Kitabı oxu: «Мазиловские были»

Name: Мазиловские были
Author: Михаил Васьков
ISBN: 978-5-00170-812-4

Şrift:

Предисловие

Так уж повелось, что большинство литературных произведений предваряет небольшое предисловие – либо авторское, либо кого-нибудь из критиков или рецензентов. Не буду и я отходить от сложившихся традиций. Тем более, что книга, которую вы держите в руках, заявлена как цикл московских городских историй и москвоведческих заметок. Поэтому необходимое пояснение выбранного жанра, пожалуй, будет уместно.

Я – москвич во втором поколении. Конечно, фактом своего рождения в том или ином населенном пункте земного шара, как и национальностью родителей, кичиться не след. Ведь от тебя в данном случае ничего не зависело. И факт твоего рождения в какой-то конкретной локации или наличие той или иной крови в твоих жилах не делает тебя ни лучше, ни хуже других.

Но вот гордиться своей принадлежностью к тому или иному народу, языку, к той или иной культуре, равно как и к месту твоего появления на свет, не только можно, но и, на мой взгляд, должно. Ведь эта совокупность факторов, помимо социального происхождения, воспитания, образования, и формирует личность. И в данном случае окружающая индивидуума этнокультурная среда является едва ли ни главным.

Итак, место моего рождения – Москва, город, куда в поисках лучшей доли в далекие 1920-1930-е из деревень и вёсок приехали мои дедушки и бабушки. Кто-то – для поступления в столичные вузы, дорогу в которые простолюдинам открыла советская власть, а кто-то – спасаясь от голода и репрессий, так же результат действий советской власти…

Перебраться, надо сказать, они успели очень вовремя, ибо последующая вскоре сплошная коллективизация наглухо захлопнула дверь в города крестьянам, фактически прикрепив их к земле, словно крепостных – колхозникам паспорта были не положены. Да и оставшуюся в сельской местности родню ретивые строители светлого будущего живо записали во «враги народа» из-за наличия у них в хозяйстве коровы и лошади…

С детства в домах моих родных, помимо русской, я слышал разноязыкую речь – карельскую и вепсскую, польскую и украинскую. Столь разные корни и могли переплестись только в такой многонациональной стране, как наша, и в таком разно-племенном мегаполисе, как Москва, которая, словно бескрайнее море великой русской культуры, вбирает в себя реки и ручьи из больших и малых народов…

Я родился в Сокольниках, и после краткого пребывания в районе Аэропорта в середине шестидесятых переехал с папой и мамой в новый район – Мазилово, явив собой живой пример исхода москвичей из бараков, полуподвалов и коммуналок в типовые «быстростроевские» пятиэтажки. Их потом прозовут «хрущобами», что во-многом, справедливо, ибо, как шутили москвичи, «совмещенными в них были не только ванна с туалетом, но и пол с потолком». Но именно эти нехитрые строения решили тогда остро стоявший жилищный вопрос.

И именно пятиэтажное Фили-Мазилово, один из московских районов массовой застройки 1960-х, стало для меня той малой Родиной, о которой вспоминаешь в минуты испытаний, которая снится вдалеке от родной земли. Большую часть жизни я прожил тут, на Кастанаевской улице – нашем мазиловском «Бродвее». Затем переехал неподалеку, но связи с родными местами не терял.

Именно Мазилово стало для меня сакральным местом. Местом, где я рос и взрослел, где учился в школе, где жили мои друзья-товарищи юности, где встретил первую любовь, где пережил первую потерю. Местом, где познавал окружавший меня мир, и откуда, в конце концов, «вышел в люди». Так или иначе, именно мазиловские «завязки» и «обстоятельства» предопределили мою жизненную дорогу – судьбу офицера, защитника Отечества, и стезю литератора.

Как гласит пословица, всяк кулик свое болото хвалит, поэтому, конечно, не случайно, что сюжеты историй и рассказов этой книги берут корни в Мазилове. Или случились там, или «родом» оттуда, как и их герои. Кто-то из них – реальные люди, жившие в этом московском районе во второй половине прошлого века, кто-то – вымышленные персонажи. Или, вернее, обобщенные – имеющие своих прототипов. Тем не менее, в художественных произведениях сборника любые совпадения с действительностью носят абсолютно случайный характер. Ну а москвоведческие заметки соответствуют своему жанру. В них автор выступает в роли краеведа и описывает Мазилово таким, каким застал его в детстве и юности, полвека назад…

Как говаривали классики, вперед, за мной мой читатель!

Часть I
Мазиловские были

Светка
(маленькая повесть о любви)

1

Светку я знал с детства. Жила она в кооперативных девятиэтажках наискосок от наших хрущевок. Но училась не в нашей или соседних, общеобразовательных, а в английской спецшколе, через два квартала. Ее на рубеже веков снесут и выстроят новую, обыкновенную. А прежнюю в народе называли «еврейской». Хотя это и было несправедливо, ибо учились в ней не только и не столько евреи, сколько отпрыски разноплеменной партсовноменклатуры, МИДаков среднего звена, дети и внуки артистической и художественной богемы, внешторговцев и «внутренних» торгашей, кавказцев и прочих товарищей, у кого в эпоху «развитого социализма» водились связи и деньги.

Просто так, «с улицы», в то учебное заведение не брали. Чтобы попасть в спецшкольники, у родителей счастливчиков должен был быть блат, по крайней мере, на уровне городского звена. Немногочисленные представители класса-гегемона, в основном, из рабочей интеллигенции, которыми для поддержания видимости пролетарского характера государства РО-НОшное начальство вынуждено было разбавлять вышеперечисленные прослойки, лишь подчеркивали общее правило.

Спецшкольников, большинство из которых, жили, естественно, не в наших палестинах, мазиловская ребятня недолюбливала. Равно как и пацаны из бывшего Поселка Кастанаева (в описываемое время еще стояли его последние бараки – прямо скажем, не элитное жилье), на краю которого, собственно, и открыли спецшколу. Интересно, какие веселые люди приняли именно такое градостроительное решение? Может быть, с дальним прицелом – чтобы будущие элитарии не отрывались далеко от народа?

Нельзя сказать, что «англичане» уже в детском возрасте были какими-то особыми снобами или выпендрежниками. В таковых, разговаривающих с нами через губу, многие из них превращались лишь ко времени плавного перекочевывания из старших классов в МГИМО – «главный идеологический вуз страны», где, по меткому выражению одного острослова, учили не столько иностранным языкам и дипломатии, сколько образу жизни.

Но было и в юных «элитариях» нечто отталкивающее, чужеродное для простолюдина. Как в квартале многоэтажек из желтого кирпича, построенных для цековских и совминовских семей на «Кунцевской». Эти кирпичные башни самым петушиным образом выделялись на фоне наших типовых «хрущоб» да последних деревянных избушек Мазилова. (Тот микрорайон иначе как «Царское Село» в народе и не называли).

Вот и в спецшкольниках спинным мозгом, а вернее, ранним классовым чутьем мы безошибочно распознавали чужаков, «инопланетян». Чистенькие, опрятные, холеные, хорошо одетые, они невольно вызывали неприязнь и отторжение. Поэтому бросить снежком в спецшкольника, выбить портфель из его рук, дернуть за косичку спецшкольницу, затянуть ей ранец на спине – было делом обыденным, и считалось незазорным.

А одно время, сбившись в стайки, по примеру «классической» мазиловской шпаны, некогда сходившейся вместе с филевскими парнями на Шелепихинский мост драться с пресненскими, мы совершали на «англичан» настоящие набеги. Достаточно было крикнуть кому-нибудь из школьных авторитетов: «Айда англичан бить!», и ватага задир-подростков в серенькой форме сбегала с продленки и мчалась вниз по Кастанаевке, бывшей Главной, где раньше простиралось Мазиловское поле, чтобы затеять потасовку с «классовым противником». В один из таких «набегов» и состоялось мое знакомство с героиней повествования…

2

…Я уже был готов схлестнуться с кем-то из «англичан» в синем берете и замшевой куртке, как боковым зрением заметил, что Дрына, один из моих приятелей из параллельного класса, намерился оттаскать за косы белокурую «английскую» девчонку. Узнав вдруг в ней соседку, в один миг, я оказался между противоборствующими сторонами, и заслонил «чудо в косичках».

– Погоди, Дрына, не видишь, что ли? Это же своя пацанка, мазиловская! – я повернулся к ней и уточнил. – Ты, ведь, из девятиэтажек?

Девочка, натурально успевшая напугаться, всхлипнув, кивнула.

– Так ты у «англичан», получается, учишься?

Она опять кивнула.

– Не бойся, тебя никто не тронет! Ты же сама наша. Как тебя зовут?

– Вот еще, – фыркнула она, – никто и не думал бояться! И уже более дружелюбно, обрадовавшись неожиданной поддержке, девочка элегантно протянула мне руку, – Света!

Я, пожав ей руку, тоже назвал свое имя и спросил:

– А чего ты в спецшколе-то?

– Мама говорит, что без языка нынче никуда, – с какой-то совсем недетской интонацией, вздохнув, произнесла девочка.

…В тот осенний день, дабы никто из мазиловских балбесов по инерции «набега» не пристал к моей новой знакомой, я «по-рыцарски» проводил ее до дому. Оказалось, мы с ней ровесники. Ее семья как раз и относилась к той самой рабочей интеллигенции, про которую я упомянул: Светин отец трудился инженером на ЗиХе – заводе имени Хруничева, матушка – где-то начальствовала по профсоюзной линии. Ее блата, видимо, хватило для впихивания дочки в будущую советскую элиту, путь в которую в те времена и начинался со спецшкольной скамьи.

Я еще несколько раз подгадывал возвращение девочки из школы домой и, не встречая с ее стороны возражений, гордо нес ей ранец, словно пес палку хозяина или оруженосец щит сюзерена. Потом, помню, виделись с ней на катке, в который с наступлением холодов превращался Мазиловский пруд. Мельком встречались на горке, там же, на «Пионерской» (где сейчас «Ашан») или на крутых откосах Белорусской железной дороги у «Железнодорожного» магазина, где мазиловская детвора лихо съезжала вниз по снегу на санках или по льду на картонках…

Кстати, наши «набеги» на «англичан» с того года как-то сами собой прекратились. То ли в начале семидесятых окончательно сошла на нет субкультура послевоенной молодежной шпаны. То ли мы стали взрослее и банально поумнели. А может быть, потому что нашли достойную сублимацию молодецким потасовкам и более подходящий выход юной энергии в спорте.

Как бы то ни было, мы стали играть школа на школу зимой в хоккей, а осенью и весной – в футбол. В официальных соревнованиях на первенство района принципиальное соперничество между детьми пролетариев и элитариев продолжалось и в других видах спорта: в лыжных гонках и в гандболе, в волейболе и в баскетболе, в подзабытом ныне пионерболе и в, может быть, для кого-то экзотическом, только не для Филей и окрестностей, регби.

Среди зрителей, наблюдавших за нашими поединками, мелькала и Светка. Видно было, что она одинаково переживала и за своих однокашников, и за своих земляков-мазиловцев…

3

…Года через два-три после нашего знакомства со Светой, когда я перешел в седьмой класс, мы с мамой (папа, как всегда, был занят в своей лаборатории) летом решили махнуть «дикарями» на Югб.

После черноморского побережья Кавказа, куда мы ездили раньше, и где мне активно не нравилось из-за галечных пляжей, крутых скалистых спусков к морю да частых штормов, песочек и теплое мелководье крымской Евпатории показались райским уголком. На первой линии мы сняли какую-то сараюшку у тучной украиноязычной тетки. Договорились с ней и по завтраку. Ужинать же решили фруктами и овощами с базара, а обедать хозяйка порекомендовала в летней столовой минутах в десяти-пятнадцати ходьбы, где, по ее словам, кормили «дюже смачно и недорого».

Каково было мое удивление, когда в первое же посещение этого стекло-металлического чуда курортного общепита в поисках свободного подноса я нос к носу столкнулся со… Светкой! Оказалось, за день до нас она с «предками» тоже прикатила в Евпаторию на август, и тоже «диким» образом. Они даже сняли комнату в доме рядом с «нашим». (Город был популярным местом отдыха среди ЗиХовцев, завод имел тут свой санаторий, в котором свободные места, увы, были не всегда).

Света познакомила меня с родителями, а я всех их с моей мамой. И мы и стали «дикарствовать» вместе. Что ж тут удивительного? Две семьи москвичей, к тому же из одного района, которые волею судьбы оказались в одно и то же время, в одном и том же месте, быстро нашли общий язык и общих знакомых. Дядя Сережа, Светин папа, оказалось даже знал одну из моих тетушек, работавшую тогда в хруничевском КБ…

С утра мы купались и валялись на пляже, потом вместе обедали, после еды отдыхали по «домам», а ближе к вечеру снова встречались и шли на променад, на морскую набережную. Взрослые вели свои взрослые разговоры, а дети – свои, детские. Впрочем, иногда они пересекались. Помню, как удивился дядя Сережа, и как уважительно смотрела на меня Света, когда я с полным знанием темы «вставил свои пять копеек» в обсуждение взрослыми проблемы совместимости стыковочных узлов «Союза» и «Аполлона» (тогда вовсю уже говорили о скором советско-американском полете в рамках других проектов «разрядки напряженности»).

Кстати, именно в ту поездку как-то неожиданно и буднично решился вопрос с моим переводческим будущим. В одну из прогулок по набережной мы набрели на филателистическую тусовку, и я, собирая «космос», «раскрутил» маму купить мне для коллекции красочный и дорогущий блок одного из эмиратов – Рас-аль-Хаймы.

На арабских марках были изображены наши погибшие космонавты Добровольский, Волков и Пацаев и несколько фото из их экспедиции на «Салюте». В этой связи мы обсудили с дядей Сережей еще не утихшую трагедию. (Она была особо острой для жителей Филей и Мазилова, ведь каждый второй тут работал на «Хруничева» – бывшем авиазаводе имени Горбунова, где тогда и делали наши космические корабли и орбитальные станции, в том числе и злосчастный спускаемый аппарат «Союза-11»).

– Эх, вот бы прочитать, что тут написано! – вздохнул я, разглядывая узоры арабской вязи на эмиратском блоке.

– Давай попробуем! – почесал затылок Светин папа, который в общих чертах перевел текст.

– Я тоже так хочу! – восторженно воскликнул я. – А откуда вы знаете арабский, дядя Сережа?

– Да я до «Хруничева» пару лет работал инженером в Египте. Но «знаю» – это громко сказано. Так, чуть-чуть умею читать. Кстати, тут на блоке еще и по-английски написано. Английский – международный язык, и прежде чем учить какой-нибудь восточный, не худо бы отштудировать для начала его. У тебя как с английским-то?

Я неопределенно пожал плечами.

– Ясно. Валентина! – позвал он мою маму. – Запишите телефон. Очень толковая учительница, зовут Мария Васильевна. Она раньше работала в Светиной школе, а в прошлом году на пенсию вышла и сейчас учеников ищет. Мария Васильевна Мишу с языком подтянет, да и Света поможет!

Вот так, просто и незатейливо, в тот вечер мне «сосватали» репетиторшу, что в конечном итоге и определило потом мой выбор вуза и послевузовскую судьбу…

…А та поездка в Крым закончилась самым замечательным образом. Вместе с какой-то «левой» туристической группой на микроавтобусе мы за два дня проехались по всему Южному берегу, посетив и Севастополь с Бахчисараем, и Ялту с Гурзуфом, и Алупку с Алуштой. Впечатлений было через край! Столько всяких достопримечательностей на сравнительно небольшой территории! И Сапун-гора, и диорама севастопольской обороны, и ханский фонтан слез, воспетый великим Пушкиным, и Ласточкино гнездо, и Никитский ботанический сад, и домик Чехова, и главный пионерский лагерь Советского Союза «Артек»…

Когда ночью автобус, сделав круг, через Симферополь возвращался в Евпаторию, сидевшая рядом Светка доверчиво положила голову мне на плечо и мирно заснула. Никогда не забуду впервые охватившее меня тогда новое, доселе неведомое, чувство. Его трудно описать словами. Наверное, впервые я испытал нежность и теплоту к кому-то, кроме родственников…

4

По возвращении в Москву я, действительно, с легкой руки Светиного папы начал занятия по английскому языку. И, надо сказать, весьма быстро в нем преуспел. Может быть, от того, что не боялся иностранного? Ведь с детства слышал вокруг себя не только русскую речь: среди одной родни говорили по-украински и по-польски, среди другой – по-карельски и по-вепсски. Да еще две тетушки после войны жили в Прибалтике, и мы их частенько навещали. Соответственно, во всякий приезд тоже погружался в иноязычную среду. В общем, как шутил один мой товарищ-полиглот, трудно учатся только первые три языка…

Но, скорее всего, мои успехи в английском были от того, что Мария Васильевна совершенно по-иному, чем в нашей обыкновенной, «пролетарской», школе строила занятия. Там у нас «англичанки» менялись с калейдоскопической быстротой, и никакой системы в обучении не было, а ее уроки мне откровенно нравились. Тексты, пересказ, аудирование, топики на различные темы, заучивания наизусть, ситуационные диалоги.

Кроме всего прочего, Мария Васильевна рассказывала по-английски про всякие разные заграничные места, где она в качестве жены дипломата жила после войны. Было очень интересно и познавательно слушать! Но особо забавно было осваивать английский по старым, еще «сталинским», учебникам, которые, по словам пожилой учительницы, и были «самыми лучшими в плане грамматики». Что ж, весьма возможно. Ибо ее я, если так можно сказать, выучил как раз по этим книгам.

Во всяком случае, эти знания здорово пригодились при поступлении в ин’яз, ведь на вступительных экзаменах чаще всего абитуриенты как раз и резались именно на грамматике. Да и потом, уже обучаясь в институте, предметы «грамматика» и «сопоставительная грамматика», которые по причине сложности и непонятности очень не любили студенты-филологи, я с трудом, но вытягивал.

Со Светой я, действительно, тоже несколько раз позанимался английским. Но то ли ей и мне было лень, то ли мы как-то постеснялись продолжить эти экзерсисы, только после двух-трех уроков всё плавно и закончилось. Света, удовлетворенно покивав, вынесла вердикт: «Потянешь English! Молодец, ты быстро врубаешься».

В том же учебном году мы сходили вместе в кино – в наши районные кинотеатры «Украина» и «Брест», на премьеры каких-то советских фильмов, и в «центровой» «Октябрь» на голливудский вестерн «Золото Маккенны», который в советском прокате просмотров набрал даже больше, чем за год до этого совершенно культовый молодежный кинохит «Генералы песчаных карьеров». А зимой, когда Света заболела, я зашел ее навестить, захватив, по настоянию моей мамы, в качестве гостинцев «витамины» – марокканские апельсины и банку брусничного варенья – из посылки от петрозаводской родни. Помню, девочка очень обрадовалась моему приходу, а особо – гостинцам, вернее даже не им, а проявленной заботе.

Я долго сидел у ее кровати, а Светка, «замурлыкав», обняла мою руку и заснула на ней, совсем как в крымской поездке. Осторожно высвободившись, повинуясь какому-то исходившему изнутри меня инстинкту я, прежде чем уйти, нежно поцеловал Светку в щеку и погладил ее по голове… Считайте, этот был мой первый «сексуальный» опыт.

