума и начала создания культуры, а последовавшее изгнание из рая – отчуждение от природы и переход к творчеству и труду, страданиям и фрейдовым неврозам.

Развитие культуры привело к двум другим феноменам: разделению труда и возникновению собственности (которая впоследствии разделилась на личную и частную). То есть собственность есть порождение культуры, а не цивилизации. Может быть, именно поэтому в тех случаях, когда та или иная цивилизации гибли, собственность – как часть культуры – продолжала существовать. Конечно, попытки присвоить и сохранить что-либо существуют и у животных (птицы и некоторые насекомые охраняют своё гнездо, собаки «метят» территорию и т. д.), но только человек ещё в древности начал присваивать ему не принадлежащее сознательно, а не подчиняясь инстинкту. Собственность – одно из самых древних и ярких проявлений творчества, создававшихся человеком в ареале его культуры. И именно собственность предопределила последующие кризисы: как в экономике, политике, идеологии, так и – опосредованно – в самой культуре.

Возникнув, культура продолжила своё постепенное развитие, усложняясь и восполняя потребности человека. Она заменяла утрачиваемые инстинкты, которые начинали ею уничтожаться. «Как только жизнь возвысилась над чисто животным состоянием до некоторой духовности, – писал Георг Зиммель, – а дух, в свою очередь, поднялся до состояния культуры, в ней обнаружился внутренний конфликт, нарастание и разрешение которого есть путь обновления всей культуры» ⁴¹. В то же время культура, вытесняя инстинкт и вступая в противоречие с изначальной природой человека, порождала внутренний конфликт, который Фрейд обозначил как невроз. Вместе с тем культура становилась условием, так сказать, «средой» возникновения труда, где примитивная мысль, логос, вела к творчеству, т. е. созданию внеприродного, искусственного – сначала примитивных орудий, а затем и первобытного искусства. Так как продукты труда имели очевидные преимущества, труд стал необходимостью, а затем просто имманентным человеку, его естественным состоянием. Культура дала человеку шанс на выживание и, даже не сознавая этого, он продолжил её развитие. Вместе с тем, эволюция культуры, её усложнение в меняющихся условиях неизбежно вела её к кризисам.

Кризис культуры наступает, как указывал ещё Питирим Сорокин, при смене одной формы культуры другой. Так, переход от каменного века к медному, а затем к бронзовому, представлял собой переход от прямой обработки камня к освоению металла. Последнее требовало творческой мысли и новых навыков – ведь в природе готовый металл не встречается. Медь, а затем бронза вытеснили каменные орудия, что можно выделить как первый кризис в истории материальной культуры, сопровождавший, через замену старого способа производства новым, смену одних материалов другими, что привело к существенным изменениям в самóй материальной культуре, а также социальной жизни. То же самое происходило и в культуре нематериальной: наскальная живопись уступила место изделиям из сплавов с орнаментом и изображениями животных и людей. Здесь ярко прослеживается приход нового, сопровождаемый умиранием старого, существовавшего тысячелетиями. Это и есть кризис культуры: открытия в металлургии привели к отказу от культуры каменного века и переходу на более высокую ступень развития периода освоения металлов. Фактически этот взрывной переход к металлу привел к появлению городов и цивилизации – через кризис культуры к началу цивилизованного периода существования человечества. Цивилизация и культура стали существовать настолько близко, что впоследствии все точки кризиса они проходили вместе.

Одной из главных характеристик культуры являются приоритеты – набор тех ценностей, которые определяют эпоху. Это могут быть искусства и философия, как в Афинах, власть и экспансия, как в Риме, Бог и служение Ему в Средневековой Европе, прогресс в Европе Нового времени или деньги в Соединенных Штатах Америки (Джон Дьюи, например, писал, что «наша американская культура в значительной степени культура финансовая») ⁴². Впрочем, особое отношение к деньгам присутствует ещё с античных времен, а в США оно просто нашло своё самое яркое выражение. Надо подчеркнуть, что именно буржуа сделали деньги объектом поклонения, фетишем, наделенным магической силой. Деньги стали накапливать ради них самих, они превратились в самоцель, источник удовлетворения и смысл жизни. Деньги появились в культуре, но отделились от неё и стали её антиподом. И как кто-то метко заметил, придут буржуа и культуру затопчут. Дальнейшее показало, насколько это оказалось справедливым замечанием: пришли и уже почти затоптали. Наука, производство, техника, а зачастую и искусства стали отделяться от культуры и даже противостоять ей. Особенно это стало заметно в Новейшее время. Но чему удивляться в мире, в котором «порвалась дней связующая нить»? ⁴³

Если культура в начале своего развития была формой создания материальных ценностей, то в дальнейшем она стала источником ценностей духовных.

Культура представляет собой как бы узел связи, который координирует взаимодействие различных проявлений человеческого бытия в определенный исторический период. Вряд ли можно представить античную культуру при машинном производстве, так же как невозможно сосуществование импрессионизма и компьютеризации. Если Карл Маркс говорил о соответствии способа производства и производственных отношений, то можно утверждать, что определенной материальной культуре должна соответствовать и специфическая духовная. И, соответственно, кризис материальной культуры, выражающийся в переходе от одного общественного уклада к другому, сопровождается кризисом духовным. А кризис культуры неизбежно порождает кризис цивилизационный, т. е. кризис всех сфер и проявлений человеческого бытия. Однако Шпенглер считал, что именно кризис цивилизации приводит к смерти культуры, но это представляется слишком драматичным выводом. Духовная культура может плавно перетекать из одного своего проявления в другое, иногда даже в свою противоположность, в антикультуру. И в этом отличие культуры от цивилизации: последняя развивается скачкообразно, дискретно, она умирает, но тут же может воскреснуть в другом обличье. Или умирает, оставив после себя памятники, которые, как творения греков, смогут ещё долго оказывать влияние на другие цивилизации. Упадок культуры, её закат, по Шпенглеру, наступает на стадии цивилизации. Именно тогда в обществе начинают преобладать, господствовать рациональность, прагматизм, власть денег во всех проявлениях человеческого бытия. Наступает время, когда политика становится определяющим видом деятельности, а деньги, наряду с оружием, главным инструментом её осуществления. Для культуры, по его мнению, в целом характерна высокая духовность, а цивилизация означает своего рода деградацию духа, уход от её истоков. Многое из того, о чём думал Шпенглер, находит своё отражение в наше время.

Развитие культуры – это движение, но оно не всегда идет вперед, по восходящей. Так в Древней Греции вторжение дорийцев привело к упадку культуры ахейцев на целых пять веков, а после разрушения Рима в средневековой Европе настали «темные века». Развитие культуры идет нелинейно и те зигзаги, которые делает история, иногда пагубно сказываются на культуре. Но это неизбежный процесс. Взлеты и падения характерны не только для социумов, государств, цивилизаций, но и для культуры, развитие которой зависит от тех образований, которые она же и породила. В целом культура динамична, но когда она исчерпывает свои возможности, когда перестает соответствовать своему времени, развитию общественных отношений, начинается застой и она переживает очередной кризис, преодолев который обновляется и идет дальше. Или погибает.

Глубокий кризис общества затрагивает все сферы, все связи цивилизационных и культурных процессов. Но, разрушая определенные сложившиеся устои, кризис создает предпосылки для обновления, появления новых форм и новых ценностей культуры. Вероятно, это имел в виду Питирим Сорокин, который в начале ХХ века писал: «Многие ценности современной культуры… едва [ли] заслуживают того, чтобы за них бороться. Большая часть их уже умерла и только ожидает приличествующего захоронения. Их исчезновение скорее благо, чем потеря для человечества; скорее освобождение культуры от яда, чем её обнищание» ⁴⁴. Такого же мнения придерживался и Ортега-и-Гассет: «Не знаю почему, но слово “кризис” всегда ассоциируется с чем-то очень грустным. А ведь кризис – это глубокое, интенсивное изменение: он может также знаменовать собой и начало лучших времен…» ⁴⁵ Без кризиса, как это ни парадоксально, культура, во всех своих проявлениях, может закостенеть, застыть как картинка, и, лишенная динамической составляющей, погибнуть. А гибель культуры означает и исчезновение её носителя, человека, потому как без культуры человека нет.

Культура – порождение человека, и она же его хранитель. Уничтожить её – значит вернуться, в лучшем случае, в состояние дикости со всеми вытекающими последствиями. Таким образом, кризис культуры так же необходим, как стирка белья: без этого оно быстро приходит в негодность и отправляется на свалку. Весь вопрос в том, что, принимая кризис культуры за данность и объективную необходимость, невозможно предсказать, что будет с культурой, когда кризис закончится. «Непредсказуемость – изменение, реализуемое в порядке взрыва» ⁴⁶, – считал Юрий Лотман. Изменения в культуре в момент кризиса действительно носят взрывной характер, и поэтому они непредсказуемы. Какой будет её форма? Какими будут идеи? Какими духовными ценностями будет руководствоваться общество? Ответы на эти вопросы приходят позже, когда наступает время стабилизации.

Каждой эпохе присуща своя особенная культура, со своими идеями, средствами выражения, своим уровнем развития, своими богами и кумирами. У греков это была идея бытия, воплощенная в пантеизме, пластических формах и сценических образах. После кризиса, вызванного падением Рима, на средневековом Западе воцарилась идея Единого вседержителя, единой строгой морали, целью которой было свободное подчинение воплощению вселенского Добра, тем не менее карающего за ослушание. Плавное, почти невидимое перетекание культурной парадигмы к постулатам Возрождения привело к другой культуре, обожествлявшей Природу, но не отрицавшей Бога. Естественность во всех своих проявлениях ставилась во главу угла, и это привело как к великим достижениям в искусстве, так и к абсолютному цинизму (Макиавелли, Борджиа).

Переход к Новому времени также сопровождался кризисом как цивилизации, так и культуры. Состоявшееся накопление капитала, перспективы развития производства, сдерживаемые устаревшими политическими и социальными отношениями, с неотвратимой неизбежностью вели к переменам в обществе. Революции в Нидерландах, Америке, Франции и Англии несли с собой общественные изменения, новый дух предприимчивого, нагловатого, меркантильного и не очень образованного человека – дух капитализма. «За каждым новым переворотом стоял совершенно новый, вполне определенный идеал – освобождение личности, господство разума над жизнью, прогресс человечества на пути к счастью и совершенству, – так видел цели общества этого времени Георг Зиммель. – А из этого идеала возникали очертания новых, подспудно подготовленных к появлению новых форм» ⁴⁷. Кризис феодальных отношений привел к смене отношений как на политическом уровне, так и в экономике и культуре. На историческую сцену вышел буржуа с его безграничным стремлением к обогащению, индивидуализмом, т. е. прикрытым красивыми лозунгами эгоизмом. Культура, не материальная, а духовная, тоже не могла не измениться.

XVI (Нидерланды) и XVII (Англия) века обозначили грядущий переворот не только в экономике, но и в духовной сфере. Идеи просвещения окончательно нарушили равновесие божественного и человеческого. Духовно они подготовили Европу к великому политическому кризису и экономическому и культурному перевороту. Человек, развивая каноны Возрождения, через Просвещение начал отрицать свою ничтожность и величие Бога.

В прекрасном XIX веке Европа полыхала, а Латинская Америка освобождалась от пут Испании, Англии, Франции и Португалии. Стремление к свободе стало всеобщим и казалось, что освобождение человека близко, и оно выведет людей на дорогу, ведущую к светлому будущему. Получилось всё с точностью до наоборот – порабощение масс стало ещё более бесчеловечным. И это вызвало переворот в культуре. «Весь XIX век при разнообразии своих духовных движений, – писал Зиммель, – не выдвинул… всеобъемлющей, господствующей идеи. Ограничиваясь исключительно человеком, XIX век создал понятие общества как подлинную реальность жизни, а индивид стал рассматриваться как простой продукт скрещения социальных сил или как фикция, подобная атому. С другой стороны, именно теперь выдвигается требование растворения личности в обществе, так как подчинение ему есть нечто абсолютное, заключающее в себе нравственное и всякое иное долженствование» ⁴⁸. То есть в результате кризиса XVIII–XIX вв. возникла новая культурная парадигма, и очередной перелом наступил в ХХ веке, точнее с началом Первой мировой войны.

Современный кризис культуры начался со сменой уклада жизни. Аристократы, бюрократы и ремесленники составляли в XVIII веке незначительную часть населения. Но, начиная с XIX века, всё больше появлялось работников по найму, которым Маркс прочил светлое будущее: власть, досуг, материальные блага и творческую деятельность. Он думал, что рабочие, став большинством, получат всё. Но оказалось иначе: после определенной точки перегиба автоматизация привела к сокращению числа рабочих и крестьян, и возрастанию бюрократов и тех, кто работает в сфере услуг. Рабочие получили (в Европе и Америке) многое, но никак не власть. Впрочем, она оказалась им и не нужна, достаточным стал уровень жизни и досуг, с которым, как выяснилось, вопреки Марксу, они не знают, что делать. Культура явно отстала от технического и экономического прогресса. И политический и социально-экономический кризис открыл шлюзы для кризиса в культуре.

1914 год принес с собой крах более или менее устойчивого мира в Европе и потребовал изменения всех устоев XIX века. «Во многих странах люди забыли, что такое процветание и благополучие, – писал П. Сорокин, – свобода превратилась просто в некий миф. Солнце западной культуры закатилось. Громадный вихрь накрыл собой всё человечество. <…> Это – кризис искусства и науки, философии и религии, права и морали, образа жизни и нравов. Это – кризис форм социальной, политической и экономической организаций, включая формы брака и семьи. Короче говоря, это – кризис почти всей жизни, образа мыслей и поведения, присущих западному обществу. Если быть более точным, этот кризис заключается в распаде основополагающих форм западной культуры и общества последних четырех столетий» ⁴⁹. Такой процесс, однако, вполне естественен: культура всегда старается старые свои формы вытеснить новыми. Но что послужило причиной такого резкого изменения во всех областях духовной жизни Европы (т. е. западного общества) с приходом Нового времени?

Изменился дух. Получившие власть в XVI–XIX вв. буржуа, были неспособны в одночасье изменить духовную жизнь. Инерция и стремление подражать прежним властителям, желание филистера почувствовать себя аристократом, «мещанином во дворянстве», его страсть к наживе, духовная убогость и распирающее ощущение обладания властью привели к обуржуазиванию большинства интеллектуалов, начавших проповедовать индивидуализм. Ложные идеи свободы, равенства, братства (ложные потому, что были лишь завесой, которая прикрывала новое угнетение, а формальная свобода атомизировала общество) стали причиной духовного застоя, породили бесплодные надежды и глубокое разочарование. Причина кроется в том, что свобода в западном обществе основана (как это стараются преподнести его апологеты) не на моральных принципах либерализма, провозглашаемом гуманизме или этических принципах тех или иных философов, а на имманентно присущих капитализму началах. Свобода (точнее, ощущение свободы) способствует социальной стабильности в условиях высокого уровня жизни, доступного образования, развития высоких технологий и массовых коммуникаций. Свобода творчества, особенно в научных исследованиях и технологических разработках, при перетекании капитала и возможности частной инициативы создают прочный фундамент существующей модели экономического и политического устройства. Однако за последнее время эта основа становится всё более шаткой, а угрозы свободе все более реальными. Возникает законный вопрос: почему?

Формирование новых идеалов, нового духа началось лишь в конце XIX века после окончательной победы Буржуа над Аристократом. Обновление, в том числе духовное, стало настолько же необходимым, как и неизбежным. Однако это не дало ожидаемых результатов. Культ денег всё больше и больше вытеснял свежесть мысли, а войны, революции и возникшие диктатуры привели к краху надежд.

Изменившийся дух привел к потере ценностей старого мира, а новые вели, скорее, к нигилизму, чем к приведению в соответствие духа и реалий ХХ века. Ведь, как очень точно выразился Георг Зиммель, «в каждой большой эпохе, имеющей свои типичные черты, можно уловить одну центральную идею, из которой проистекают все её духовные движения, и которая как будто является их конечной целью» ⁵⁰. То есть такая идея является основой всех ценностей какого-либо общества. А её порождает «Тип культуры… исторически сложившаяся совокупность ценностей, норм, идеалов, образующих… устойчивое “ядро” культуры общества… <…> Капитализм определен именно этим “ядром” или “культурным кодом”…» ⁵¹ Эту мысль разделял и Сорокин. «Именно ценность, – утверждал он, – служит основой и фундаментом всякой культуры» ⁵².

Но что лежало в основе европейской культуры, ее духовности? Что было тем объединяющим универсумом, который сделал Европу единой духовно – несмотря на все политические разногласия, приведшие к многочисленным войнам?

Ответ дал Томас Эллиот: «Главный фактор в создании общей культуры народов, каждый из которых имеет собственную самобытную культуру, – религия». И пояснил далее: «Именно в христианстве развились наши искусства; именно в христианстве коренилось – до самого последнего времени – европейское право. Именно в плане христианства обретает значение всё наше мышление… Уйдет христианство – уйдет и вся наша культура» ⁵³. Элиот написал эти слова свыше 70 лет назад, но они оказались пророческими. Европейская культура постепенно уходит, уходит вместе с породившим её христианством.

Начиная с Первой мировой войны, европейская культура переживает глубокий кризис. Но предпосылки его появились задолго до этого, в XVII веке. Вольтер и Гольбах, французские мыслители эпохи Просвещения подготовили почву для секуляризации европейского общества. Великая французская революция, кровавая и жестокая, сопровождалась разрушением и разграблением церквей, уничтожением старых моральных устоев, общественного порядка, заменой религии культом Разума и Прогресса. «Разум», однако, зашел так далеко, что пришлось реставрировать власть, создавать империю, вернуть бежавших священников и вновь открыть церкви. Но уход от христианства и его культуры всё равно продолжился, хотя и на малых оборотах. Однако настоящая дехристианизация Европы была ещё впереди.

В XIX веке очередной удар по религии, следовательно, и по европейской культуре нанесли Фридрих Ницше, Артур Шопенгауэр, Карл Маркс и Чарльз Дарвин. Их атеистическая позиция расшатывала устои европейского общества, – отвергая Бога (Ницше говорил, что «Бог умер»), они отвергали сложившуюся за многие века мораль, взгляд на человека как творение Божье и следование Его заветам. На смену шли прагматизм, утилитаризм, светское обоснование эгоизма. Отнимая у человека его божественную природу, ему оставляли тварность, его заставляли себя ощущать и, главное, быть простым или не очень простым сгустком материи. А это потребовало новой этики, других отношений – как между индивидами, так и между общественными группами. Если до этого Бог был всё, Абсолют, а человек, как создание Божие, почти всё, то в новой трактовке Природа, заменившая Бога, стала Всем, а человек, её покоряющий… – чем является человек, в этой парадигме пока непонятно. Но, как заметил тот же Элиот, «…нет культуры, не возникшей и не развивавшейся вне религии: культура, в зависимости от точки зрения, порождение религии, либо религия – порождение культуры» ⁵⁴. Изымая из культуры религию, её (культуру) лишали фундамента, на котором она зиждется, и, как следствие, продолжилась деградация культуры, вступившей в стадию глубокого кризиса. А это влекло большие изменения как в сознании людей, так и в общественных отношениях, и в культуре в целом.

