Kitabı oxu: «6748»

Предуведомление .

Уважаемый ЧИТАТЕЛЬ!

Перед тобой тот самый случай, когда историческая правда краше вымысла!!!

Поэтому, девиз книги, -

Все, о чем знают историки, но бояться сказать.

Проведя значительную часть своей жизни в археологических партиях и серьёзно занимаясь наукой, я очень часто встречал явления, не поддающиеся объяснению. К примеру, как объяснить присутствие соли из Испании в Новгороде Великом в слоях 12-13 веков.

Такие находки делаются и поныне, но соль не отправляется на химический анализ, устанавливающий точное место её добычи– Иберийский полуостров. Это произошло после того как в 60 -е годы, в самый разгар очередного обличения диктатуры Франко Советским союзом, анализ был произведен, и по результатам данного анализа, на международной археологической конференции в Эрмитаже, было заявлено, что связи средневекового Новгорода с Испанией были взаимовыгодные и добрососедские.

После оной конференции Пиотровский старший имел несколько бледный вид, а материалы конференции были очищены от этой крамолы и приведены в соответствие с международными требованиями внешней политики пролетарского государства. После чего, анализ соли из Новгородских раскопов делать престали и в археологических отчетах писали соль из Старой Руссы. Хотя найденная соль, порой, была мелкая и розового цвета, и на Старорусскую крупную, серую никак не могла быть похожа.

Или, как объяснить находку воска красного цвета в Старой Руссе, в раскопе возле церкви Мины, в слоях 13 века. Всем известно, что тогда, в 13 веке, красный воск делали только на востоке, точнее выделывали из обычного серого в красный в Гренадском халифате.

Тут же можно упомянуть и находку части доспеха японского самурая, датированного 13 веком. Доспех был найден возле церкви святого Петра, что на Синичьей горе в Новгороде великом. Объяснить, как это все оказалось в Новгороде в непотревоженных слоях 13 века затруднительно.

Из общеизвестных исторических фактов можно привести в пример, – это широкое распространение «Повести о Пресвитере Иоанне» в культуре средневековой Руси.

И что еще более интересно, в Средневековой Руси, в отличии от европейцев, не посылали никогда войска в помощь вымышленному пресвитеру Иоанну, но повесть знали и любили, и учили детей по ней истории и географии.

К подобным фактам относится и иконографические мотивы о Княгине Ольге, отдающей земли в управление лучшим мужам. На иконах 14 века, порой указаны точные границы угодий, по границам Новгородской и Псковских земель, причем списки икон, а их около12, имеют отсыл к иконам византийского письма 10 века. то есть ко временам княжения Ольги.

Вот когда таких фактов и артефактов набралось достаточное количество я и решил их как-то объяснить, и в итоге появилась эта книга.

Книга поможет школьникам и студентам сдать экзамены по курсам: средневековой истории, философии, политологии, литературы, исторической географии и уже поэтому всегда будет востребована.

Дело.

В лето 6748¹ года от сотворения мира, на собор архистратига Михаила, в среду², в полуденной стороне притвора соборной церкви во имя святого Николая епископа Мирликийского, что на Ярославовом дворище, в Новгороде Великом, подле лестничной башни, томились ожиданием третьего: – Лёха Раскорякин, да Васька Беспалый.

Тихий и задумчивый осенний денёк, хотя, и радовал ждущих друзей, нежным предзимним солнышком, но уже явственно стремился к вечеру.

В притворе, освещаемом только двумя длинными и узкими окнами с круглыми, слюдяными, подслеповатыми оконцами, (в каждом окне их было по восемь штук³) царил почти мистический полумрак, изредка разрываемый мерцающим пламенем неугасимых лампадок. Могло показаться, что; тихая задумчивость, погожего, предзимнего дня и мистическовозвышенное настроение места – передались друзьям, стоявшим в стоическом молчании, среди умиротворённых ликов святых и праведников, смотрящих на них со стен притвора.