Однако как-то постепенно наше общение сошло на нет. То ли мы были еще слишком юны, чтобы всерьез начинать какой-то ранний роман в стиле Ромео и Джульетты, то ли были очень заняты в своих школах и послешкольных делах. Кто знает? Я ведь, как уже сказал, занимался английским по программе спецшколы, а еще стал ездить в дом пионеров на драмкружок и в школу юнкоров, да и занятия в секциях лыж и ручного мяча продолжал. А в девятом, вместо них, стал ходить на модное тогда каратэ в полулегальной секции в спортзале Дорхимзавода. Света же после школы занималась музыкой, осваивая у частницы-пианистки фортепьяно, и дважды в неделю ходила в ЖЭК – на самый «девчачий» кружок кройки и шитья.

Мы, правда, изредка позванивали друг другу по домашнему телефону, но разговоры были краткими – как, мол, дела, что нового в школе, да и, собственно, всё. Потом и звонки тоже как-то сами собой прекратились… В старших классах, когда случайно виделись на улице, мы, конечно, радовались встречи и останавливались перемолвиться накоротке, обменяться нехитрыми новостями, могли и обсудить новые фильмы или выпуски телевизионного «Кабачка 13 стульев», но дальше этого «отношения» не шли.

Когда же у мазиловских пацанов и девчат вовсю «заиграл гормон», и мы в теплое время года стали ночь напролет пропадать в мальчишеско-девичьих компаниях в Овраге, на Пруду или на Москва-реке в Филевском парке, сидя у костра, играя на гитарах или распивая «бутылочку сухонького» «на бревне», Светы среди нас ни разу не наблюдалось. Как, впрочем, и других девчонок из «английской» спецшколы. Да и парни-спецшкольники, даже из числа соседей, тоже нечасто удостаивали наши компании посещением. А и вправду, чего элитариям с пролетариями вошкаться? Не царское это дело!

Так что школьные романы я закрутил вовсе не со Светой. Моими первыми девушками стали соседка по «хрущобам» Лена, затем ее тезка-одноклассница, потом «незнакомка из окна» – Наташа, жившая в доме напротив бабушки и дедушки, а после мазиловских барышень – стройная зеленоглазая чаровница Катя, с подготовительных ин’язовских курсов на «Спортивной», приоткрывшая тайные стороны «взрослой» жизни. Катя долгое время жила в Кабуле, где по какой-то линии работали ее родители, и я завороженно слушал ее рассказы об Афганистане периода Закир-шаха и Дауда, испытывая при этом полный восторг от колорита восточной жизни и в то же время какую-то неясную, щемящую сердце тоску…

5

…Перед поступлением в институт у меня были некоторые колебания между двумя вузами – ин’язом и МГУ в виде его истфака и журфака. История была моим любимым предметом в школе, я регулярно завоевывал первые места на районных и городских исторических олимпиадах, и наш учитель-историк Михаил Григорьевич Гринвальд, между прочим, прошедший войну юнгой Северного Флота, просто видел меня будущим доктором наук и академиком. Я же видел себя, скорее, журналистом-международником, ведущим «Международной панорамы» – была в наше время такая популярная телепередача. (Кто постарше, наверняка, помнит «перлы» ее спецкорров типа: «Нелегкая судьба корреспондента занесла меня в Нью-Йорк, где Гудзон несет свои мутные воды», «На берегах Потомака раздался ястребиный клекот. Его издал министр обороны США Каспар Уайнбергер», «На Елисейских полях вновь расцвели фиалки, но что-то не радостны лица трудовых парижан», «В Бонне опять запахло реваншизмом. В столицу ФРГ на свой очередной шабаш съехались судетские немцы»).

Но жажда странствий всё же пересилила жажду пера. И в самый последний момент я передумал подавать документы в МГУ. Отнес их в Московский государственный институт иностранных языков имени Мориса Тореза, тем более что весь десятый класс посещал институтские языковые курсы. Кто-то из родни и знакомых советовал, правда, попробовать МГИМО. Но я, хоть и был молод, всё же адекватно оценивал и тогдашнюю систему блата (никого в высших эшелонах власти, могущих составить протекцию, у нас не было), и мешанину в «нац» и «соц» происхождении, поэтому рисковать не стал.

В «Мориску» же (так тогда называли «второй идеологический вуз страны») поступил с первого захода. По английскому и сочинению получил «четверки», а русский-литературу и историю сдал на «отлично». Помню, во время заключительного экзамена, по истории, в аудитории вдруг возник сам Юрий Иванович Горшенин – декан переводческого факультета, а «по совместительству» полковник КГБ, и что-то пошептал экзаменаторам… Как потом выяснилось, мой немногословный батя решил подстраховать сына звонком и через свои связи как-то вышел на Горшенина. Впрочем, учитывая мои безупречные знания школьной программы это было лишне. К тому же набранных балов, включая средний бал аттестата в «4,5», для поступления и так хватило с запасом.

А вот отличница Светка, как это ни странно, очков не добрала, неожиданно схватив «тройбаны» за сочинение и English, хотя объективно знала английский гораздо лучше меня. Не найдя своей фамилии в списке поступивших, она не могла сдержать слез обиды. Я тоже в тот момент крутился возле этих «дацзыбао», вывешенных у входа в корпус «Б» – новое здание института, и Светка, подбежав ко мне, не стесняясь народа, навзрыд разрыдалась у меня на груди…

Вбив себе в голову, что это было ошибкой поступать на «мальчишеский» переводческий факультет, на следующий год она решила сдавать на педфак. А пока пошла работать пионервожатой, чтобы знание языка подкрепить наличием трудового стажа. (В те годы это давало преимущество при прочих равных условиях с конкурентами-абитуриентами).

Рассказчик же в первый год обучения в «кулледже» (все студенты наш вуз называли почему-то именно так, на английский манер, с ударением на первой слоге) трудностей не испытывал – хитрые языковые предметы, малоинтересное копание в «дерьме языка», и «спецура» еще не начались. Упор первокурсникам в ту пору делали на общеобразовательных предметах, в которых я чувствовал себя, как рыба в воде, поэтому с удовольствием предался «околостуденческой» жизни…

Прогуливал лекции по какой-нибудь «истории партии» или «марксистско-ленинской философии», предпочитая им кино и музеи, ходил на экскурсии, бродил по переулкам Центра, пил пиво в «корпусе «Г», как у нас называли пивную неподалеку от института. (Неофициальное название питейного заведения расшифровывалось просто: в институте было три корпуса – старый «А», расположенный в бывшем доме московского генерал-губернатора, новый «Б», построенный в семидесятых, и через переулок – «В», дореволюционной постройки, где до Октября, по преданию, располагались «номера». Соответственно, пивной зал, нарекли корпусом «Г»).

И не без смысла! Ведь студенты среди его посетителей составляли едва ли ни большинство. Помимо ин’язовцев, тут частыми гостями были универские гуманитарии – журфаковцы и ИСААшники, приезжавшие сюда с Манежа, и мгимошники, чье главное здание в те годы также располагалось неподалеку. Хотя будущих дипломатов наблюдалось на порядок меньше.

О, неповторимые московские пивные семидесятых, начала восьмидесятых годов! Я имею в виду не респектабельные «Жигули», «Саяны», «Золотой фазан» или какой-нибудь «Коралл» с «Сайгоном», «Яму» с «Ракушкой» или «Клешню» с «Шайбой», а обыкновенные простонародные «стояки», где пиво продавали из «автопоилки» за двугривенный или (чего лучше и колоритнее!) где хмельной напиток прямо из бочкового крана наливала какая-нибудь полногрудая Маша или золотозубая тетя Клава. Это были не только места для утоления питейной жажды мужиков самых разных возрастов и страт советского общества, но и для утоления жажды общения.

По сути, это были самые настоящие мужские клубы. Нет, не в опоганенном «общечеловеками» педерастическом смысле слова «клуб», а в том смысле, который в него вкладывали в позапрошлом веке. Да, да! Это были советские «Английские клубы» и «Салоны мадам Шерер», если хотите. Где отцы и сыны семейств могли отдохнуть от повседневных дел и забот, расслабиться с душевными, понимающими и «без заморочек» подругами, насладиться зачастую весьма изысканным обществом, умной философской беседой, обсудить актуальные новости от политики до футбола-хоккея, поиграть в картишки, шашки-шахматы или домино прямо за столиками и стойками или в какие-нибудь самими придуманные забавные игры.

В корпусе «Г», к примеру, любимой игрой мужиков была «кружка». Смысл ее был довольно прост: в пустую пивную посуду водящий клал рубль, то бишь «заряжал кружку» и объявлял время, за которое желающие могли его выиграть. Допустим, пять минут. Выиграть можно было, кидая в кружку пятаки с оговоренного расстояния, к примеру, с десяти плит, которыми был вымощен пол пивной. Кидали по очереди. Попал в кружку – молодец, забирай рубль, и всё, что накидали промахнувшиеся. В противном случае побеждал водящий, который забирал свой рваный обратно вместе с пятачочным «наваром», который тут же и реализовывался по понятному назначению. Мн-да…

Кто не сиживал, виноват, кто не «выстаивал» в подобных местах, не отмечал в них сдачу экзаменов, первую стипендию или получку, выигрыши нашей сборной, дни рождения или даже свадьбы, кто зимой не пробивал пальцем лед в замерзшем на открытом воздухе пиве, тот не может утверждать, что знает доперестроечную Москву! Суть и атмосферу столичных пивняков того времени великолепно передал замечательный поэт Борис Камянов:

Демократичны русские пивные.
Бухие старикашки-домовые
Соседствуют с майором КГБ.
Художник, заскочивший на минутку,
Квартальную притиснул проститутку
С креветочным ошметком на губе.
У каждого есть склонность к разговору —
Поэт читает эпиграмму вору,
А участковый с диссидентом пьет.
Свершается загадочное действо:
Интеллигент нисходит до плебейства,
И мысли изрекает идиот…

Вот в таком-то питейном заведении я и бился с зеленым змием вместе с самыми отчаянными ин'язовскими и университетскими «бойцами». А кроме того, фанатствовал на стадионах, ходил с друзьями в походы выходного дня по Подмосковью, крутил мимолетные романы с барышнями-сокурсницами и вечерницами, зависал у иногородних друзей и подруг в ин’язовских общагах – на Петроверигском и в Сокольниках…

Дабы у читателя не сложилось превратного мнения, что на первых курсах автор этих строк только и делал, что гулял да бездумно веселился, специально скажу: в свободное от гулянок время я умудрялся делать еще уйму всяких дел! Дежурнил в комсомольском оперотряде, помогал маме по хозяйству, бегал по магазинам. Когда была возможность, возил младшего брата на хоккейные тренировки. Иной раз и сам ходил по старой памяти на занятия по каратэ до его запрета (было в советской истории и такое).

А в дополнение ко всему перелопачивал колоссальный объем печатной информации: читал русских и зарубежных (в переводе) классиков, Гаррисона, Робинса, Ирвина Шоу и Стивена Кинга по-английски, Монпасана и Анатоля Франса по-французски, морщился от обязательных к прочтению коммунистических газет: британской “Morning Star” и американской “Daily World”, французской “L’ Humanitй”, доставал буржуазные “Newsweek” и “Time”, проглатывал выписываемые в семье «толстые» журналы – «Новый мир», «Иностранную литературу», любимый «Север», еженедельники «За рубежом» и «Неделю» и ежедневные «Правду», «Труд», «Советский спорт» и «Комсомолец», а также специально заказываемую отцом из Киева очень интересную в ту пору «Спортивную газету» на украинском.

С первой стипендии у Ленки Акимовой, жены нашего «штатного» гитариста Женьки Филиппова, фактически – хозяйки самого настоящего салона для друзей и творческих личностей, в который была превращена их квартира на 2-й Брестской, выторговал Библию! (Очень хотелось после «Мастера и Маргариты» и популярных книжек Зенона Косидовского с изложениями Евангелий и Ветхого Завета, познакомиться с реальными первоисточниками). Как сейчас помню, за карманного формата Книгу Книг, изданную где-то в Штатах на папиросной бумаге, я выложил ровно стипендию – сорок целковых. На много месяцев она стала моей настольной книгой. Методично и вдумчиво, вникая во все тонкости, штудировал потом оба Завета, а это, кто знает, не даст соврать, занятие серьезное и кропотливое.

Библейские сюжеты настолько увлекли меня, что я решил освоить язык оригинала, то бишь иврит, который после разрыва дипотношений с Израилем в 1967 году фактически попал под запрет. В годы развитого социализма его можно было изучать разве что в подпольном ульпане, куда я и «проник», используя свои еврейские знакомства. Так что с квадратным письмом мне довелось подружиться даже раньше арабской вязи – моей детской мечты…

И надо же – ведь всё успевал! Совсем как герой фильма «Афоня» – «и в фонтаны нырять, и на танцах драться». Эх, молодость, молодость! Когда ты юн, полон сил, когда ты легок на подъем, когда с жадностью готов впитывать всё новое, оно тебе легко и дается. И открывается, и само в руки плывет…

Что же касается гулянок, блюстителям морали и нравственности скажу так: а кто в юные годы не гулял, пытаясь почувствовать себя наконец-то взрослым? Только лишь недужные или немногочисленные праведники. Хотя соглашусь, конечно, со старшими и констатирую в назидание нынешней молодежи: в общем и целом, в разгульном образе жизни, толка особого нет, разве что в плане накопления опыта.

Но, как известно, всё в мире относительно, и даже в пьянке иногда тоже бывает польза. Как, к примеру, в случае, произошедшим со мной. Именно потребление горячительных напитков помогло однажды избежать беды: назюзюкавшись, я не пошел на футбол, где в тот день в Лужниках в давке погибло много народа… Воистину неисповедимы пути Господни! Но вернемся к повествованию…

6

…Светка, действительно, поступила на следующий год на педфак. Но, как это ни странно, нас это не сблизило. Во-первых, переводческий и педагогический факультеты учились в разные смены, чередуя «утро» и «день», а во-вторых, слишком разные у нас были компании. К тому же, так уж исторически сложилось, что парни-переводяги больше общались с вечерницами, нежели с педагогинями. Лишь раз как-то, внимая настойчивым просьбам хмельного однокурсника Сашки Тумаркина, «выписать каких-нибудь новых, приличных мамок», пригласил я «на мазу» Свету «с подругой», о чем пожалел…

Дело в том, что моя землячка с одногруппницей в придачу хотя и приехали сразу и без разговоров по указанному адресу, но также быстро, сославшись на какие-то дела, и ретировались. Разгадка, как я позднее сообразил, была простой: вновь прибывшие-то были трезвыми, как стеклышки, а наша компашка – уже изрядно поддатой. И девчатам смотреть на пьяных переводяг никакого плезира не было. Нельзя сказать, что они были некомпанейскими. Нет, конечно. Вот, кабы вместе начинали, другое дело, а догоняться для «приличных мамок» в наше время было не комильфо…

Никаких претензий по поводу неудавшегося «сейшена» Светка мне не высказала, и мы продолжали оставаться в совершенно дружеских отношениях. Перезванивались, делились институтскими новостями, обсуждали новые фильмы, прочитанное…

Я всё, помню, нахваливал Стивена Кинга. И за интересный язык, и за неординарные сюжеты – тогда он еще не скатился к примитивным страшилкам на потребу массовому читателю, а писал вполне художественные романы с элементами мистики типа «Мертвой зоны» или «Сияния» (ах, какой чудный оскароносный фильм снял по нему Кубрик с Джеком Николсоном в главной роли!). Светка же предсказуемо была без ума от «Унесенных ветром» и главной героини романа Скарлетт О’Хары. (Видимо, вольно или невольно она впоследствии и копировала ее стиль поведения. Но тогда, естественно, это мне и в голову не могло прийти). Впрочем, литературный консенсус у нас был безоговорочно достигнут на ирвиншоуском «Богаче и бедняке» и чейзовском «Мираже»…

Время от времени хаживали мы и на какие-то, как бы сейчас сказали, «значимые» мероприятия. Помню, приглашал Светку на Приз «Известий» – на наших с чехами. Это считалось очень круто, и на такой хоккей ходили все возрасты и полы. Потом батя доставал нам билеты на «престижный» концерт в Кремлевский Дворец съездов. Не помню, то ли на День милиции, то ли на День космонавтики…

Светка тоже не оставалась в долгу, оказывая мне знаки внимания в виде приглашения на «закрытые» кинопросмотры на «Мосфильм» то «про каратэ», то «про любовь», на спектакли в «Театр на Таганке», жаль, уже без Высоцкого…

А еще пару раз подруга детства, видимо, по просьбам моей матушки, не одобрявшей сыновьи загулы, вытаскивала меня из «корпуса «Г» и насильно везла «под конвоем» домой. В этом же пивном заведении она меня нашла и спустя два года, и увела в расположенное неподалеку кафе «Ярославна» «для серьезного разговора»…

Она была уже на третьем курсе, а я, соответственно, на четвертом. В отличие от первого курса, когда за отличную успеваемость во втором полугодии я получил аж повышенную стипендию в пятьдесят целковых (весьма приличная по тем годам сумма!), второй курс я закончил еле-еле, без всякой стипендии, зато с летними пересдачами.

Поэтому на третьем курсе после традиционного для тогдашних ин’язовцев празднования «медиума» – гулянки по поводу прохождения половины срока институтского обучения, то бишь двух с половиной лет – я не то, чтобы взялся за ум, нет, но весьма кардинально пересмотрел тактику поведения и обучения. Решил, как призывает восточная философия, которой я тогда здорово увлекся, идти «серединным путем».

Во-первых, чтобы банально не поперли из колледжа, с серьезными загулами, к радости родителей, резко охланил. (Разве что пивком мог изредка размяться, но исключительно для поддержания формы). Да и скучновато стало общаться в чисто питейных компашках после прочтения Библии и Алмазной сутры. Ведь, если ты не законченный дебил, то, прочитав их, уже просто не сможешь жить ради получения удовольствий, поглощения еды и питья да реализации инстинкта размножения. А обязательно будешь задаваться вопросами о добре и зле, о любви и ненависти, о свободе и счастье, о жизни и смерти… Впрочем, дебилы Танах и Ваджраччхедику праджняпарамиту не читают.

Во-вторых, прислушавшись к советам старших товарищей, и по собственному разумению, я пришел к выводу, что нельзя объять необъятное: отличником быть всё равно не получится, да и кому он нужен, красный диплом-то? Как говорится в старой студенческой присказке: лучше иметь синий диплом и красную (то бишь румяную) физиономию, чем красный диплом и синюю физиономию. Поэтому на все предметы налегать не стал, а принялся учить только те, которые, как думалось, могли пригодиться для дальнейшей карьеры. (Распределяться я твердо решил «по войне», то бишь по военной кафедре). На остальное же откровенно забил. То есть вникал лишь для вытягивания зачета или экзамена на «троечку».