В поздних работах Георга Зиммеля (начало ХХ века) утверждалось, что культура, воплощая себя в явлениях и формах, вследствие их несовершенства переходит в борьбу против всякой формы вообще, а значит в борьбу против культуры как таковой. По его мнению, «моралисты, ценители старого доброго времени, люди строгого ощущения стиля по сути совершенно правы, жалуясь на прогрессирующую “бесформенность” современной жизни» ⁵⁵. Слом старых представлений набирал темп, и последней каплей, вернее снарядом, в разрушении сложившихся отношений в европейской цивилизации стала Первая мировая война. Культура при этом тоже дала трещину. Трещину, которая могла перерасти в пропасть. А как считал Элиот, «распад культуры – это наиболее радикальный распад, который может постичь общество… распад культуры – распад наиболее серьёзный и наиболее трудно поддающийся восстановлению» ⁵⁶.

Осознание нарастающего кризиса культуры пришло сразу после окончания Первой мировой войны. Освальд Шпенглер высказал мысль о том, что цивилизация стала излишне рациональной, что ведет к деградации духовных ценностей и культуры в целом, что может привести к духовному вырождению и краху западной цивилизации. А Макс Вебер напротив, считал, что в ХХ веке пришла универсальная рациональность, и поэтому оценивать европейскую культуру прежними мерками уже нельзя. Она трансформировалась, – что совсем не говорит о её предстоящей гибели. Интересна и мысль, высказанная Жилем Липовецки: «Более ста лет капитализм раздираем глубоким, откровенным кризисом культуры, который можно обозначить одним словом – модернизм (представляющий собой новую художественную логику, основанную на распрях и перерывах в развитии, подчеркивающую отрицание традиций и культ новизны и перемен)» ⁵⁷. Кто из них был прав? Но вот и Питирим Сорокин, правда, спустя два десятилетия (1937 г.) добавил свою долю пессимизма: «все важнейшие аспекты жизни, уклада и культуры западного общества переживают серьёзный кризис… Больны плоть и дух западного общества, и едва ли на его теле найдется хотя бы одно здоровое место или нормально функционирующая нервная ткань» ⁵⁸. Довольно мрачно, но надо не забывать, что написано это было после Первой мировой войны и перед надвигающейся Второй.

Первая мировая и то, что за ней последовало, вызвали огромные перемены в европейской культуре. Эта война привела к разорению Европы, и, как следствие, к росту революционного движения. Революции прошли в России, Германии, Венгрии, Египте, Монголии, Китае, Португалии. Массовые волнения в 1920–1930-х гг. проходили в Великобритании, Франции, Австрии и других странах. Безработица, голод, разруха – вот результат этой войны. Можно ли удивляться, что необыкновенно популярным стало полотно, написанное ещё в конце XIX века Эдвардом Мунком, – «Крик»? Это крик отчаяния, крик ужаса, одиночества, крик больной души человека больного общества. Крик предчувствия страшной трагедии, которая случилась всего через пару десятков лет. Экспрессионизм закономерно вытеснил импрессионизм. Всё стало другим.

По-другому стало и в Соединенных Штатах Америки, где не было ни разрухи, ни голода, где, по выражению Патрика Бьюкенена, началась «эпоха секса, выпивки и джаза» ⁵⁹. Толпы американских туристов ринулись в ведущие европейские столицы, неся с собой доллары, свои обычаи и всё тот же джаз – порождение американского просперити ⁶⁰. Но не прошло и десятилетия, и оно рухнуло – пришла Великая депрессия. А в Италии уже правили фашисты, в Германии появились нацисты. Могло ли это не отразиться на культуре?

Сорокин понял, почувствовал, что надвигается что-то гораздо более ужасное, чем даже Великая война, как тогда на Западе называли Первую мировую. Всего лишь через четыре года, после приведенных выше строк, родились другие, более точные: «Мы живем и действуем в один из поворотных моментов человеческой истории, когда одна форма культуры и общества… исчезает, а другая форма лишь появляется. Кризис чрезвычаен в том смысле, что он, как и его предшественники, отмечен необычайным взрывом войн, революций, анархии и кровопролитий; социальным, моральным, экономическим и интеллектуальным хаосом; возрождением отвратительной жестокости, временным разрушением больших и малых ценностей человечества; нищетой и страданием миллионов – потрясениями значительно большими, чем хаос и разложение обычного кризиса» ⁶¹. Эти строки были написаны уже в 1941 году, в разгар Второй мировой войны, которая затмила все ужасы Первой, до этого казавшейся апофеозом варварства и бесчеловечности. Да, это было время разрушения всех ценностей западного общества, а ведь ценности – это то, что составляет ядро всякой духовной культуры. Но Сорокин понимал: «Ни одна из форм культуры не беспредельна в своих созидательных возможностях, они всегда ограниченны… [переход к другой, новой сопровождается] острой болью рождения новой формы культуры, родовыми муками, сопутствующими высвобождению новых созидательных сил. <…> Когда наступает этот момент, она начинает постепенно разрушаться и вовсе исчезает. Так случалось несколько раз в истории основных культур прошлого; то же происходит и сейчас с нашей чувственной формой, вступившей нынче в период своего заката. Таков масштаб сегодняшнего кризиса» ⁶².

Первая мировая стала следствием самого масштабного на тот момент кризиса европейской цивилизации. Он носил политический, экономический (конкурентная борьба ведущих промышленных – они же колониальные – держав) и социальный характер и не мог не отразиться на культурном развитии. Если кризис рассматривать как потерю определенного равновесия со стремлением перехода к новой форме равновесия на основе создания других социально-экономических и политических отношений, то понятно, что такой кризис не мог не отразиться на культуре, причём во всех её проявлениях. Музыка, литература, пластические искусства, живопись, театр, архитектура – всё пришло в движение и требовало обновления. Другие формы, другой стиль, другие символы и способы передачи мысли и чувства стали появляться всё больше и больше.

Еще в конце XIX века появились новые типажи художественных произведений. На смену «благородным» представителям правящего класса пришли лицемеры, мошенники, проститутки, преступники и даже сумасшедшие. Появились также и люди труда – рабочие, крестьяне, учителя и т. д. Романтизм сменил реализм и даже натурализм, изменились манеры, способ общения, общественные идеалы и стремления миллионов людей. Происходил второй этап – после взрыва революций в Европе XIX века – демократизации общества.

Наложили свой отпечаток и индустриализация, механизация процессов производства. Замена ручного труда механизированным, начавшаяся в XIX веке, освобождала человека от выполнения тяжелых, трудоемких операций, но вместе с тем подчиняла его машинному ритму. Индустриализация приводила к дальнейшему отдалению человека от природы и также вела к перевороту во всех сферах жизни. Наемный труд стал основным, а свобода, необходимая для развития экономики, – нормой новых отношений в обществе. Но все эти явления, все вместе, а не только колониальное и экономическое соперничество, создавали некую турбулентность, выходом из которой стала Великая война.

После войны европейская цивилизация – и культура – стали иными. Миллионы выживших, покалеченных не только физически, но и духовно людей не могли найти своё место в новой жизни. Про них писательница Гертруда Стайн однажды сказала: «Все вы потерянное поколение, вся молодёжь, побывавшая на войне. У вас ни к чему нет уважения. Все вы сопьетесь». Услышавший это, Эрнест Хемингуэй сделал эту фразу эпиграфом к своему роману «И восходит солнце», и она прочно вошла в литературный обиход. Но спились не все, – даже тот же крепко пьющий Хемингуэй и большой любитель выпивки Ремарк. Они и многие другие создали новую литературу, новое искусство. В целом это был модернизм – особое направление в искусстве, отражение другой эпохи, часть новой культуры. Но тогда почти никто не знал, что не пройдет и двух десятков лет как придет новое испытание – еще одна мировая война, и начнется она не в Европе, как впоследствии назначат политики, а в Китае.

Это время ускорило процесс секуляризации, что не могло не оказать влияния на культуру. Бог в Европе не умер, Его просто изгоняли из всех сфер жизни, от Него отказывались, отрекались или Его просто упраздняли очередным указом, как это происходило в Советской России. В Америке под звуки джаза, в парах контрабандного виски царило просперити, в Италии чернорубашечники устанавливали свою власть, которая от большевистской отличалась тем, что пыталась примирить почти нищих рабочих с промышленниками и банкирами, а в Германии, как когда-то Черная смерть, с огромной скоростью распространялась идеология нацизма. Всё это требовало новых подходов в культуре – другой музыки, литературы, архитектуры, пластики и театра. Искусство, как оценивал Питирим Сорокин, стало «свободно от религии, морали и других ценностей, а его стиль “искусство ради искусства”. Так как оно должно развлекать и веселить, оно широко использует карикатуру, сатиру, комедию, фарс, разоблачение, насмешку и тому подобные средства» ⁶³. Торжествовало всё, что может быть другим, не таким, как было раньше. Создавалось впечатление, что человек решил отказаться от всего, что исповедовал ранее, перевернуть все с ног на голову, обрести новые ценности и на их основе создать другую культуру. В рамках этой парадигмы новое «искусство уклоняется от позитивных явлений в пользу негативных, от обычных типов и событий к патологическим, от свежего воздуха нормальной социально-культурной действительности к социальным отстойникам, и, наконец, оно становится музеем патологий и негативных феноменов чувственной реальности» ⁶⁴. Джин был выпущен из бутылки, и загнать его обратно – даже при желании – было уже невозможно. Духовная культура вышла на новый качественный уровень, хорош он или плох – и прошла точку невозврата. Произошла мутация культуры, которая теперь вместо того, чтобы возвышать человека, бросилась вслед за толпой и опустилась до её уровня. Но, как и любому созданному человеком феномену, новой, мутированной культуре предстояла, в той или иной форме, довольно долгая жизнь.

Поиски новизны были прерваны Великой депрессией. Зашедшая в тупик мировая экономика стала диктовать свои законы и искать свои пути выхода из материального кризиса. И этот путь был найден – в новой, самой истребительной в истории человечества войне.

Вторая мировая война как бы остановила развитие европейской культуры. Это не была ещё одна фаза кризиса, но всплеск духовной концентрации, при котором все мысли, весь духовный и материальный потенциал были задействованы в схватке относительной человечности и Абсолютного зла. Поэты писали стихи, писатели – романы, художники – картины. Архитекторы в Европе отдыхали: там не создавали, не строили, а методично разрушали построенное не только в последние десятилетия, но и то, что было создано за тысячи лет. Всё было подчинено войне. Шостакович написал Ленинградскую симфонию, Пикассо – Гéрнику. Писатели строчили газетные отчеты со всех фронтов, и пытались осмыслить происходящее. Многие воевали, многие из них не вернулись с полей сражений. Мыслители хотели понять: как могла возникнуть война на тотальное истребление, как полусумасшедший фюрер смог перенаправить, зомбировать, превратить в орудие сил ада один из самых просвещенных народов Европы. Казалось, что культура не переживает свой очередной кризис, – она зашла в полный тупик. Но это был не тупик. Впереди ещё было развитие, за которым её ждал очередной, может быть последний кризис. Последний – если цивилизация не опомнится и не продолжит своё развитие в совершенно другой парадигме.

С окончанием Второй мировой войны казалось, что европейская цивилизация и культура вышли из глобального кризиса и впереди их ждет период нового расцвета. Но получилось иначе. Кризис культуры только обострился. И одними из причин этого процесса стали коммерциализация и идеологизация культуры. Значимость культуры, её уровень стали медленно сползать, плестись вслед за вырвавшейся толпой специалистов и буржуа. Настало время, когда «сама культура рассматривается либо как ничтожный побочный продукт, который можно оставить без внимания, – писал сразу после Второй мировой войны Элиот, – либо как раздел жизни, устраиваемый в соответствии с системой, которой отдается наше предпочтение. Я имею в виду не только более догматические и тоталитарные философии настоящего времени, но и те предпосылки, что окрашивают мышление в каждой стране и разделяются самими враждебными сторонами» ⁶⁵. В послевоенном западном обществе культура стала формироваться в рамках буржуазного потребительства. Она постепенно стала встраиваться в сферу услуг и превращаться в способ удовлетворения потребительских нужд человека. Вслед за кино коммерциализации подверглась литература, театр, телевидение, музыка, отпочковавшийся от живописи дизайн – да и сама живопись, скульптура, наука. Всё на продажу – мысли, идеи, чувства. Но если культура во всех своих проявлениях стала товаром, то стало необходимо максимально задействовать все способы продвижения этого товара. Основным средством в этом выступает реклама – инструмент, благодаря которому искусство, как всякий товар, становится максимально доступным.

«Общество потребления» – определение, которое Эрих Фромм дал ещё в 20-х годах прошлого столетия. Но по-настоящему оно расцвело в результате развития капитализма, сопровождаемого бурным ростом доходов населения, потребления, снижением продолжительности рабочего дня и увеличением свободного времени. Прошло 100 лет, и это общество приняло планетарные масштабы. В джунглях Амазонки или Африки, в Патагонии и на Аляске мечты людей, к сожалению, всё более сводились к потреблению материальных, а не духовных ценностей. На вопрос Фромма: «Иметь или быть?» западное общество дружно ответило: «иметь!» И даже в беднейших странах, под влиянием телевизионной пропаганды (реклама, безусловно, является частью пропаганды), интернета и соцсетей люди стали стремиться как можно больше иметь, хотя реально имеют неизмеримо меньше, чем на Западе.

После Первой, а особенно после Второй мировой войны на Западе произошли значительные социальные изменения. Возросли доходы населения, увеличилось свободное время наемных работников. Однако это не привело к раскрытию личностных качеств большинства из них. Ни значительное свободное время, ни огромный выбор «духовных товаров» – книг, фильмов, музыкальных произведений и т. п. не привели к росту духовности. Причина кроется в том, что современная культура направлена не на развитие творческого потенциала человека, а на формирование человека-потребителя, главным для которого стало удовлетворение материальных потребностей. Как следствие, уровень культуры, особенно после Второй мировой войны, непрерывно падал. «С достаточной уверенностью мы можем утверждать, что наше время – время упадка; что культурный критерий ниже, чем он был пятьдесят лет назад; и что доказательства этого упадка – налицо в каждой области человеческой деятельности. Я не вижу причины, почему разложение культуры не может пойти гораздо дальше и почему мы не могли бы даже предвидеть такой период, и достаточно продолжительный, о котором мы будем вправе сказать, что у него не будет культуры» ⁶⁶, – писал в 1948 году Томас Элиот. Он не ошибся: за последующие семьдесят с лишним лет процесс этот зашел значительно дальше, и, похоже, остановить его уже невозможно.

Общество потребления характеризуется не только массовым потреблением товаров, но и формированием соответствующей системы ценностей и установок. А установки эти нацелены на удовлетворение потребностей рынка. И культура, также превращенная в товар, не может быть духовной – она, став частью рынка, превращается в рыночную. Она контролируется корпорациями, отдельными дельцами, господствующей на данный момент модой и потому не свободна, как любой товар, как предмет, созданный на заводе, выпускающем, например, автомобили. Но при массовом производстве товары должны быть недолговечными, и их недолгий век компенсируется количеством. Стирая грань между материальной и духовной культурой, современное общество ставит последнюю на грань выживания. С таким положением никак не мог согласиться Шпенглер. Он считал, что культура не товар, она не может и не должна быть товаром, потому что у каждой культуры не только своё искусство, но и своя уникальная природа её возникновения. «Каждой культуре присущ уже вполне индивидуальный способ видения и познания мира-как-природы… у каждой есть своя собственная, своеобразная природа, каковой в точно таком же виде не может обладать ни один человек иного склада. Но в ещё более высокой степени у каждой культуры… есть исключительно собственный тип истории, в картине и стиле которой он… переживает общее и личное, внутреннее и внешнее, всемирно-историческое и биографическое становление» ⁶⁷. Но именно поэтому, считал Шпенглер, цивилизация, достигшая расцвета в Европе, свидетельствует о закате самой европейской культуры, как закономерном этапе исторического развития. Культура жива постольку, поскольку она сохраняет связь с душой человека. А душа культуры живет в его душе, в его ценностях и смыслах, присущих данной культуре. Но если культура перестает вдохновлять человека, она обречена. Именно в этом Шпенглер видел опасность, которую несет цивилизация. Нет ничего плохого в комфортной жизни, но когда она становится единственной ценностью, «огонь души», по его мнению, угасает.

Конец развития любой культуры, считал Шпенглер, наступает на той стадии цивилизации, которую переживает современный западный мир. Она характерна избыточным интеллектуализмом, рациональностью, техницизмом, безудержным развитием науки и техники, огромным ростом городов, упадком искусства, отказом от непосредственного и творческого восприятия мира. Для этой стадии характерно отрицание самой «жизни». В этот период, утверждает О. Шпенглер, народ теряет «душу культуры», превращается в бесформенную массу, что приводит к массовости во всех сферах жизни, а значит и к омертвлению культуры.

То же самое можно сказать об искусстве. В круговороте современных псевдокультурных произведений побеждает навязываемая пошлость: так сюжеты 80 % современных фильмов основаны на сексе, преступлениях и разрушении, уничтожении предметов материальной культуры. Но иначе и быть не может: искусство, ставшее товаром, ставит своей целью работу на потребителя. Оно должно развлекать, доставлять удовольствие, расслаблять или возбуждать (часто сексуально), но ни в коем случае не заставлять задумываться; оно не позволяет человеку остановиться в круговерти напряженной жизни, чтобы попытаться понять: зачем ему всё это? Но уничтожение, разрушение на экране, ставшее нормой, разрушает саму культуру, её духовную составляющую.

Теодор Адорно считал, что массовое искусство – просто товар для продажи обществу, оно манипулирует общественным сознанием с помощью определенных разработанных способов и лишено художественной формы истинного искусства. Остается добавить, что если «истинность искусства» продолжает оставаться вопросом спорным, то потеря гуманистических начал с приходом масс-культуры уже произошла. И если даже считать, что массовая культура происходит из высокой (академической), то становится ясно, что при этом содержание последней вырождается под напором дегенеративных изменений всего общества. И всё потому, что массовая культура, как и любой товар, создается фактически фабричным способом. Её плоды становятся не способом самовыражения автора, а ориентированным на спрос товаром массового потребления.

Искусство, превращенное в товар, постоянно требует обновления, новизны, потому что «без новизны искусство теряет свою развлекательную ценность» ⁶⁸. Однако выдача на-горá всё новых и новых «тонн культуры» приводит к её девальвации, обесцениванию (не в ассигнациях и звонкой монете, в ценовом выражении всё наоборот: ценность культуры определяется именно её ценой). Искусство входит в стадию вырождения: поверхностность и пустота становятся отличительными её чертами. Преступный мир, маньяки, сумасшедшие, садисты, алкоголики, наркоманы, проститутки, лживые политики, сексуальные извращенцы, трансгендеры и педофилы – вот «герои» нашего времени. Патология приветствуется, преступления героизируются, сексуальные отношения возносятся на пьедестал основополагающих. «Развитие современного искусства с его по видимости нигилистическими тенденциями распада, – писал Юнг, – нужно понимать как симптом и символ характерных для нашей эпохи представлений о мировом закате и мирообновлении» ⁶⁹. Действительно, культура мутировала, и андерграунд постепенно вытесняет культуру высокую (пока, к счастью, не до конца). Культура гуманизма, созданная Возрождением, постепенно переходит в антикультуру. Буржуа, удобно устроившийся в кресле аристократа, так им и не стал, зато успешно смог всё опошлить. Всё дальше и дальше культура уходит от реальности, всё ближе подходит к бессмысленности и полному отсутствию нравственных идей. А ведь без гуманизма и возвышенного она постепенно становится своей противоположностью – культурой пещерного человека, вооруженного самыми совершенными техническими приспособлениями. Впрочем, как писал Альфред Вебер, «рассуждения о гуманности сегодня звучат издевательски» ⁷⁰.

