Kitabı oxu: «История Ходжи Насреддина»

Şrift:

Об авторе

Михаил Михайлович Попов

Михаил Михайлович Попов родился в 1957 году в Харькове. Учился в школе, сельскохозяйственном техникуме и литературном институте. Между техникумом и институтом два года прослужил в Советской армии, где и начал свою литературную жизнь, опубликовав романтическую поэму в газете Прибалтийского ВО. Сочинял и публиковал стихи. Выпустил три сборника. Но одновременно писал и прозу. Дебют на этом поприще состоялся в 1983 году, в журнале «Литературная учеба» была опубликована повесть М. Попова «Баловень судьбы».

В 1988 году вышел роман М. Попова «Пир», и, несмотря на то что речь в нем шла о жизни психиатрической больницы им. Кащенко, роман был награжден Союзом писателей СССР премией им. А.М. Горького «За лучшую книгу молодого автора».

Круг профессиональных литературных интересов Михаила Попова всегда был широк, и с самого начала одним из самых заметных направлений в его работе была историческая романистика. В 1994 году он выпустил роман «Белая рабыня», об архангельской девчонке, ставшей во второй половине XVII века приемной дочерью губернатора Ямайки и устроившей большой переполох в Карибском море. Морская тема была продолжена романами «Паруса смерти», «Барбаросса», «Завещание капитана Кидда». Но и на суше у исторического романиста Михаила Попова есть свои интересы. Большим успехом пользуется у читателей и постоянно переиздается его роман «Тамерлан», в котором описываются годы становления знаменитого полководца, его трудный и извилистый путь к трону повелителя Азии. Вслед за образом диктатора восточного писатель обратился к образу диктатора западного образца, первого единоличного римского правителя Суллы (роман «Темные воды Тибра»). Объемистый роман посвящен и истории Древнего Египта («Тьма египетская»), где речь идет, наоборот, не о властителе, а о ребенке, мальчике Мериптахе, ставшем невольной причиной крушения в стране фараонов власти «царей-пастухов» – гиксосов.

Особое место среди исторических романов занимают книги, посвященные исследованию такого загадочного и весьма неоднозначного феномена, до сих пор волнующего воображение миллионов людей в разных странах, как орден тамплиеров. Несмотря на то что с момента его официальной ликвидации в 1314 году прошло сравнительно немного времени, осталось чрезвычайно мало документов, на которые можно было бы надежно опереться при создании книги о тамплиерах. Деятельность храмовников в Палестине – вообще сплошная загадка. Михаил Попов дает свою версию событий, происходивших в XII–XIII веках на Святой земле, и свой взгляд на то, какую роль в этих событиях сыграли рыцари Храма. Романы писателя «Цитадель тамплиеров» и «Проклятие» вызвали большой интерес у читателей, имели место даже массовые ролевые игры на основе сюжета этих книг в Белоруссии и Тверской области.

Помимо исторических романов в традиционном понимании, Михаил Попов написал несколько произведений как бы межжанрового характера, и исторических и фантастических одновременно. Таких как «Огненная обезьяна», «Вавилонская машина», «Плерома».

Когда М. Попов пишет о современности, он не ограничивается темой сумасшедших домов, как в романе «Пир», он интересно и внимательно исследует психологию современного горожанина, что и отразилось в его романах «Москаль», «Нехороший дедушка», «Капитанская дочь».

Но все же, как нам кажется, М. Попова следует считать по преимуществу романистом историческим. Более того, есть сведения – несмотря на уже написанные им две книги о тамплиерах, что автор не считает разговор о рыцарях Храма законченным.