Так что всякие практики, лексикологии, сопоставительные грамматики с морфологиями и синтаксисом и прочее «языковое дерьмо» первого и второго языков «пошли лесом», равно как всякие истматы, диаматы, «научные» атеизмы и другие отвлеченные и далекие от жизни предметы…

Зато по тактике, военному переводу, истории войн, уставам армий потенциального противника, газетной и политической лексике, страноведению, истории, литературе и географии, экономике и культуре стран изучаемого языка, их госполитстрою и избирательной системе, а также по другим дисциплинам, скрывавшихся под будоражащим воображение названием – «спецпредметы», оценки у меня были только отличные. (Любопытно, что в дипломном вкладыше у меня потом и оказались или «пятерки», или с трудом натянутые «трешки». «Четверок», кроме физкультуры, вроде, и не было).

Мн-да… Что и говорить, умели тогда готовить спецов, умели. Много еще чего интересного и потенциально полезного для будущих военных переводчиков, переводчиков-референтов, сотрудников различных госструктур, связанных с «международкой», да журналистов-международников мы изучали. За годы обучения и т. н. «языковых стажировок» (за редким исключением, правда, не в Америках и Европах, а в войсках – в Африках да Азиях), всё это, конечно, не могло не осесть в мозгах, как их ни запудривали вдобавок к перечисленному научным коммунизмом, историей КПСС да марксистско-ленинской философией…

Разбуди меня ночью и через десяток лет после окончания института, я бы без труда изобразил акцент восточного побережья, доложил о действиях роты Армии США в наступлении и обороне и даже объяснил бы особенности процедуры вынесения импичмента американскому президенту. Причем, заметьте, никаким американистом я не стал, более того – ни дня не работал на данном направлении, так что сии приобретенные знания и навыки мне, увы, не пригодились. Но вернемся к хронологии и повествованию…

…После летней практики в «Интуристе», которую мы проходили по окончании третьего курса, у меня появилось новое увлечение. Дело в том, что совершенно случайно, из-за отсутствия мест в англоязычных отделах, я попал в «Восток-2» – отдел, который ведал приемом туристов из стран Восточного Средиземноморья, в основном, арабов. Посему, вольно или невольно, пришлось резко въезжать в арабский язык. Мне это было легче, чем другим коллегам с первым английским, поскольку я уже имел весьма неплохое представление об иврите – двоюродном брате арабского, о чем, по понятным причинам, разумеется, умалчивал.

Ловя от нового языка полный кайф и памятуя о детской мечте – разгадать узоры арабской вязи, я, применил всё свое обаяние и договорился о прохождении ускоренного обучения на годовых интуристовских курсах. Таким образом, к штудированию Библии, вед, Дхамапады и буддийских сутр добавились Коран, хадисы, записи учения суффиев. В-общем, увлек меня тогда Восток, увлек. И, надо сказать, долго не отпускал…

Мою успеваемость и усердие на означенном «треке», видимо, заметили и оценили по своим видам. В один прекрасный день меня вдруг вызвали в институтский партком «для беседы». Там улыбающийся парторг как-то очень долго жал мою руку, заглядывал в глаза (злые языки утверждали, что он был тайным гомосеком), причмокивая языком, а затем «передал» двум вежливым товарищам в строгих серых тройках и вышел из кабинета.

Вежливые товарищи в тройках, прежде чем начать разговор, взяли с меня подписку о неразглашении. Оказалось, они прекрасно знакомы с моей небольшой тогда еще биографией, хорошо осведомлены о нюансах студенческой жизни и учебы, в курсе подробностей практики в «Интуристе», знают о моих увлечениях, а самое любопытное – о моем начальном владении ивритом, что я, повторю, абсолютно не афишировал. Читая на моем лице смущение и некоторый страх, к моему удивлению, ни в какую кутузку меня за изучение «сионистского языка» не поволокли, а наоборот, называя по имени и отчеству, похвалили:

– Очень хорошо, что у вас, Михаил Георгиевич, есть стремление и способности к языкам.

После чего сделали предложение в духе Дона Корлеоне. В смысле, от которого нельзя отказаться. Нет, не стучать на сокурсников, чего-чего, а стукачей, стучавших по разным линиям разным «кураторам», в колледже хватало. Предложение, «с учетом знания тамошних языков» касалось стажировки на Ближнем Востоке, а также вопроса о возможном «целевом распределении» по окончании вуза, «если сложатся обстоятельства».

…Что касается Светки, то она на какое-то время как-то выпала из моего поля зрения. Нет, мы, конечно, иной раз созванивались с ней по поводу каких-то текущих институтских моментов, а порой и виделись, когда в обед две смены – «переводчиков» и «педагогов» пересекались у киоска возле входа в старое здание института. И, также, как и в школьные годы, перебрасывались несколькими словами, заканчивающимися традиционными обещаниями «быть на созвоне».

И вот, в тот день подруга детства отыскала меня в «корпусе «Г» и увела в кафе для «разговора»…

7

В «Ярославне», заказав для разговора пол-литровый графин коньяку «под лимончик», Светка погнала с места и в карьер:

– Майкл, я выхожу замуж.

– ???

– Выхожу за Бориса, моего однокурсника, ты его не знаешь, honey¹, он ведь в «Г» не ходит, – усмехнулась девушка. – Хотя, может, и видел в библиотеке у Вальки своей рыжей, или в столовой. Он такой, э-э-э, немного ботанического вида в очках, как у Джона Леннона…

– Опаньки! – выпитый коньячный «полтинник» враз согнал с меня предыдущий пивной хмель. – Да, вроде, представляю его. А «ботаник» твой, извини, не иудейских ли кровей часом? Во всяком случае, внешность у него довольно характерная…

– Да, – Светка подтвердила мою догадку. – Он наполовину еврей, по маме. А фамилия у него – вполне русская, на «-ов», по папе. Поэтому в институт без проблем приняли. К тому же, на всякий случай, он не рискнул поступать на переводческий, а сразу пошел на педфак. Очень умный и перспективный.

Я усмехнулся:

– Кто бы сомневался! Ну теперь я за тебя спокоен. Будешь за ним, как за каменной стеной. Что ж, как говорится, совет вам да любовь…

– Не то, – мотнув головой, Светка тоже заглотнула темно-коричневую жидкость и закусила лимоном, – honey, ты говоришь не то.

– А что ты хочешь, чтобы я сказал? – удивился я. – Или тебе надо мое благословение? Так я не поп и не раввин…

Меня почему-то начала охватывать злость. Нет, я не ревновал Светку. Никаких чувств к ней, как к женщине я никогда не испытывал. Ведь наши отношения всегда были чисто дружескими. Тем более, что в коллеже, помимо быстротечных случайных романов на первом курсе, у меня уже были и «постоянные любови» – сначала Валька, библиотекарша, учившаяся на вечернем, а потом Ира – секретарша с военной кафедры. (Я даже делился со Светкой рассказами о них). А в те дни наметилась симпатия и с преподавательницей по синхронному переводу…

Светка между тем взяла меня за руку и продолжила:

– Майкл, я всё решила, всё взвесила. Я знаю, ты меня не любишь. Глупо было бы ожидать от тебя подобного, если ты никогда не проявлял ко мне внимания и интереса в этом плане. Но я хочу, чтобы первым мужчиной у меня был ты…

Во дела! Признаться, не ожидал такого разворота! Я налил еще коньяку и, не дожидаясь подругу, выпил.

– Видишь ли, Света, – начал я «проповедь», – у меня никогда не было, и, наверное, не будет девушки. Ну, в смысле именно девочки. Это моя принципиальная позиция… Ведь, как честный и порядочный человек, коим себя считаю, я бы должен был тогда на ней жениться. Но жениться в силу целого ряда факторов, тем более теперь, когда есть некие обстоятельства, которые от меня не зависят, я никак не могу…

– У тебя какие-то обязательства перед какой-то женщиной?

Похоже, Светка всё «поняла» с женской точки зрения.

– Да, нет, – поморщился я, – женщины тут вообще не при чем. Дело в том, что нам всем, ну, или многим ребятам с переводческого, по окончании курса предстоят стажировки в веселых странах. А то, что они будут проходить именно там, а не в Англиях и Штатах, у меня нет никакого сомнения. Я ведь, как и большинство моих приятелей, не отличник и не блатной. Поэтому никаких серьезных отношений, в плане с женитьбой, я сейчас начинать не хочу. Всякое ведь может случиться.

– Что ты имеешь в виду, honey?

– Что-что? Да ухандокать могут запросто в Чернопопии, Афгане или в какой-нибудь Арабии! – усмехнулся я. – Чего тут непонятного? А хуже того – покалечить. Разве было бы честно взваливать на молодую жену заботу о калеке?

– Ха-а, – задумалась Светка. – Ну, во-первых, от стажировки можно отмазаться, скажем, по болезни. Или перевестись к нам на педфак, «педиков» ведь на стажировки не посылают. Во-вторых, я же тебе сказала, что мне от тебя женитьбы не нужно. Я и так выхожу замуж. Просто я хочу, honey, чтобы первым, понимаешь, ПЕРВЫМ, у меня был именно ты! В причины я вдаваться не буду. Считай, что это моя блажь. Боже мой, до чего ж ты непонятливый!

И вот тут я, помню, озлился уже натурально:

– О как! Ну, во-первых, отмазываться, а тем более переводиться на «пед», я не собираюсь. Какой я после этого был бы мужик? Во-вторых, это означало бы поставить крест на всей дальнейшей карьере. Мне ведь, кроме как под погон, после вуза, извини, податься некуда. Родители, как ты знаешь, у меня по медицине. Родня тоже никакого отношения к сферам, где применяется язык, не имеет. Устраивать меня некому – ни дедушки в ЦК, ни папы во «Внешторге», ни дяди в МИДе, ни тети в Совмине у меня нет. Не в «Интурист» же, блин, идти в халдеи или на какую-нибудь таможню – “Sir, open Your case, please!²”

– Не заводись, Майкл!

Куда там! Меня уже несло вовсю, и я продолжил «гонку»:

– А в-третьих, и в самых главных, я так понимаю – в качестве мужа, значит, я не интересен. Тебе, вишь, перспективного «ботаника» подавай. А я только как «бычок-первопроходец» нужен что ли?

– Нет, не то, не то ты говоришь, honey, – попыталась сгладить Светка, – ты не так всё понял.

– Да как раз всё, что надо, понял! И очень хорошо! – меня уже было не остановить. – Мне такие расклады не в кайф! Ясно!?

Светка заморгала глазами. Она явно рассчитывала на что-то другое…

– Тебе неинтересно мое предложение? – она была готова натурально расплакаться.

– Хм, – усмехнулся я, – что-то много стало в последнее время всякого рода «предложений». Мне тут намедни уже сделали одно…

– Что ты имеешь в виду?

– Не важно! – махнул я рукой. – Это я так, к слову. Свет, вот скажи, а что ты себе думала, говоря мне всё это?

– А разве ты этого не хочешь, Майкл? – Светка опять часто заморгала, не замечая, что я снова «завелся» на ее слова.

– Вот, блин, она думала, что меня прям осчастливит пересыпом! Тоже мне – «приз»! Знаешь, что, honey, – передразнил я подругу, – иди-ка ты в тохет вместе со своим «предложением» и со своим умным женихом! Счастья вам! Мазл тов!

– Что-что, куда? – переспросила моргающая Светка.

– У женишка спроси! – огрызнулся я. – Он тебе переведет!

Я долил весь остававшийся коньяк себе и залпом выпил. Затем, кинув в рот лимонный ломтик, встал из-за столика и поспешил к выходу.

В дверях всё же оглянулся. За столиком, уткнувшись себе в локоть, содрогалась в рыданиях Светка… У меня защемило в груди – невообразимая жалость к ней охватила меня в тот момент. Но я решительно открыл дверь на улицу…

…Вечером Светка мне позвонила. (Видимо, уже отошла от эмоций).

– Майкл, извини меня, пожалуйста, за сегодняшнее, – начала она, – и забудь наш разговор. Его не было. Хорошо?

Я тоже ни одной голосовой ноткой не выдал оставшегося неприятного осадка.

– Хорошо, Свет. И ты меня извини, если наговорил чего лишнего и обидного в сердцах.

– У нас роспись через три недели, пятнадцатого, в «Грибоедовском» в два часа. Потом традиционный объезд города на машине, Борис «Чайки» заказал, потом в пять вечера банкет.

– Где отмечать-то будете?

– В «Украине». Там у отца метрдотель знакомый. Хотели в «Филях», но там бармен – дядя Марат, помнишь его, конечно, в отпуске, или еще где…

– Хорошо, что не у нас в «Филях», а то бы все стекла у Марата побил, – пошутил я.

– Да ладно, – усмехнулась Света. – Тебе приглашение присылать или так придешь, honey? Ты же, как никак, друг детства…

– Нет, извини Свет, не приду. Во-первых, пятнадцатого я занят – у меня тренировка. А во-вторых… Ну не важно, что во-вторых…

– Ясно, – отозвалась она, и помедлив, вдруг спросила, – хочешь, я всё отменю?

– Да нет, Свет, чего уж тут отменять, раз ты всё обдумала и решила. Еще раз – совет вам да любовь. Правда, рад за тебя, и совершенно искренне поздравляю. Чего мне твою жизнь и судьбу ломать, если я в себе не уверен? Всё равно быть тебе женихом, во всяком случаем, в обозримом будущем не смог бы… К тому же, еще раз извини и не обижайся, пожалуйста, я к тебе очень хорошо и с нежностью отношусь, но чисто по-дружески, понимаешь…

– Понимаю, – ответила Света, – не продолжай. А что у тебя, кстати, с Еленой Юрьевной – синхронисткой, любовь-морковь или так, несерьезно?

– Вот, блин, ничего не скрыть в альма-матер, прямо как у бабушки в деревне! Все, ядрена шишка, всё знают! Я вот, только не знаю…

– Да ладно, не заводись опять. Это я ведь так, к слову, – вздохнула Светка и вдруг прибавила. – Я теперь знаю, какое будет у меня платье на бракосочетании… Ладно, пока… И тебе счастливо, honey!

И она положила трубку, показав, что разговор, а, может быть, и нечто большее, закончен.

…Все три недели перед Светкиной росписью чтобы я ни делал, постоянно мыслями сбивался о Светке, чего прежде со мной никогда не случалось. Но ни я, ни она больше друг другу не позвонили. Пятнадцатого, в субботу, я был, конечно, не занят, и в указанное ей время подъехал к «Грибоедовскому» загсу. Надев неприметный прикид, и надвинув на глаза отцовскую кепку-«яшинку», я «по-шпионски» растворился в толпе гостей многочисленных брачующихся.

В два с чем-то, на ступенях показалась «моя» пара. Светкин жених мне не понравился. Было в нем что-то чужеродное, «инопланетное» и отталкивающее, как в юных спецшкольниках. Он несколько комично смотрелся в явно не по плечу широкополом костюме. («Еще бы лапсердак со штраймлом напялил, шлимазл!» – ревниво подумал я тогда). Был он ниже Светки на пол головы. И так высокая Светка зачем-то надела еще и каблуки! (Нарочно?). Платье ее было черным с искрящимися блестками, совсем как у Джулии Лэмберт…

8

…Прошло несколько лет. В один теплый осенний вечер я засиделся у себя в редакционном кабинете в здании, за архитектурные формы прозванного в народе «телевизором». Оно, как и многое в Москве, появилось к Олимпиаде-80 на углу Герцена (тогда еще не переименованной обратно в Большую Никитскую) и Тверского бульвара. Как и все дежурные по отделам, считывал речь Горбачева, присланную из ЦК…

Уже несколько месяцев я работал в ТАССе, весьма престижной по советским временам конторе. В стране вовсю бушевала перестройка, которая, правда, еще не вступила в свою завершающую стадию, поэтому об «общечеловеческих ценностях» и «суверенитете республик» пока не говорили. В ходу были другие фразы: вслед за «перестройкой, ускорением и гласностью» заблажили о «демократизации партийной жизни» и «возвращении к ленинизму». «Больше социализма, товарищи!» – вещал с трибуны плешивый меченный генсек, духовный отец распада, будущий «главный немец» и обер-предатель…

Видимо, для того, чтобы этого самого «горбачевского социализма» стало совсем много, всё более маразматические формы приобретала ширившаяся антиалкогольная кампания. Массово вырубали виноградники, уничтожали ликеро-водочные заводы, закрывали питейный заведения. С утра в винные лавки выстраивались огромные очереди…

Как следствие (ведь на «алкогольных деньгах» держался большой сегмент экономики) – прилавки постепенно пустели, возникал тотальный дефицит. Из продажи стали исчезать то одни, то другие виды промтоваров, табак, еда… Из-за дефицита рвались устойчивые хозяйственные цепочки, предприятия начинали простаивать, пошли первые увольнения «лишних» людей… Спустя сорок лет после войны возвращались к карточной системе. Для благозвучия, впрочем, карточки обозвали «талонами».

О близких кардинальных переменах в жизни общества свидетельствовали разворачивающиеся дискуссии об истории, экономике, культуре, послабление цензуры, появление фактически оппозиционных власти (хотя ею же и учрежденных!) либеральных изданий типа «Огонька», «Московских новостей», начавших лихо очернять всё, что было дорого нескольким поколениям советских людей, разрешение алии – еврейской эмиграции, дозволение новых форм хозяйствования в виде кооперативов, хозрасчета и подряда. Пошли разговоры о выборах на альтернативной основе, начались брожение и разброд на окраинах, которые были готовы полыхнуть огнем…

Я уже давно закончил институт. После выпуска, ввиду «не-сложившихся обстоятельств» с «целевкой», выбил свободное распределение, и через несколько месяцев проверок, оказался в одной из войсковых частей. Там, «отточив перо» в отраслевой армейской газете и печатном органе МВО «Красный воин», двинул дальше по «писательской» линии.

Следующим этапом стал ТАСС, еще тот, кондовый, советский. По протекции друзей меня приняли в Главную редакцию союзной информации, и я пока не понял, нравится мне там или нет. Неспешно вникал в суть редакционного процесса, пытался постичь хитросплетения тамошней творческо-производственной жизни, старался разобраться в характерах коллег и рабочих нюансах. Кто с кем водит дружбу, кто под кем ходит, кто кого куда или кому толкает, и прочую белиберду и бессмыслицу…

А заодно прикидывал шансы на какую-нибудь перспективную командировку, постепенно приходя к выводу, что «приличных» стран и городов в обозримом будущем не светит. Во-первых, для этого надо было бы перевестись в профильную Главную редакцию иностранной информации, во-вторых – срочно жениться или вступить в продолжавшую, несмотря не перемены, рулить партию.

Однако знакомые «гриишники» просветили, что и от их редакции для неблатных и не большезвездных «подкрышников» маячили разве что Ближний или Средний Восток, или Черная Африка. Та-ак, блата нет, больших звезд тоже. Значит, как минимум, надо стать партийным или женатым?

Записываться в коммунисты по идеологическим соображениям не хотелось. Ну вот никак не мог я принять душой, какую политику партия на протяжении большей своей истории вела по отношению к вере и верующим! А нацменьшинства? Разве может быть целый народ «контрреволюционным» или «вражеским»?! Правильно ли, что за предательство или малодушие немногих коллективная ответственность ложится на всех? И всех – женщин, детишек, стариков – выгоняют из домов, сажают в теплушки и везут в голые степи или в тайгу? А разве допустимо для «лишения противника тыла» во время партизанских рейдов сжигать целые деревни, как, скажем, в Карелии, обрекая их жителей на верную гибель в зимнюю стужу?