Декаданс и саморазрушение культуры идут рука об руку с ложным представлением человека о должном, о том, что можно и что нельзя, что есть добро и что есть зло. Гипертрофированная либерализация отношений между людьми снижает нравственные нормы и запреты, в результате чего происходит деградация таких понятий как совесть, честь, достоинство, благородство и даже элементарная порядочность. Если вернуться к идее Ницше о том, что Бог умер, то можно уточнить: не Бог умер, а как считал Андре Мальро, умирает человек, потому что он теряет нравственные и социальные ориентиры, те человеческие ценности, которые и сделали его человеком. Излишний рационализм убивает человечность, в которой человек более не нуждается. «Чем более хищнической и испорченной представляется современная цивилизация, тем более критический оттенок приобретает идея культуры» ⁷¹, – считает Терри Иглтон. Всё больше снижается ценность человеческой жизни, растет агрессивность и жестокость, насилие над личностью. Доминирует массовая культура низкого качества, ориентированная на маргинальные слои населения. Пропадает любовь к людям как существам своего вида, человек становится не нужным самому себе, а вопрос об искусственном интеллекте создает другую проблему: человек на всё ещё нашей планете становится лишним (об искусственном интеллекте ещё будет сказано в главе десятой). И лишнему человеку уже не нужно ничего, тем более культуры. Может быть, действительно виной этому излишняя рациональность современной цивилизации?

Карл Юнг пытался дать ответ на этот вопрос. «Наша рациональная исходная посылка, – считал он, – состоит в том, что всё имеет свои естественные, видимые причины. В этом мы убеждены a priori ⁷². В этом смысле каузальность является для нас самой священной догмой. В нашем мире нет законного места для невидимых, произвольных, так сказать, сверхъестественных сил… К невидимым произвольным силам мы относимся с чувством ярко выраженной неприязни… Нас окружает вселенная, которая подчиняется законам разума. Хотя мы и не знаем всех причин, но они будут открыты и будут соответствовать ожиданиям разума. Мы вполне естественно надеемся на это» ⁷³. Цивилизация, безусловно, есть постепенный переход от иррационального к ratio ⁷⁴, и процесс этот в начале третьего тысячелетия в европейском ареале заканчивается. А Юнг, который всегда стремился сблизить позиции рационального и иррационального, вывести проблему из русла противостояния в направление гуманизма, особо остро чувствовал увеличивающуюся в этом процессе рационализации бездушность нашего мира. Особенно его раздражала массовая культура.

Термин «массовая культура» ввел в оборот немецкий философ Макс Хоркхаймер в монографии «Искусство и массовая культура» в 1941 году. Но саму массовую культуру, по мнению Збигнева Бжезинского, ведущего американского геополитика, бывшего советника по национальной безопасности при президенте США Джимми Картере подарили человечеству американцы. «Рим экспортировал право, Англия – парламентскую партийную демократию, Франция – культуру и республиканский национализм, а современные Соединенные Штаты экспортируют научно-технические нововведения и массовую культуру, основанную на высоком уровне потребления» ⁷⁵.

Культура создавала духовные основы бытия, они были фундаментом представлений о человеке, его сущности и предназначении. Утрата духовных ценностей в современном мире, связанная с упадком культуры, – трагедия современного мира. «Общим сегодня является не человеческое бытие как всепроникающий дух, – писал ещё в 1931 году Карл Ясперс, – а расхожие мысли и лозунги, средства сообщения и развлечения» ⁷⁶. Вместе с тем, развитие культа материального обогащения и стяжательства ведет к увеличению коррупции, карьеризму, безразличию к проблемам других людей, поиску исключительно чувственных наслаждений, уходу от духовности. Но там, где пропадают нравственные ориентиры, гибнет культура. А там, где гибнет культура, гибнет человек.

Одна из главных проблем кризиса современной культуры заключается в эгоцентрическом мировоззрении человека, которое определяет его отношение как к себе самому, так и другим людям. Произошла деформация системы базовых ценностей, которые были сформированы за тысячелетия развития человеческого общества. В настоящее время эта система в значительной мере разрушена и продолжает разрушаться. «Главное в культуре, – считал Альберт Швейцер, – не материальные достижения, а то, что индивиды постигают идеалы совершенствования человека и улучшения социально-политических условий жизни народов и всего человечества и в своих взглядах постоянно руководствуются этими идеалами… Будут ли материальные достижения несколько большими или несколько меньшими, не является для культуры решающим» ⁷⁷. И он был прав. Потому что преодоление кризиса современной культуры кроется в изменении мировоззрения, основанного сегодня на материально ориентированной системе ценностей. Возврат к духовности может не только сохранить культуру, но и привести к её расцвету.

Кризис культуры, который мы наблюдаем, выплеснулся за пределы Запада, и стал вненациональным, так как люди во всех странах, стремясь достичь уровня жизни западных стран, пытаются идти по их пути. Другого способа бытия сегодня нет нигде. Западная парадигма примата материальных благ захватила планету и все более успешно вытесняет духовную сторону человеческой жизни. Как заметил Жан Бодрийяр, «массы ориентированы не на высшие цели» ⁷⁸. Всё меньше молодые люди хотят изучать гуманитарные науки (а те, кто сделал это, с трудом находят работу по специальности), и отдают предпочтение бизнесу, техническим профессиям и фундаментальным наукам, которые всё больше становятся прикладными и всё больше служат всё тому же бизнесу. Большинство людей не знают и не хотят знать ничего, что не может обеспечить высокий доход. Люди живут сегодняшним днем, полагая, что это и есть самый лучший способ существования. Их приучили к мысли, что чем больше вещей, тем они более счастливы. Как следствие, всё больше наблюдаются утрата смысла, ценностей и перспективы, отчуждение от природы и тенденция к саморазрушению. Потребительство, индивидуализм (эвфемизм эгоизма) ведут в бездну безразличия духовного тупика. Отсюда рост числа психических заболеваний, злоупотребление наркотиками и алкоголем, преступность. Американский психолог Станислав Гроф, философ Питер Рассел и специалист по системному анализу Эрвин Ласло в монографии «Революция сознания. Трансатлантический диалог» дали определенную характеристику процессам, происходящим в современном западном обществе: по их мнению, мировое зло происходит из «свойственного нашей культуре материалистического сознания. Это коренная причина глобального кризиса. Наша деловая этика, наша политика, даже наш индивидуальный стиль жизни – всё это лишь симптомы более глубокой проблемы. Вся наша цивилизация нежизнеспособна, и причина этого в нежизнеспособности нашей ценностной системы, самогó нашего сознания, которое определяет наше отношение к миру.

Нас приучили верить, что чем больше у нас вещей, чем больше мы производим, чем больше у нас контроля над природой – тем мы счастливее. Именно это и приводит к тому, что мы так склонны всё эксплуатировать, так много потреблять, не заботясь о других частях планеты и даже о других представителях своего собственного вида. Нежизнеспособна сама эта разновидность сознания» ⁷⁹.

Такое мировоззрение сегодня доминирует почти во всех государствах мира. Оно активно внедряется всеми средствами массовой информации (СМИ) Запада и принудительно навязывается другим странам. Культурный империализм, который во времена завоеваний просвещенного Древнего Рима выражался в латинизации покоренных народов и продолжился не очень культурными конкистадорами, продолжает свое шествие по планете. Сегодня культурная экспансия активно проводится почти во всех странах мира при помощи самых различных средств и методов, включая Интернет, телевидение, радио, социальные сети, газеты, журналы, и другие средства массовой информации, а также потребительские товары. На это выделяются огромные финансовые ресурсы, развернута целая сеть так называемых неправительственных организаций, которые пропагандируют либеральные ценности, западную культуру, потребительский образ жизни и соответствующее ему мировоззрение. Как следствие ускоренными темпами происходит разрушение накопленных тысячелетиями базовых человеческих ценностей. Разрушается институт семьи, ослабляются родственные связи. Снижается уровень образованности общества, моральных и нравственных норм социального поведения, идет целенаправленное оправдание насилия и жестокости, уменьшается ценность человеческой жизни (которая и ранее не слишком ценилась). Но, как писал Эрих Фромм, «в каждой культуре существуют свои особые моральные проблемы, обусловленные конкретным общественным устройством, хотя все они лишь разные грани общих моральных проблем человека. Каждая такая грань может быть понята только в связи с основополагающей и общей проблемой человека» ⁸⁰. В чём же эта общая проблема человека?

В XIX веке в Европе опасались пришествия Антихриста, т. е. времен, когда мир станет противоположным тому, который существовал тогда. Прошло всего, примерно, 150 лет, и, если посмотреть на наш мир из XIX столетия, Антихрист уже пришел, а мы живем в замечательном и ужасном его царстве, колесница которого с огромной скоростью приближается к крутому обрыву. Связь времен почти потеряна – ведь что нас связывает хотя бы с тем же XIX веком? Какие этические принципы того времени мы исповедуем сегодня? Что нас волнует так, как волновало интеллигенцию того времени? Что было сделано для того, чтобы продвинуть их идеалы?

И главный вопрос: стал ли человек начала XXI века счастливее своего предшественника, жившего в XIX столетии? Нет, он превратился, по меткому определению Сэмюеля Беккета, в «страуса-индивида в пустыне массового производства» ⁸¹. Да, конечно, западный мир стал удобным, лакированным, даже глянцевым, подавляющая часть населения живет в достатке, но люди теперь не знают, зачем они живут. Может быть, для того только, чтобы переедать, как можно чаще менять модную одежду, регулярно отправляться на морское побережье, т. е. если и не чувствовать себя олимпийскими богами, то, по крайней мере, благодарить Господа за то, что дал им возможность обладать всеми этими благами. Но всё меньше людей благодарит Его: в самодовольном достатке Он более не нужен. Мир воспринимается как должное, как награда за старания и труд, который видится как источник всего сущего. А так как, согласно нынешним представлениям, всё сущее материально, духовные ценности не в цене. Само понятие духовности растворяется и превращается в какой-то анахронизм, устарелый атрибут, архаичность, которая закончилась с приходом Нового общества, общества потребления. Духовной культуре места в нём остается всё меньше и меньше, а создавшийся вакуум всё более занимают вещи, материальные предметы, ценность которых постепенно тоже девальвирует.

Кризис культуры привел человека в одноразовый мир, в котором всё, включая его самого – предмет одноразового использования. В 1931 году венгерский журналист Ласло Биро изобрел одноразовую авторучку. Казалось бы, разве может это оказать влияние на культуру ХХ века? Оказывается, может. Вслед за шариковой ручкой пришли одноразовые салфетки, подгузники, тапочки для купания, шприцы, посуда, карманные книги и многое другое. И что в этом плохого? Удобно, дешево, красиво. Всё это так. Но одновременно психологически это привело к подсознательному усвоению стереотипа временности, снижения привязанности – сначала к вещам, затем к окружающим. Крепкие дружеские и семейные связи, чувство взаимозависимости, принадлежности к чему-либо, осознание непреложных ценностей постепенно стали уходить. Употребил – и забыл, вот лозунг и смысл современной жизни, квинтэссенция и апофеоз индивидуализма. Люди стали потреблять товары, услуги, наркотики, саму жизнь и… друг друга. Отсюда разрушение семьи, рост количества разводов. Всё можно использовать – и выбросить, даже свою жизнь можно использовать и начать другую, более удобную, экзотичную, «интересную» в своей бессмысленности: жизнь человека, живущего для себя и не имеющего привязанности даже к самому себе.

Тем не менее мысль о превосходстве европейской культуры над всеми остальными остается центральной и неоспоримой с тех пор, как греки, создатели этой культуры, всех негреков стали называть варварами. И отношение к ним было соответствующее. Римляне продолжили эту линию, и как эстафету вместе с остатками греко-римской культуры передали её варварам – германцам, которые на обломках романской культуры и новой христианской религии создали свою панъевропейскую культуру. После того, как испанские конкистадоры ринулись в Новый свет, а португальцы, англичане, французы, голландцы и другие народы Европы решили, что завоевание планеты – их долг перед Господом, распространение европейской культуры пошло полным ходом. Вот даже русский социолог и культуролог XIX века Николай Данилевский писал: «Разве Европой не выработано окончательной формы человеческой культуры, которую остается только распространять по лицу земли, чтоб осчастливить все племена и народы?» ⁸² С тех пор (и даже ранее) культуртрегерская мысль о том, что европейцы, к которым относятся, прежде всего, распространившиеся по планете англосаксы, должны всех осчастливить, не давала покоя очень многим. Только на поверку культуртрегерство оказалось империализмом, а обещанное счастье для неевропейских народов так и не наступило. В конце ХХ века стало понятно, что «истинная» культура, которая мыслилась только европейской (точнее, евроатлантической) – одна из многих, но отличается от других тем, что она зашла в полный тупик.

Культурный империализм, который начался с обращения язычников в христианство, впоследствии быстро трансформировался и превратился в банальную торгово-экономическую экспансию. Но для того, чтобы власть завоевателей признавали, нужно показать не только силу, но и привлекательность и преимущества образа жизни, приносимых идей, стиля во всех проявлениях культуры – от моды до кухни, от философии до политических идей, музыки, литературы, архитектуры, кинематографа и т. д. Культурный империализм оказался весьма эффективным помощником империализма военно-экономического и сросся с ним воедино. Сегодня культура идет на экспорт – как электроника, кока-кола, гамбургеры, чипсы и рэп. Культура Запада стала проводником экспансии и окутала земной шар своими стандартами, превращая национальные культуры в побочное явление архаичности. И это при том, что на самóм Западе культура находится в упадке. В западных странах «содержание духовной деятельности [сводится] к техническому умению и выражению минимума голого существования, – утверждал ещё в 1931 году Карл Ясперс. – Эта позиция – коррелят к процессу технизации планеты и жизни индивида… существовать может лишь то, что входит в новый, созданный Западом, но по своему смыслу и воздействию общезначимый мир технической рациональности… Это наиболее глубокий надлом, когда-либо известный Западу… Ко всем другим культурам этот надлом приходит извне как катастрофа» ⁸³.

Подчинив интеллект и эмоции, можно спокойно держать орудия зачехленными. Но в случае необходимости, удар наносится мгновенно. Правда, в XXI веке эта политика пришла в негодность. Но до освобождения от империализма – экономического и культурного – ещё очень далеко. Ведь в самих западных странах массы находятся под сильным культурно-смысловым прессингом. Общество потребления в массовом сознании мыслится как вершина, апофеоз культурно-исторического процесса. Люди уже не мыслят себя без комфорта, дешевой, ядовитой, но вкусной пищи и не менее дешевой и низкопробной культуры. «Массы – это те, кто ослеплен игрой символов и порабощен стереотипами, это те, кто воспримет все, что угодно, лишь бы это казалось зрелищным <…> дело не в том, будто они кем-то дезориентированы, – дело в их внутренней потребности… по поглощению и уничтожению культуры, знания, власти, социального» ⁸⁴. Распад культуры связан с её дегуманизацией, с переориентировкой с духовного на материальное, с уходом от человеческой сущности культуры к её технической и потребительской ипостаси. И это несмотря на то, что главная задача современности, считал, например, Альфред Вебер, «сделать духовное начало, то, что превыше всего, столь сильным, чтобы оно вновь направляло ход развития; это значит – чтобы оно преодолело наш [потребительский] экспансионизм» ⁸⁵. Но несмотря на такие почти религиозные заклинания, рационализм, наука, техническое развитие через экспансию и стремление к богатству и власти продолжают вести европейскую культуру к распаду и вырождению.

Какими могли бы быть задачи цивилизации, если бы они были сформулированы при её возникновении? Организовать наилучшим образом социальное взаимодействие индивидов. Создать общество по-настоящему свободных людей, не обремененных заботами о своем материальном существовании, развивающих свои физические и творческие способности. Дать людям не ложное, как например, при приеме наркотиков, а реальное ощущение жизни, своей необходимости, называемое счастьем. Что надо было бы сделать для того, чтобы осуществить такую задачу? Создать условия, при которых культура смогла бы помочь людям изжить главные грехи, мешающие им стать достойными звания человека: гордыню, алчность, зависть. Но культура, особенно в Новейшее время, развивалась в противоположном направлении.

Она стала частью жестокой и эгоистичной цивилизации, для которой материальные блага – главное, а человек лишь средство их накопления. В конечном счете, экономика побеждает коммерциализированную культуру, и если она победит окончательно, человек погибнет. И никакие земные блага его не спасут.

Культура, как и любое проявление деятельности Homo sapiens, не развивается линейно. Она знает периоды расцвета, но также кризиса и даже упадка. Кризис культуры означает переломный момент: переходные явления в движении от одной её фазы развития к другой, т. е. некое промежуточное состояние. Это процесс разрыва культуры с её основами, происходящий в результате изменяющихся условий существования. Такие моменты неоднократно случались в различных культурах, начиная от самых древних и заканчивая современной западной. Но «в конце ХХ века перемены превращаются в бунт, явное нарушение исторической хронологии, – считает Жиль Липовецки, – разрыв связи между прошлым и будущим, утверждение совершенно иных порядков» ⁸⁶. Человек создал культуру, но и культура создавала человека. Этот процесс взаимного влияния за десятки тысяч лет вывел проточеловека из животного состояния и поднял до уровня человека. Сегодня наблюдается обратный процесс: уничтожается культура, а вместе с ней и человек в том смысле, который мы вкладываем в это слово. Но культура способна преодолеть как единичный, так и неоднократные кризисы: она более живуча, чем цивилизация. «Способность культуры, выросшей на основе Римской империи, – писал Ю. Лотман, – сохранять в изменениях неизменность, а неизменность делать формой изменения, наложило отпечаток на коренные свойства западной европейской культуры» ⁸⁷. Но, похоже, это свойство западной культурой может быть утеряно: изменения происходят с невероятной скоростью, при которой «сохранять в изменениях неизменность» уже не получается, и это может привести её к смерти. Если цивилизация, умирая, оставляет после себя культуру, на основе которой возникает новая цивилизация, то смерть культуры возможна лишь с исчезновением своего носителя – народа. Но выживет ли культура, потерявшая связь с предыдущими поколениями?

В истории человечества уход культуры и/или смена цивилизаций – явление нормальное, но нежелательное для людей, так как связано с катаклизмами и многочисленными трудностями периода перемен. Главное в том, что для того, чтобы спасти цивилизацию, прежде всего, необходимо сохранить её культурный код – те стереотипы сознания представителей данной культуры, которые позволяют определить её особенности, отделить её от других и сохранить. Разумеется, сохранение культурного кода не гарантирует цивилизационных основ. Квинтэссенция культуры может сохраниться, но при этом цивилизация трансформироваться до неузнаваемости, т. е. фактически стать другой.