Избранная библиография М.М. Попова:

«Пир» (1988)

«Белая рабыня» (1994)

«Паруса смерти» (1995)

«Тамерлан» (1995)

«Темные воды Тибра» (1996)

«Барбаросса» (1997)

«Цитадель тамплиеров» («Цитадель», 1997)

«Проклятие тамплиеров» («Проклятие», 1998)

«Огненная обезьяна» (2002)

«Вавилонская машина» (2005)

«Плерома» (2006)

«Москаль» (2008)

«Нехороший дедушка» (2010)

«Капитанская дочь» (2010)

«Кассандр» (2012)

Часть первая

Пролог

Вот, очевидно, самая известная история, произошедшая с Ходжой Насреддином:

Однажды падишаху подарили осла. Падишах позвал к себе Ходжу Насреддина и спросил:

– Люди говорят, что ты мудрец, и даешь ответ на любой вопрос. Вот скажи, что мне делать с этим ослом?

Ходжа не растерялся и ответил:

– Слава Аллаху! Я вижу, этот осел необыкновенный. Отдай его мне, повелитель, и я научу его говорить.

Падишах заинтересовался этим предложением. Уж очень хотелось ему иметь при дворе что-нибудь диковинное. Он сказал:

– Хорошо, я дам его тебе. Каковы твои условия?

– Увы, повелитель, условия мои могут быть немного накладными для тебя, – ответствовал Насреддин, – учить осла говорить – дело нелегкое. Дай мне пять лет и тысячу золотых динаров.

Падишах согласился, и Насреддин взял деньги и увел осла. Когда Ходжа пришел домой, то рассказал обо всем жене. Она стала волноваться:

– Это не к добру! Как ты мог такое обещать повелителю? Неужели ты не боишься его гнева? Разве осел научится говорить?

– Конечно не научится, – ответил мудрец.

– А если так, зачем ты взялся за это дело?

– Как зачем? – сказал Ходжа, – Посмотри, сколько денег я принес.

– А что ты скажешь падишаху через пять лет? – не унималась супруга.

Не думая ни секунды, Насреддин ответил:

– Бери эту тысячу золотых, и трать как тебе заблагорассудится. За пять лет или осел сдохнет, или падишах помрет.

Глава 1

Зычный голос разносился по площади Дамаска:

– Богомерзкий обманщик и растлитель, порождение шайтана и ехидны, злокозненный мерзавец и хулитель священной власти халифа, змееподобный грабитель сокровищниц, нарушитель покоя гаремов, возмутитель городских базаров и харчевен, преступный похититель душ юношества и осквернитель общественных нравов, жестокая угроза всему цветущему и разумному приговаривается к отделению головы от тела во избежание действия хитроумного умения уходить невредимым из ям и узилищ…

Глашатай свернул огромный лист исписанного пергамента и с низким поклоном повернулся в сторону стоящего на восьми резных столбах высокого павильона, под которым сидел овеваемый опахалами двух полуголых негров престарелый правитель города. Возникло секундное молчание. Дамаск стоял перед правителем на коленях, только бдительные стражники высились черными столбами над полем разноцветных спин. С другого края большой торговой площади, у грузной мрачной Железной башни в этот самый момент готовили к казни того, кто только что был охарактеризован с помощью глашатая. От башни к подножию павильона правителя вела широкая свободная от кланяющихся тел полоса.

Правитель кивнул, не открывая своих старческих слезящихся глаз.

От стражника к стражнику прошелестела едва слышная команда, понеслась к башне, пока не растворилась в воротах, которые тотчас хрустнули и распахнулись, выпуская короткую процессию. Впереди шел громадный полуголый палач в накинутой на голову и плечи кожаной попоне с прорезями для глаз. За ним два карлика несли большой красный сафьяновый ящик, заключавший в себе знаменитый багдадский топор, уже отправивший на тот свет несчетное количество бунтовщиков и местных знаменитых воров. Дальше два могучих стражника волокли под руки человека в белой, испачканной рубахе, с головой, замотанной тканью. Это было сделано специально, ибо ходили слухи, что Ходжа Насреддин столь искусен в деле словесного и физиономического обольщения, что, если ему оставить возможность говорить, и просто подмигивать и корчить рожи, он найдет способ смутить любого, находящегося при должности тюремного работника.