Жениться в принципе было бы можно, но, как на грех, никакой подходящей кандидатуры на тот момент на горизонте не наблюдалось. С моей же тогдашней пассией – упомянутой выше Еленой Юрьевной, преподавательницей из колледжа (она была постарше меня на несколько лет), отношения в силу самых разных причин постепенно заходили в тупик. Да и не поехала бы никогда, проработав много лет в Нью-Йорке, эта красивая, умная, ухоженная и утонченная женщина из дипломатической семьи, к тому же с малолетней дочерью от первого брака, туда, где война и кровь, грязь и антисанитария, тяготы и лишения, а подчас и реально дырявая крыша над головой…

Впрочем, и у меня ехать в условные Аден, Адис-Абебу или даже в какую-нибудь Уагадугу, особого желания не возникало. Ведь мои прогнозы относительно языковых стажировок в «веселых странах» полностью сбылись: больше десятка однокурсников не вернулись оттуда, или вернулись, так скажем, с большими потерями. Кто-то подорвался на мине, кого-то подстрелил снайпер, кого-то убили на боевых, кто-то сорвался в пропасть на горном «серпантине», кто-то утонул в океане, кто-то сгорел от тропических лихорадок, кому-то для спасения от потрав оттяпали пол желудка, кому-то ампутировали конечности. Самые трагикомичные случаи произошли в Мозамбике. Там одного бедолагу, боявшегося океанских акул, а посему залезшего купаться в реку, крокодил едва не утащил на дно. Другому повезло меньше – бегемот откусил ему ногу…

Да что там! Я и сам два с лишним месяца после возвращения в Москву провалялся в бреду и собственном дерьме, отхаркивая кровью неизвестную южную заразу. Выжил – чудом! (Спасла мама, доставшая нужные заграничные лекарства и упросившая врачей позволить ей быть рядом). Валялся в больничке, а не в госпитале, потому как по всем бумагам, естественно, числился гражданским, и меня по-быстрому и по-тихому отправили на родину. В самом деле, ну а чего портить статистику по боевым и санитарным потерям? А в Союзе-то, мало ли кто чем болеет? С тамошнего гражданского начальства и спрос…

Мн-да… Это потом, в зрелости вдруг накатывает ностальгия по пальмам, барханам или горам. (Хотя это, скорее, ностальгия не по пейзажам, а по ушедшей молодости, утраченным надеждам и улетучившимся иллюзиям). Тогда же ни меня, ни большинство моих товарищей-ветеранов в долгосрочку на Восток или в Африку и арканом было не заволочь, даже при очень высоком курсе доллара и чека…

За всё это время Светка лишь раз возникала в моей жизни. Но как! Мы встретились совершенно случайно, года за полтора-два до описываемого эпизода, в компании друзей-переводяг.

Один из наших товарищей – «португалец» Игорь Соловьев вернулся тогда из очередной командировки в Анголу. Он критически оглядел свое холостяцкое кооперативное жилище, купленное на «кровные», которое сдавал под присмотр знакомым, и приуныл. («Ну, ладно, кровать проломили, видно, так хотели, что с ногами на нее прыгнули. Но зачем же унитаз-то было выкорчевывать из пазов и плиту на кухне курочить?!»). В общем, найдя свою квартиру в абсолютно непотребном виде и совершенно непригодной для проживания, Соловьев не нашел ничего лучшего, чем закатить по этому поводу грандиозную пьянку. Благо, наличными чеками и рублями можно было хоть эту саму раскуроченную плиту растапливать…

И целую неделю в его хате на Юго-Западе дым стоял коромыслом. Гости и девицы меняли друг друга, как в калейдоскопе, а «на хозяйстве» оставались лишь самые стойкие «бойцы». Я – и то решил тряхнуть стариной, отозвавшись на зов «ветеранов движения», хоть и давно завязал с гулянками. По такому случаю ушел под защиту Красного креста, то бишь выправил у знакомого военврача необходимые бумаги. И, сказавшись в части больным, на три дня прибыл в распоряжение «Южного Фронта». Под конец моего бюллетеня и случилось то памятное происшествие.

…Я и не понял сразу, что передо мной стоит реальная Светка, а не смысловая галлюцинация. Улучив момент, я даже – как бы невзначай – дотронулся до нее. Нет, это была Светка, во плоти и крови. Оказалось, она приехала сюда со своими подругами, одна из которых оказалась знакомой Соловьева. Подруги-то и затащили Светку «в гости» отвлечься от суровых семейных будней, пока ее очкастый умный муж ошивался в стационаре с липовой язвой на предмет отмазки от «непобедимой и легендарной».

Помню, весь вечер за Светкой ухаживал какой-то соловьевский приятель, тоже офицер-«африканец», подливал ей горячительное (спиртное и закусь по причине «борьбы с пьянством» предусмотрительно закупили в «Березках» в неограниченных количествах), говорил двусмысленные комплименты и завлекал африканскими байками типа охоты на носорогов, налетом мартышек на советский военный городок и особенностями приготовления супа из акульих плавников.

Я отчего-то на это обиделся. Причем особо расстроила меня рассказка про человекоподобных зверюшек. «Тоже мне «Рамаяна», блин!» – насупившись, я заливал в себя одну за одной стопки с каким-то совершенно отвратным буржуйским пойлом – то ли вискарем, то ли джином. Перед глазами вдруг отчетливо заскакал друг Рамы – хвостатый Хануман во главе войска союзных индийцам боевых обезьян. Макаки потрясали копьями и уже были готовы двинуться в «яростный поход» на Ланку, освобождать похищенную демоном Раваной красавицу Ситу. Мн-да… Как там в «Бриллиантовой руке»? «По-моему, вам пора освежиться!»

Выйдя в очередной раз покурить и проветриться на лестничную клетку, я после профилактических гигиенических процедур в виде «двух пальцев в рот» у мусоропровода, увидел перед собой подругу детства. Ни слова не говоря, она взяла меня за руку и потащила прочь с пьянки, как когда-то в институте волокла из «корпуса «Г».

Будучи изрядно хмельным, я не сопротивлялся, и, если честно, даже толком не успел ничего понять, а тем более расспросить. Ни про ее житье-бытье, ни про ее родителей. В мгновение ока я оказался в такси, а затем, после тряски по ночной Москве, у нее дома. Вернее, не дома в Мазилове, а, видимо, на ее новой, семейной, хате – где-то в районе проспекта Мира. Там на кухне, обитой деревом, она меня долго, молча, отпаивала крепким пахучим чаем из металлической коробочки, отмачивала в ванной, а потом заботливо уложила спать. Спустя какое-то время легла и сама…

А потом… Потом была ночь страсти и нежности, а, если хотите, и любви. Несостоявшейся, нерастраченной… Выпитое спиртное, как это ни странно, не препятствовало проявлению чувств, не умаляло сил, а скорее, наоборот, способствовало остроте восприятия и сладости ощущений. Помню, под утро, Светка бережно теребила мои волосы и шептала без своего дурацкого “honey”: «Наконец-то я дождалась, хороший мой…». Из глаз ее текли совершенно неподдельные слезы радости и одновременно печали…

После утреннего кофе, когда мне уже надо было ехать военкоррствовать, Светка нежно поцеловала меня и сказала:

– Майкл, мы больше не будем с тобой видеться, хорошо? Сам понимаешь, honey…

Я кивнул и лишь спросил:

– Телефон-то оставишь?

Она отрицательно покачала головой.

Вздохнув, я медленно, стараясь запомнить каждую ямочку и складочку ее кожи, погладил Светку по щекам и шее и поспешил на службу…

…Почему я в тот день, сидя в ТАССе и глядя в окно на храм Большого Вознесения, где, по преданию, венчался Пушкин, вдруг вспомнил свою подругу детства? Не знаю. Как говорится, «навеяло»…

Я закончил считку горбачевской речи и отнес «свой» отрывок шефу, после чего развалился в компьютерном кресле (ТАСС уже в те годы был оборудован довольно шустренькими венгерскими компами «Видеотон») в ожидании дальнейших указаний. И тут раздалась телефонная трель, которая вывела меня из описанных воспоминаний. Я поднял трубку. Звонила Светка.

9

– Это я, Майкл, здравствуй! – послышался в трубке знакомый голос. – Не удивляйся, что я тебе звоню по рабочему номеру. Его тетя Валя дала. Я ведь тебе сначала позвонила домой, но она сказала, ты на работе. Вот, хорошо, что застала…

– Здравствуй, Света! – воскликнул я. – Неожиданный звонок.

– Ну, что там твой ТАСС, всё еще уполномочен заявить, или как? Номенклатурствуешь помаленьку, honey? Пайки, служебные авто с вежливыми стукачами-шоферами, пропуска в цековские распределители и столовые, спецполиклиники, скучные фэйсы партийных бонз…

– Хм, не без этого, – усмехнулся я с некоторым удовольствием. – Сегодня, вот поутру первый секретарь МГК подвез до работы на своем «членовозе» – мы на строительстве очередной станции метро были. Я потом репортаж накатал для дневного выпуска новостей… Кстати, вполне нормальным показался этот новый первый. Говорят, хороший мужик и крепкий хозяйственник.

– Ой, honey, – услышал я в трубке Светкин вздох, – неужели ты и вправду думаешь, что там есть «нормальные», а тем более «хорошие»? Чтобы достичь такого положения, представляешь, скольких он подсидел, скольких сдал, скольких заложил, скольких обманул, скольких сожрал, скольким настучал по голове, а перед сколькими прогнулся, скольким пролизал зад…

– Ну, не скажи…

– Да, ладно, болт бы на них всех, как говорят твои переводяги! Я-то, собственно, на минутку, если так можно сказать, по делу…

– Весь внимания. Что-то случилось?

– Можно сказать и так. Я ведь в «Шарике», ну в «Шереметьево». Вот, выбежала перед таможней позвонить подруге и тебе, попрощаться. У меня через два часа самолет.

– В смысле?

– Ой, Майки, Майки, – усмехнулась девушка, – ты, как всегда, не догоняешь. Улетаю я. Ну в смысле, мы вместе с Борисом улетаем…

– Куда? – не понял я.

– Какой же ты не догадливый, honey! Рейс на Вену. Потом Рим с «Римскими каникулами», слышал про такой термин?

– Что это значит?

– Это значит, «прощай, немытая Россия». Мы давно были в подаче. Но вот, наконец, все формальности соблюдены – и израильтяне дали визу, и наш, то бишь теперь уже ваш ОВИР нас выпустил…

Я опешил:

– И что же дальше?

– А, не знаю, что дальше. Может, в Израиль, может, в Америку. У Бориса там какой-то дядя двоюродный есть. Посмотрим.

– Ты-то какое имеешь отношение к Израилям да Америкам? – я продолжал пребывать в состоянии полной растерянности.

– Ну, это выбор мужа. А я имею отношение к нему. Как никак, мужняя жена. К тому же есть еще одно обстоятельство. Я – на четвертом месяце. И хочу, чтобы мой ребенок вырос в приличной стране, а не там, где жратва по талонам, в магазинах шаром покати, и бардак везде.

– Какой бардак? Ты, вообще, о чем?

– Майкл, ты не видишь того, что вижу я, женщина. К тому же беременная женщина, будущая мать. Я гораздо острее всё сейчас воспринимаю, и инстинктивно чувствую, где моему потомству будет лучше и безопаснее. Страна вот-вот полетит в тартарары. Еще год-другой, и народ тут начнет друг-другу глотки рвать из-за куска хлеба, рабочего места, из-за территорий, разницы в политических взглядах, в национальностях, из-за всего! А чего хуже, может вспыхнуть большая гражданская война. Представь, honey, если загорятся Прибалтика, Молдавия, Поволжье, Кавказ, Закавказье? Если сцепятся Россия с Украиной, Армения с Азербайджаном или какая-нибудь Киргизия с Таджикистаном. А если всё это разом?

– Погоди, погоди, с чего ты взяла, что будет так грустно? Разве к этому есть предпосылки?

– Эх, Майки, из твоего тассовского кабинета тебе просто не видно, что творится «на земле». К тому же тебя окружают люди с профессиональным когнитивным диссонансом: думают одно, говорят другое, делают третье. А ведь тут скоро начнется полный алес-капут. Хаос, развал всего и вся, разгул бандитизма, нищета, безработица, полная безысходность и отсутствие перспектив… Вот, попомни мои слова, honey!

– Перестань! Это временные трудности! – отрезал я. – Родина больна, да, согласен. Но не всё так мрачно. Может быть, всё, что происходит, в конечном счете, ей пойдет на пользу. Сбрасывать балласт, очищаться от гнили – всегда полезно. Как ни крути, реформы державе объективно необходимы. – (я совершенно искренне так тогда думал!) – А уехать из нее сейчас – это всё равно, что сбежать от больного родственника, потому что неохота за ним ухаживать, а потом помогать в реабилитации. К тому же всё может резко поменяться к лучшему, если придет другая команда. Такие силы в верхах есть, я ж каждый день среди стволов большого калибра вращаюсь, знаю, о чем говорю…

– Что толку-то, что они есть? Пока будешь ждать их прихода во власть и перемен к лучшему, вся жизнь может пройти. Я так не хочу. И так всё время чего-то ждала, ждала… Хватит! Ты, как знаешь, honey, а я сваливаю!

– Но это же значит… Это значит предать страну, которая нас вскормила-вспоила!

– Страна?! А много она сделала, к примеру, для моей семьи? Репрессировала одного деда, другого раскулачила, за то, что в хозяйстве были корова да лошадь. Бабушку вообще сослали только за то, что жила на «временно оккупированной территории», лишь в пятьдесят шестом из Казахстана вернулась…

– Да, бывали и ошибки, и перегибы. Но ведь давно уже осуждены и те нелюди, кто творил беззакония, и дана оценка их деяниям! А всё то, что ты рассказала, совершенно не отразилось на твоих родителях, ведь правда же? Они же ни в какие «неблагонадежные» не попали, без проблем поступили в институты, благополучно их окончили, поступили на хорошую работу…

– Да?! – взвизгнула Светка. – А как заболел папа, знаешь, как было, honey? Его сначала выкинули с работы под благовидным предлогом перевода в филиал, а потом, вместо того, чтобы поместить в заводской профилакторий, отправили умирать вместе с нищими в районную больничку. На похороны никто из бывших начальников не пришел. Даже соболезнования не выразили, сволочи. Ни пособия, ни пенсии не назначили – ничего!

– Да, да, слышал об этом несчастье, в Мазилове говорили про дядю Сережу. Извини, напомнить пришлось. Я хотел тебе позвонить, как узнал, но ты же не дала тогда телефона…

– Да ладно, проехали.

– Ну а как же, тетя Зина, твоя мама, друзья-подруги? Это же значит предать и их!

– Ха! Тетя Зина твоя – сама первая предательница. Она и меня, и папу предала. И года не прошло, как снова замуж выскочила. Кстати, за абсолютно конченного козла и старого дебила из ВЦСПС! А подруги… Думаю, поймут и не осудят.

– Света, в тебе говорят обиды. Тебе кажется, что все тебя бросили, все предали, что ты никому не нужна. Но, поверь, это не так… – попытался я воззвать к ней.

– Вот, не хотела я тебе звонить, Майкл, ой, не хотела! Как знала, что ты мне снова «проповеди» начнешь читать. Я всё решила, и переубеждать меня не нужно. Поздно… Ладно, не обижайся, и не суди строго. Прощай, дорогой мой друг детства! Вспоминай меня хоть иногда. Ну, пока, honey, целую!

В трубке раздались короткие гудки. Ошеломленный, я повесил ее. И, выйдя в курилку (в редакции, в другом углу еще оставались две женщины-корректорши), выкурил подряд две сигареты своего любимого тогда кубинского «Партагаса». Вернувшись в кабинет, набрал номер тети Зины, Светкиной мамы, но там никто не отвечал. Затем, доложившись шефу, и спросив разрешения отбыть, поспешил на улицу.

На Бульварном поймал такси и, совершенно не думая, успею или нет, даже не зная времени отправления венского рейса (в справочную позвонить не додумался, а интернета тогда еще и в проекте не было), рванул в «Шереметьево-2».

В такси подумалось: «Совсем, как Печорин». Только тот, как из Пятигорска увезли его прежнюю петербургскую возлюбленную Веру, гнал за ней вслед коня, а я машину, вернее – подгонял таксиста. В памяти всплыла и фраза из «Героя нашего времени»: «В этот момент мне показалось, что дороже её никогда никого не было». Надо же – это ведь и про меня! Ничего с течением веков не меняется в природе человеческой…

…Когда я прикатил в «Шарик», уже стемнело. Венский рейс еще не убрали с экрана, но его пассажиры, как выяснилось, давно прошли таможню и пограничный контроль и отправились на посадку. Так что Светку больше увидеть не довелось. Даже мельком, даже на секунду…

Выйдя из зала вылета, я закурил и стал вглядываться в шереметьевские огни. Интересно, в каком из взмывающих сейчас ввысь лайнерах могла сидеть подруга детства и юности? Но куда там! Разве определишь? Самолеты взлетали через каждые пять минут… Я еще немного постоял в задумчивости, выкурил еще пару сигарет и медленно побрел к автобусной остановке, пытаясь прикинуть, успею ли до закрытия метро доехать до «Планерной» или «Речного вокзала»…

10

Прошли годы. До неузнаваемости изменилась страна. Вернее, даже совсем исчезла с карты мира. Я имею в виду ту страну, которой мы присягали, интересы которой отстаивали далеко от ее рубежей, за которую кто-то из моих коллег-переводяг отдал молодые жизни или здоровье. Всё, ВСЁ, что было обильно полито нашей кровью и путом, предали противнику амбициозный алкоголик-перевертыш Ельцин, пучеглазый искариот Козырев, мидовский “Mister Yes”, и прочая, прочая…

Реформы, которые были так необходимы одеревеневшей социальной системе, на которые многие надеялись, и которые начинались, в общем-то, со знаком плюс, были поставлены с ног на голову. А в конечном итоге, после того как их оседлали предатели и демагоги, политические авантюристы и приспособленцы, хитрые, но глупые карьеристы, обернулись полномасштабной национальной катастрофой – распадом страны и обнищанием народа.

И дело вовсе не в крахе социализма, уничтожении советской власти или реставрации капитализма в его самой дикой – олигархической форме. А в том, что, вместе со всем этим, разрушив многовековые спайки между ее народами, убили могучую державу, ориентир для многих стран третьего мира, разломали вторую (причем альтернативную капитализму!) экономику мира, лишили людей на много поколений вперед надежд на лучшее будущее и социальную справедливость…

Ну, хорошо, долой коммунизм, да здравствует буржуазная контрреволюция, свобода, демократия, ура-ура. Но зачем же при этом рушить промышленность, «оборонку», науку? Громить образование, медицину, «космос», доканывать сельское хозяйство, фактически разоружаться перед лицом очевидных угроз со стороны конкурентов? Впрочем, бывшие конкуренты и откровенные враги в «новом, изменившемся мире» были шустро наречены «партнерами». (Слово-то какое паскудное подобрали – прямо как у педиков или картежников!).