Кризис цивилизации начинается с кризиса культуры. Но этот кризис развивается постепенно, часто оставаясь невидимым, и лишь потом набирает силу. Процесс разложения культуры всегда длительный: так в Древнем Риме кризис культуры начал развиваться за два столетия до начала кризиса империи. Но именно с него началась трансформация политической власти и идеологии. Культура – это чуткий сенсор, реагирующий на все процессы, происходящие в обществе, но одновременно и провокатор многих процессов. Своим упадком вначале она указывает на нарастающее напряжение в обществе, а в дальнейшем активно включается в процесс кризиса самого общества. Индикатор превращается в двигатель, активную составляющую, и способствует его развитию и углублению. Другими словами, кризис культуры всегда предшествует остальным кризисным процессам. А за ним идут другие явления, ведущие к кризису цивилизационному.

В настоящее время кризис культуры является самостоятельной и важной, но всё же частью более общей проблемы современности – кризиса цивилизации. Сможет ли западная цивилизация справиться с очередным системным кризисом и вывести своё развитие на качественно новый уровень? Возможно. Но для этого придется отказаться от примата материальных ценностей и, по крайней мере, вывести культуру из цепких рук коммерции. Культура должна быть свободной, прежде всего, от экономики. Только освободившись от экономических пут, можно создать культуру, достойную своего названия, способную человека сделать Человеком. Иначе все бессмысленно, и Господь (Природа) зря принес в мир Своё творение.

Глава III
Миф и утопия

Что было, то и будет

Книга Екклесиаста, или Проповедника, 1:9

Утопия – это мечта, которая становится системой, идеалом, разросшимся в целую доктрину

Ежи Шацкий

Вероятно, нет на свете человека, который никогда не слышал слова «миф». И нет народа, на языке которого не было бы такого слова. А это означает, что мифы присутствуют в жизни всех народов без исключения. Но современный человек мало знает древних мифов, ещё меньше о мифах. А задуматься стоит. Как, зачем и почему они возникли? Какую роль играли в жизни людей? На чём они основаны – на исторических фактах или это чистая выдумка, игра разума древнего человека? Какую роль играли мифы в то далекое время? И наконец, играют ли их отголоски какую-нибудь роль в жизни современного человека?

«Человеческое сознание способно создавать мысленные образы того, чего на самом деле нет, – писал Джон Толкиен. – Способность представлять эти образы, воображать их, естественно, называется (и прежде называлась) воображением. Но в последнее время, не в обыденном, а в специальном смысле, под воображением часто имеют в виду нечто большее, чем простое представление образов; последнее приписывается фантазии…» ⁸⁸. Действительно, чудо воображения сыграло огромную, если не решающую роль в становлении человека и его развитии. Чтобы создать что-либо, как мы уже писали, будущий продукт труда, чем бы он ни был, надо создать в своём воображении, «спроектировать» его. Вероятно, первоначально человек копировал природные предметы (например, острый камень) и, не находя их в достаточном количестве, начал изготавливать сам. Постепенно его мозг совершенствовался, и он начал изобретать то, чего не мог найти. От копирования, подражания он перешел к изобретательству, творчеству. Но изобретением конкретных вещей (орудий) он не ограничился. Его мозг начал продуцировать абстрактные идеи. Так возникло, например, первобытное искусство. И возникли мифы.

Человек живет в мире вещей и явлений. Существуют вещи, предметы, которые окружают и сопровождают его на протяжении жизни. А есть и другое: абстрактные понятия, присущие появившемуся человеческому сознанию, мышлению, живущие в них и составляющие их часть, может быть, даже сущность. Но понятия эти не объективны, они несут субъективную составляющую личности, её собственное отражение действительности, уникальное, но в своей уникальности теряющее объективность. Это является причиной многообразия восприятия реальности, оценок её индивидом, представлений о ней. Именно это творит многообразие вполне конкретного, однозначного и в то же время разнообразного мира, который уже древнему человеку необходимо было объяснить. Так появляется представление об огне, который творит Гефест, или о Деметре, матери-земле, рождающей все растения, в том числе съедобные. А всем, что связано с водой, управляет Посейдон. Ну а ярким светом дня, сменяющего ночь, управляет Зевс. То есть все природные явления становятся антропоморфными, персонифицированными. Так появился миф. Миф, который «ничего заранее не придумывает и вполне реален, как сама жизнь, естественно творящая этот миф» ⁸⁹.

Мифотворчество – это важное явление в истории человечества, преобладавшее в его истории в течение десятков, а то и сотен тысяч лет. Миф (По-гречески: сказание, рассказ, а также слово, в значении логос. – М.К.) это инструмент осмысления окружающего человека мира с помощью, в основном, эмоциональных и появляющихся логических цепочек. И не случайно. В те далекие времена, когда не было письменности, он создавался и передавался из уст в уста, рассказывался, был сказанием. Но миф – это, прежде всего, восприятие, ставшее частью сознания, перевоплотившееся в личную реальность, ставшее для него реальностью. Но эта субъективная реальность, реальность сознания единичного человека не объективна. Для того чтобы стать объективной, ей следует стать коллективной. Именно коллективное сознание объективирует миф, его субъективное превращает в объективное, т. е. как бы создает ту «реальность», в которую мы верим. И в этом феномен мифа. «Коллективное бессознательное, – поясняет его теоретик Карл Густав Юнг, – есть часть психики, которую можно отделить от личного бессознательного только негативно, как то, что не обязано своим существованием личному опыту и потому не является личным приобретением» ⁹⁰. Юнг считал, что мифологизация окружающего мира проходит определенные трансформации, при которых абстрактные идеи приобретают понятную всем форму и адаптируются социумом (Юнг называл это проекцией). Самые важные идеи постепенно приобретают устойчивые формы, становятся универсальными структурами, которые Юнг назвал архетипами. По его теории, индивид не может освободиться от архетипов, присущих социуму, которому он принадлежит. Таким образом, архетипы, через проекцию, становятся мифами. «По существу миф – это порождение архетипа, – писал Юнг, – то есть бессознательный символ…» ⁹¹, который переходит в сознание как само собой разумеющееся, как факт. Миф становится равным факту.

Иными словами, коллективное бессознательное формируется из определенных представлений, понятий, которые спонтанно или умышленно распространяются и внедряются в сознание, и которые принимает и одобряет каждый член данного сообщества – рода, племени или какого-либо ещё более крупного образования. Но, с учетом того, что у каждого человека существует механизм подражания, группы людей, даже очень большие, легко воспринимают и неосознанно впитывают эту информацию. Она становится элементом сознания данной группы, затем передается из поколения в поколение и со временем становится архетипом. То есть архетип и есть миф. Кстати, Юнг считал, что мифы, представления об окружающем человека мире, внедряются в сознание силой слова – совсем как в наше время, только иными средствами. Так работает пропаганда. «Своей высшей формы проекция достигает в политической пропаганде» ⁹².

Так как миф возник в древности и был формой познания реальности, то он был направлен на всё, что окружало человека: растения, животных, солнце, луну. Древние пытались в своих мифах постичь происхождение вселенной, человека, их творение и развитие, пользуясь системой определенных символов, и это для современного человека делает их прочтение и понимание затруднительным. Миф для первобытного человека, в отличие от современного, был высшей реальностью, в которой различие между сверхъестественным и очевидным стиралось. Это был главный опыт, накопленный поколениями и отложившийся в коллективном сознании, а потому считался абсолютно достоверным. Это была мудрость, накопленная в традиции и ставшая предметом веры, а вера не нуждается ни в доказательствах, ни в проверке опытом – вера существует a priori. Надо учитывать, к тому же, что мышление человека в первобытные времена только пробуждалось, и преобладал эмоциональный, чувственный характер. Поэтому изложение мифа было метафорично, что превращало его в особую знаковую систему, весьма специфическое понимание реальностей древней жизни.

Уже в древние времена появляются первые представления о том, что раньше люди жили лучше. Наиболее ярко идея «золотого века» изложена в поэме Гесиода «Труды и дни», и в дальнейшем её можно найти у многих других авторов: представления о лучшей жизни в прошлом были не только в Древней Греции. Адам и Ева счастливо и беззаботно жили в библейском раю, так же жили, по описаниям в мифах майя, первые поколения людей. У китайцев такой период связан с именами императоров Яо и Шуня, а в Египте – с правлением богов Осириса и Изиды. В скандинавской мифологии то же самое было до войны асов с ванами и т. д.

Если легенда связана с реальностью, обстоятельствами исторической жизни, «подкреплением тех или иных идей, фактов или тенденций, требующих своего оправдания, подтверждения или опровержения» ⁹³, сказка – чистый плод фантазии, стремящейся в иносказательной форме выразить какую-либо нравственную идею, то миф – это отражение мироощущения. Он не является жанром словесности, он выражает отношение человека к самому себе, себе подобным и природе. Как писал русский советский антиковед и философ Алексей Лосев, «с точки зрения самого мифического сознания ни в каком случае нельзя сказать, что миф есть фикция и игра фантазии. <…> Это не выдумка, но – наиболее яркая и самая подлинная действительность» ⁹⁴. При этом силы природы миф наделял особыми сверхъестественными качествами, которые приводили к понятию духа и божества. Чтобы лучше понять древние мифы, необходимо отделить мифологический период от современного, вжиться в понятия мира где деревья, животные, явления природы, вода, орудия и оружие, умершие предки, предметы обихода – всё одухотворялось, всё имело сакральное значение, всё могло быть и было объектом поклонения. Но миф возник в то время, когда родовые связи, т. е. отношения кровных родственников были очень крепки. Поэтому «родовые отношения одушевленных существ прямо переносятся на весь окружающий мир, так что весь мир является как бы огромной родовой общиной» ⁹⁵. Это привело к одухотворению всего окружающего; и то, что вчера ещё было предметами, вскоре стало частью рода (впоследствии племени). А тот поэтический язык, огромное количество метафор, используемых в мифе, – явление естественное (так как недостаток логического обоснования возмещался этим языком), но для современного человека требует расшифровки.

В мифическое время выживаемость была главным вопросом, и многие действия человека, в том числе культовые, были направлены на обеспечение помощи от любых высших сил и их оберега. Все это через традиции утверждает определенную шкалу ценностей, создает и поддерживает возникшие нормы поведения. Миф объясняет человеку его самого и окружающий мир, описывает и утверждает установленный порядок, чтобы его поддерживать. То есть у мифа был и вполне прикладной характер. Он был даже не отражением реальности, но самой реальностью, запечатленной не в логически-рациональной форме, а в образно-эмоциональной. И так как миф не может быть проверен логически, он становится предметом веры.

Миф был не только средством осмысливания первобытным человеком окружающего мира. Если посмотреть на этот мир его глазами, учесть только пробуждающееся сознание, незащищенность и нестабильность существования, то становится понятным, почему в окружающем он старался найти то, что способно принести ему пользу. Миф помогал найти баланс между враждебным окружением природы и необходимостью получить поддержку, пусть даже у вымышленных потусторонних сил, ставших для него бóльшей реальностью, чем малопонятные силы природы. С этой точки зрения, миф возник как психологическая потребность, помогая человеку противостоять хаосу окружающего мира. Одной из основных его задач было преодоление природного хаоса, переход к гармонизации бытия. В древнем мифе природа предстает в одухотворенном виде, и то, что человеку видится темной бездной и может вызвать лишь страх, становится стихией, на которую можно воздействовать различными способами – от ритуала до молитвы – и стать частью стихии, которая несет добро.

Но миф был и отражением прошлого, ставшего настоящим. Ведь все вопросы, на которые он должен был ответить, лежали в глубине тысячелетий. Как появился человек? Почему люди смертны? В чём причина стихийных бедствий? И вообще, как возник этот мир? Смутно ощущая время (смена дня и ночи, времен года, рождение и смерть), первобытный человек начинал понимать, что если что-то было «до», то что-то должно быть и «после». Но так как прошлое для него было конкретным, реальностью не меньшей, чем настоящее, сформированное этим прошлым, то и будущее он искал там же, в прошлом, где обитали его предки. Таким образом, миф уходил из прошлого в будущее, пытаясь отстоять и «спроектировать» его. Соединяя прошлое и будущее, первобытный человек прессовал время в единое прошлое-настоящее-будущее, поток времени, сжавшийся в один миг. Миг, который длился десятки тысяч лет. Но за это время возникали новые мифы. Жизнь потихоньку менялась – и с ней менялись мифы. Мифология не отрекалась от прошлого, но устремлялась в будущее, которое хотела сделать другим, лучшим, чем было прошлое и настоящее. Так появилась утопия.

Слово «утопия» по-древнегречески имеет два значения: «место, которого нет» и «благое место» ⁹⁶. Если соединить оба эти значения, то получится «благое место, которого нет». В XVI веке это слово в современном значении пустил в оборот Томас Мор, которого считают одним из первых гуманистов, и даже предтечей социализма. Его сочинение так и называлось: «Утопия». В нём рассказывалось о некоем неведомом острове Утопия, на котором человеком по имени Утоп было основано одноименное государство. На острове, как замыслил автор, существовало идеальное государство благоденствия для всех его жителей. О самом государстве Утопия речь пойдет чуть позже, но отметим, что сама утопия, ставшая понятием нарицательным, появилась задолго до Томаса Мора.

С тех пор как возникло общество, из-за его несовершенства образовалось и стремление улучшить его. И это способствовало появлению утопии. Силу её воздействия на даже ещё примитивных людей переоценить трудно. Социальная утопия переносила людей в другой, более совершенный мир и создавала иллюзию неизбежности его построения. Она выступала в качестве особой формы поиска решения социальных противоречий, через попытку создания идеальной модели общества. И в этом аспекте утопия является результатом осознания, а также ответом на кризисные проявления общественной жизни. Как писал американский интеллектуал Мелвин Ласки, «Утопии создаются одновременно и от отчаяния, и от надежды. Это модели стабильности в атмосфере противоречий» ⁹⁷.

Основные признаки утопии – это критика существующего порядка и предлагаемая модель идеального общества, построить которое не представляется возможным, а также несбыточность представлений об идеальном, которые выражаются в разнообразных формах мечтаний о будущем идеальном мире. Как правило, утопия направлена в будущее, но может быть обращена в прошлое и выглядит как идеализация утерянного в глубине веков (например, «первобытного коммунизма» или «утерянного рая»), и в этом смыкается с мифом. Некоторые антропологи даже пришли к выводу, что утопия действительно существовала в прошлом, что «золотой век» был реальностью, хотя в нём жили примитивные люди. Вопрос только в том, что такое этот «золотой век». Ведь примитивное равенство вряд ли могло бы понравиться современному человеку. Но идеализация прошлого иногда помогает мечтать о будущем… Такие мечты можно найти в глубине тысячелетий и не в единичном экземпляре. В Новейшее время само понятие, да и слово «утопия», постепенно приобрело отрицательную коннотацию и превратилось в обозначение всех предположений о возможности радикального переустройства общества. И это объяснимо: как считал немецкий социолог и философ Карл Манхейм, «утопическим называют представление, реализация которого в принципе невозможна» ⁹⁸. Тем не менее, писал он, «утопии сегодняшнего дня могут стать действительностью завтрашнего дня» ⁹⁹. К этому тезису мы ещё вернемся.

Утопические идеи основаны на том, что они дают модель преобразования общества. Они порождаются исторической реальностью, определенной социально-культурной обстановкой и описывают некую идеальную систему общественных отношений, основанную на альтернативной системе ценностей. По замыслу авторов, она предлагает альтернативу существующим порядкам, и является средством выхода из тупика, в котором находится их общество. Утопия обещает справедливое общественное устройство для всех членов социума, и в этом её гуманизм, благородный порыв стремления к улучшению жизни для всех. Основой переустройства должна стать семья, основанная на уже существующей системе родственных отношений, исключающая гендерные антагонизмы и обеспечивающая равенство полов. Экономическая модель утопистов обещает равенство, солидарность на пути к общей цели и справедливость в распределении общественных благ. Это является общим для практически всех утопических проектов. Однако, по мнению Манхейма, «утопичным является то сознание, которое не находится в соответствии с окружающим “бытием”» ¹⁰⁰.

Существуют утопии двух типов: одна направлена, прежде всего, на нравственное совершенствование человека; другая – на социальную реорганизацию, которая неизбежно должна привести к тому же нравственному взлету. Но что их объединяет, так это мечта. Можно с уверенностью сказать, что утописты, независимо от своих идей, от того как они возникли, на что направлены и какие цели преследуют – мечтатели. Любая даже не фантазия, а стройная теория, направленная на изменение существующего порядка, но не выполнимая в обозримом будущем, – безусловно, утопия (некоторые авторы даже утверждают, что утопии возникают из «утопической природы» человека, неизбежно стремящегося к улучшению жизни). Идеальное государство Платона – идеальное не объективно, а с точки зрения самого Платона – типичная утопия, причём утопия, если рассматривать её с современных позиций, реакционная. И хотя авторство первой утопии принадлежит, скорее всего, древним евреям (представления о рае), на Западе первым утопистом, чья утопия дошла до нас в письменном виде и представляла собой развернутую картину идеального общества, был, конечно же, Платон (позднее утопические черты можно найти и у других авторов, например, Диодора Сицилийского, Плиния Старшего и многих других). Но настоящая утопия, как и сам термин, вышла из-под пера Томаса Мора. «Утопия – гибрид, порождение представлений иудейской и христианской религии о потустороннем рае и греческого мифа об идеальном городе на земле», – писали Франк и Фритци Мэньюэл ¹⁰¹. И это совершенно справедливо. Как бы не разнились гуманистические представления иудеохристиан о рае и тоталитарное понимание Платоном «добра», оба они сходятся в одном: в поисках идеального общества. И оба нашли отражение в сочинении Мора.

И всё-таки именно в этом, в мифологемах о «золотом веке» и утопических представлениях об идеальном государстве, сходятся два потока надежды на лучшую жизнь и справедливость, как её понимал тот или иной утопист. Однако утопия Платона, с современной точки зрения, не выдерживает критики. Противоречия Платона совершенно очевидны. Он понимал, что частная собственность несовместима с понятиями о справедливости (за это некоторые ученые причисляют его чуть ли не к первым коммунистам), но в то же время призывал вместо классового государства, основанного на частной собственности, создать кастовое. Земледельцы, ремесленники, стражники (воины) и, наконец, каста просвещенных правителей, философов – вот социальный состав государства Платона. И всё это пронизано строжайшей регламентацией, неукоснительными правилами, диктуемыми правителями. Тоталитарный дух «идеального» государства, отбирающего уже не у граждан, а подданных свободу и право на счастье, как они его понимают.

До Томаса Мора были созданы и другие утопические идеи. Тут можно вспомнить и «О граде Божием» Августина (земному миру, миру Сатаны, он противопоставил град Божий на небесах), и идеализированные рассказы о жителях Вест-Индии, также оказавшие влияние на Мора. Мы, конечно, не будем подробно рассматривать сочинение английского гуманиста, но всё же остановимся на нескольких пунктах, которые можно связать с ХХ веком.

Рабство. В Утопии было разрешено рабство. Рабами становятся те, «кого они [утопийцы] сами взяли в бою с ними… обращают в рабство тех, кто у них допустит позорный поступок… Многих из них иногда они приобретают по дешевой цене, чаще же получают их даром» ¹⁰² Использование рабского труда в советских лагерях, как по кальке, снято с заповедей английского гуманиста. Утопия для каторжан стала реальностью.