Однако это было не так! Кипучая жизнь Новегородского Торга, пробивалась в собор сквозь полузакрытые двери притвора то: в виде доверительного лика купца, в окладе из бороды и дорогой шапки: то; в виде розовощёкого, пухлого личика торговки орехами, чей ярко-красный парчовый платок, в лучах предзимнего солнца, горел ярче, чем золото на окладе круглой иконы святого Николы Угодника, заставляла друзей, томящихся ожиданием, больше думать о земном, нежели о прекрасном, и вечном.

Приближающийся час вечерней службы тоже добавлял суету. Служка – Степка Гнилое Ухо, сын того самого Гераськи Кособрюхого, которого в прошлом году трижды сбрасывали с Великого моста за пьяное словоблудие, и племянник самого Озария Феофелактовича – посадника Великоновегородского, уже четвёртый раз проходил мимо друзей, демонстративно задевая то одного, то другого локтями. Когда он, в очередной раз прошествовал мимо, якобы по поручению соборного попа. Васька Беспалый дал ему легкого тычка в бок, от которого Гераська согнувшись, всхлипнул. Затем Гераська, вдруг повернувшись задом к нашим друзьям, как заяц, в два прыжка, выскочил из притвора на церковную паперть, где и запричитал гнусавым фальцетом, – «Что ему весь правый бок в храме божьем отбили нелюди, и стал он, (бедный Стёпка) теперь, на весь свой короткий век, увечным».

Леха взглядом одобрив сию минутное действо друга, тут же спросил,

– И как думаешь, к посаднику сейчас жаловаться пойдёт или сразу вече Ониполовских дурней собирать будет?

Васька огляделся, потом прищуря глаза, посмотрел, сквозь приоткрытую дверь, на Торг и ответил,

– Нет, к дядьке Озарию побежит, ибо на Торге, даже визгливая старуха рыбница в его сторону взгляд не кинула.

Потом, тяжело вздохнув, добавил,

–Все «Делом» заняты. Какое уж тут вече? Не до забав!

Лёха грустным и протяжным, – Да!!! – выразил своё согласие с мнением друга.

Потому, что и в правду «ДЕЛО» было, и «ДЕЛО» было немалое.

И уж конечно, оно было не того размаху, что, к примеру, касалось, одного Неревского или Плотницкого конца, или одной Михайловой улицы.

Это – «ДЕЛО» было большое и касалось всего Господина Государя Великого Новегорода, а если не лукавить, то и всей земли Великоновгородской со соседями! Вот!

Как и всякое большое Дело это, – «ДЕЛО» началось с малого и почти незаметного для современников события.

В 6744⁴ году левое крыло монгольского войска переправилось через Волгу и взяло на копьё город Великий Булгар, на зависть потомкам Всеволодовым⁵ – князьям Суздальским и Владимирским, сидевшим на Новгородском княжении, и самим давно хотевшим пограбить богатый Булгар совместно с новгородцами. Затем монголы напали на половцев и разбили их, уже на радость князьям Суздальским и Владимирским, так как сабли половецкие верно служили черниговскому отродью – потомкам князя Олега, которым, иногда удавалось занять престол Великоновгородский, а он, как известно всем на Руси, «был прежде Киевского»!

Вслед, затем, как-то вдруг, левое крыло монгольского войска с боями вышло на Дон и одновременно, их главные силы во главе с Бату ханом вторглись в Рязанское княжество и взяли штурмом Рязань. Это князей Суздальских и Владимирских Всеволодовичей немного смутило – Рязань – то ведь рядом. Однако, падение Рязани, в отличие от князей, Новгородское вече ни сколько не взволновало. И действительно чего волноваться-то им, самим – Великоновгородцам!?

–Князей и городов, и так, на Руси, хоть пруд-пруди.