В «мировом разделении труда», на которое финансовые хозяева планеты развели, как индейцев на бусы, российскую «элиту», нашей стране отвели роль лишь сырьевого придатка Запада, его «бензоколонки». «Элитариев», правда, пообещали записать в буржуинство и, как кость собаке, бросили им пресловутую нефтегазовую трубу, отведя роль смотрящих в фактически колониальной администрации.

Как там было написано в учебниках политэкономии, которые мы так не хотели читать в вузе? «Любая власть в буржуазном обществе существует лишь для того, чтобы обеспечивать олигархату, монополиям и транснациональным корпорациям режим максимального извлечения прибыли с подконтрольной территории и создания минимально сносных условий для жизни местному населению с целью недопущения бунтов и возмущений, могущих привести к нестабильности и свержению власти капитала». Что ж, ни убавить, ни прибавить!

На смену СССР, под вывеской которого маскировалась историческая Россия, пришло загадочное государственное образование РФ – «Эр-Эфия», которому еще только предстояло стать новой державой, доказать свое право на существование, на достойное место в мире и поступательное развитие…

Между тем новые власти «реформы» продолжили, наплевав на все учебники политэкономии, лихо попытавшись совместить трудно совместимые вещи – рынок и государственное регулирование, демократию и авторитаризм, либерализм и консерватизм, патриотизм и западничество, имперскость и республиканство. Взять хоть символы: царского орла (правда, сбросившего хищный оскал и короны) в виде герба, «демократический» торговый триколор в виде флага и сначала бессловесную «Патриотическую песнь» (якобы изначально задуманную композитором как «Польская мелодия») из оперы Глинки «Жизнь за царя», а затем и возвращенный союзный музыкальный шедевр, с измененными словами, в виде гимна.

Иногда мне кажется, что до сих пор продолжающиеся необъяснимые вилянья и шараханья из стороны в сторону, все эти «шаг вперед и два назад», как в ленинском произведении про партийный съезд или в песенке про «школу бальных танцев Соломона Пляра», и возникают из-за идеологической эклектики. Из-за того, что ни верхи – пресловутые «разные башни Кремля», ни низы понятия не имеют, какой дорогой и, главное, куда идти. Впрочем, в границах, повторяющих конфигурацию царства Ивана Грозного, а кое-где – и Великого княжества Московского, к которым, к радости геополитических противников, Россия была отброшена, на прежнюю роль самостоятельного игрока мировой политики и экономики, ей претендовать объективно сложно…

И тем не менее, несмотря ни на что, я верю в свою страну, в ее народ (именно – народ, а не веками, за редким исключением, предающую его «элиту»!), в его особый путь и особую миссию на этой планете. Волею судьбы он остается одним из немногих, противостоящих мировому Королевству Кривых Зеркал, где всё поменялось местами, согласно любимой игры Лукавого в «наоборот». Где черное стало белым, а белое черным, где Добро называют Злом, а Зло напяливает маску Добра. Где воры и лиходеи – образцы для подражания. Где палачей и нацистов славят, как героев, а на могилы истинных героев – спасителей мира от коричневой чумы – плюют и крушат их монументы. Где над святынями и традициями предков откровенно глумятся извращенцы и шуты. Где самые ухищренные перверсии объявляют нормой и ценностями, а за приверженность норме преследуют, где истинные вековые ценности, в том числе прописанные в Священных писаниях, отправляют в утиль…

Одного не понимаю: отчего только россиянам постоянно навязывается цивилизационный, политический, экономический и этический выбор между Востоком и Западом? То между Византией и Римом, то между Ордой и Орденом, то между Европой и Азией, а ныне – между Америкой и Китаем… Как будто мы непременно должны быть с теми или с другими!

Ведь здесь совершенно иной тип цивилизации. Мы – сами по себе, не Запад, но и не Восток. Россия, если хотите, Север. И у Отечества нашего свой алгоритм развития, отличный и от бездуховного Запада, который заботится лишь об одном – как бы пожрать посытнее да денег нажить побольше для удовлетворения своих причуд и извращений, и от излишне «духовного», философски-заумного Востока, который толчет, что воду в ступе, свои бесчисленные теории об иллюзорности и вредности земного бытия.

Кстати, похожую мысль высказал один японский дипломат, видимо, хорошо понявший Россию. На каком-то приеме, не помню уже в какой европейской стране, мы случайно зацепились языками. Оказалось, он много лет проработал в Москве, даже не забыл еще русский, хотя мы и общались на английском. Захмелев, японец вдруг выдал совершенно потрясающую сентенцию: «Знаете, в чем трагедия, и одновременно преимущество русских? В том, что у вас европейская внешность, но абсолютно азиатский тип мышления. Поэтому вы всё время мечетесь между Европой и Азией, хотя до конца за своих вас никогда не примут ни европейцы, ни азиаты. Но вы, оставаясь собой, вполне можете мимикрировать как под одних, так и под других, по мере надобности…»

Это я к тому, что мы должны быть реалистами, взяв лучшее и от Европы, и от Азии, опираясь на традиционные мировые религии, каждая из которых нашла в России свой «угол», не гнушаться своего собственного многовекового опыта – как духовного, так и материального. Тем более, что в свете известных событий и масштабных всеобъемлющих перемен, когда нам нужно заново учиться отстаивать собственные, а не абстрактные утопические интересы леваков-глобалистов. Быть, как говаривал один из наших институтских профессоров, «национально ориентированными», в позитивном смысле этого слова. То есть любящими свой народ, а не ненавидящими народы другие. В конце концов, приоритеты национального развития – это вовсе не обязательно проповедь превосходства одних над остальными, а именно расстановка акцентов, следование интересам и приоритетам своих стран.

Как ни странно, видимо, правы те, кто говорит, что лучшей формой существования многонационального государства является империя. В самом деле, только такое устройство, пожалуй, и может обеспечить более или менее сносную жизнь, права, защиту и развитие всем ее народам.

В нашем случае населяющим эти бескрайние евразийские пространства: русским и украинцам, татарам и евреям, мордве и чувашам, удмуртам и башкирам, карелам и тувинцам, якутам и бурятам, дагестанцам и народам Кавказа. У «национального» же государства всегда будет существовать риск скатиться в национализм, а то и в нацизм. И примеры европейских соседей, увы, свидетельствует именно об этом…

Кстати, те же немцы, также претендовавшие именоваться имперским народом (я имею в виду народы современные), помимо англичан, американцев, турок, россиян, отчасти французов и испанцев, португальцев в короткий промежуток их истории, попались в ловушку собственной теории о необходимости расширения «жизненного пространства», извечного тевтонского “Drang nah Osten³”.

Россиянам же расширение, по большому счету, ни к чему. Мы и так находимся в центре континента, занимая с геополитической точки зрения евразийский “Heartland” – сердцевину. У нас исторически сложился иной, особый вид империи – где метрополия не угнетала, а развивала окраины. И, сбросив их балласт (не будем здесь поднимать сложнейший вопрос о справедливости произвольно начерченных большевиками границ «союзных» республик), который во всех смыслах обходился крайне дорого, ныне мы имеем возможность развиваться не вовне, а именно внутрь своей территории. На освоение лишь Сибири и Дальнего Востока уйдет не одно столетие!

Да, собственно, каждый народ, проходя полный цикл своего развития (ох, как прав создатель теории этногенеза Лев Гумилев – народы они, ведь, как люди: рождаются, мужают, дряхлеют и умирают!), должен развиваться в пределах своего естественного ареала расселения, тех исторических пределов, который положил ему Всевышний, не ущемляя и не обижая других… Но вернемся к повествованию.

…По протекции тассовской «пароходной» редакции в начале «лихих девяностых» я оказался в Балтийском морском пароходстве. Побороздив воды Балтики и Северной Атлантики с заходом в буржуйские порты и насмотревшись Запада, сполна удовлетворил свое «евролюбопытство» и желание «поработать в приличных странах». И надо сказать, Западом пресытился сто крат быстрее, чем в свое время Востоком. В общем, как мудро и справедливо гласит вражеская пословица: “East and West, Home is best!⁴”.

Затем, после ликвидации пароходства, с год поработал в мидовском УПДК, а после сокращений и там, по конкурсу поступил на РТР. За полтора года даже сделался шишкой средней руки. Но, поскольку не обладал ни «нужной» национальностью, ни «нужной» ориентацией, быстро слетел с «телеёлки» во время коммерциализации программ и прекращения госфинансирования…

После «телевизора» попробовал себя в коммерции, но ни Форда, ни Ротшильда из меня не вышло. Да и закончилось всё печально – кавказские налетчики поставили жирную точку в бизнес-плане четверых мазиловских парней, учредивших «кумпанство». Бородачи взяли кассу фирмы (тогда, справедливо не доверяя банкам, все держали оборотные средства в виде нала), проломив башку двум нашим сотрудникам.

Тыркнулись к ментам – так у них в то время по сотни подобных дел на день было. Да и примет, сказали, маловато. Что это за «бородатые» да «с кавказским акцентом»? Эдак пол улицы можно нахватать. Перспектив на раскрытие никаких. В общем, идите с миром отсель, граждане, нам со жмурами-то разбираться некогда, а тут еще ваш головняк. Ведь, слава Богу, никого не убили, все живы. Так чего ж вы хотите?

Пыркнулись к «родным», кунцевским бандитам, которым платили «божескую» дань, так они только посочувствовали по-соседски и развели руками: «Ну мы же, в натуре, не менты, дознание и следствие вести не обучены. Кабы вы сказали, кто, ткнули пальцем, то порвали бы злыдней, как Тузик грелку, а так, извиняйте, пацаны».

Попробовали было реанимировать бизнес, взяли кредит в банке, заняли наличных. Но быстро поняли, что раскрутиться по-новой в середине девяностых было уже нереально. Поэтому, в очередной раз оказавшись у разбитого корыта (хвала Всевышнему, что с долгами рассчитались!), в возрасте Христа автор повествования не нашел ничего лучшего, как опять податься под погон. Имея чин советского капитана, восстановил его и у «демократов», сделав классический выбор «лихих девяностых» – «или в менты, или в бандиты» в пользу право-охранки. Ну что ж, как говорится, каждому – свое: кому-то – кистень и шпалер, а кому-то – щит и меч…

…Про Светку в те годы практически ничего не слышал. Так, доходили какие-то обрывки слухов. Мол, то ли в Израиле, то ли в Америке живет наша соседка. Вроде бы, всё у нее нормально, но конкретно, чего да как – неизвестно. К тому же и «первоисточник» слухов в виде Светкиной мамы – тети Зины из поля зрения в какой-то момент исчез. Говорили, что переехала она куда-то в Чертаново к новому мужу, а хату мазиловскую продала…

11

…Промозглый балтийский ветер трепал трехцветные национальные флаги, синие звездные полотнища Евросоюза, рекламные растяжки, задувал под воротник и рукава, пробирая до костей. Известно, зима на Балтике удовольствие малоприятное. Даже при плюсовой температуре и отсутствии снега, но при высокой влажности, кажется гораздо холоднее, нежели в центральной России при минус пятнадцати…

Пройдясь по знакомой еще со студенческих вылазок загородной набережной, я побродил по узким проулкам Старого Города, полюбовался готическими шпилями культовых сооружений и живописными, «игрушечными» домишками, и, усталый, побрел в отель. День был сложный, но удачный…

Поутру в здешнем министерстве внутренней безопасности мы провели переговоры о восстановлении межведомственных отношений, прерванных ранее «по политическим мотивам», и возобновлении приграничного сотрудничества в правоохранительной сфере.

Местный министр, когда мы обменивались текстами протокола о взаимодействии (российский визави заранее подписал его в Москве) картинно улыбался, долго тряс мне руку, работая на телекамеры и фотообъективы. И даже «вспомнил» русский, бросив в эфир на «великом и могучем» пару фраз о «важности подписанных документов и необходимости кооперации». Ведь мы (а я как глава делегации обладал всеми на то полномочиями), ко всеобщему удовлетворению, договорились еще и проведении специальной оперативно-профилактической операции в приграничье по пресечению незаконной деятельности международных преступных групп.

Оно и правильно – ведь преступность не знает границ, а злодеи и лиходеи по обе стороны разграничительной линии, пользуясь политическими разногласиями сторон и отсутствием контактов среди правоохранительных структур, прекрасно между собой ладят. Меня, кстати, всегда удивляло, как быстро, в отличие от политиков, бандиты разных национальностей находят общий язык и точки взаимовыгодного соприкосновения! Организуют устойчивые преступные сообщества, занимаются контрабандой, торговлей людьми, переброской через границу наркоты и контрафактного алкоголя, ГСМ, леса, стройматериалов, украденное и награбленное в одной стране – сбывают в другой… Когда-то и кому-то надо же поставить всему этому барьер!

…Послужив в нескольких правоохранительных ведомствах в разных качествах – переводчиком и информационщиком, аналитиком и опером, в результате немыслимых сливаний-разливаний силовых структур неожиданно для себя я оказался в центральном аппарате… МВД. У милиционеров (вот посмеялись бы мы с друзьями-переводягами в молодости, что буду носить милицейские, а затем полицейские погоны!) ваш покорный слуга мягко вырулил на привычную «международку», защитился по профилю в тамошнем ВНИИ, и к пику карьеры дослужился до полковничьих звезд и должности замначуправления. Для пришлого человека из иных систем предгенеральская должность – не так уж и плохо.

Служба «полицейским дипломатом» (а в те времена наше подразделение было самым настоящим ведомственным «мини-МИДом» с отделами, повторяющими структуру мидовских департаментов) оказалась делом непростым, ответственным, но в то же время любопытным, интересным и во-многом привычным.

Привычным, потому как тут подобрался довольно качественный личный состав, с профильным образованием (были даже выпускники «Мориски») и соответствующим бэкграундом, из соответствующих структур, поэтому большинство здешнего служивого люда понимало друг друга с полуслова.

Ответственным – потому что приходилось решать сложные и значимые для страны задачи, называемые общей мидовской формулировкой «обеспечение международного сотрудничества в правоохранительной сфере». Любопытным – потому что довелось вплотную поработать с «большим» МИДом, посмотреть его работу «изнутри», познакомиться со многими «государевыми людьми», коих большинство имеет возможность лицезреть разве что по телевизору.

Интересным – потому что посчастливилось немало поколесить по свету в зрелом возрасте и в добром здравии, когда частые поездки в радость, а не в тягость, и уж, извините, за казенный счет. Помню, как-то попробовал посчитать выезды по штампам в загранпаспортах, так сбился со счету! Оно и немудрено, ведь на одни только заседания оперативных комитетов Совета государств Балтийского моря и Совета Баренцева Евро-арктического региона мотался не менее трех десятков раз…

А непростым – потому «товарищам милиционерам» из других подразделений очень трудно было донести, чего мы от них хотим, и чем, собственно, вообще занимаемся. Они совершенно искренне не понимали: зачем еще нужно в МВД нечто «международное», кроме национального бюро Интерпола? Да и общались с нашими офицерами краснооколышники с явной опаской и недоверием, видя в международниках сплошь комитетчиков да ГРУшников – в общем, чужаков. Совсем, как мы, мазиловские пацаны, видя таковых в детстве в учениках английской спецшколы.

Ну никак не могли милицейские чины поверить в то, что наша задача – безопасность, скажем так, внешняя, и нацелены мы именно на это, а не на раскрытие их внутренних «тем» и «схем» набития карманов с использованием служебного положения. Впрочем, на деле смог убедиться, что далеко не «все легавые – козлы», как мы в юности кричали на стадионе. Есть и среди ментов немало честных, порядочных людей, искренне радеющих за дело и служащих стране не ради выгоды, а по совести и по призванию.

Вдруг вспомнилось (хороший пример для иллюстрации тезы о «чужаках»), с каким восхищением и одновременно ненавистью взирали на меня милицейские генералы, когда на какой-то конференции я обратился к иностранным гостям попеременно на английском, французском и арабском. И как генералы-милиционеры (кстати, для меня так и осталось загадкой, почему среди них было так много этнических украинцев) совсем расстроились, когда, как говорят МИДаки, «на полях» мероприятия, увидели и услышали, что я неторопливо беседую с поляками и литовцами еще и на польском и литовском.

Впрочем, зарубежные коллеги тоже не раз испытывали смешанные чувства, когда мы начинали общаться с ними на родных для них языках, а не на «интернациональном» английском. Помню, какой испуг и недоумение были на лице израильского полицейского атташе с типично «еврейской» фамилией «Кутузов», когда в ходе переговоров я вдруг совершенно непринужденно перешел на иврит для того, чтобы более экспрессивно выразить мысль… (Видимо, от получения «культурного шока» израильтянин потом аж до конца срока своего пребывания в Москве всё слал мне вежливые поздравительные мейлы по случаю всех, даже самых экзотических, российских календарных дат).

…В отеле, расположенном в уютном средневековом каменном здании (надо же – тут старину не рушат!), я посмотрел по телеку вечерние новости и с удовольствием отметил, что и нашим переговорам отвели небольшой сюжет. Ведущий в подводке к материалу, правда, представил всё так, что это, де, колоссальный успех их стороны. Ну да ладно, как говорится, «сочтемся славою», лишь бы дело делалось, усмехнулся я. И довольный, совсем как здешний министр, жмущий мне руку в сюжете, нажал на пульт и, выключив свет, лег пораньше спать.

Завтра предстоял не менее насыщенный день. С утра – визит в роспосольство, где надо было направить телеграмму с отчетом в Москву и переговорить с послом. (Тот будет качать в изумлении головой и дивиться, как это московским и питерским офицерам удалось за месяц-другой проработки вопроса сделать для улучшения наших двусторонних отношений больше, нежели всему посольству и соответствующему мидовскому департаменту и отделу за два десятилетия?). Вечером же, по случаю национального праздника, местный МИД давал прием. Узнав от своих контрагентов-переговорщиков, что в список приглашенных включили и меня, я решил не отказываться, дабы закрепить деловые знакомства в более непринужденной обстановке. И вправду, а чего не сходить да не отведать традиционное питье из ревеня и блюда из салаки?

12

…Прием был готов разразиться, как июльская гроза. У красивого мидовского особняка сквозило оживление. Толпился приглашенный народ. Взад и вперед бродили полицейские наряды с рациями и собаками. Неподалеку дежурили спецмашины, пригнанные «на всякий случай». К зданию то и дело подкатывали лимузины, всё больше с посольскими номерами. Из авто выходили VIP-гости и быстрее спешили внутрь, чтобы не промокнуть – с утра в городе с неба сыпал не то дождь, не то ледяная крошка. По «нордической» традиции при входе и в холлах горели факелы, правда, газовые. Прибывающие прошмыгивали в «сени», разбредаясь по холлу, зимнему саду и внутренним помещениям, где их уже ждали еда и напитки.

Господа были кто во фраках, кто в костюмах, при регалиях. Военные и полицейские атташе прибыли, как водится, в своих парадных мундирах, поблескивая цацками и погонами. Дамы скучали в выходных нарядах – кто в платьях, кто в пиджаках с юбками, кто в брючных ансамблях на новомодный европейский манер в стиле «унисекс» и, в свою очередь, отсвечивали бриллиантами да изумрудами…

Из зимнего сада лилась приглушенная музыка – там интернациональный мини-оркестр, в который для соблюдения политкорректности был включен и чернокожий саксофонист, пытался изобразить какую-то североевропейскую классику – не то Грига, не то Сибелиуса. Меж приглашенными сновали вездесущие юркие халдеи.