Частная собственность. У утопийцев её не было. Это, конечно, не изобретение самого Мора, достаточно вспомнить Платона («Государство»), на которого он ссылается и чьё влияние на самого Мора было весьма существенным. «Повсюду, где есть частная собственность, где всё измеряется деньгами, там едва ли когда-нибудь будет возможно, чтобы государство управлялось справедливо и счастливо. <…> … Для общественного благополучия имеется один-единственный путь – объявить во всём равенство» ¹⁰³. Мор понимает, что это приведет к всеобщей весьма скромной жизни, но зато не будет людей, «которые измышляют все пути и способы… для того, чтобы откупить для себя труд всех бедных людей и воспользоваться им, заплатив за него как можно меньше» ¹⁰⁴. Но для того, чтобы была справедливость и равенство в распределении благ, на острове существует орган, который и осуществляет это распределение. Мору было невдомек, что при внешнем равенстве могут появиться те, кто, как через столетия писал Оруэлл, будут «более равны, чем другие».

Всеобщая трудовая повинность. Она, как сообщает Мор, на острове Утопия существовала. Цель, конечно, была благой: «Насколько позволяют общественные нужды, избавить всех граждан от телесного рабства и даровать им как можно больше времени для духовной свободы и просвещения. Ибо в этом… заключается счастье жизни» ¹⁰⁵. А теперь вспомним слова Карла Маркса: «Царство свободы начинается в действительности лишь там, где прекращается работа, диктуемая нуждой и внешней целесообразностью, следовательно, по природе вещей оно лежит по ту сторону сферы собственно материального производства… Сокращение рабочего дня – основное условие» ¹⁰⁶. А вот, что из этого вышло: всеобщая трудовая повинность была реально введена в Советской России, что привело к появлению в Уголовном кодексе статьи о тунеядстве. При этом был выдвинут известный всем лозунг: кто не работает, тот не ест – что является искаженной атеистами цитатой из Евангелия: «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь (2-е Послание Фессалоникийцам, 3:10). Стали ли люди от этого более счастливы, вопрос спорный. Люди, конечно, трудиться должны, но без прямого (как при псевдосоциализме) или косвенного (как при капитализме) принуждения.

Предложений создания идеального общества было много, а попыток воплощения мало, хотя они были и, вероятно, будут в дальнейшем. Рассматривать все, даже вкратце, не входит в задачи этой книги. А некоторые выдержки из «Утопии» Мора мы привели потому, что хотели показать то, что стало реальностью на государственном уровне. В Советском Союзе. Государственная (а не общественная) собственность на средства производства, отсутствие эксплуатации человека человеком, рабский труд некоторой части населения, централизованное распределение общественного продукта – всё это стало реальностью, разве что деньги, которые Мор считал злом, не отменили. Удивительно после этого, что Маркс, среди утопистов-социалистов, предшественников «научного социализма» – Сен-Симона, Оуэна и Фурье – Мора не назвал…

Если миф изначально был отражением прошлого, то утопия с самого начала была направлена в будущее. Миф создавал определенное видение мира и сохранял его для потомков на долгие годы. Миф был долговечен и поэтому становился традицией. Но надо отметить, что по мере развития общества потребность в мифе не только не угасала, но и обретала новые формы. Миф становился достоянием настоящего, и он уже не только отражал реальность, он начал творить её. А утопия говорила о будущем, и чаще всего была нежизнеспособной, несбыточной, из-за чего получила иронически-саркастическую коннотацию. Утопия, в отличие от мифа, это сознательное порождение человеческого разума. Миф говорил о потерянном рае, утопия – о грядущем. Казалось бы, это две противоположности, разнонаправленные, несущие различные идеи, живущие неодинаковый отрезок времени. Но это не совсем так.

Утопия из разряда попыток создать проект идеального общества, идеального с точки зрения людей, живших в определенную эпоху, со временем перешла в область важнейшего проявления общественной мысли – идеологию. Ярче всего это можно видеть в анархизме. Центральное место в этой идеологии занимает уничтожение государства. Причем не в отдаленном будущем, когда, возможно, возникнут для этого социальные условия, а немедленно. Такие мысли выказывались ведущими анархистами всего мира, начиная с XIX века. Реально ли это? Конечно, нет. В этом смысле прав был Маркс: чтобы добиться ликвидации государства, нужно выполнить определенные условия, такие как отмена частной собственности и, как следствие, исчезновение антагонистических классов и прекращение классовой борьбы.

Кроме того, необходимо отменить государственные границы, т. е. процесс должен идти по всему миру. Если этого не происходит, то границы надо охранять, а это функция государства. Получается, что идеи анархистов может быть и прекрасны, но неосуществимы, значит, представляют собой очередную утопию.

Ну а сам Маркс? Как показал опыт Советского Союза, Югославии, Китая, построить истинный социализм пока никому не удалось. Маркс был, несомненно, прав в одном: чтобы создать справедливое социалистическое общество, производительные силы должны достичь определенного уровня. Такого уровня ещё не достигли нигде. Социализм ещё не вызрел в утробе капитализма. Социалистические идеи (в общем) – да, замечательные, но как историческая необходимость – нет, пока не вызрели. Хотя, может быть, мы к этому уже подошли вплотную. Но до тех пор, пока этого не случится, идеи социализма тоже носят утопический характер. Так что слова Манхейма («утопии сегодняшнего дня могут стать действительностью завтрашнего дня»), которые мы уже приводили, весьма остро звучат и сегодня, спустя почти 100 лет после того, как были произнесены.

Если попыток осуществления некоторых утопических идей вплоть до конца ХХ века было достаточно, то с мифами дело обстоит несколько иначе. Считается, что миф пришел из древности и к современности имеет мало отношения. На полках книжных магазинов и библиотек можно найти литературу, излагающую мифы, сохранившиеся, дошедшие до нас стараниями сказителей, затем тех, кто их записывал и переписывал, а также усилиями этнографов. Но где вы найдете литературу о современных мифах? Где она, современная мифология? Да и зачем она, ведь мы живем в просвещенном мире науки, и в нём нет места выдумкам, они остались там, где царила дикость и тьма предрассудков. В наше время, когда наука давно развенчала бессмысленность красивой и поэтичной, но абсолютно бесполезной мифологии, в ней надобности нет – такова, по крайней мере, точка зрения большинства. Но так ли это?

Сомнения, как известно, ведут к истине. Сомнения должны сопровождать людей всегда и сомневаться им необходимо во всём, даже в том, что часто кажется незыблемой истиной. Это касается и мифов.

Стоит начать с того, что даже в науке присутствуют элементы мифа. В самом деле, любому научному открытию предшествует гипотеза. Но что такое гипотеза? Это предположение, допустимая возможность чего-либо, основанная на интуиции, a priori. А на чём был основан миф? На до-логичном, интуитивном предчувствии человека, пытающегося наощупь прийти к пониманию окружающего мира. Гипотеза становится теорией тогда, когда накапливается достаточно данных, усиливающих предположение, которое необходимо ещё доказать. Но это уже наука, задача которой состоит в том, чтобы миф, a priori, перевести в, доказанную реальность, в a posteriori ¹⁰⁷, в основе которой лежали предположение, гипотеза, миф. А. Лосев совершенно справедливо писал: «Я категорически протестую против лженаучного предрассудка, заставляющего утверждать… что некоторым историческим эпохам, в особенности современной нам, совершенно не свойственно мифическое сознание, что наука побеждает миф. <…> …Наука решительно всегда не только сопровождается мифологией, но и реально питается ею, почерпая из неё свои исходные интуиции» ¹⁰⁸. Интересно и другое высказывание А. Лосева о связи науки и мифа: «Наука не рождается из мифа, но наука не существует без мифа, наука всегда мифологична» ¹⁰⁹. Ему вторит З. Фрейд: «разве не каждая наука приходит в конце концов к такого рода мифологии?» – писал он в 1932 году в письме А. Эйнштейну ¹¹⁰. Но только ли наука? Разве вся наша жизнь, жизнь людей XXI века, не мифологична?

Ещё с древности миф имел дополнительную функцию: сплочение. Те, кто разделяли определенные мифы, знали их язык, направленность, чувствовали их уникальность и принимали их этические установки, ментально становились членами племени, «своими» (даже если у них были иные этнические корни). Воздействие мифа было настолько сильно, что он мог помочь сплотиться, чтобы выстоять перед лицом природных опасностей и окружения врагов. В этом смысле миф о Ромуле и Реме, с которых начался Рим, стал краеугольным камнем для объединения латинян под его эгидой. Но мифология пошла дальше: власть вождей и тем более царей требовала легитимации, и миф в этом отношении был весьма существенным подспорьем. Так возник политический миф.

«Теория становится материальной силой, как только она овладевает массами» ¹¹¹, – писал Карл Маркс. Перефразируя Маркса, можно сказать, что и мифы, овладевшие массами, тоже становятся реальной силой (это произошло и с теорией самого Маркса, – она подверглась значительной мифологизации). А в древнем обществе они действительно были двигателем его развития. Ведь недаром О. Шпенглер писал, что «до самой императорской эпохи античное искусство знает только один, как бы естественный для него материал – миф…» ¹¹² Спорить с этим трудно, тем более что миф был не только «естественным материалом для искусства». Начиная с поздней республики, им пользовались и в реальных политических целях. Обожествление императора было провозвестником будущего помазания европейских королей и императоров и, как следствие, возвышения над ними Римского Папы. Силу мифа со временем сменила сила религии, но в политическом смысле это тоже был миф.

Миф и политика стали дополнять друг друга ещё на заре цивилизации. Одним из первых примеров может послужить история Троянской войны. Прошло уже 150 лет с тех пор, как экспедиция Шлимана доказала: Троя существовала. До этого о ней можно было узнать только из повествований Гомера «Илиада» и «Одиссея», в которых историческая правда поэтично перекликалась с мифом. Героями этих книг были мифические Ахилл, Атрей, Одиссей, Аякс Великий, Аякс Малый, Гектор и др. Боги, герои, простые смертные, все они причудливо сплелись в единый клубок мифа, основанного на реалиях. Именно поэтому сказкой это не назовешь: выполняя свою функцию назидания, сказка остается вымыслом, а миф, как мы уже говорили, основан на реалиях и призван объяснять окружающий мир. Но не только. Он несет и другие функции, среди которых сплочение воинов на основе подвигов, примеры героизма, вдохновляющих следующие поколения и т. п. Миф есть способ передачи тех паттернов ¹¹³ поведения, следуя которым можно обеспечить выживаемость народа, т. е. несет и политическую нагрузку. В этом смысле миф, как и утопия, направлен в будущее, формирует его и определяет его границы. Утопия и миф, направленные в будущее, стремятся его предугадать, сделать соответствующим определенному проекту, т. е. приобретают политическую окраску. Политическая проекция мифа в будущее (и утопии как части политического проекта) становится утопическим мифом.

Если перейти, примерно, на тысячу лет в другую эпоху той же самой Древней Греции, мы увидим ту же картину. Широко известно из «Истории» Геродота, что у спартанского царя Леонида I в Фермопилах была лишь его гвардия – 300 спартанцев, а немалочисленных союзников, подозревая их в неверности, он отпустил (часть покинули его сами). Но – и об этом вспоминают редко – «фокийцы и локры пришли в негодование от такого предложения [отступить] и потому Леонид принял решение оставаться там» ¹¹⁴. Но фокийцев было 1000 чел., локров – не известно сколько «со всем их ополчением». А добровольно остались ещё и 700 феспийцев и 400 фиванцев по принуждению ¹¹⁵. То есть, кроме 300 спартанских гоплитов, было ещё более 2100 воинов – в семь раз больше, чем спартанцев, и все они тоже пали, защищая Элладу от персов. Между тем героизм 300 спартанцев остался на слуху, а упоминания об остальных затерялись на пыльных дорогах истории. История о битве при Фермопилах превратилась в миф только о 300-х спартанцах, потому что чем греческих воинов было меньше, тем более значимым был их героизм. Эта история тоже стала мифом, направленным в будущее, в назидание потомкам, которым ещё не раз предстояло оборонять греческие рубежи. Это был политический миф.

Но, может быть, так было только у греков?

Ещё через почти тысячу лет, когда сарацины захватывали Иберийский полуостров, возникла опасность и для королевства франков. Но между самими сарацинами велись междоусобные войны, и был момент, когда один из них обратился к Карлу Великому за помощью. Карл согласился и с большим войском отправился в Сарагосу. О части этого похода повествует замечательное произведение французского эпоса «Песнь о Роланде».

Согласно этому произведению, возвращаясь из похода в Испанию, Карл оставил небольшое войско под командованием своего племянника Роланда для охраны Ронсевальского ущелья, связывающего Пиренеи и государство франков.

Но едва Карл с основными войсками отправляется на север, немногочисленное войско Роланда атакуют сарацины. Ещё можно было позвать Карла на подмогу, но рыцарская гордость не позволяет Роланду просить о помощи. Он принимает бой. Однако силы неравны, гибнут и сарацины, и франки, и становится понятно, что битва проиграна. В отчаянии Роланд трубит в рог, – но уже поздно. Сраженный Роланд погибает вместе со всем своим войском. Карл возвращается, громит неверных и скорбит о смерти любимого племянника, могучего рыцаря Роланда… Но так ли было на самом деле?

Как свидетельствуют исторические источники, действительно летом 778 года губернатор мусульманской Сарагосы просил о помощи Карла Великого в борьбе против эмира Кордовы. Карл согласился и, собрав огромную армию, двинулся на Кордову. Однако под Сарагосой союзники предали Карла и франки вошли в Басконию, захватили и разрушили христианский город Памплона. Баски решили отомстить. Когда франки возвращались домой, путь их проходил через Ронсевальское ущелье. Баски, закрепившиеся на высотах, атаковали отряд, прикрывавший обоз. Отряд весь погиб, в том числе и славный рыцарь Роланд. Ничего особо героического в этом не было, но возникла легенда, рассказывающая об этом событии, и впоследствии она стала мифом. Почему? Для потомков. Чтобы им было чем гордиться, чему подражать, чтобы воинственный дух франкских рыцарей не увядал, а только креп. В общем, политический мотив налицо: миф воспитывал воинов, которые были цветом складывающейся нации.

История западной цивилизации знала множество неожиданных поворотов и изменений. Одним из самых важных было завоевание Америки конкистадорами. После того, как Христофор Колумб достиг американского континента, но так и не понял, где он оказался, там появился Америго Веспуччи, в честь которого и был в дальнейшем назван этот материк. И хотя Колумб повел себя, мягко говоря, не очень корректно, вспоминают его теперь только как отважного мореплавателя и первооткрывателя Америки. А ведь он был не совсем таким, как мы его представляем. Целью Колумба было не открытие новых морей, островов и континентов, цель у него была другая – золото. Он был уверен, что в Вест-Индии, как сначала нарекли Америку, было много золота (в послании королю Испании Колумб обещал столько золота, сколько нужно, и столько рабов, сколько требуется). Золото было тем, что влекло мореплавателей, как стрелку компаса – магнитный полюс. Но не только его жаждали первооткрыватели.

Эпоха Великих географических открытий дала целую плеяду смелых и удачливых мореплавателей. Христофор Колумб, Америго Веспуччи, Бартоломеу Диаш, Васко да Гама, Фернан Магеллан, Афонсу де Албукерки, Жан Картье, Джон Кабот, Лоренцо де Алмейда и многие, многие другие бесстрашно штурмовали океаны и моря, делая многочисленные географические открытия, но цели у них были одинаковые – золото, серебро, драгоценные камни, пряности, рабы и вообще всё, чем можно поживиться. Встречи с местным населением открытых земель сопровождались, чаще всего, разбоем, неэквивалентным обменом, захватами, основанием фортов и объявлением далеких территорий собственностью своих королей. Но впоследствии все их прегрешения были забыты, и они стали героями в своих государствах. О них стали писать романы и пьесы, ставить фильмы, им воздвигнуты памятники, о них слагали легенды. История превратилась в миф, сладкий и упоительный, оправдывающий все их действия, – потому что они принесли своим странам много, очень много золота, серебра, пряностей и драгоценных камней. Оправдание грабителей было политической необходимостью, условием, необходимым для того, чтобы сплотить народ, нацию и показать, что подданные и их монархи пользуются награбленным по праву, по праву сильного, энергичного, умного, изворотливого и доброго европейца – ведь всё делалось, якобы, для просвещения и цивилизаторства, несущего благо и истинную религию. Политический миф глубоко внедрялся в сознание европейцев.

За первооткрывателями шли конкистадоры (По-испански завоеватели. – М.К.), чьи цели не отличались от целей их предшественников, а жестокость просто зашкаливала. Самые известные из них, – Эрнандо Кортес, Франсиско Писарро и Франсиско де Монтехо, лютовали в Южной Америке так, что местные жители, индейцы, гибли миллионами – и всё равно они тоже стали героями. Достаточно сказать, что в Мексике стоит памятник Кортесу, там же отцу и сыну Монтехо, в Перу есть гробница и памятник Писарро. Они убивали и грабили, они были разрушителями цивилизаций: Кортес – ацтеков, Писарро – инков, Монтехо – постклассической цивилизации индейцев майя. Все три уничтоженные цивилизации были высокоорганизованными, со своей самобытной культурой, которую конкистадоры просто не понимали и, главное, не хотели понять. Они грабили и убивали без зазрения совести, будучи уверенными в своей правоте. Они несли знамя Креста, преступая заповеди Божьи (прежде всего – не убивай!), и, как и крестоносцы, преследовали и другую, пожалуй, главную цель – обогащение за счет тех, кого они считали дикарями. Священники перед сражениями отпускали грехи, и для них все было предельно ясно: или золото, или райские кущи. Тем не менее их «подвиги» воспевают, – как когда-то в легендах, сказаниях и мифах – в фильмах, книгах, пьесах, стихах, и даже операх…

Литература вообще один из древнейших способов создания и передачи мифов. Трагедии, буколики, пасторали, идиллии, легенды, затем поэмы, романы, повести, – все они при применении определенной техники исполнения могут превратиться в миф. В том числе политический миф. А для создания современных мифов используются новейшие технические достижения, позволяющие предлагать их в ярких, красивых и почти правдоподобных обертках…

Как уже было сказано, в древние времена миф был средством познания мира и расширения границ его познания. Аргонавты плыли к берегам Колхиды и их поход стал частью мифов. Сцилла и Харибда – то же самое. А сегодня? Чудовище озера Лох-Несс, снежный человек, которого никто даже не видел, летающие тарелки – всё это и многое другое стало частью мифологии Новейшего времени. Видимо, в душе человека существует какой-то механизм, влекущий его к непонятному, толкающий его к мифологизации этого непонятного. «Мифы, сказки, блаженство потустороннего мира, гуманистические фантазии, романы о путешествиях были постоянно меняющимся выражением того, что не содержалось в действительной жизни, – писал Манхейм. – Они были, скорее, дополнительными красками в картине действительности, чем противодействующими ей, разрушающими данное бытие утопиями» ¹¹⁶. Может быть, мифы – это и есть те самые архетипы, о которых говорил К. Юнг и которые сопровождают всю нашу жизнь и делают её менее однообразной. Миф – это традиция, прошлое, которое влияет на будущее, а в сочетании с утопией создает новый феномен, другое качество осознания реальности и другой уровень развития реальности. И в современный мир постепенно внедрилась не только масс-культура, но и Новая утопия и Новый миф.