Ходжа Насреддин был похож на себя. Это был человек сорока примерно лет, умеренного телосложения, с черной бородой, торчавшей из-под повязки. Он ужасно извивался и пытался что-то прокричать, что трудно сделать при вырванном языке. Заплеванная его криком повязка напиталась кровью.

Разные были настроения в собравшейся толпе.

Наибольшая часть сочувствовала Ходже Насреддину и горевала, что теперь-то он точно не избежит казни. Это были в большинстве своем простолюдины, ремесленники, водоносы, дехкане, чайханщики, погонщики верблюдов.

Меньшая часть – купцы, менялы, в основном все те, что при жизни приговоренного страдали от его острого языка, громко и даже открыто радовались.

Процессия медленно продвигалась к павильону правителя. Наконец остановилась у его подножия, там, где располагалась старинная, пропитанная кровью плаха.

Следуя заведенной традиции, великий визирь дворца правителя Дамаска, испросив почтительно разрешения, обратился к замотанному:

– Ты тот ли, кого называют в Багдаде, Дамаске, Халебе, Хорасане, Мерве, Самарканде, Бухаре, Тебризе и множестве других городов преступным именем Ходжи Насреддина?

Замотанный, очевидно ощутив, что пришел его последний час, яростно забился в руках стражников, что вызвало радостное возбуждение в рядах его недоброжелателей – а, боишься! И стоны в рядах сторонников.

Правитель чуть повел рукой, повелевая площади принять вертикальное положение. С кряхтением и шумом толпа поднялась.

Палач поднял топор, лезвие которого сверкнуло на солнце.

Тело преступника было брошено на колоду и продолжало там извиваться.

Правитель издал какой-то звук, кажется кашлянул, топор обрушился вниз, и казалось, что даже было слышно, как он разрезает воздух.

Глава 2

Мальчик рос в большой семье, что проживала в селении на берегу неширокой каменистой реки на отрогах Антиливана. У семьи мальчика было большое поле, где выращивались овощи, которые продавались потом на рынке в городе неподалеку. Росло три фисташковых дерева и шесть смокв. Мимо проходила дорога, уводившая к Дамаску, а может, и не к Дамаску, а к побережью. Она проходила тут всегда. Иногда на ней поднимали пыль большие караваны, иногда одинокие всадники, скакавшие с поручениями, и которым не было дела до маленького селения, затерянного в предгорьях.

Однажды по этой дороге явилась беда. Полсотни вооруженных всадников, говоривших на незнакомом языке, прискакали с севера. Они, непонятно зачем, убили всю семью мальчика и вытоптали огород, благоденствовавший после полива, и разграбили дом. Добыча их была скудна, а злость велика. Они ходили по двору, пинали сапогами кур и непонятно зачем стучали нагайками по деревьям. Чудом не нашли мальчика, спрятавшегося за выступом стены, огибавшей огород.

Они ускакали, ругаясь на непонятном языке.

Мальчик дождался, когда осядет пыль, и вышел на дорогу.

Село обезлюдело, мальчику не к кому было пойти, и он отправился куда-то по дороге. Возможно, к Дамаску, а возможно, и к побережью. Шел довольно долго, и никто не попадался ему навстречу. Наконец, впереди он увидел верблюда с погонщиком на спине.

Караван! Или новые разбойники. Караванов можно было не бояться. Они не причиняли вреда, просто не обращали на таких, как мальчик, никакого внимания. Он остался стоять у обочины, глядя на проплывающие шерстистые башни, увешанные тюками.

Караван был длинный.

Мальчик стоял и стоял.

И неожиданно один из последних верблюдов остановился. С него спрыгнул довольно молодой погонщик с длинным кнутом.