Ожидая увидеть на столах, как у прижимистых шведов или датчан, скудное угощение типа солоноватых орешков да сладкого хвороста, я был, признаться, удивлен гастрономическим изобилием – прямо в стиле финнов или даже гурманов-поляков. Местные, видимо, решили поразить иноземную, а заодно и свою, публику широтой балтийской души и наметали на столы всяких «разносолов», в том числе со здешней экзотикой в виде блюд из салаки и селедки в горчичном соусе, ревеня, брюквы и картошки.

Из горячего можно было отведать универсальной курятины в разных видах, опять же салаки, только жареной, запеченной лосятины с клюквой и рябиной. Из горячительного – финской ячменной водки и неплохой местной сорокоградусной, британского джина, «интернационального» виски. Ценители прекрасного могли даже попробовать «северного» вина, понятное дело, не из винограда, а из его здешних заменителей в виде крыжовника и черной смородины…

Государственные мужи, дипломаты, военные и полицейские атташе, гражданские гости, неприметные ребята из спецслужб, журналисты, бизнесмены, спортсмены, артисты – все смешались, теснясь у импровизированный «пюпитр-трибуны». Где-то ударил гонг, и к ней откуда-то привалил человек, чем-то неуловимо напоминающий пингвина, в ослепительно белой рубашке и черном фраке с бабочкой. Поприветствовав всех на местном и английском, человек поздравил с праздником, по случаю которого, собственно, и была затеяна вся эта международная великосветская тусовка, и жестом, как бы символически, объявил начало приема.

Все дружно похлопали ладошками и ушами и стали споро перемещаться к столам. У-ух! И все уже пили, ели, и с умным видом обменивались друг с другом банальными репликами. Потом, насытившись, также неторопливо принялись бродить по залу, водить «жалами» по сторонам, раскланиваясь со знакомыми, и общаться по делу и без. Курящие, махнув первые дозы спиртного, спешили насладиться особо приятным после алкоголя сигарным, трубочным или сигаретным дымком в отведенное (борьба с табаком) место… Одним словом – прием!

В какой-то момент я поймал на себе взгляд высокого статного мужчины, стоявшего в углу, чуть в стороне от народа и лениво поцеживавшего шампанское. Ба! Да это ж сам господин начальник полиции безопасности! Разумеется, я никогда не виделся и не общался с этим херре, но, по фото, внимательно рассмотренным еще в Москве, сразу узнал его. Держу пари, он тоже! Встретившись глазами, мы мило улыбнулись и кивнули друг другу, как старые знакомцы. После чего одновременно, не сговариваясь, в знак, так сказать, взаимоуважения, приподняли свои бокалы. Мол, ваше здоровье, коллега!

Затем, в процессе «бродилок» по залам я перебросился несколькими фразами со вчерашними знакомцами – министром, субтильного вида министерским канцлером, румяным от алкоголя статс-секретарем. Зацепился языком с полицейским начальством из службы охраны общественного порядка, криминальной и экономической полиции, а также молодцеватыми, подтянутыми ребятами-пограничниками, вкратце обсудив шаги по планированию и согласованию совместной приграничной спецоперации.

Причем, с местными офицерами общался по-русски. Оказалось, они его не забыли, и вполне даже были рады восстановить свои разговорные навыки. И ничего – небо на землю не упало! Никто не стал от этого менее ущербным, никто не потерял ни грамма независимости! Переговорив, я отправился к десертному столику и, усмехнувшись, вспомнил занятную историю, как за несколько лет до описываемых событий, мы в Москве принимали одного министра, тоже прибалта…

…Тот, судя по возрасту, естественно, также должен был разуметь «язык оккупантов», но в ходе переговоров, подчеркнуто официальных, говорил с нами, как и все члены их делегации, исключительно на родном. (Предвидя такой оборот, и дабы соблюсти протокол и этикет, мы, с трудом, но раздобыли-таки в МИДе переводчика со знанием требуемого языка).

Впрочем, прибалты несколько раз поправляли постоянно сбивавшегося толмача-мгимошника, и это вместе с улыбками понемногу отогревало лед взаимного недоверия и отчуждения. Холод окончательно сменился оттепелью во время приема, который был организован нашей службой протокола на госдачах в Серебряном Бору. С отличным столом, с грандиозной выпивкой, с ведомственным ансамблем песни и пляски для утехи глаз и услады слуха. Сначала выступил униформенный хор, затем было мужское и женское соло, потом – поющие молодки в кокошниках и крутящиеся девчушки-матрешки. Ну а уж когда появились пляшущие вприсядку бородатые мужики в красных косоворотках с балалайками и дрессированным медведем, бывшие «братья по Союзу» и сами были готовы станцевать какие-нибудь йоксу-бабочку, лабаялг, летку-енку или даже тудалинь с пиебалдзены…

В курилке, в которой в какой-то момент мы оказались вдвоем, уже изрядно поддатый прибалт-министр, почти как Киса Воробьянинов дворнику со Смоленского рынка, вдруг открыл мне душу на вполне приличном русском с трогательным тягучим акцентом:

– Эх, Мика, пляха-муухаа, вот я миниистр, та-аа…

– Что ж, бывает. Очень хорошо, – ободрил я собеседника.

– Да ни фуя кароошего! Кто меня знаает? Кто меня уважаает? Тумаешь, я продержусь польше коода? Та у нас министров меняют, как перчаатки! Подчиненные таже не успеют выучить, как меня зовуут! А вот когда я пыл советский капитаан, служил в каротскоом угроозыске, меня каждая собаака знаала! Та-аа. Вот, – он сжал пятерню в кулак, – где все они у меня пыыли, пляха! Та-аа… Представляешь, если пы остался Сою-юз, я пы сейчас полкан пыл, не меньше, а может таже и кене-раал! Вот это пы та-аа! И дела пы были настоящие! Может пыть, таже в сам ОБХСС перешел пы, чем черт не шуутит, та-аа! А теперь… А-аа! – и министр сокрушенно махнул рукой.

– Да, при Союзе бы многое, чего по-другому было, – согласился я. – У меня, вон, недвижимость была бы в вашей республике. Тетки-то мои у вас после войны жили, помогали поднимать разрушенное хозяйство, потом на ткацкой фабрике работали. Я часто приезжал к ним в детстве…

И я (тоже «расчувствовавшийся» от выпитого) изобразил несколько фраз на родном наречии министра, а также пропел вполголоса куплет из их детской песенки. Видимо, это получилось неплохо, потому как собеседник, всхлипнув, прослезился и приобнял меня. Но, памятуя о новых реалиях, дабы никто не заметил наши внезапно вспыхнувшие ностальгию по СССР и взаимоприязнь, мы быстро отстранились друг от друга и поспешили в зал, не посмотрев больше ни разу друг на друга до конца мероприятия…

Да, мало, мало мы использовали такого рода факторы! Нашу культурную, историческую, ментальную близость. Ведь в девяностые, начале нулевых мы еще не разошлись с теми же прибалтами в диаметрально разные стороны. И был совершенно реальный шанс сохранить их, если уж не друзьями (слишком много у них, увы, накопилось «обидок»), то, во всяком случае, вполне добрыми соседями. Но не врагами же!

Кабы наши МИДаки, кстати, бывшие мгимошники и спец-школьники с вытекающими из детства и юности менталитетом и комплексом собственного превосходства, ну и все другие, кому это положено «по зарплате», не воротили бы чванливо свои физиономии от «мелкотемья» (подумаешь, «рыбоеды», «чудики белоглазые»!), глядишь, и не разъезжали бы сегодня по бывшим питерским курортным поселкам натовские «Леопарды» да «Центурионы»!

Кабы почаще отрывали господа МИДаки свои чугунные и каменные задницы от стульев и работали, работали, работали по балтийскому направлению, не считали его второстепенным и никому не нужным, а, наоборот, очень даже важным и для Северо-Запада страны, и для всей стратегической обстановки, может быть, пьяная немецкая солдатня не закатывала бы рукава на «вермахтовский» манер на бывших советских военных базах и аэродромах, над тамошним русскоязычным населением не глумились бы потомки эсэсовских недобитков, а для наших соотечественников не отменяли бы действие Шенгенских виз, и не ставили бан на границе для любого россиянина.

Никогда, кстати, не понимал, как может быть второстепенным направление, где живет более миллиона русскоязычных людей? Русских, украинцев, беларусов, евреев, татар… Самое многочисленное, между прочим, наше нацменьшинство в процентном отношении во всем зарубежье! Мн-да…

Кабы понимали господа МИДаки и все их «ближние и дальние соседи» – то бишь коллеги из соответствующих «параллельных» организаций, кому по роду деятельности, вроде бы, это положено понимать, всю уязвимость наших северо-западных границ, где Балтийский флот может быть легко заперт на Кронштадском рейде, а до Града Петра натовским ракетам лёту-то всего четыре-пять минут. Кабы осознавали опасность потери последних позиций в сопредельных странах, может быть, Финляндия и больше двух веков (!) нейтральная Швеция не неслись бы, сломя голову, в НАТО, а гогочущие негры-рейнджеры не показывали бы нашим погранцам средние пальцы с крепостных стен Нарвы, города русской воинской славы…

Да что там! И вся Прибалтика была бы сейчас не задворками Евросоюза, где пассионарная часть населения уехала в поисках лучшей доли в Швеции-Германии да Ирландии-Британии, а оставшаяся – потихоньку вымирает, но богатой витриной истиной независимости и умной политики балансирования между центрами сил, используя свое геополитическое положение, себе же во благо и в выгоду, будучи мостом между Востоком и Западом, доя двух коров – и западную, и восточную…

…Полакомившись десертом в виде какого-то пирожного, и испив чашку чая (с чабрецом что ли?), я, хотя прием и был еще в самом разгаре, направился было к выходу. Ну, а чего? «Дела»-то, вроде, все сделал. Можно и в отеле поваляться, телек поглядеть да отоспаться перед отъездом… И тут, совершенно неожиданно, нос к носу столкнулся… со Светкой!!!

13

– Hi, honey! Glad to see You, my dear old friend⁵! – услышал я знакомый голос с традиционным обращением “honey”. Новым в нем был ярко выраженный выговор штатовского восточного побережья.

– Glad to see You too⁶! – от неожиданности ответил тоже по-английски.

– Что же ты не произносишь глупейшее: «Ты ли это, Света?», на которое я должна ответить таким же идиотским: «Да, это – я, как видишь!» – улыбаясь, она перешла на русский.

Совершенно ошарашенный я продолжал хлопать глазами и удивленно глядеть на подругу детства. Она, конечно, изменилась, пополнела, но, скорее не постарела, а «повзрослела» что ли. Светка была в шикарном белом «бальном» платье с вырезом. Ложбину между Светкиных грудей украшало красивое ожерелье из белых камушков, стоимостью даже и не знаю сколько моих годовых жалований…

Довольная произведенным эффектом женщина между тем продолжила:

– Ну приходи быстрее в себя, honey! Вижу, никак не ожидал ты меня лицезреть здесь…

– Да, кхм-кхм, признаться нет. – наконец-то выдавил из себя я. – Были у меня, конечно, нежданные-негаданные встречи… Встретил как-то институтского товарища Вовку Казачкова, может, помнишь его, на берегу Оки в есенинском Константинове, или, вот, Дрыну из параллельного класса в кабаке в Лонгъирбюене на Свальбарде, или знакомую пару на пляже в Римини. Но, чтобы такое! Нет, не ожидал…

– Да, ладно. А мы как в Крыму встретились детьми, забыл? Тоже неожиданно. Значит, Всевышний и сегодняшнюю нашу встречу для чего-то организовал… Сколько же мы с тобой не виделись, honey?

– Хм, да, наверное, четверть века. После той нашей памятной ночи…

– Да-да, – мечтательно вздохнула Светка, сделав губы трубочкой, – были времена…

– Ну, а не слышались чуть меньше. С того вечера, как ты улетала в Вену. Я, кстати, схватил тогда тачку и примчался в «Шарик», но вы уже ушли на посадку…

– Ха, да ты что?! – Светка была искренне поражена. – А я до последнего, всё искала тебя глазами! Даже когда прошли таможенный и пограничный контроль, всё оглядывалась, надеясь увидеть тебя хоть еще раз… Так хотела этого!

– Хм, – грустно усмехнулся я, – аналогично.

– Знаешь, Майки, – вздохнула подруга, – дело, конечно, прошлое, но ведь, если бы ты приехал… Вернее, если бы ты успел тогда, я бы на сто процентов бросилась назад – через все границы и барьеры.

– Наверное, поэтому я так тогда и спешил, – еще раз улыбнулся я, – но опоздал.

– Да, – подтвердила Светка, покачав головой, – опоздал… Ой, да что это мы! Как ты? Что ты?

– Я, эм-м-м… – не зная с чего начать, ваш покорный слуга взял секундную паузу. – Я, Свет, тут, в общем-то, по делу. Представляю, так сказать, Россию-матушку.

– Да я не про это, honey, – поморщилась Светка, – я знаю, кто ты. Слава Богу, интернет смотрю. И в курсе твоих передвижений и профессиональных успехов. В местной утренней газете ты на фото, кстати, очень смешным вышел. Как будто в поклоне согнулся перед их министром. А тот такой большой, важный, толстый… Ни дать, ни взять президент Гинденбург вручает бразды правления новому канцлеру!

– Да, да, я тоже обратил внимание на фото и в выпуске на местном языке, и в русскоязычной версии. Но… Ни фига себе! – немало удивился я. – Ты, оказывается, отслеживаешь мои карьерные метания…

– А что здесь такого? – в свою очередь, удивилась Светка. – Ведь не в каменный век живем. «До чего дошел прогресс – до невиданных чудес». Но, спрашивая, я имела в виду не твою карьеру, а личную жизнь. Как она у тебя сложилась, honey?

Я усмехнулся:

– Да никак. Видимо, как раз из-за того, что карьера, как ты говоришь, «сложилась».

– В смысле?

– А в прямом. Как в той поговорке: между Родиной и женщиной я всегда выбирал Родину…

– Да, да, – покивала головой Светка, – слышала эту поговорку. Её авторство, кстати, приписывают Де Голлю. Не знаю, может, и правда… Только он говорил немного по-другому: «Если перед вами будет стоять выбор между Францией и женщиной, всегда выбирайте женщину». Ну, а всё-таки, что у тебя с личной жизнью? Жены, дети в наличии?

– Жен было аж три. В конечном итоге, правда, не осталось ни одной. Дети, вроде, есть, но, так случилось, что далеко. Я их и не вижу. Один рожден в браке, в этом году в школу пойдет. Второй – на стороне. Не знаю даже точно, мой это ребенок или не мой. Сие равновероятно. Он школу заканчивает…

– Я кого-нибудь из твоих жен знаю?

– Кмх, нет. Пожалуй, нет. Никто из них к нашему колледжу никакого отношения не имеет, и никак с нашими общими знакомыми не связан.

– Ясно. – покивала Светка и тут же кокетливо вскинула бровки. – Признавайся, вспоминал меня, honey?

– Да, – кивнул я, – вспоминал. Но не всегда. Впрочем, знаешь, в какие-то значимые моменты ты обязательно приходила на ум и даже снилась.

– А я часто думала о тебе. – снова вздохнула Светка. – Но уж сложилось так, как сложилось…

– Да, – согласился я, – прошлого не вернуть…

– Ты счастлив?

– Сложно сказать, – пожал я плечами, – в чем-то да, в чем-нет…

– Родители? Живы-здоровы?

– Отца давно нет, еще с конца девяностых – сердце. Мама, тьфу-тьфу, слава Богу, скрипит помаленьку. На пенсии, уже давно. На даче живет почти круглый год, до зимних холодов. А тетя Зина как?

– Ее уже нет – онкология. – вздохнула Светка. – Что ж, как говорится Царствия небесного и дяде Жоре – твоему папе, и моим маме и папе, а тете Вале – доброго здоровья!

– Да… – вздохнул, в свою очередь, и я. – Не знал про тетю Зину. Мн-да, вон оно как всё… Ну, а ты-то что? Какими судьбами здесь?

– А я, как твое фото сегодня в газете увидела, так почему-то подумала, что ты точно на приеме будешь. Вот и увязалась за супругом поэтому на мероприятие. Он где-то среди бизнесменов да госмужей крутится сейчас, дела обговаривает…

– Как, и твой Борис очкастый тоже здесь?! А что вы тут вообще делаете?!

– Да, нет, не Борис. – опять поморщилась Светка. – Причем тут Борис? Он мне уж лет двадцать никакой не муж. Он – в Америке. А я… Э-э-э. У меня три паспорта – израильский, американский и голландский…

– Вот те раз! – в очередной раз удивился я. – Дай переварить… Ну, кхм, раз неизвестный науке муж сейчас бизнес-разговоры разговаривает, пойдем накатим что ли за встречу, по-нашему, по-бразильски, то бишь, по-мазиловски?

– With great pleasure, honey!⁷

И мы направились к столам с горячительным, где официанты либо подливали требуемое гостям в их стопки, фужеры и стаканы, или где можно было взять новый напиток. Я выбрал любимую финскую ячменную водку «Коскенкорву», попросив рыжеватого парня-официанта в элегантном костюме и в белых перчатках налить сразу три «дозы» в один стакан. Светка взяла виски с содовой. Чокнувшись по русскому обычаю (Первую – за встречу! Ап! Ух!), мы продолжили прерванный разговор.

– Ну, так, как же становятся подданными трех государств? – Спросил я. – Просвети друга детства и юности.

– Ха, это, всё «дороги, которые нас выбирают». Думаю, еще и четвертый восстановить паспорт, первоначальный. Вроде, это делают теперь по упрощенной схеме. «Серпастый и молоткастый» я ведь еще при отъезде сдала. Конечно, можно в Москву ездить и по израильскому, у нас ведь теперь безвиз между Израилем и Россией, но по краснокожей книжице всё-таки, согласись, сподручнее. Я приезжала, кстати, пару-тройку раз – могилки у родителей поправить, родню оставшуюся повидать – двоюродных братьев, сестер, то да сё…

– А чего меня не нашла, коли приезжала?

– Да я звонила в первый свой приезд по вашему домашнему. Но тетя Валя, старая «чекистка», наотрез отказалась выдавать твои контакты, сославшись на твою «важную работу» и «ревнивую жену», не знаю, какая тогда у тебя по счету была. А потом телефон ваш чего-то не отвечал… Я хотела, кстати, в Мазилово заехать в прошлый приезд. Думала, может, кого из давнишних знакомцев встретить или соседей, но так и не собралась…

– Вот как! Ну раз ты в нашем районе не была, значит не знаешь, что пятиэтажек старых давно нет, соответственно, и старых телефонных номеров. Те кварталы разломали еще на грани веков. Мы на «Молодежку» переехали.

– Ах, вот оно что!

– Угу. Ну, а потом, чего ж не вышла на связь, когда интерне-ты всякие появились, раз уж ты меня всё равно отслеживала?