Французская революция была пронизана стремлением к свободе. Революция победила, пришедшая к власти буржуазия провозгласила свободу основой нового порядка, – но только формально. Формальная свобода стала реальностью, а вот свобода реальная – мифом. И не только. Вот Карл Манхейм пишет: «Утопией поднимающейся буржуазии была идея “свободы”… Однако сегодня, когда эти утопии стали действительностью, нам доподлинно известно, в какой мере в этой идее свободы содержались не только утопические, но и идеологические элементы» ¹¹⁷. Манхейм пишет о свободе как части политического процесса, в котором был элемент не только утопии, но также и мифа. У Манхейма буржуазия стремилась дать полную свободу, но это изначально было невозможно, и потому – утопия. И, не дав полную свободу, она провозгласила (и провозглашает до сего дня) что она существует, и это – миф. Так миф и утопия слились воедино, и сегодня отличить где, миф, а где утопия, и что есть реальность, становится всё труднее. Появилось новое качество мифологии, утопический миф, который успешно используется в политических и идеологических целях. Таким образом, миф обрел новую форму в утопии, свое новое, превращенное существование. Миф расчистил путь утопии, и многие утопические идеи даже в современном мире воспроизводят в той или иной форме устойчивые архетипы сознания.

Часто утверждают, что утопия – это проект. Но это не так. Ведь проект – это анализ существующего положения вещей, как правило, критический, и предложение альтернативной концепции. Для исправления существующего порядка предлагается набор необходимых мер, а также детально расписанные пути осуществления этих мер. В утопиях, как правило, можно найти только один элемент: альтернативу. Она показывает то, что могло бы, по мнению автора данной утопии, исправить недостатки современного ему общества. Не всегда эта утопия, например, как у Платона, при всей кажущейся привлекательности (в глазах современников) несет план более справедливого общества, отвечающего потребностям человека, как части общества. Но, что интересно, все утопии берут в основу идею равенства и справедливости, – правда, рассматривают их как достижимые в отдаленном будущем или даже не упоминают о возможности осуществления своих идей. Потому-то они и утопии, а не проекты.

Утопия – это мечта. А утописты – устремленные мысленным взором в будущее благородные люди, понимающие мерзости и ложь окружающей их действительности и мечтающие о переменах. В реальности перемены происходят, но – увы! – не в том направлении, о котором говорили утописты. Одно социальное устройство сменяется другим, а утопические идеи так и остаются идеями, но не проектами. Даже Маркс, проведший глубокий анализ капитализма и выдвинувший идею создания справедливого общества на основе обобществления средств производства, не показал конкретно — ни каким оно будет, ни как к нему прийти. В этом смысле большой ученый остался утопистом.

Утопия обещает, но обещания эти могут сбыться лишь в очень малой своей части. Буржуазная революция дала свободу, но, как писал Манхейм, слова которого мы уже приводили, не осуществила эту идею полностью. Большевики взяли некоторые идеи из утопии Мора (и не только Мора), но равенство и справедливость остались в мечтах простых людей (хотя надо отметить, что неравенство имущественное стало при их режиме намного меньше, чем до и после них). Но зато появились некоторые идеи, основанные на психологических исследованиях, которые показали, что «осуществлять» некоторые утопические идеалы можно. Вернее, создать условия, при которых возникнет ощущение, что они осуществлены. Ведь важна, по мнению новых «утопистов», не реальность, а восприятие этой реальности. И лучшим средством для продвижения такой программы является создание мифов, основанных на утопических идеях. И неважно, произошли ли какие-то сдвиги, изменения, перемены в направление желаемого, главное считать, что они произошли в реальности. Людям нужен миф, помноженный на утопические идеи, утопический миф, и это то средство, используя которое можно достичь социальной стабильности, одобрения масс и иллюзорного «счастья» обманутого человека. Он становится подобен любящему обманутому мужу, которому жена постоянно наставляет рога, но тот счастлив в своём неведении и продолжает её боготворить.

В отличие от древнего мифа, сближавшего человека с окружающим его миром, современный миф дает возможность ухода от враждебной реальности в сознательное невежество. Психологи и социологи утверждают, что бессознательное в психологии человека играет весьма существенную роль в его представлениях о бытии – самóм человеке, его мире, природе и взаимодействии между ними, – принимающих устойчивый характер и проявляющихся в его творческой деятельности. Некоторые духовные ценности, теоретические изыскания могут иметь различные толкования, которые делают их схожими с паттернами мифологического сознания. И в XXI веке, как и в древности, мифологическое сознание, хотя и предстает в современной форме, остается формой человеческого бытия. Оно по-прежнему находит свою нишу в литературе, искусстве, науке и, особенно, в общественной и политической жизни.

«…Определенные угнетенные группы духовно столь заинтересованы в уничтожении и преобразовании существующего общества, что невольно видят только те элементы ситуации, которые направлены на его отрицание, – писал К. Манхейм в 1929 году. – Их мышление не способно правильно диагностировать действительное состояние общества. Их ни в коей степени не интересует то, что реально существует; они лишь пытаются мысленно предвосхитить изменение существующей ситуации… В утопическом сознании коллективное бессознательное, направляемое иллюзорными представлениями и волей к действию, скрывает ряд аспектов реальности. Оно отворачивается от всего того, что может поколебать его веру или парализовать его желание изменить порядок вещей» ¹¹⁸. Но в XXI веке это справедливо и для заинтересованных в сохранении до бесконечности существующего общественного порядка без преобразований. Их коллективное бессознательное также отворачивается от всего того, что может поколебать их веру и парализовать желание сохранить существующий порядок. Но это не консерватизм. Это утопическое желание остановить время и оставить социальные отношения в форме «господство – подчинение» на вечные времена.

Каждый период кризисного состояния общества неизбежно сопровождается тяготением к мифотворчеству. Люди испытывают острую потребность найти выход из сложившегося положения, «поторопить» историю, ускорить её движение вперед, или обратиться к прошлому. Утопический миф в этих условиях овладевает сознанием широких масс, склонных в кризисной обстановке принять нереальные предложения о возможности идеального решения выхода из тупикового состояния общества. Однако мечта о гармоничном обществе, не принимающая в расчет объективные условия, не может привести к её реализации. Потребности и интересы общества, выражающие неудовлетворенность существующей действительностью, приводят к созданию утопического мифа, оторванного от реальности, неспособного дать прямой и четкий ответ на поставленные социальные вопросы.

Нужны ли мифы и утопии в современном обществе? Скорее да, чем нет. Неудовлетворенность современным бытием требует и порождает утопии, которые могут предложить альтернативное будущее. Утопии, несмотря на их фантастичность, – один из стимулов эволюционного процесса. Ведь нельзя исключать, что они станут реальностью. То же самое можно сказать о мифах. Вектор мифа прошлого-настоящего направлен в будущее, и его функция не ограничивается назиданием или описанием того, что было и есть. Он также предвосхищает, что будет. Без мифов жизнь, может, была бы более реальным осознанием сущего, но она стала бы беднее. Как писал Анатоль Франс, без утопии «люди всё ещё жили бы в пещерах, нагие и нищие… Утопия – это принцип любого прогресса, стремление к лучшему будущему» ¹¹⁹. То же относится и к мифам.

Современный миф сохраняет черты, характерные для мифа первобытного: эмоциональность, сочетание рационального с иррациональным, реального с сверхъестественным, индивидуального с всеобщим, преобразование прошлого, настоящего и будущего в единое прошлое-настоящее-будущее. Миф живет в массовом сознании, а оно, в свою очередь, живет мифом. В XX и XXI вв., так же как и в древности, массовое сознание служит благоприятной средой, в которой возникают и живут различные мифы. И современные мифы также отражают то, что бытует в коллективном сознании, что смутно ощущается на интуитивном уровне, но по тем или иным причинам не может быть отражено в другой форме. «Для разума вся эта мифология, – писал Карл Юнг, – чистая спекуляция. Но для души она целебна и существование наше без этого стало бы плоским и бедным. И нет никаких оснований так себя обкрадывать» ¹²⁰. Поэтому мифы необыкновенно живучи – как древние, так и современные. Их требует душа, а не разум, чувство, а не ratio. Это говорит о том, что в процессе эволюции человек сохраняет изначальные формы сознания и психики (архетипы), возникшие на ранней ступени развития.

Клод Леви-Строс утверждал, что «Миф объясняет в равной мере как прошлое, так и настоящее и будущее» ¹²¹. И это действительно так. Современные технологии позволяют мифологизировать наши представления о реальности, создавая реальность виртуальную. И она часто важнее реальной. Утопический миф был призван разрешить все социальные проблемы, создать гармоничное общество, основанное на определенной мифологизированной реальности, преломленной в сознании до уровня сбывшейся мечты. Постоянная пропаганда определенных идей, сокрушительная критика альтернативных, ловкая игра тенденциозно подобранными фактами, подчеркивание одних и замалчивание других создает настолько искаженную картину, что в правдивость её начинают верить сами её создатели. Миф о почти сбывшейся утопии стал той виртуальной реальностью, которая затмила реальность истинную, и разобраться, что является тем, а что – этим, стало очень сложно. Казалось бы, цель достигнута: власть – у властных структур; подчиненные свято верят, что живут в самое лучшее время за всю историю человечества, и время это продолжится до бесконечности. Наступает пресловутый «конец истории», а с ним – бесконечное счастье ни о чём не задумывающегося человека, опьяненного, как наркотиком, утопическим мифом, распространяемым самыми совершенными средствами пропаганды. Это и есть цель человечества, она почти достигнута, а если в чём и обнаруживаются какие-то сбои, то это не дефекты системы, а чьи-то происки, стечение обстоятельств или объективная (например, пандемия) ситуация, с которой, в конечном счете, можно справиться. И в это верит большинство. Но в этом есть и изъян.

Реальность не должна быть виртуальной. Ни для кого, особенно – для правящих элит. Оторванная от реальности оценка происходящего ведет к накоплению ошибок, и как бы люди не думали, что всё хорошо, мифы не спасут. Это хорошо просматривается сегодня. Накопление ошибок уже привело к тому порогу, за которым стоит цивилизационный кризис и неминуемое прозрение. Виртуальность очень скоро уйдет в прошлое, а реальность обнаружит горечь утраченных иллюзий. Но это уже будет другое время, другая конкретность, в которой, вероятнее всего, найдется место и новым утопическим мифам.

Глава IV
Духовный тупик

Милосердие к жестоким есть жестокость к милосердным

Талмуд

Желание быть освобожденным от любого справедливого бремени ведет к самой опасной свободе из всех возможных

Генрих Сузо, XIV век

Вопрос о духовности был – и остается – одним из самых важных и самых сложных в истории развития человека. На протяжении тысячелетий люди продолжали рассуждать о духовности, вести жаркие дискуссии, которые нередко приводили к кровопролитию, но редко кто брался за то, чтобы дать четкое определение духовности. В словарях и энциклопедиях, даже таких уважаемых, как Британская, этот вопрос освещается довольно туманно. Получается, что термином пользуются многие, и при этом считают, что под ним подразумевается одно и то же, – но так ли это?

Любопытно заметить, что ни в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона, ни в Энциклопедии Кольера или Российском гуманитарном энциклопедическом словаре, ни в других энциклопедических изданиях обнаружить определение духовности не удалось. Но вот в российском Энциклопедическом словаре (2009 г.) нашлось косвенное толкование духовности: «Духовность. Духовная, интеллектуальная природа, внутренняя, нравственная сущность человека (противополагаемая его физической, телесной сущности)». Духовность – это духовная интеллектуальная природа человека… довольно тавтологично. Но сущность этого феномена так и остается за пределами данного определения. Недалеко ушли и британцы. «Духовность, – указывается в последней версии толкования этого термина Энциклопедией Британника, – качество или состояние […] привязанности к религиозным вопросам и ценностям в широком понимании. Термин также часто используется в не- (или даже анти-) религиозном смысле, чтобы обозначить или приблизить понимание фундаментальных моральных, экзистенциальных или метафизических вопросов, особенно касающихся природы индивида (или его души), смысла жизни, природы разума или сознания и возможности бессмертия». Такое определение звучит расплывчато и очень обще, оставляя, впрочем, простор для фантазии добросовестного читателя. В одном сходятся все представления о духовном: оно нематериально. Карл Густав Юнг, потративший десятилетия в поисках основ психической деятельности человека и его духовности, и относивший их к паттернам бессознательного (архетипам), писал: «За недостатком эмпирических данных я не обладаю ни знанием, ни пониманием этих форм (Архетипов. – М.К.), называемым обычно “духовными”» ¹²².

Тем не менее можно сказать, что духовная жизнь каждого человека представляет собой комплекс специфических реакций на разнообразие реальностей окружающего мира, переживания и осмысление реальности в её конкретных проявлениях, как материальных, так и нематериальных. Духовные переживания и их осмысление становятся внутренним миром отдельного человека и в то же время являются коллективной реакцией на общественные процессы. Духовность, таким образом, может проявляться в религиозных верованиях, философии, искусстве, различных духовных практиках (молитве, медитации, попытках постижения высших истин, нирване и т. п.), науке как средстве познания мира. То есть духовность лишена всякого утилитарного смысла и направлена на удовлетворение нематериальных потребностей человека. Духовность в этом смысле противопоставляется материальному, как возвышенное – земному, идеальное – несовершенному миру человеческих страстей. В то же время духовность включает в себя и систему ценностей, которые присущи определенной цивилизации и отделяют её от других, передавая их от поколения к поколению.

Духовная жизнь постоянно меняет свои формы и содержание, но остается непреходящей потребностью человека в стремлении к надмирному, как противопоставлению далеко несовершенному миру материальных ценностей. Духовность есть, в какой-то степени, уход от реального мира, и в то же время стремление к его совершенствованию. Но развитие общества диктует свои законы и в сфере духовной жизни. Направления в искусстве, философские системы, научные представления постоянно меняются. Они подвержены влиянию материальных потребностей общества, складывающихся в рамках цивилизации и оказывающих довольно сильное давление на развитие культуры и, как следствие, её составной части – духовности. Но духовность, как и многие другие проявления частной и общественной жизни, не всегда развивается линейно. Необыкновенные взлеты чередуются с глубокими падениями, периодами, когда духовность уходит на второй и даже на третий план, когда человек переходит из мира духа в мир плоти. Христос, признанный в христианстве Богочеловеком, по христианским воззрениям был посланцем Бога-Отца именно для духовного спасения людей. Он предупреждал: «И не бойтесь убивающих тело, душѝ же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне» (Мф. 10:28). Душу, действительно, легко и эффективно губит цивилизация, в которой материальные блага давно уже затоптали духовное начало у большинства людей.

Духовность является частью культуры, её нематериальной частью. Мысль проточеловека, создающая интеллектуальную модель результатов труда (создающего материальные ценности), постепенно переходила к осмысливанию окружающего мира и начинала воспроизводить его в первобытных орудиях, а затем в первобытном искусстве. Орудия труда и предметы первобытного искусства породили главное творение человека – культуру. Путь от животного, пользующегося плодами природы, к человеку был проложен, – но это был тернистый путь. Осознавать и даже воспроизводить природу требовало интеллектуальных усилий и это стало основой его духовной жизни. Духовная жизнь начиналась с толкования природных явлений и их обожествления (проторелигия), использования в трудовой деятельности выявленных закономерностей (протонаука), системы запретов, табу (протомораль). В дальнейшем мораль стала одной из важнейших сторон духовной жизни человека.

В Средние века человек жил с Богом. Он ощущал Божье присутствие, боялся Его карающей длани, старался жить по Его законам (что получалось, впрочем, весьма приблизительно), и ждал того страшного момента, когда смерть соединит его с Богом. Он грешил, преступал Закон Божий, и всё время надеялся, что Бог милостив, Он простит свое чадо и возьмет к себе, туда, где райские кущи, где нет страданий, но только безграничная любовь Бога и человека. И не важно, есть Бог или существуют только иллюзорные надежды заблудших, грешных людей на Его милости. Главное, есть надежда, проявление одного из важнейших психологических свойств человека, помогающее ему жить.

Человек Средневековья жил своими представлениями о природе, обществе, Боге и отношении с Ним, своими переживаниями, радостями и страхами. Это был субъективный мир иллюзорных представлений, окрашенный яркими красками подчас воспаленного воображения. Но они давали людям опору в сонной и подчас непредсказуемой жизни.

Порядки казались незыблемыми, изменения происходили редко. Ценности этого мира, словно крепостная стена средневекового замка, охраняли сложившийся веками менталитет и представление о своём месте в загадочном, но грубом и жестоком мире. Время для средневекового человека было абстракцией, отвлеченной от его жизни. Его бренная жизнь казалась незначительным мигом на фоне вечности, которая занимала центральное место в его религиозном сознании. И хотя человеку Средневековья казалось, что этот мир будет существовать вечно – до Второго пришествия, он медленно и незаметно для себя менялся.

В Позднее Средневековье Ренессанс разбудил западноевропейскую цивилизацию, но не уничтожил её, а повернул к трансформации. Обычно говорят о развитии наук, искусства, философии, технических устройствах, быте этого времени. Но, пожалуй, самым важным моментом было изменение менталитета. Меняться начало всё – традиции, религиозные представления (Реформация), воспитание, цели, вся духовная жизнь общества. На смену покорности и представлению о человеке исключительно как о «твари Божьей» пришло понятие о нём, как о вершине Божьего творения, о неповторимости и значимости его жизни. Идеи Джованни Пико делла Мирандола о достоинстве человека были столь же революционными, как и приведшие к перевороту в религиозном сознании идеи Лютера. Наряду со служением Богу появились и другие цели, более приземленные, конкретные, дерзкие, и они охватили значительные слои европейцев.

Уникальность Ренессанса была не просто в возрождении античных идей и искусства. Как в Древней Греции удалось совместить миф, искусство и зарождающийся рационализм, так в Возрождении, этом исключительном периоде развития общества, была сделана попытка увязать воедино христианство, искусство и позитивные знания. Это была эпоха переоценки средневековых христианских догм и развития искусств и философии, что делало её совершенно особенным, самостоятельным явлением, и в то же время переходным периодом между Средневековьем и Новым временем. Ренессанс смог синтезировать новизну и древность, мирское и надмирное, науку и религию, искусство и политику. Внутренне человек почувствовал себя более свободным, а внешне менее зависимым от светской и религиозной власти. Но вместе с этим пришли новые черты его внутренней и внешней жизни: ощущение относительной независимости делало жизнь более мирской и это предвещало снижение уровня духовности.

Переходный период из Средневековья в Новое время занял не одно столетие, но на выходе стоял уже другой человек – самоуверенный, авантюристичный, энергичный, готовый на многие жертвы, и в то же время алчный, горделивый, честолюбивый и беспринципный индивидуалист, завистливый и готовый на всё для удовлетворения своих корыстных целей. Но это изменение вело к потере устойчивости, духовной опоры, которые ранее давали ему смирение и жизнь с Богом. Эрозия религиозного сознания постепенно вела к потере духовности, которую незаметно вытесняло осознание материальности мира и самого человека, и направляла его к стяжательству и поиску, в основном, материальных благ. Образно говоря, сонный средневековый человек проснулся и обнаружил себя совершенно другим в ином, новом мире, лишенном прежних ориентиров и ценностей.

Но что такое – духовность? На протяжении всей истории человечества множество философов старались дать определение духа, духовности, но единой формулы этого феномена так и не получилось. Условно можно сказать, что духовное – это всё то, что порождено человеческим разумом. Но в таком случае мы отсекаем трансцендентное, надмирное. А если принять концепцию, что мировой дух, Бог, т. е. недоступное человеческому разуму имеет место быть, то получится, что духовное относится к божественному. Но, вполне возможно, что дух и порождаемая им духовность имеют отношение и к Богу, и к человеческому разуму, сознанию, которое Бог вдохнул в человека. Конечно, такое определение не может удовлетворить не только атеистов, но даже агностиков. Поэтому в дальнейшем под духовным здесь будет подразумеваться всё нематериальное, не физическое, относящееся к внутренней жизни человека и тому, что возможно существует и является проявлением Высшей сущности.