Мальчик отступил на несколько шагов, он боялся кнута. Но человек каравана не стал замахиваться кнутом, а что-то сказал. Язык его был незнаком мальчику, но отличался от языка разбойников. А голос был ласков. Мужчина несколько раз повторил одну и ту же фразу, и мальчик понял, что у него спрашивают его имя, и сказал:

– Саид, – и приложил ладонь к груди.

– Нуруддин, – сказал погонщик.

Потом, спустя много лет, когда мальчик уже подрос и выучил язык караванщиков, он спросил у Нуруддина, почему он взял его тогда с собой, стоящего на дороге.

– Караван был длинный, и пока он проходило мимо тебя, ты ни у кого ничего не попросил.

Саид задержался в караване до конца поездки и постепенно освоился. Поил верблюдов, раскладывал волосяные веревки на стоянках вокруг мест, где ночевали караванщики, иногда отправлялся на разведку, когда ему уже было чуть побольше лет – ребенок вызывает меньше подозрений, а курс каравана часто прокладывался по землям, где передвигаться было опасно.

В двенадцать он уже управлял старшим верблюдом и, таким образом, вел весь караванный поезд за собой. Много ему пришлось пережить разбойничьих нападений и переговоров с таможнями многих ханств, которые для каравана заканчивались порою более серьезными потерями, чем встречи с разбойниками.

С высоты послушного, умелого и, кажется, даже разумного отчасти зверя, он увидел всю великую Азию, и ничего не забыл. Караваны отправлял в разные части великого исторического пространства один из крупнейших дамасских торговых домов, принадлежавших Хурдеку ибн Саляму. Он был человеком преклонного возраста и сам никогда не стремился в рискованные торговые путешествия. Он сидел у себя в роскошном доме из розового туфа, в саду, своими размерами и богатством уступавшем только саду при дворце наместника благословенной Сирии. Десятки караванов извивались по дорогам в направлении кавказских гор, персидских нагорий, раскаленных пустыней Аравии. Многочисленные корабли отплывали, груженные восточным товаром, в сторону Константинополя и даже западных варварских королевств.

Каждый третий караван терпел неудачу и, бывало, погибал в пути, несмотря на хорошую, подобранную умелыми и верными людьми охрану, или если не погибал, то являлся в Дамаск с товаром, перепродажа которого не могла принести приличной прибыли. Но зато остальные привозили индийские специи, иранские ткани, ахалтекинских лошадей, слоновую кость, китайские лекарства и другие ценности, которые вместе с дамасской сталью, что выковывалась в кузницах Хурдека ибн Саляма, отправлялись дальше по свету или с огромной прибылью распродавались тут же в Сирии.

Саид загорел как негритенок во время вояжей в места, называвшиеся в древности Эламом, где жизнь протекала отнюдь не на поверхности земли, а в бесчисленных вырытых в глинистой почве противосолнечных убежищах, где никто специально не жарил яичницы, потому что разбитый на камень желток сам собой схватывался за пару секунд. Саид замерзал на горных перевалах Ирана, где внезапный снегопад с горбами покрывал легших на ночь верблюдов, и поутру их приходилось откапывать из-под снега. Свои испытания готовила для караванщиков Аравия, недельные коричневые бури скрывали от людей солнце и заставляли натягивать на лицо бараньи шапки, иначе был риск задохнуться. Самые таинственные приключения выпадали на долю Саида и Нуруддина в жарких как хаммам плавнях евфратской дельты. Камыши в два человечьих роста, крокодилы, длинные, как лодки аборигенов, и гигантские змеи, которые воровали гребцов с лодок. Большую опасность представляли собой реки, местные жители специально скрывали, где располагаются переправы, и при экстренном форсировании водной преграды товар намокал и шел уже по бросовой цене. Бывали и удивительные дни, когда караван двигался через цветущие персиковые сады, или по луговине вдоль прохладного озера. Но чаще всего на долю караванщиков выходили голые выжженные или заснеженные пространства, обрывы, спуски, подъемы и вечная неизвестность.