– Ой, Майкл, ты, как всегда, недогадливый! Не хотела, чтоб у тебя из-за меня неприятности были. Подумала, тетя Валя, наверное, права, не дав твои телефоны. Связь с иностранкой, туда-сюда…

– Кхм, пожалуй. Хотя сейчас, вроде, другие времена…

– Да в России времена всегда одни и те же, независимо от того, кто у власти! Ну, ладно, может, еще и пересечемся в Москве когда-нибудь. Тем более, я хочу вот внуку родину предков показать. Представляешь, он никогда еще не видел снега!

– ??? У тебя внук?!

– А чего ты удивляешься? Я ж рано родила. Вот, теперь и ранняя бабушка.

– Ну да, помню. Ты ж беременная отъезжала. А кого родила? Я ведь даже не знаю.

– Дочку.

– Что ты говоришь! Как назвали?

– Назвали вполне интернационально – Хелен. Лена. А внука зовут Арье.

– Кхм, еврейское имя.

– Понятное дело, – улыбнулась Светка. – мы ведь все евреи.

– То есть?

– Ну мы тогда, после отъезда из Союза, всё-таки в Израиль поехали. Борис, поскольку у него мама еврейка, там сразу «кошерным» иудеем стал. А я, дабы, у ребенка все соответствующие права были – у евреев же, знаешь, национальность по матери считается, гиюр прошла, ну – обряд посвящения в иудаизм. По паспорту я вообще теперь Рахель…

– Офигеть! Выходит, неспроста ты в «еврейской» спецшколе-то училась! – только и смог вымолвить я, уже и так немало ошеломленный Светкиными перипетиями. Во, блин, занесло мазиловскую девчонку!

В мозгу в ассоциативном ряду вместо библейской праматери или израильской поэтессы времен британского мандата всплыла вдруг совершенно другая Рахель – из полублатной одесской песенки: «Рахеля, чтоб вы сдохли, вы мне нравитесь! Я жить без вас, Рахеля, не могу…».

Я усмехнулся. А Светка между тем вытащила из сумочки смартфон и, листнув пару электронных страниц, «предъявила» семейную фотку, на которой была изображена она, молодая белокурая девушка, похожая на Светку в юности, и черноволосый кучерявый улыбающийся мальчуган лет четырех-пяти.

– Красивые! – искренне восхитился я. – А дочка чем занимается?

– Ой, она у меня художница! Иствудскую художественную школу окончила. В Париже выставляется, в Иерусалиме…

– Офигеть! – еще раз поразился. – Ну что, по второй?

(За здоровье! Ле хаим! Дзинь! Ух! Брр! Хорошо!)

– А твоих не покажешь, honey?

Я развел руками:

– У меня кнопочный. Нам нельзя смартфоны-айфоны всякие иметь…

– Понимаю. Чтобы враг не пробрался в телефон, как мальчик Бананан? Тебя, видимо, по этой же причине ни в одной из известных мне соцсетей нет, правильно?

– Именно так, – кивнул я, и мы рассмеялись.

– Ну, не беда. Если что, меня всегда в Фэйсбуке найдешь, – сказала Рахель-Светка.

– Хорошо. А потом? Как складывалось у тебя потом, после Израиля?

– Ха-а! Как вместо оранжевых «теудат зеут», ну, типа внутренних удостоверений личности, мы получили синие «дарконы» – загранпаспорта, то всё-таки перебрались в Штаты. Название городка тебе ничего не скажет, он в штате Нью-Джерси, неподалеку от Филадельфии. Почему переехали? Борис боялся идти в ЦАХАЛ – Армию обороны Израиля. Тогда как раз очередная заваруха с палестинцами намечалась, и он всё по врачам бегал, думал, как откосить. А в Америке дядя его нам помог осесть. Бориса к делу приставил, к ювелирке, меня в колледж устроил, между прочим, русский преподавать. Гражданство, кстати, успели оформить без проблем, потому что еще СССР был, и мы под какие-то там квоты подпадали и соответствующие законы. А потом…

Светка отхлебнула виски, выдохнула и продолжила:

– Не заладилось у нас с Борисом что-то. Я, если честно, и так-то его не особо любила – просто боялась в девках засидеться. А он, паразит, в Америке этой, загулял с шалавой малолетней из Черновиц. О-о, honey, ты себе не представляешь, румынские еврейки – это что-то с чем-то! А я в колледже нового своего встретила – Марка…

Я усмехнулся и тоже сделал глоток:

– Кхм, эка! Марк, значит, теперь… Как там в классике? «Марк Аврелий – не еврей ли?»

– Ну да. Тоже Еврей. Только голландский…

– Что ж, видно, судьба у тебя такая… А новый твой кто по жизни-то?

– Он – айтишник, они там в Америке оборудование какое-то внедряли. У них фирма транснациональная, по всему земному шару бизнес ведет. Вот мы с Ленкой, плюнув на всё, к нему в Амстердам махнули потом, как он в Европу вернулся. Марк хороший мужик оказался, заботливый… Хотя Борис не хотел, конечно, дочку отдавать. Не просто пришлось… Голландцы с англичанами вот помогли из Штатов тогда выехать, у Марка связи очень большие.

Я уже без тостов допил водку и поинтересовался:

– Ну а как тебя на балтийские-то берега занесло?

– Да всё также, как и всегда. При муже. Их фирма тут, в странах Балтии, цифровизацию помогает проводить. Марк постоянно сюда мотается. Вот, прошусь, чтобы мозги проветрить, иной раз и меня с собой брать…

– Да… – покачал я головой в удивлении. Ну и развороты у тебя! Ни один писатель такое не выдумает… Получается, ты у нас дважды, нет, трижды предательница!

Я это сказал в шутливом и даже вполне доброжелательном тоне. Но Светка вдруг переменилась в лице. Она вспыхнула. По щекам ее пошли красные пятна.

– Знаешь, Майкл! Выбирай выражения! Ты не со своими подчиненными! – неожиданно зло и презрительно отрезала женщина.

Настрой ее резко изменился. Светка резко отстранилась от меня, и между нами в один миг возникла натуральная необоримая стена. Похоже, подруга ожидала подобного выпада с моей стороны. Ничем другим моментальную перемену я объяснить не мог.

– Да ладно, что ты завелась? Это же я так, шутя, – попытался сгладить ситуацию я и повести разговор в прежнем русле.

Светка залпом допила свой вискарь и усмехнулась:

– Honey, я ведь не один раз рисовала в своем воображении нашу встречу. И решила для себя, если ты скажешь мне нечто подобное – сразу уйду!

– Да что ты в самом деле? – заканючил я как Копченый из «Места встречи». – Чего не скажешь в шутейном разговоре?

Но Светку уже было не остановить:

– Я – все свои пятьдесят лет только и делала, что обеспечивала семейный уют и безопасность! Сначала, слушаясь во всем маму, делая всё, что она скажет. Потом, ухаживая за больным отцом. Потом в своей утробе вывезла будущую дочь из больной страны туда, где ей будет комфортно и безопасно. Затем увезла от ее папашки, оказавшегося негодяем, к доброму, заботливому человеку, который смог создать нам весь быт и комфорт. Растила дочь, дала ей образование, выдала замуж. Теперь забочусь еще и о внуке, чтобы и у него не было проблем в жизни… Думаешь, там так всё однозначно супер, в Пидер-ландах этих? Как бы не так! А ты мне тут такое говоришь…

Она тоже допила свой стакан, поставила его на поднос прошмыгнувшему мимо нас халдею и продолжила:

– Предатели, Майк, это – не я, это – другие. Это моя мать, предавшая моего папу, своего мужа. Это мой бывший благоверный, предавший меня, дочь, своих будущих внуков. Предатели – это вся та переродившаяся партийно-номенклатурная сволочь, все те, кто разрушил и уничтожил нашу страну, превратил жизнь в ней в сущий кошмар, кто вынудил меня и миллионы мне подобных уезжать с родины! Предатель – это, в конце концов, ты, honey! Да, да, ты, кто не рассмотрел, не оценил мою любовь! А я любила тебя всю свою жизнь, с того самого момента, как заснула у тебя на плече в Крыму. Сначала наивно, по-детски, затем, по-девически… В моих грезах в образе возлюбленного всегда являлся только ты, Майкл. Я стеснялась тебе признаться… А ты, а ты…

Светка всхлипнула и смахнула навернувшеюся слезинки:

– Ты унижал меня, размазывал по стенке, рассказывая о своих бабах! А потом и вовсе растоптал мою любовь, когда я от безысходности собралась замуж – да, да, милый, все, абсолютно все девушки хотят замуж, хотят детей от любимого – и, не зная, как растопить твой лед, предложила тогда тебе свою девственность, то есть всё, что у меня было…

Светка беззвучно расплакалась, но быстро взяла себя в руки. Это была уже не та, молодая девушка, рыдавшая у меня на груди, от того, что ее не приняли в институт, или в «Ярославне» – после памятного разговора, а взрослая, владеющая собой женщина… Она улыбнулась и элегантно подала мне руку, произнеся расхожую фразу из «Терминатора»:

– And now hasta la vista, baby⁸!

От неожиданности я пожал поданную мне руку и, чуть поклонившись, сказал почему-то на иврите (для экспрессии что ли, а может, чтобы напоследок подколоть Светку?) единственно возможное в той ситуации:

– Ани мэод мэвакэш слиха⁹, Рахель…

– Да, ладно, проехали. Бог простит! – это были последние слова, услышанные мной от Светки, которые означали окончание нашей неожиданной встречи, а, скорее всего, и вообще, всего нашего несостоявшегося, в общем-то, хоть и длившегося десятки лет, романа…

Она увидела в толпе гостей кого-то из знакомых и, помахав рукой, поспешила в его сторону, оставив меня с пустым стаканом в руке. На прощание Светка подарила вежливый полупоклон и холодный взгляд, в котором не читалось никаких чувств – ни любви, ни ненависти, вообще ничего! Наверное, таким взгляд должен был стать у Кая, если бы тот, по заданию Снежной Королевы, сложил из льдинок волшебное слово «Вечность»…

Я машинально побрел в курительный угол, дабы получше осмыслить произошедшее. Встреча была настолько неправдоподобной, а вся ситуация – такой сюрной, что невольно подумалось: а не подстава ли это со стороны местных «контриков» с пока не ясной целью? (Профессиональная деформация личности!) Даже глянул в сторону начальника полиции безопасности, которого не терял из вида весь прием. Нет, тот совсем не смотрел в мою сторону, лениво обсуждая что-то с американскими джентльменами, судя по звездно-полосатым значкам на лацканах их пиджаков. Осторожно оглядевшись, констатировал, что и ни у кого из присутствовавших тоже интереса к моей персоне не наблюдалось. Во всяком случаем, явно…

…В отеле я долго ворочался и никак не мог заснуть. Всю ночь мне снились горы, невысокие, как Крымские в той памятной детской поездке. На одной я видел Светку, на другой ощущал себя. Между горами был перекинут небесный мост – радуга, но ни подруга детства и юности, ни я так и не решились на него ступить и приблизиться друг к другу…

14

…Прошло еще пол четверти века. Следом за «лихими девяностыми», поманив надеждой на лучшее, промчались разудалой купеческой тройкой, запряженной гнедыми скакунами, «тучные нулевые». И скрылись за горизонтом, будто и не было вовсе. Пронеслись на вороных переломные десятые, с их противоречиями, радостями и невзгодами, с их Крымской весной, так и не ставшей весной Русской. Вздыбленным Конем Блед встали тревожные двадцатые, сначала потравившие планету моровым поветрием, а затем громом пушек и взрывами ракет возвестившие о начале крушения ставшего привычным мира…

Снова изменилась страна, пока, правда, не ясно, в какую сторону. Значительно, в каких-то районах – до неузнаваемости, изменила свой облик и Москва. Где-то подновилась, прихорошилась, а где-то лишь оплиточилась и обордюрилась. В результате процесса, почему-то названного «реновацией» и «комплексным развитием бывших промышленных территорий» где-то выросли вполне приличные здания, а где-то – совершенно жуткие громады в стиле депрессивных «термитников» Южного Бронкса…

С тоской и досадой гляжу, как пришлые «эффективные менеджеры», которым глубоко безразлично всё московское, и которые относятся к российской столице в лучшем случае, как к территории для выколачивая бабла, рушат вполне добротные еще дома, «утилизируют» последние заводы и фабрики, НИИ и рынки, стадионы и кинотеатры, сады и скверы, другие объекты прежней инфраструктуры, громоздя на их месте очередные кварталы «человейников», мегамаркеты (деньги неси!) да центры развлечений (веселись, дурачина!).

Изображая бурную деятельность, переименовывают они устоявшиеся названия, перекраивают привычные транспортные маршруты, путая людей, «оптимизируют» и «благоустраивают» некогда удобную городскую среду, курочат дворы и улицы, сводят зеленые насаждения, мостят плиткой, заливают бетоном и асфальтом последние клочки живой земли, протягивают магистрали в никуда, запускают очередные экспрессы-«пустовозы», превращая некогда цветущий «город-сад» в глобалистский «мегаполис-ад», урбанистический монстр.

Словно гигантский олень-оборотень из северных сказок проскакал по Москве, руша всё и вся на своем пути, переиначивая привычный ход событий и порядок вещей на чуждый лад, в угоду злым магам и чародеям сумрачной Похъёлы, страны Вечного Льда и Холода, одержимых идеей «осчастливливания» человечества…

Уже не таясь, в нашумевшей швабовской книжке они прямо описывают, какой вариант «счастья» готовят человечеству в этот раз: переход на «зеленую энергетику», запрет животноводства и синтетический корм, аренду вместо собственности и «гарантированный доход», повальную цифровизацию, поголовную вакцинацию от всех недугов вместо реального здравоохранения, отмену наличных денег, «гендерное» равенство и легализацию перверсий, контроль над рождаемостью и регулирование численности населения, перемещение его в «человейники» городов-гигантов с постановкой под тысячи видеокамер, систем опознавания лиц для реализации программ жесткого цифрового контроля и «соцрейтинга».

А конечным итогом сего «великого обнуления и перестройки» объявляется создание «нового вида человека» (считай – биоробота). Вот так вот, без всякой конспирологии. Чем вам не очередной коммунизм? Красота! Живи и радуйся, да славь «великого игемона!». Правда, этот «коммунизм» больше похож не на то, что описывали классики, а на строй планеты Торманс, который гениально прозрел в своем романе-антиутопии «Час Быка» Ефремов, но это нюансы…

…Вместе с Москвой изменилась и родное Мазилово. От бывшего подмосковного села не осталось и следа. Из тихого, спального района столицы оно превратилось едва ли не в Центр, а что – всего-то двадцать минут на метро до Кремля! Потихоньку досносят местные «хрущобы», на месте которых возводят высотки. По три-четыре пятиэтажки поместилось, к примеру, в страшенных махинах на Малой Филевской, за «кислотную» расцветку прозванных в народе «Попугаем» (в оранжево-желтых тонах) и «Крокодилом» (в зелено-салатовых), где до сих пор в подъездах стоит стойкий запах стройки, и то и дело ломаются лифты…

Поменялся социальный состав мазиловцев: «градообразующее» для Филей-Мазилова предприятие – Завод имени Хруничева едва пыхтит. Разваленный «реформаторами» он переместил большинство своих цехов в регионы. Хруничевские знакомцы рассказывали, когда к ним года два назад поступил заказ, так с фонарем не могли отыскать токарей с фрезеровщиками! Мн-да… Другие нынче в почете профессии – таксисты да продавцы-кассиры, «менеджеры по выдаче заказов» да дворники с осточертевшими всем тележками, едовозы да водоносы на несущихся велосипедах и электросамокатах, почему-то едущих по пешеходным тротуарам…

Соответственно, и национальный состав мазиловцев претерпел изменения: славянских лиц всё меньше. Другие жильцы обитают ныне в покинутых «коренными» и доживающими последние годы пятиэтажках. Всё увереннее ведут себя они в конфликтных ситуациях, всё чаще заявляют, что приехали сюда «жить не вместе, а вместо».

…За ту приграничную операцию рассказчик был представлен к госнаграде. Успех мероприятия был столь очевиден, что о нем даже в сводке событий, докладываемой Президенту, говорили, нашлось место для пары строчек. Но награда так и не нашла своего «героя»: представление затерялось где-то в инстанциях, и отцы-командиры ограничились грамотой. Впрочем, я не в обиде – к тому времени и так уже был обвешен цацками, как новогодняя елка или поздний Брежнев!

А вот бывшие «братья»-прибалты вашего покорного слугу наградили! Полицейским крестом «За заслуги». (Московские коллеги потом всё цокали языками, дивясь диковинке, и норовили ее потрогать). От душевных щедрот, впрочем, и наши начальники выделили прибалтийским визави ведомственные медали «За содействие». Помню, ездил по знакомому маршруту и лично прикреплял их к мундирам тамошних отличившихся полицейских и пограничников. (Любопытно, кстати, как сие аукнулось прибалтийским офицерам годы спустя, в свете известных всем последующих обстоятельств? Небось, запрятали русские награды в самые дальние сундуки, а то и вовсе выкинули в Балтийское море?)

…В «биг боссах» я сильно долго не засиделся. Как там в киноклассике? «Пулям и начальству не кланялся, поэтому в генералы не вышел». Вероятно, слишком много самостоятельности демонстрировал там, «где не нужно», да «наказуемую инициативу» проявлял. До сих пор помню, как на межведомственном совещании в МИДе в преддверии визита бывшего Гаранта к одному из самых больших «друзей России» – херре Столтенбергу выступил о недопустимости передаче норвегам спорной акватории Баренцева моря, богатой рыбой и природными ресурсами. Поморщившись, меня тогда в момент осадили МИДовские шишкари:

– Вы ведь, уважаемый, из МВД? Вот, внутренними делами и занимайтесь, а не лезьте туда, где ничего не смыслите! От вас вообще нужны только предложения по субстантивному наполнению да справочные материалы в рамках российско-норвежской двусторонней «правоохранки» и Совета Баренцева Евроарктического региона.

Напрасно пытался апеллировать я к господам-дипломатам (к слову, бывшим мгимошникам и спецшкольникам), что как раз-таки являюсь экспертом в заявленной «теме», и даже защитился по системам обеспечения внутренней безопасности стран Северной Европы. Куда там – и слушать не стали!