Если рассмотреть учения многочисленных религий, то можно заметить, что у них есть общее ядро и это ядро – мораль. Основы морали во многих религиях одинаковы: не убивай, не прелюбодействуй, не кради и т. д. Сегодня, когда секуляризация освободила людей от религии, которая, по известному выражению Маркса, «есть опиум народа», и в то же время «сердце бессердечного мира» ¹²³, человек, утративший одну из основ религии – мораль, с горечью констатирует: он остался один, наедине с бездушным миром себе подобных. Но неужели, чтобы стать Человеком, ему обязательно нужна карающая длань Божья, страх «твари дрожащей» и слабая надежда на избавление от «любви к себе», заменяющей любовь к ближнему? На избавление от общества себе подобных в мире потустороннем, где греховность и эгоизм невозможны априори, и где любовь Бога возвышает человека и наконец-то делает его милосердным?

Развитие человека, с тех пор как у него пробудилось сознание, проистекало в лоне религии, неважно была ли это первобытная религия духов, более поздние верования в пантеон богов, или единобожие авраамических религий. И всегда, и везде религия была связана с моралью, которую диктовало божество. Духи, боги или единый Создатель диктовали человеку правила общежития авторитетом высшей сущности. Но если начавшаяся в Новое время секуляризация уводила его от того, что можно рассматривать как надмирное, можно ли утверждать, что, как и все проявления жизни, мораль может существовать вне религиозных предписаний? Может ли относительная мораль, созданная человеком, заменить императивную мораль надмирного?

Ответ на эти вопросы должно было дать Новое время, отсчет которого условно ведется от начала XVI века до Первой мировой войны. Великие философы Нового времени, почувствовавшие возможность освобождения от христианской схоластики, дали новое понимание человека и его роли в мире, в котором он жил. Фрэнсис Бэкон верил в науку, которая должна была, по его мнению, создать новую форму цивилизации и вывести жизнь человека на новый уровень. Но для этого, считал он, надо отделить науку от религии, что могло привести (и привело) к ещё большему отдалению человека от Бога. Появился скептический релятивизм, разрушавший существовавшие культурные установки и моральные традиции. Cogito ergo sum («мыслю, значит, существую») Рене Декарта стало знаменем новой эпохи, низвергавшей авторитеты и постепенно отрекавшейся от Бога. Да, Он ещё был в сознании людей, без Него не было модели мироздания и бытия человека, но шаг за шагом всё более четко проводилась граница между Всевышним и человеком. Рационализм европейской культуры шаг за шагом вытеснял старое сознание и внедрял новое – эгоистическое, холодное, рассудочное, как математическая теорема. Без Бога мир ещё не мыслился, разум ещё нуждается в Нём – ведь только в том случае, если Он существует, то существует и разум, способный Его осознать. А разум, cogito, движимый Провидением, должен и может создавать духовное.

Но, в таком случае, вновь встает вопрос о том, что есть духовное. Заключается ли оно только в религиозном сознании или может оторваться от него?

Сфера духовного охватывает все явления культуры, не связанные с материальной стороной жизни людей: религию, традиции, нравственные нормы и принципы, философию, историю, социологию, юриспруденцию, искусство и т. д., – то, что не является материальным. То есть духовное абстрактно и, хотя оно отражает материальный мир, основано, прежде всего, на способности человека к абстрактному мышлению. Духовное живет только в человеке, в его сознании, и диалектически материализуется, оказывая воздействие на его бытие, – но и бытие оказывает свое влияние на духовное. Русский философ Владимир Соловьев, например, рассматривая задачи искусства, писал, что оно «есть превращение физической жизни в духовную, т. е. в такую, которая, во-первых, имеет сама в себе своё слово, или Откровение, способна непосредственно выражаться вовне, которая, во-вторых, способна внутренне преображать, одухотворять материю или истинно в ней воплощаться и которая, в-третьих, свободна от власти материального процесса и потому пребывает вечно» ¹²⁴.

Просвещение тоже внесло свою лепту в расшатывание духовного мира Западной Европы, сложившегося за целое тысячелетие. Просвещение выделило целую плеяду мыслителей, среди которых были Локк, Гоббс, Спиноза, Вольтер, Бейль, Дидро, Монтескье, Гольбах и др. Они сумели разработать новое мировоззрение, ставшее неотъемлемой частью западной культуры. Значительный вклад в этот процесс внесла теория о происхождении видов и человека Чарльза Дарвина. Опираясь на данные науки, создавались стройные теории, заставлявшие пересматривать взгляды на человека как субъект материального и духовного мира, и отбрасывали примат духовного над материальным. Теперь всё стало наоборот: материальное, физическое, по их мнению, преобладает над духовным, – а это вызывало множество вопросов социального порядка. Наука и новая философия активно вытесняли религию, что не могло не сказаться на всех других проявлениях духовной жизни. Всего три столетия преобразований, совершенных наукой, создали новый тип мышления, и наука стала новой, светской религией Запада.

В XIX веке на базе этой веры возникла идея прогресса – поступательного движения вперед, приносящего успех в достижении поставленной цели, развитие, плодами которого становятся позитивные изменения. Она стала одной из основных европейских культурных ценностей, непререкаемой парадигмой Нового времени. Всё, что считается прогрессивным, автоматически вносится в категорию наилучшего, приносящего людям наибольшую пользу. Это позволило считать прогресс смыслом развития человека и одновременно иконой, на которую можно молиться, религией, в которую веруют без веры в Творца. Такое отношение к прогрессу сделало его специфической частью современной идеологии, магическим ключом, открывающим замки врат, скрывающих райские кущи, – не в потустороннем мире, а на земле. И все же идея прогресса как одной из главных культурных ценностей вызывала критические замечания. Так, например, русский философ Николай Бердяев считал, что идея прогресса – это «обоготворение будущего за счет настоящего и прошлого» ¹²⁵.

По мере «прогрессивного» движения вперед западная цивилизация всё более уходила к мирскому и всё более отдалялась от гуманизма эпохи Возрождения. Это был набиравший силу процесс секуляризации. Первоначально под секуляризацией подразумевалась конфискация церковных земель с последующей передачей их в руки государства, знати, буржуазии и т. д. После Великой французской революции, в ходе которой активно разрушались церкви, процесс конфискации церковных земель в Европе пошел полным ходом. И хотя уже при Наполеоне I церкви начали восстанавливать, брошенные зерна начали давать всходы: скептическое мышление, особенно среди образованных людей, получало всё большее распространение. Ницше провозгласил смерть Бога, и идею эту радостно подхватили все прогрессисты, атеисты и многие деятели науки и искусства, включая весьма экзальтированную богему. А в начале ХХ века во Франции был принят закон об отделении церкви от государства. Всего за последующие полстолетия весь западный мир, а также Восточная Европа определили место церкви вне государственных институтов, оставив вопросы вероисповедования самим гражданам. Отделение церкви от государства, само по себе, было делом замечательным, потому что свобода совести вошла в ранг государственной политики, но так как это сопровождалось быстрым распространением атеизма, была выбита основная опора духовности. Мир с ещё большей скоростью уходил от духовного к материальному.

По существу, эти процессы привели к появлению нового человека, скептического, не признающего никакие авторитеты, самоуверенного, убежденного в своей способности познавать и преобразовывать природу. Постепенно снимались различного рода ограничения, и он чувствовал себя всё более и более свободным. Бог стал рассматриваться как угнетатель, сковывающий научное и духовное развитие. Последовательность трех очень важных вех в истории западного мира – Возрождения, Просвещения и научной революции – дали свои всходы. Скепсис, индивидуализм и светский дух стали доминирующими факторами развития обновленной Европы. Монолитная христианская вера стремительно покидала западную цивилизацию, что вызвало разрозненность мелких разнообразных групп, которые уже более не скреплял цемент религиозных воззрений, моральных канонов и категорических императивов духовности. Отбросив все ценности мира, который был до Возрождения, культуру Античности и Средневековья, по существу, порвав с ними связи (научные изыскания в счет не идут), культура Нового времени как бы перерезала пуповину, соединявшую её с прошлым. «Современный человек в охоте за беглыми, минутными благами и летучими фантазиями, – писал ещё в конце XIX века Владимир Соловьев, – потерял правый путь жизни. Перед ним темный и неудержимый поток жизни» ¹²⁶. Цивилизация стала другой, внешне более разнообразной и красочной, раскрепощенной и свободной. Такой она стояла на пороге ХХ века. А каким стал в результате человек?

Гюстав Лебон, тоже в конце XIX века, дал свою оценку нового человека: «Исчезновение сознательной личности, преобладание личности бессознательной, одинаковое направление чувств и идей, определяемое внушением, и стремление превратить немедленно в действия внушенные идеи – вот главные черты, характеризующие индивида в толпе. Он уже перестает быть самим собой и становится автоматом, у которого своей воли не существует.

Таким образом, становясь частицей организованной толпы, человек спускается на несколько ступеней ниже по лестнице цивилизации. В изолированном положении он, быть может, был бы культурным человеком; в толпе – это варвар, т. е. существо инстинктивное. У него обнаруживается склонность к произволу, буйству, свирепости, но также и к энтузиазму и героизму, свойственным первобытному человеку, сходство с которым ещё более усиливается тем, что человек в толпе чрезвычайно легко подчиняется словам и представлениям, не оказавшим бы на него в изолированном положении никакого влияния, и совершает поступки, явно противоречащие и его интересам, и его привычкам» ¹²⁷.

В христианском Средневековье бытовало резкое разделение, даже противопоставление духовного и материального, и в этой дихотомии духовное преобладало над материальным. Такова была точка зрения католической церкви (хотя и лицемерная) и протестантской, и она доминировала. Христианство проповедовало презрение ко всему материальному, к мирским радостям, считая земное существование человека только прелюдией и испытанием в ожидании жизни вечной. Но противопоставление жизни вечной и земной, божественного и мирского, духа и материи, человека и Бога, набирая скорость, уходило в прошлое. Новое время принесло другую оценку: вечной жизни нет, человек так же материален, как и любая частица Вселенной, и то, что отделяет его от животного мира, из которого он вышел, разум, есть просто функция организма. Человек не нуждается в Боге, он свободен распоряжаться своей жизнью без оглядки на какие-либо догматы, на ту мораль, которую сформировали века и тысячелетия стойких заблуждений и суеверий. Рационализм и эмпиризм окончательно развели и даже противопоставили веру и разум: мир стал объективным и субъектом для исследований, не знающих границ. Материальный мир стал единственной реальностью, а всё остальное – продуктом разума, его фантазий, воображения, догадок, более или менее интересных конструкций, имеющих весьма относительный смысл. Власть духа, власть религии перехватила власть светская, дополнив старую, известную тысячелетиями власть прямого насилия новым, непрямым. Но, как писал Хосе Ортегаи-Гассет, не надо забывать, что «и мирская, и религиозная власть – в равной степени явления духовного порядка». Действительно, светская власть – совершенно на других основах – занялась и духовной жизнью человека. «Большинство людей, – продолжает Ортега-и-Гассет, – не имеет вообще никаких мнений, им нужно насильно, под давлением внушить эти мнения» ¹²⁸. И в этих условиях изменился сам человек. Он не потерял свою индивидуальность, но утратил личностные качества, растворившись в новом, абсолютно материальном мире. Он стал человеком-массой.

«Масса, – пишет Ортега-и-Гассет, – это толпа людей, не имеющих особых отличающих их качеств… Масса – это “средний человек”» ¹²⁹. Человек-масса – это современный человек, потерявший свою духовную опору. Он подобен рыбе, выброшенной из воды, судорожно двигающей жабрами; он задыхается в бездушном, бездуховном мире, где всё стандартизировано настолько, что индивидуальные отличия теряют всякий смысл. Внешне он свободен, предоставлен самому себе, но фактически больше похож на белку, бегущую в колесе. Его забег, как и у белки, бессмысленен и бесконечен (в рамках отпущенной ему жизни), и он не способен выключиться из него. У современного человека отняли Бога, но взамен дали пустоту материальных благ, которая не может заменить духовность. И он уже не способен выйти за рамки тех установок, которые обедняют его духовно, которые призваны заменить ему духовность и которые навязывает ему общество.

Мышление современного человека, отдалившееся и от античности, и от христианства, теперь существует в парадигме непрекращающейся критики, развенчания всего и вся. Скептицизм достиг своего апогея и не оставил человеку ничего святого, ничего такого, что он бы не подвергал сомнению, в чём мог бы быть полностью уверен, убежден, что могло бы стать незыблемой опорой его бренного существования. Оснащенный огромным арсеналом технических достижений, он стал одиноким и усталым, согбенным под бременем завоеваний цивилизации. Цивилизация уже почти раздавила культуру, вызвав её глубокий кризис. Теряющий культуру одинокий человек перестает ощущать связь с природой, из которой он вышел, с окружающими его людьми, он бессмысленно бредет по отведенной ему (кем? судьбой?) окраине Вселенной и постепенно перестает чувствовать себя человеком.

До Нового, и тем более Новейшего времени человек таким не был. Он знал, он чувствовал, что где-то рядом с ним Высшая Сущность, и она не оставит его, и даже если смерть близка, он предстанет перед Богом там, в бесконечных просторах Вселенной. Современный человек уверен (за все уменьшающимся исключением), что Бога нет, что за неизбежностью смерти тоже ничего нет, и единственная возможность в этом мире – взять всё, что можно, и немедленно, сейчас же, и как можно больше, пока его жизнь не сменится мраком небытия. И прожить свою жизнь надо так, чтобы переполняющее ощущение счастья зашкаливало, чтобы оно… Но что есть счастье? В чём оно? Как его добыть? Ведь счастье не Золотое руно и не Жар-птица. Его невозможно ни пощупать, ни обонять. Оно лишь мимолетное ощущение, линия горизонта, за которой бежишь сломя голову и не можешь остановиться, хотя понимаешь, что добраться до неё невозможно. И эта безысходность порождает необходимость в эрзацах, которые могут создавать видимость достижения цели, но которые, в конечном счете, постоянно требуют подпитку, как, скажем, увеличение дозы наркотиков у наркоманов. Такими эрзацами являются Слава, Богатство, Власть, т. е. то, что отрицает духовность и поощряет эгоизм и безразличие к судьбам других людей. Этот отказ от духовности ведет в джунгли «войны всех против всех» за место под солнцем, к низвержению уже не трансцендентного Бога, а также и своей человеческой сущности.

Большинство людей не задумываются над вопросами духовности. Для них важны только ориентиры, которые указывают их путь в жизни. Таким важнейшим ориентиром всегда были нравственность и мораль.

Иммануил Кант выдвинул свою версию морально-нравственных принципов, которые, по его мнению, носят характер императива (безусловного веления). На основании этой гипотезы, Кант вывел понятие категорического императива, который является всеобщим обязательным нравственным законом, которому подчиняются все люди. «Практические законы, носящие название моральных… суть императивы (веления или запреты), и притом категорические (безусловные) императивы, чем они и отличаются от технических (предписаний умения), повелевающих лишь условно» ¹³⁰. То есть получается, что моральные предписания, носящие безусловный (неизменный) характер, установлены человеку высшим разумом (Богом) или сформированы Природой, как бы мы сказали сегодня, через механизм генетики. Однако видя вокруг всё разнообразие характеров и поступков людей, Кант понимал, что категорический императив – красивая теория, к реальности имеющая мало отношения. «Человек (от природы) или нравственно добр, или нравственно зол, – писал он. – Но каждому может легко прийти на ум вопрос, верно ли такое противопоставление и не может ли каждый утверждать, что человек от природы ни то ни другое или что он и то и другое одновременно, а именно в одних отношениях добр, а в других зол» ¹³¹. Это разнообразие, порожденное свободой воли, стало отрицанием его категорического императива – если он категорический (безусловный), то не следовать ему невозможно, а если ему можно не следовать, то не такой уж он категорический.

Возвращаясь к тому, что было сказано выше, необходимо добавить, что если нравственность и мораль были выработаны в ходе развития человеческого общества, а через институты религии делались попытки придать им неоспоримые безусловные свойства, то в Новое время, в связи с секуляризацией, им на смену пришло понятие относительности морали. То есть если вчера была одна мораль, то сегодня может быть другая – или её вообще может не быть. А в качестве критериев, обусловливающих определенную мораль, выступают потребности общества, которые тем или иным образом навязывают элиты правящих классов. Всё это подготовило резкое падение морали в Новое и особенно Новейшее время.

До секуляризации принято было считать, что Бог создал людей двух полов, что мужчина и женщина дополняют друг в друге единое существо – человека. Подтверждение этому можно найти в Библии: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их (Курсив мой. – М.К.)» (Быт. 1:27). Единство мужчины и женщины, составляющих одно существо, осуществляется в институте семьи испокон веков. Рассказы об этом присутствует во многих мифах. У греков, индийцев, египтян и многих других древних народов, исповедавших многобожие, боги также разделены на два пола и, сочетаясь, дополняют друг друга. А прочный, добровольный союз мужчины и женщины возможен только в моногамной семье.

Совершенно с других позиций смотрят на семью атеисты, и приходят к весьма любопытному выводу об огромном значении этого общественного института. Так у Энгельса, который рассматривал семью как результат эволюционного процесса, можно найти такие строки: «окончательная победа [моногамной семьи] – один из признаков наступления эпохи цивилизации» ¹³². Тем не менее он приводит и цитату из Г. Л. Моргана, который считал, что «в связи с непреложно продолжающимся прогрессом цивилизации моногамная семья не сможет в отдаленном будущем отвечать потребностям общества, и предсказать форму её преемницы невозможно» ¹³³. Но ведь не обязательно в будущем форма существования семьи, которую, по мнению Моргана, предугадать невозможно, должна меняться. Семья может просто исчезнуть. И чем это чревато?

Энгельс приводит ещё одну любопытную цитату из книги французского ученого и философа Альфреда Виктора Эспинаса «Социальная жизнь животных» (A. Espinas, Des societes animales, 1877): «стадо – это высшая социальная группа, которую мы можем наблюдать у животных. Она составляется, по-видимому, из семей, но уже с самого начала семья и стадо находятся в антагонизме, между их развитием существует обратная зависимость <…> Там, где семья тесно сплочена, стадо образуется только как редкое исключение. Напротив, там, где господствует либо свободное половое общение, либо полигамия, стадо образуется почти само собой… Чтобы могло образоваться стадо, семейные узы должны ослабнуть и особь должна снова стать свободной… Для чувства стадной общности не может быть поэтому при его возникновении бóльшего врага, чем чувство семейной общности» ¹³⁴. Так какое будущее ждет человечество, если институт семьи будет разрушен? И зачем его разрушать? И если речь идет о разрушении, то возникает вопрос: происходит этот процесс спонтанно или кто-то, заинтересованный в этом, его стимулирует?

Моногамная семья существует в рамках определенной морали, но, как сказано выше, теперь считают, что она может измениться в связи с новыми потребностями общества, которые тем или иным образом определяют элиты правящих классов. Из этого можно сделать вывод: если сегодня мы наблюдаем падение нравов, распад семьи, то, как считал А. Эспинас, семейные отношения должно заменить стадо. И всё будет, как в древности.