Саид изучил арабский язык, персидский язык, пуштунский язык, армянский язык, язык неверных, проживавших в Царьграде, понимал примерно пятнадцать разных наречий. Нельзя сказать, что любой караванщик обладал такими же языковыми способностями, Саид по этой части опережал всех, даже своего усыновителя Нуруддина. Из-за этого его ценность росла, и рос авторитет.

Как-то у костра, во время одной из ночевок в пропахшем дымом и горелым бараньим жиром караван-сарае, он услышал ту самую речь, которой не мог забыть все эти годы.

– Кто это? – спросил он шепотом у Нуруддина.

– Сельджуки, – тихо ответил тот и приложил палец к губам.

Караван в это время находился немного восточнее Тебриза, он шел по местам, частенько подвергавшимся набегам этого воинственного племени, оно держало в страхе всю Переднюю Азию, вплоть Каппадокии. Теперь Саид знал, кому он должен быть обязан таким резким поворотом в своей судьбе.

Глава 3

Багдадский гарем не засыпает никогда. Апрельским чудесным утром в своем киоске – или, если угодно, отдельном павильоне – распахнула глаза красавица Гульджан. Она посмотрела на человека, лежавшего рядом с ней в постели, и сердце сжалось от испуга и удивления. Это был сорокалетний мужчина с короткой бородкой и смеющимися глазами. Главное – он не спал. И лежал поверх роскошного, шитого ширазским бисером покрывала, облаченный в свою потасканную странную одежду и стоптанные чувяки.

Гарем оживал после разнообразно проведенной ночи. Клекотали и прокашливались попугаи в клетках, с которых сдергивали цветастые шали, кряхтели широкозадые ночные евнухи, собирая свои молитвенные коврики. Львиноподобно рычали стражники, прикрывая рот ладонями, они стояли в дальней линии охранения на внешней резной стене, но им трудно было скрывать свое сонное богатырство. Тихо щебетали прислужницы ослепительных жен халифа, ставили закопченные кофейники на только что разведенные старухами огонь в многочисленных очагах, и споласкивали яшмовые гаремные чашки, предназначенные для драгоценных губ, имевших честь прикасаться в груди самого Гаруна аль Рашида.

Сами жены еще почивали, досматривая любимые сны о том, как они выносят к центральному фонтану гарема новорожденного мальчика, плод любви великого халифа.

Спал сам халиф, в отдаленном, тайном покое, нарушая обычный порядок дня, начинавшегося молитвой, продолжавшийся вольтижеровкой, с последующим омовением в голубом бассейне.

У халифа были свои основания к тому, чтобы продлить свой ночной отдых. Сегодня был замечательный день, когда правитель исламского мира позволял себе выход в ночной мир Багдада, дабы из первых уст услышать от жителей великого города мнение о своей собственной персоне.

Это были страшные дни для служителей его явной и тайной охраны, потому что никто из здравомыслящих людей не верил в то, что халиф может остаться цел в толпе обожающих его горожан.

По правде сказать, из слуг мало кто верил в то, что жители Багдада любят своего халифа и приготовят к встрече доброе слово, а не острый нож.

* * *

– Кто ты? – удивленно спросила Гульджан. – Как ты попал сюда?!

– Я зашел навестить моего друга халифа и познакомиться с его прекрасной новой женой.

– Я сейчас закричу!

– Не надо, – шепотом сказал мужчина.

Гульджан растеряно захлопала ресницами, но не успела ничего сказать. Неглубоко внизу в главном гаремном проходе послышался шум опахал, и это движущееся кипение продлилось вглубь роскошного городского острова, каким являлся гарем. Это означало, что явился, как всегда неожиданно, Салах-хан, визирь гарема, один из важнейших чиновников дворца и всего халифата. Стало быть, гаремные шпионы донесли ему, что мир главного хранилища высоких услад халифа где-то нарушен, и на его территорию проник враг.

– Кого они ищут? – испуганно спросила Гульджан.

Ее гость беззаботно улыбнулся:

– Меня.