Всё вышло, как в прусовском «Фараоне»: «Разве непосвященные в силах понять все тайны мудрой политики вечно живущего Рамзеса XV?» Ну а несогласие с «линией партии», естественно, не забывается. Поэтому вначале был переброшен на более «безопасное», белорусское, направление, а затем, после ведомственного реформирования и переформатирования милиции в полицию, и вовсе отправлен на «аэродром сбитых летчиков». Так что дослуживал уже в кадрах, традиционном почетном отстойнике. Хотя, отвечал, вроде бы, тоже за международку, но менее масштабную – за связи с зарубежными полицейскими академиями, подготовку и переподготовку иностранных курсантов и отечественных миротворцев. Инспектировал учебные центры да миротворческие полицейские контингенты, задействованные в различных международных миссиях по линии ООН и ОБСЕ…

Из Осло, кстати, сообщали, что там после неожиданного подарка в виде всей спорной акватории Баренцева моря, в честь победы без единого выстрела над Ваньками-простаками произвели праздничный салют. Норвежский премьер Столтенберг, бывший лидер молодежного крыла Рабочей партии и комитетский, якобы, «агент Стеклов» (по иронии судьбы, будущий генсек НАТО!) по этому поводу лихо отплясывал, а вся местная «элитка» недели две пила-гуляла, потребляя свой вонючий картофельный аквавит (самогон – самогоном!) в совершенно немереных количествах…

Мн-да… Много воды утекло с тех пор. Который год в отставке… Кто на что тратит свой дембельский «золотой парашют». Я, к примеру, потратил его на путешествия. Проехался по местам «боевой славы». Уже не торопясь, вдумчиво постигал тамошние архитектурные и природные красоты, наслаждаясь неторопливым размеренным ритмом местной жизни, сосновыми борами, дюнами и гранитными скалами… А после опускания очередного железного занавеса, сначала санитарного, а затем и политического, засел на даче, как и все отставники.

В своем дачном домике вдалеке от столичного шума сижу с любимым котом Мурчиком породы «мазиловская подвальная», разбираю старые вещи, семейные архивы. Пописываю спортивные статейки да книжечки, занимаюсь переводами. Вот, сделал и издал небольшую антологию вепсских поэтов! Время от времени пролистываю старые фото, вспоминая насыщенную событиями и людьми службу…

Мелькают на экране ноутбука континенты, страны, города, лица друзей и врагов, нейтралов… Иной раз думаю: а со мной ли происходило это? Ведь сегодня, в новых обстоятельствах, сие так далеко от реальности, что картинки прошлого – словно виды исчезнувшей в результате ядерного апокалипсиса планеты Фаэны из фантастического романа Казанцева…

Не проходит ощущение, что мы, в смысле все мы – по обе стороны железного занавеса – упустили в те годы грандиозный шанс сделать наш мир более безопасным и справедливым. Почему не пошли в будущее вместе? Нет, не путем леваков-глобалистов, стремящихся к унификации всего и вся, чтобы было легче управлять вненациональной оцифрованной биомассой, а во всем нашем многообразии, со всеми особенностями и отличиями. Ведь истинное единство – именно в многообразии, как справедливо подмечали еще древние латиняне.

Да… Всё, ну или почти всё, осталось в прошлом… Схоронил брата, затем кузена, погибшего в Донецке. Другой кузен – одессит, погиб на противоположной стороне «линии соприкосновения» (одесская родня давным-давно боится выходить на связь, узнаешь про них лишь из мониторинга соцсетей).

Потерял мать, поверив эскулапам, которые заверяли, что смогут помочь ей справиться с ковидом… После трех дней терапии в ковидарии одной из клиник, будучи профессиональным медиком, она успела адекватно оценить формы и методы лечения, «уход» за пожилыми пациентами и свои шансы на возвращение. («Ниночка, сестренка, за целый день никто ни разу не подходит! Даже стакана воды не дают! Стариков просто умертвляют…»). Я не сужу тех маминых коллег. Бог им судья! Хочется верить, что не было никакого злого умысла, а был неписанный врачебный закон: спасают более молодых, зашиваются, всем помочь не успевают…

Перед неизбежным переводом в реанимацию, где могучий от природы организм мамы еще пять дней боролся с болезнью, она успела, до того, как отобрали телефон и нательный крестик («С украшениями нельзя!»), позвонить родным и попрощаться, сказав, что никого ни в чем не винит, у всех просит прощения, всех прощает и благословляет…

Мама, мамочка… Прости меня, что ничем не сумел помочь тебе, как ты мне когда-то в юности! Ведь сам валялся в полной отключке от той очень странной во всех смыслах заразы. И даже не смог проводить тебя в последний путь. Еле-еле тогда выкарабкался, месяц потом учился заново дышать и ходить.

С детьми практически не вижусь, контакт, увы, так и не налажен… Жены, женщины? От кого-то ушел сам, кто-то, соответственно, бросил меня. Потому что между страной и женщиной всегда выбирал страну – ведь присягают лишь раз. Да и кто бы из жен стал терпеть мужа, который вечно занят на службе практически без выходных и отпусков, а дома бывает лишь с часа ночи до шести утра…

Что в остатке? Скудная пенсия (в отличие от чисто военной, полицейская по размеру оказалась не сильно больше гражданской), неумолимо подбирающиеся старость и возрастные недуги, одиночество и чувство «никомуненужности»… Но вместе с тем приходит и мудрость, укрепление веры в непостижимый промысел Всевышнего, примирение с ближними и самим собой, осмысление пережитого. Всё ли удалось сделать? Если удалось, то должным ли образом? Есть ли, о чем жалеть, стыдится чего-то? Можно ли еще чего-то желать? Ведь даже по кодексу самураев служивый человек после пяти двенадцатилетних циклов должен удаляться от мирских дел на природу, и предаваться миросозерцанию, написанию мемуаров и сложению хокку и танка для передачи жизненного опыта молодым…

Светка… Всё чаще приходит она мне сегодня на ум. Предательница ли она, как я ненароком бросил ей во время последней встречи даже не в укор, а так, полушутейно? Формально, с точки зрения большинства, пожалуй, да. Ведь она бросила родину, мать, родных. Поменяла веру. Затем поменяла второе «отечество» на другое, потом – на следующее…

Вместе с тем она ведь не поливала грязью ни страну исхода, ни страны, где она и ее потомство жили после, в отличие, скажем, от некоторых нынешних пропагандистов. Эти ребята, уехавшие в конце советских времен по «еврейской линии», но не доехавшие до Израиля, а осевшие… у немцев, у меня почему вызывают особое чувство брезгливости. Еврей-эмигрант в Германию – это вообще какой-то запредел! И теперь вся эта хевра ушатом льют дерьмо на приютивший их край, рассказывая, как им, бедным, плохо живется. Мужички, если там всё настолько ужасно, так откажитесь от их гражданства и возвращайтесь на родину! Тут на десятилетия вперед хватит работы восстанавливать то, что развалили горе-реформаторы…

А Светка, выходит, если копнуть глубже, никакая и не предательница. Следовала, как и полагается добропорядочной жене, сначала за одним мужем, потом за другим. Хотела своим детям и внукам лучшей доли… Секретов-то никаких она никому не выдавала и не шпионила в пользу всяких разных супостатов. А что уехала… Да просто время такое было, и так складывались обстоятельства. Но тогда, получается, «обстоятельствами» можно оправдать что угодно. Как там в «Бумере», помните? «Не мы такие, жизнь – такая!». Мн-да… Нравственный выбор всё равно в каждом конкретном случае – конкретен, и остается за каждым конкретным человеком…

Светка, Светка… Иной раз я спрашиваю себя: а любил ли я ее когда-нибудь? Пожалуй, нет. Дорогб ли мне была эта девочка, девушка, женщина? Однозначно, да. Виноват ли я перед ней? И да, и нет. Это ведь, как она говорила, из разряда доруг, которые выбирают нас, а не которые выбираем мы…

Изредка приезжаю в Мазилово, гуляю вокруг пруда, по окультуренному Оврагу, где настелили мостки и сделали пешеходные дорожки с фонарями, по вымощенному плиткой Филевскому парку. Смотрю на места, где в детстве играли, катались с горок, где в юности слушали соловьев и сиживали у костра. Вглядываюсь в лица мазиловских прохожих, и к своему ужасу в некоторых старушках вдруг узнаю своих однокашниц-старшеклассниц, предмет мальчишеских вожделений и эротических фантазий… И всё размышляю: а как бы сложилась жизнь, моя и Светкина, если бы я в далекой юности разглядел и оценил ее любовь, ответил ей взаимностью? Может быть, Светка стала бы для меня тем крепким тылом, которого мне так не хватало всю жизнь, а я для нее – той опорой, «обеспечителем» быта и безопасности, которых она упорно искала? И ей не пришлось бы ни изменять, ни предавать, ни, скажем более мягко, бежать из страны, бросать тут всё, менять веру предков, если бы рядом с собой она чувствовала твердое мужское плечо? Может быть, прожили бы мы с ней душа в душу, и сейчас наш дом был полон достатка, радости и детского смеха? Как знать, как знать. Но сложилось так, как сложилось…

Вы скажете, старый осел, а что же ты не нашел свою несостоявшуюся любовь потом, после той прибалтийской встречи? Она же сказала тебе, дураку, что всегда найдешь ее в Фэйсбуке! Ха! Как же, найдешь! Ведь я даже не знаю, под каким она ней-мом или ником! Мне не ведомы ни ее гиюрская фамилия, ни голландская. Спросить не успел, а по девичей гуглить – сродни поискам в одесском бюро справок тети Цили, пережившей трех мужей, и уехавшей к четвертому в Николаев…

Светка, Светка… Вдруг ты прочтешь эту маленькую повесть о нас? Эту исповедь о нашей яркой, но несостоявшейся любви? И тогда ты поймешь, что, несмотря на все крутые повороты, ты также всегда была в моем сердце! Ведь, как мудро говорили древние, дорога, по которой ты не пошел – тоже твоя… Пусть у тебя, honey, всё будет хорошо!

Нарва-Йыэсуу – Ийзаку – Хельсинки – Москва, 2017–2022

Санька-голубятник

Санька… Его всегда все у нас звали именно так, попросту. И в детстве, когда в овальных сандалетах на босу ногу он бегал, гоняя голубей, во дворе двух новых тогда пятиэтажек, выстроенных на месте снесенных мазиловских изб. И в школе, где он стал едва ли не главным голубятником – следом за Кидяем, признанным окрестным корифеем «голубиного промысла».

Помню, старшие ребята весьма увлекались им: после уроков бежали в голубятни, к своим питомцам, меняли, продавали этих красивых, элегантных птиц, искали какие-то редкие породы… В конце шестидесятых – начале семидесятых эта особая городская субкультура постепенно сходила на нет, но голубиные клети еще прятались в тенистых углах Оврага, в зоне отчуждения железной дороги и в кунцевском яблоневом саду, описанным Гайдаром в «Тимуре»… (Его остатки на давыдковской стороне железной дороги, кстати, лишь недавно были почти полностью вырублены «багоустроителями» под прокладку «дублера Кутузовского»).

Санькины родители, да и соседи по хрущевке его увлечения не одобряли. «Опять ты притащил в дом эту заразу!» – бывало, ворчала тетя Маша, Санькина мама, когда сынок, радостно хлопая глазами, волок в родительскую квартиру на пятый этаж очередную клетку с какими-нибудь гривунами или турманами. «Имейте в виду, Марья Петровна, – вступала в разговор Софья Абрамовна из пятьдесят восьмой, – ваш отрок таки уже весь чердак под свое хобби освоил! Голубятни же есть! И ему мало? А птички ваши, между прочим, сруть и сруть на голову! Фу-фу, гадость какая…»

«Да какая же они зараза? Какая гадость?! Вы посмотрите, какой у них окрас, какие клювики, как они держат головку!» – ответствовал вымахавший за лето на две головы Санька, искренне недоумевая, отчего взрослые не понимают красоту и благородство этих сказочно великолепных и смышленых, на его взгляд, пернатых…

Санькой наш герой остался и повзрослев, когда перед призывом в армию, так же, как и многие его ровесники, в олимпийском восьмидесятом пошел на «Хруничева», где трудились отцы, познать, почем фунт рабочего лиха… Впрочем, и своего голубиного увлечения он не бросил: по выходным пропадал в Калитниках, на знаменитой московской Птичке, где у него тоже было постоянное «рабочее место».

…В армии долговязый Санька угодил в десант, а оттуда – в Афган, где, согласно официальной пропаганде, наш «ограниченный контингент» тогда усиленно рыл арыки и высаживал деревья, помогая соседям строить социализм с «азиатским лицом», а на деле же постепенно втягивался в местные межпартийные разборки и гражданскую войну, вскоре по уши завязнув в ней на целое десятилетие…

Санька вернулся домой сразу после инцидента со сбитым корейским лайнером. На дембельском кителе его под сержантскими погонами и аксельбантами красовалась медаль «За отвагу». Был он молчалив и строг. Про войну ничего не рассказывал. Выкатил друзьям ящик «андроповки», послушал дворовые новости, новые альбомы рок-групп и песни под гитару. С утра прошелся по району, посмотрел возведенные на месте снесенных голубятен новые дома. И… запил. Что раньше за ним никогда не водилось.

Скажете, эка невидаль! Подумаешь. Прибила парня гражданка, да и только. С кем не бывает? Оно, конечно. Только запил-то Санька круто. По-настоящему, по-русски. Пил до весны, не просыхая. Пил до блевотиков, до обоссушек и поваляшек. Пропил и привезенные из Афгана собранные на дембель сослуживцами чеки, и среднеазиатские сувенирные вазы да блюда, и шапку-муджахедку вкупе с черно-белым клетчатым платком-кашидой. И даже свои довоенные фотоальбомы со всеми породами голубей, которыми когда-то очень гордился…

Тетя Маша только всплескивала руками: «Слава Богу, отец не дожил видеть сына в таком непотребном виде!». Соседи сочувственно вздыхали, видя, как пьяный Санька в бушлате на голое тело ползет к себе на пятый этаж, а Софья Абрамовна, пережившая ужасы гетто, горестно шептала: «Войну, войну в себе глушит, болезный…».

…Санька прекратил пить так же неожиданно, как и начал. Тетя Маша только перекрестилась. Выйдя из запоя, Санька помылся, побрился, сходил в Покровские бани и отправился прямиком в военкомат. Там оформил нужные бумаги, взял характеристики, рекомендации, и к означенному сроку поехал в Рязань, поступать в училище ВДВ…

Уехал, как потом выяснилось, Санька надолго. Среди Санькиных друзей детства, которые повзрослевшие и погрузневшие, еще много лет, как и в школьную пору, собирались по вечерам во дворе, за доминошным столиком, или в беседке заброшенного детского сада, про него говорили – мол, женился, окончил училище, стал лейтенантом, потом старлеем… Снова воевал в Афганистане, потом после вывода оттуда наших войск, когда вместо пылающего зарубежья «горячие точки» стали появляться внутри Союза, служил в Закавказье, Средней Азии, Прибалтике…

Когда же Союз распался, Саньку видели во дворе во время похорон его мамы – Марьи Петровны, которая в одночасье умерла в очереди за гуманитаркой… Рассказывали, что Санька был с женой, в погонах капитана, худ, зол и сед… Он, словно не видел ничего вокруг себя – только беззвучно матерился и мотал головой.

Потом Санька снова пропал на несколько лет и окончательно вернулся домой после Первой Чеченской, но уже без жены и без ноги. Кроме увечья, герой нашего повествования получил и контузию. С тех пор, и раньше-то немногословный, он практически никогда больше не говорил, улыбался нечасто, трудно выживая на пенсию по инвалидности.

Санька, как это ни странно, быстро научившийся ходить на протезе, а когда было лень его надевать, с грохотом спускавшийся со своей верхотуры на инвалидной коляске, выбирался из дома изредка – только в магазин, в храм и… на кормежку голубей, которые, как в детстве и юности, снова стали Санькиной отдушиной. Только уже не породистые, редкие, а обыкновенные сизари, которыми пока что полны методично уничтожаемые пришлыми миллиардерами-урбанистами столичные дворы…

Лишь когда увечный седой ветеран кормил их пшеном или перловкой, то преображался в прежнего Саньку. Взгляд его светлел, делался осмысленным, он улыбался чистой, какой-то прямо-таки детской улыбкой.

Гастарбачьи отпрыски, которые постепенно вытеснили наших детей и внуков из хрущевских дворов по причине низкой рождаемости коренного населения, бегали за Санькой, дразнили полусумасшедшего голубятника и кидали в него снежками или комьями земли. Санька на них совершенно не обижался. Оглаживая седую бородку, он лишь улыбался, шутливо грозил пальцем и повторял на фарси: «Дрыш, бача, харам! Стойте, ребята, нельзя!»

…Санька ушел из жизни неожиданно, также, как и его мать – в одночасье, на Сретение, как раз на очередную годовщину вывода советских войск из Афганистана. Умер тихо, по-христиански, сразу после посещения Знаменской церкви близ старинной усадьбы Нарышкиных, помолившись и причастившись. Проводивший его до квартиры друг детства, тоже бывший офицер, и тоже бывший афганец, пошел ставить на кухню чайник – попить чайку (Санька после вторичного возвращения из армии спиртного больше в рот не брал ни капли) в честь христианского праздника и окончания Афганской войны, а как вернулся в комнату – прилегший отдохнуть Санька уже не дышал.

…Рассказывали, когда санитары выносили его из дому, чтобы на вызванной милицией перевозке отправить в морг, окрестные голуби долго кружили над ней, а потом целых два квартала летели до самого скорбного корпуса 51-й больницы…

Через два дня тело Саньки выносили из краснокирпичного, под цвет запекшейся крови, морга, уже положенное во гроб, к крышке которого по армейской традиции была прибита офицерская фуражка. Как старшему офицеру военкомат прислал покойному похоронную команду из солдатиков и старлея для отдания последних воинских почестей. Кто-то поднес два венка – от Вооруженных Сил и от друзей детства и соседей. На атласных подушечках поблескивали Санькины награды – орден Красной Звезды, орден Мужества, медали «За отвагу», «70 лет ВС СССР» и «От благодарного афганского народа»…

Санька лежал в своей домовине в парадной майорской форме, безучастный ко всему происходившему, с заострившимся носом, непривычно побритый начисто, посмертно даже несколько помолодевший. На лице его не читалось ни боли, ни страдания… Кто-то сказал, что покойный, вроде, даже едва заметно улыбался.

Помимо почетного караула, в последний путь Саньку провожали трое его друзей детства, сосед дядя Петя, однозаводчанин Санькиного отца по разоренному демвластью «Хруничева» да старенькая сгорбившаяся Софья Абрамовна из пятьдесят восьмой…

Когда гроб заносили в катафалк, неизвестно откуда налетели голуби. Причем их было столь много, словно они принеслись сюда со всего района! Сизые, пестрые, белые, бежевые… Были даже какие-то давно невиданные в здешних местах – хохлатые и с раздвоенными хвостиками… Голуби сделали несколько кругов над катафалком и, резко взмыв вверх, стремглав умчались куда-то к Филевскому парку…

…На следующий год на могиле Саньки, где его похоронили рядом с родителями на одном из подмосковных кладбищ, Вооруженные Силы поставили скромный памятник-пирамидку с традиционной армейской звездой в вершине. Друзья детства потом выгравировали на нем и изображение белой голубки. Красиво получилось. Я видел.

Коувола – Печоры – Москва, 2018

1.англ. – Мед, медок, сладкий, дорогой

2.англ. – Господин, откройте ваш чемодан, пожалуйста!

3.нем. – Натиск на Восток

4.англ. – Восток и Запад, а дом – лучше!

5.англ. – Привет, милый! Рада тебя видеть, мой дорогой старый друг!

6.англ. – И я рад тебя видеть!

7.англ. – С большим удовольствием, милый!

8.англ. и исп. – А теперь, досвидос, детка!

9.ивр. – Я очень прошу прощения!

Pulsuz fraqment bitdi.