Становится совершенно очевидно, что утрата духовности ведет к вполне практическим результатам, – которые, к сожалению, позитивными никак не назовешь: семья активно разрушается, и скорость этого процесса непрерывно нарастает. Это наглядно показывает статистика. Так, благодаря использованию эвфемизма, обыкновенное сожительство превратилось в так называемый гражданский брак (число их непрерывно растет). Зато количество реальных браков, например, в Европе, по данным ООН за последние полвека сократилось вдвое, а число разводов увеличилось в 2,5 раза. Вряд ли это свидетельствует о здоровом духовном климате современного общества, ведь семья – одна из основных ценностей, созданных человеком: она есть первичная форма человеческого общежития, основа, на которой впоследствии возникло общество.

Потеря нравственных ориентиров всегда приводила и приводит к упадку. Неважно на каком уровне технического развития и научных знаний находится то или иное общество, оно всегда деградирует, когда основа его сплоченности – духовность – уходит в прошлое. Так было в период распада греко-римской цивилизации, средневековой Европы и т. д. Тем не менее, на сегодняшний момент духовная деградация затронула в основном западное общество, хотя можно констатировать, что современные средства коммуникации позволяют перенести его разлагающее воздействие на весь остальной мир. Но степень этой деградации разная, и словами Тойнби можно сказать, что «в духовном поединке [Запада и остального мира] последнее слово еще не сказано» ¹³⁵.

Одной из основных этических норм в обществе является понятие о справедливости. Так как оно разрабатывалось на протяжении тысячелетий самими людьми, то явно носит относительный характер. Хотя в Ветхом Завете слово «справедливость» употребляется 13 раз, лишь единожды дан намек на то, что подразумевается под этим термином: «Давайте суд бедному и сироте; угнетенному и нищему оказывайте справедливость» (Псалом 82. Псалом Асафа, Псалтирь), из чего можно сделать вывод, что справедливость есть милосердие к низшим слоям общества. В Евангелии говорится: «Что посеет человек, то и пожнет: Сеющий в плоть свою от плоти пожнет тление; а сеющий в дух от духа пожнет жизнь вечную» (Гал. 6:7–8). И это тоже то, что можно назвать справедливостью: воздаяние по заслугам и есть справедливость, о которой Господь говорит: «и аз воздам» (Рим. 12:19), т. е. воздается Богом каждому по справедливости. Такое же понимание справедливости было и у римлян, которые в своей юриспруденции пользовались формулой suum cuique, то есть каждому по заслугам его. Конечно, здесь оставалась лазейка, ведь возникает вопрос: что есть эти заслуги? У римлян, как известно, за определенные виды убийства не карали, потому что они считались оправданными. И всё это считалось справедливостью.

У древнегреческих философов понятие справедливости неотделимо от богов, без существования которых абстрактное понятие справедливости становится просто невозможным. «Если справедливость проникла к людям вследствие взаимной связи людей друг с другом и с богами, то, если нет богов, не будет существовать и справедливость, что нелепо» ¹³⁶.

В Средние века в Европе идея справедливости связывалась с другой идеей – блага. Бог – источник добра, а справедливость – добро, полученное от Бога. Цепочка «Бог – Добро – Справедливость» могла существовать только в своём цельном виде, и выпадение одной составляющей приводит к распаду всего «триединства». То есть Бог становится и источником справедливости, и Он – сама Справедливость. Таким образом, можно констатировать, что в Античности и Средневековье идея справедливости непреложно ассоциировалась с представлением о Боге как её источнике.

Но пришло Новое время. Эпоха колониальных захватов, усиленного накопления капитала, другой этики и другого представления о справедливости. С эпохи Просвещения началась и постоянно набирала темп секуляризация, а с ней и расшатывание морально-этических устоев. Во время Великой французской революции, как уже было сказано, громили храмы и убивали священников. Однако Наполеон, не самый ревностный католик сделал всё, чтобы восстановить институт церкви и поднять его авторитет в государстве: реставрировались и вновь открывались храмы, был подписан с Папой Римским Конкордат – соглашение, регулирующее отношения Святого престола с французским правительством, возглавляемым Первым консулом, через некоторое время ставшим императором Наполеоном I. Но ещё до этого, во время итальянского похода Наполеон заявил: «Без религии человек может лишь брести в темноте; и католическая религия – единственная, которая дает человеку истинное и непогрешимое объяснение его сущности и предназначения. Общество без религии подобно кораблю без компаса…» ¹³⁷ Казалось бы, произошел откат, возвращение к прежнему устойчивому положению церкви в государстве и сознании людей. Но так только казалось… На самом деле наука и новая философия оказались сильнее и Наполеона, и всех других европейских императоров, королей, герцогов и прочих правителей. Секуляризация продолжилась в умах людей, что позволило уже в середине XIX века Фридриху Ницше произнести знаменитую фразу: «Бог умер!»

Тогда Бог ещё не умер в сознании многих, но Он продолжал медленно умирать. Его умирание, Его смерть уничтожали стрелку того нравственно-этического компаса, о котором говорил Наполеон. «Внутреннее освобождение от религиозного чувства вины и страха, предлагавшееся светским мировоззрением, ныне таило в себе такую же притягательную силу, как некогда – внешнее освобождение от гнетущих политических и общественных структур… – пишет Ричард Тарнас. – Всё чаще стали признавать, что дух человеческий проявляется в мирской жизни или не проявляется вовсе, что любое разделение на сугубо духовное и сугубо мирское искусственно, и к тому же обедняет оба начала… <…> Современный человек целиком кинулся в стихию здешнего мира – со всеми вытекающими отсюда последствиями» ¹³⁸. В ХХ веке, в океане инстинктивных страстей, которые сдерживались всё меньше и меньше, человек становится всё более одиноким. Новая мораль, вернее, её отсутствие (в современном западном обществе это тоже мораль, но со знаком минус, если угодно, антимораль), всё более становилась реальностью. Вопрос о справедливости фактически был закрыт, – потому что, перейдя в разряд относительной категории, она потеряла свою главную опору – Бога, а взамен не получила ничего. Разве что дьявола.

Без Бога, даже просто без идеи Бога (если исходить из того, что его нет) жизнь человека теряет смысл. Что есть человек во Вселенной, если Бога нет? Былинка, своеобразный «вирус», эгоистичный и жестокий, не видящий другого смысла своей жизни, кроме как потреблять, испытывать удовольствие и избегать страданий. Он одинок и вступает в связь с себе подобными только для извлечения выгоды в любой форме. Экономика для такого человека стала приоритетом, потому что она увеличивает возможность потребления и достижения удовольствия, а наука и техника – средством развития экономики. Храмы заменили здания банков, Бога – идолы (вещи), душу – алгоритмы на основе биохимических процессов, а эмоции – эти самые биохимические процессы. В таком мире жить становится холодно и мерзко. Дальнейшая история только подтверждает эту оценку: без Бога (даже без идеи Бога) человек может утратить свою сущность. Но нового в этом ничего нет, это понимали ещё в древности: «До тех пор, пока они [люди] полагают… – писал раннехристианский богослов Лактанций, – что после смерти ничего не будет, они предают себя страстям, и пока считают, что им всё дозволено, страстно устремляются в погоню за наслаждениями» ¹³⁹.

И это правда: человек, которому дозволено всё, уже ничем не отличается от животного, он перестает быть человеком.

Две мировые войны основательно размыли понятие духовности. Человек претерпел ужасы дотоле невиданные, жестокость, превосходящую всё, на что были способны его предки, цинизм и безразличие к страданиям себе подобных, эгоизм на всех уровнях – от личного до государственного и цивилизационного. Человеческая жизнь продолжала обесцениваться, и эта гуманитарная девальвация породила множество различных форм протеста. Уже ничто не сдерживало ответа безразличием или яростью на ужасы и лицемерие цивилизации, в которой голос разума и высоких чувств заменили стяжательство, распущенность, отсутствие идеалов, анархическое бессилие и отупляющая вседозволенность. Потерявший духовную опору, человек, оснащенный самыми современными гаджетами, уныло плывет по течению, уже даже не задаваясь вопросом, куда оно приведет. Потеря духовности вела – и продолжает вести – к обезличенному расчеловечиванию. Впереди обозначилась зияющая дыра неизвестности, падение в которую может означать конец не только западной, но и всей мировой цивилизации. И одна из причин этого лежит в уходе от духовного в призрачный мир материальных благ.

Консюмеризм стал основным ориентиром в жизни сотен миллионов стандартизированных, как бы созданных на конвейере по единой матрице, безликих людей. Они стремятся к удовольствиям и максимальному комфорту, которые и становятся их целью в жизни. Но, как писал Эммануэль Мунье, «человек, привыкший к комфорту, превращается в дополнение к вещам, этот комфорт создающим; он сводится к той или иной из производственных или социальных функций, становится колесиком механизма» ¹⁴⁰. Вещи и деньги занимают в жизни современного человека непропорционально большую нишу: чем больше нулей после единички на счете в банке, чем больше предметов и гаджетов в их квартирах и домах, тем увереннее они себя чувствуют, тем лучше кажется им жизнь. Интересно в этом смысле наблюдения американских ученых. Они выявили новое психическое заболевание под названием силлогомания. Оно выражается в патологическом стремлении к собиранию и хранению любых вещей. Надо сказать, отдельные подобные случаи отмечались и ранее, но теперь, ввиду нарастания распространения этого явления, специалисты заговорили о необходимости диагностировать его как заболевание. Отношение к хранимым вещам у таких людей очень бережное. Иногда они абсолютно новые и лежат ещё в упаковке. Их держат на тот случай, когда гипотетически они смогут пригодиться. Некоторые люди настолько захламляют свой дом, что им становится негде жить. В итоге они спят на улице или в машине, используя своё жилище в качестве склада. Такова изнанка общества потребления, когда приобретательство становится единственным смыслом жизни и переходит на «новую ступень развития» – захламление. Человек может стремиться к материальному, земному, а может и к возвышенному, даже надмирному. В жизни это иногда сочетается, но всё чаще земная целеустремленность перевешивает. Так сказать, плоть берет своё, а дух, ведя не очень интенсивные арьергардные бои, в убыстряющемся темпе сдает с таким трудом завоеванные на протяжении тысячелетий позиции. Философия постмодернизма, которая главным методом и способом познания мира объявила деконструктивизм, т. е. разъединение всего на составные части, оказалась идейным методом деконструкции духовности цивилизации, которая исчерпала свой ресурс и перестала генерировать новые конструктивные идеи. Как утверждал Тойнби, цивилизация, неспособная разрабатывать новые идеи для решения стоящих перед ней задач, не имеющая духовных сил для Ответа на возникающие Вызовы, переживает процесс надлома и распада и обречена на вырождение и исчезновение. Тойнби считал, что «чувство всеобщего смешения представляет собой пассивную замену чувства стиля и проявляется в ходе социального [и духовного] распада во всех областях социальной жизни: в религии, литературе, языке и искусстве…» ¹⁴¹

Мораль, о которой уже говорилось выше, является не только сводом неписанных законов, кодексом, ориентиром поведения, но и частью духовности. Но в новом XXI веке процесс разрушения морали уже заканчивается. Аморальности уже больше не существует. Всё, что человек не сделает (кроме нарушения закона), считается проявлением его индивидуальности, и с трепетом охраняется ложными представлениями о его псевдосвободе, толерантности, охране его личных прав и т. п. В то же время невозможность современного общества сделать всех его членов действительно равными, дать им хотя бы ощущение справедливости, ведет к нигилизму, уходу в частную жизнь или бунтарству, изредка прорывающемуся на улицах пылающих городов. В Соединенных Штатах Америки это уже стало очевидным и даже не вуалируется.

Бездуховная, стандартизированная во всех областях жизнь перестает быть привлекательной и стремительно теряет свою уникальность и ценность. Вероятно, это является основной причиной растущего количества самоубийств. Если представить себе современного человека подвешенным в петле, то после того, как из-под его ног выбивают опору духовности, его жизнь останавливается. Обжорство, приобретательство, все виды наркомании, – начиная с марихуаны и героина и кончая алкоголем, тяжелым роком и шопингом, – уводят людей из «счастливой» действительности в ещё более тягостный и призрачный мир разобщенности и поиска удовольствий.

В чем же кроется причина такого неожиданного поворота в развитии западного мира? Почему отвага, страсть к приключениям, авантюризм, стремление к познанию и преобразованию мира привели к столь плачевным результатам? Арнольд Тойнби дает на эти вопросы свой ответ: «Чудовищное рождение современной западной секулярной цивилизации из утробы средневекового западного христианского мира стало возможным благодаря ошибкам и грехам средневековой западной церкви, практически воплотившись через ренессанс эллинского института “абсолютного” государства, в котором религия стала одним из ведомств политики» ¹⁴². Тойнби говорит об ошибках «западной церкви», не уточняя, о какой именно идет речь (очевидно, о католической). Но ведь в позднем Средневековье появилась и протестантская церковь – разве она не несет ответственности за «чудовищное рождение современной западной секулярной цивилизации»? Ведь несмотря на то, что она образовалась как протест против авторитарной централизации католицизма, именно ее «паства часто, не выдержав натиска научных открытий, недвусмысленно свидетельствовавших против буквального истолкования Библии, поддавалась мирскому влиянию новой эпохи» ¹⁴³.

Возникает вопрос: кто больше повлиял на становление капитализма и секуляризацию, ставшие основой постепенного, но неуклонного снижения уровня духовности и торжества духа стяжательства, цинизма и вседозволенности? Догматичный иудаизм, авторитарный и развращенный папский престол или пуританские догматы трудолюбия и накопительства? Скорее, все вместе. Каждый из них внес свою лепту в преобразование мира – но только в сторону экономического, научно-технического и политического развития. Ростовщичество евреев, финансовые империи итальянских купцов и банкиров (католиков), протестантская этика скопидомства и умножения богатства ради самого богатства – довольно быстро перешедшая к откровенному гедонизму – вот истинные родители нашего «дивного мира». Дух капитализма – это бездушие, помноженное на стяжательство. Духовность не выдержала конкуренции с соблазнами мира развлечений, удобства и потребления. Homo spiritualis (Человек духовный) за 500 лет капитализма постепенно стал Homo dolor (Человек-потребитель).

Алексис де Токвиль в 1831 году писал: «Царства свободы нельзя достичь без господства нравственности, так же как нельзя сделать нравственным общество, лишенное веры» ¹⁴⁴. Но уже в те времена не все могли согласиться с мнением знаменитого французского консерватора. Обычно акцент делается на словах, указывающих, что нет свободы без нравственности. Но можно подчеркнуть и другую его мысль, для него аксиоматичную: нравственным общество не может быть без веры. Новое время решило этот вопрос по-своему: вместо религии Бога появилась другая вера, вера в науку, прогресс и человека. Не оценивая истинность веры во Всевышнего, необходимо констатировать, что новая религия разочаровала очень многих. Традиционные религии проповедовали ответственность человека за свои поступки, милосердие, смирение, грядущую победу Добра над Злом, истинную справедливость и свободу в Царствии небесном. Что же несла религия новая, точнее говоря, что она уже принесла? Бездуховность, упадок культуры, разложение нравственности, морали, раскрепощенность до уровня животного, которая выдается за свободу. А ведь тот же Токвиль предупреждал: «Существует своего рода порочная свобода, которой пользуются как животные, так и люди, и которая состоит в том, чтобы поступать сообразно собственным желаниям» ¹⁴⁵. В XXI веке осуществление желаний, часто неосознанных, принимается за истинную свободу, хотя «ничем не ограниченная свобода не только недостижима, но и просто бессмысленна: если волевые акты не подчинены ничему, они носят случайный, спонтанный, хаотический характер. Здесь не остается места разуму, а там, где нет разума, как уже говорилось, нет и свободы» ¹⁴⁶.

Фрэнсис Бэкон думал, что развивающаяся научная цивилизация принесет с собой «золотой век». Но научный прогресс, заменивший религию духовной эволюцией, показал, что до прекрасных времен ещё далеко, может быть даже не ближе, чем это было пару сотен лет назад. И мешает человеку не только и не столько (пока) истощение ресурсов, сколько безрассудство и бездушный эгоизм людей. «Человек получил неслыханную ранее свободу, власть, силу воздействия на природу, достиг небывалой широты знаний и их глубины… но все эти несомненные успехи сопровождались сперва смутным ощущением, а затем и явственным осознанием своего экзистенциального краха практически во всех планах – в метафизическом и космологическом, эпистемологическом, психологическом и, наконец, даже в биологическом» ¹⁴⁷.

Чем дальше продвигается западная цивилизация на пути научно-технического прогресса, тем менее она отвечает духовным запросам человека. Никогда ещё вопрос о духовности не стоял так остро. До Нового времени человечество развивалось в парадигме гармоничного сочетания с природой и Богом (богами). Миф и религия (а по утверждению Юнга, «миф является неотъемлемым элементом всех религий» ¹⁴⁸) создавали гармонию между человеком и Вселенной.

В современном секулярном мире цивилизационные и культурные алгоритмы направлены более всего на борьбу за биологическое выживание. Получилась странная картина: венец природы, высшее её достижение, человек, потеряв с ней связь, утратил и цель своего существования. Нарушилась гармония, тысячелетиями формировавшая человеческую духовность. Научное мышление освободило человека от иллюзий, но не смогло ничего дать взамен, кроме ощущения бессмысленности своего существования, сущностью которого оказались низменные инстинкты, лишавшие его чувства собственного достоинства и величия. Как прочувствованно написал Ричард Тарнас, «сегодня мы переживаем нечто, что очень похоже на смерть современного, то есть западного человека» ¹⁴⁹, – и с этим трудно не согласиться.

«Человек существо религиозное», – произнес как-то в интервью Умберто Эко. До последнего времени это действительно так и было. Но секуляризация вырвала из его сознания этот стержень и началась, по выражению Жиля Липовецки, «эра пустоты». Промышленная и научно-техническая революции разорвали «серебряные струны» исторической преемственности. Произошло полное отрицание всего предыдущего, отречение от своих пенат и даже собственного эго. Человек уже не знает кто он, для чего создан, куда и зачем идет. Можно создать множество автоматов, облегчающих или заменяющих труд человека, осознать бесконечность Вселенной, придумать несметное количество гаджетов, но всё это никогда не заменит главного, что делает человека человеком – духовности.

«Пропасть между верой и знанием – это симптом раскола сознания, характерный для нарушений в духовном состоянии Нового времени» ¹⁵⁰, – писал Юнг более шестидесяти лет назад. XXI век всё более подтверждает его слова. «Искра Божия», суть которой понимать можно по-разному, должна быть у любого человека – верующего, атеиста или агностика, иначе он не может быть человеком. Но, подчеркивает Юнг, «разделительная линия всё опаснее раскалывает сознание и бессознательное человека. Мысль и чувство утрачивают свой внутренний противоположный полюс, а там, где бездействует религия, недалеко до всемогущего божества разнузданных страстей» ¹⁵¹. Не телевизор или интернет, мобильник или атомная бомба делают нас людьми. Любовь в её христианском понимании в этой ситуации может оказаться спасительной соломинкой. И человечеству предстоит найти выход из современного духовного тупика – иначе оно погибнет под обломками бесплодной духом цивилизации.