– Как тебя зовут?

– Все равно как, как бы меня ни звали, с тебя сдерут заживо кожу и повесят голое тело на перекладине под воротами.

Девушка испуганно оглянулась.

– Но я же ничего не сделала!

Незнакомец улыбнулся и сказал:

– Ты мне понравилась.

– Но я тебя не знаю.

– Ты не бойся, я сейчас исчезну.

За парчовыми стенами киоска нарастал шум приближающегося повального обыска. Слуги взялись за дело.

Незнакомец встал.

Гульджан тоже встала.

– Но все-таки скажи, как тебя зовут?

Он усмехнулся, посмотрел в сторону приближающегося шума и сказал: «Ходжа Насреддин», – и тут же вышел из киоска Гульджан. Буквально через несколько секунд туда ввалились люди в подпоясанных черных халатах и белых клобуках.

– Где он!?

Гульджан он неожиданности и страха села на подушки. Собаки, которых стражники держали на сворах, разразились лаем, почувствовали запах исчезнувшего.

Девушка не могла сказать ни слова, это ее и спасло. Стражники бросились дальше.

Во время этих, довольно частых, операций нарушалось высочайшее распоряжение, запрещавшее простым, неподготовленным людям видеть лица жен халифа, но Гарун аль Рашид мирился с этим, и порой ему везло. Счастливые любовники попадались в сети облавы, и парами, именно что без кожи, вывешивались на перекладине, устроенной под воротами как раз для таких случаев. Жен у халифа было более пятисот, наложниц вдвое больше, так что отбоя не было от стремящихся на перекладину под центральными воротами.

* * *

Великий повелитель Востока халиф Гарун аль Рашид был высокий, статный, чернобородый, черноглазый и черноволосый мужчина. Молитва и вольтижировка были позади, теперь он покидал небольшой бассейн с розовым мозаичным рисунком на дне, по широким невысоким ступеням. У коврового кресла с низкой спинкой стояли четыре прислужника. Два с опахалами, два с распахнутыми халатами. За их спинами в почтительном полупоклоне – государственные чиновники в синих чалмах с большими серебряными звездами.

Мускулистое смуглое тело халифа было обхвачено нежной тканью халата. На сегодня правитель выбрал темный, коричнево-золотой шелковый халат, что тут же было помечено в раскрытой рукописи дворцовым историком и письмоводителем Бурхан Хамадом. На ноги халиф изволил надеть расшитые бисером и золотой нитью туфли. Что тоже не прошло незамеченным.

Гарун аль Рашид опустился в кресло. Чаще он принимал доклады, расхаживая вокруг бассейна.

Служители исчезли. Их мгновенно заменили другие служители с подносами, на которых высились серебряные кофейники, вазы с фруктами и большая чаша с верблюжьим молоком. Правитель свято верил в то, что именно верблюжьему молоку обязан своим здоровьем и физической силой.

Первым, как и положено, из шеренги сановников выступил великий визирь Хуссейн ибн Хуссейн: поклонившись, он поинтересовался, угодно ли правителю полумира, чтобы его верноподданные слуги приступили к утреннему докладу.

Гаруну аль Рашиду было угодно.

Хуссейн ибн Хуссейн уступил место Салах Хану, на котором лица не было – слишком скандальное происшествие имело место в подведомственном его заботам гареме. Никогда не был уверен Салах Хан, что очередной доклад закончится для него удовлетворительно, ибо непредсказуемый нрав владыки иногда давал неожиданные резкие вспышки, и тогда докладчика уводили в недра дворца дюжие стражники.

Халиф посмотрел в отсутствующее лицо визиря и вдруг велел ему вернуться на место. Он выслушает его в конце общего доклада.

Следующим выступил широкоплечий, облаченный в черное, буйно усатый горец Муххамади Мади, начальник тайной стражи халифа. Потому что по государственному значению вслед за безопасностью гарема следовала безопасность собственной жизни владыки. Он руководил отрядом в три сотни таких же как он горцев, которые даже не знали арабского языка, но готовы были умереть за халифа по единому его слову. Интересно, по какому именно, каждый раз думал во время таких докладов Хуссейн ибн Хуссейн, со свойственным ему насмешливым складом ума, который он конечно же скрывал от других визирей.

Мади успокоил владыку. Горцы стоят на своих постах, никаких посторонних во дворце не было и не могло быть. Он отвечал за обстановку во дворце своей головой и шесть раз за ночь обходил все точки, где представимо было проникновение чужих на дворцовую территорию.

– В Багдаде все спокойно, о величайший.

Мади отвечал за безопасность дворца. За безопасность города спрашивать надо было с Ширли Аббаса, худого, одноглазого перса, который, правда, видел этим одним глазом лучше, чем большинство видит двумя.

– Что скажешь, хитрый Лис?

Аббас коснулся кистью руки мраморного пола, чуть выпрямился.

– Багдад – город большой. Столица мира. Его двенадцать ворот распахнуты весь световой день, кто только ни приходит в Багдад. Одних только караванов более четырех дюжин.

– Поэтому ты махнул рукой и не ищешь злоумышленников в толпе, да?

– Прошу меня простить, величайший.

– Прощаю.

– Сто двадцать водоносов, сто торговцев на малом, на среднем и на великом базаре круглосуточно присматриваются к толпе и заводят разговоры с иноземцами, чтобы определить, нет ли у них некоего умысла. И по два десятка стражников у каждых ворот. Это не считая особых шпионов, шныряющих по городу. Вроде бы никаких следов враждебного присутствия разнюхать не удалось.

Гарун аль Рашид сделал жест, означавший – хватит.

Далее шли доклады армейских начальников и казначея. Слухи о бунте в Медине не подтверждаются. Армянский правитель прислал наконец-то оговоренную дань. Среди присланного восемь очаровательных девушек. С этого места халиф прервал нормальное течение докладов, заставив мераба, распорядителя водных ресурсов страны – и кади – верховного судью, потесниться. При слове «девушки» мысль его плавно вернулась к гарему.

На первый план снова выступил Салах Хан. Он сообщил следующее: под утро пришло известие от одного из шпионов, расположившихся на галереях второго яруса. Он якобы видел какую-то тень в сумраке ночи, проследовавшую со стороны северной внешней стены гарема.

– Почему же твой шпион тогда, ночью, не поднял тревогу?

Салах Хан замялся, ему предстояло сообщить величайшему версию, весьма напоминающую сказку. Он знал, как Гарун аль Рашид не любит такие байки, считая их продукцией незрелых умов. Но утаить эту историю было еще опаснее, можно оказаться в конце концов на той самой перекладине под воротами. Нервно перебирая большие жемчужные четки, визирь гарема быстро заговорил. Он понимает всю фантастичность этой истории, но не может скрыть от его величества имевший место факт.

– Говори же!

– Подозрительная тень скользнула мимо моего шпиона и нанесла ему сильнейший удар в висок, отчего шпион провалялся до самого утра без памяти.

Очнувшись, он долго мучился, сообщить начальнику караула об этом событии или скрыть его, ввиду полной его невероятности.

– Сколько он пребывал в сомнении?

– Время, которое требуется малым песочным часам, чтобы опустошить верхнюю чашку.

Гарун аль Рашид задумался. Салах Хан понимал, что сейчас решается чья-то судьба, то ли его, то ли всего лишь шпиона. Придворные со смеющимися глазами наблюдали за терзаниями гаремного визиря. Салах Хана ненавидели все. Впрочем, как и друг друга.

– Выпороть и выгнать вон с позором! – вынес свой вердикт халиф.

– Я немедленно отдам необходимые распоряжения.

Халиф хмыкнул.

– Да уж потрудись. И выбери лучшие плети. Ведь сечь будут тебя.