–Какого князя захотим, того и посадим на престол, а какого не захотим на престол так того в поруб. Это наша воля, быть вольными во князьях,– так тогда рассуждали на Торгу заумники новгородские

–Ну, а городом больше или меньше, так это в руках Божьих!– вторили им монахи, подвизавшиеся у Никольского собора, и державшие соляные лавки там же – на Торгу⁶.

После Рязани монголы почему-то пошли на родной Всеволодовичам княжеский град Суздаль и сожгли его. Князьям Всеволодовичам это уже никак понравиться не могло. Поэтому главный Всеволодович – князь Юрий II (дурак и пьяница) отдал приказ оборонять столичный град Владимир, а сам ушёл собирать полки, на север, от Батыя подальше.

7 февраля 6746 ⁷ года монголы взяли приступом стольный град Владимир. Во время, которого в подполе терема, усадьбы купца Авеля Славича, был раздавлен обломками терема, княжеский поп вместе с колоколом и казной Успенского собора⁸.

А 4 марта того же года на реке Сить монголы натолкнулись, именно натолкнулись, на стан ополчения собранного князем Юрием. Ополчение стояло без боевого охранения, и поэтому довольно быстро было перебито монголами. Князь пал в бою чем заслужил, если не славу, то и не порицание современников, – «Ибо мёртвые сраму не имут»!

Батый, не теряя темпа наступления, двинул железные, закалённые в боях тумены в землю Великоновгородскую, и встал у Торжка.

Получив известия, о бедах вдруг выпавших на их долю, равно как и на долю князей, Всеволодова колена, смущенные новгородцы вынуждены были отложить подготовку очередного оборонительного⁹ похода на Литву и собраться на вече, предварительно отправив в Торжок гонцов с наказом держаться¹⁰, если враг пойдёт на приступ, и ждать помощи от Новгорода. Жители Торжка поверили метрополии, за, что и поплатились. После двух недель осады взяв Торжок, одним приступом, Бату хан двинул тумены на Новгород, но весенняя распутица остановила их у Игначь креста, и заставила отступить.

В Новгороде, новгородцы, получив известия об отходе Батыя, разошлись с веча, и с князем Ярославом Всеволодовичем владимирским направились в Святую Софию на торжественный молебен, по случаю избавления их от нашествия, – «Божьим повелением», после, которого стали продолжать, так некстати прерванную монголами, подготовку к оборонительному походу на Литву.

Однако некоторым новгородцам было всё же, интересно дознаться;

–Почему Торжок так быстро пал?

–По Божьему повелению, за грехи смертные, как Содом и Гоморра?

–И чего татары там две недели ждали; Божьего повеления или начала распутицы?

Так на Торгу «правдоискатели», выпив бражки, с хитрой улыбкой говорили, смущая каверзными вопросами невольных, богобоязных собеседников.

–Ведь, к примеру, почему на обратном пути в степи, часть монгольского войска семь недель не могло взять маленький город Козельск? После падения, которого там никого из жителей не осталось. Ну а Торжок всего за две недели взяли? Наверное, по Божьему повелению за грехи великие?

–И зачем монголы, уважительно, назвали Козельск – «злым городом», чем Торжок лучше, – А?

–Там праведников было больше? – вопрошали они далее.

–Или как? – допытывались другие.

Наиболее знающие жизнь новгородцы отвечали, до хрипоты в голосе, неразумным правдолюбцам – вопрошателям на Торгу,

–Да потому, что драться в Торжке никто и не хотел! Тем он и хуже Козельска!!

– Ведь Торговчане могли бы, и откупиться, выдав монголам овса и коней для всадников, (город-то богатый с каменными храмами) но их природная,– торговическая жадность, им сотворить благое дело, в своё же спасение, не позволила. Они ведь дурни как рассудили, Если, мы под Государем Новгородом Великим, то пусть Государь Великий Новгород и платит откупного монголам, своим – дешёвым овсом.

В ответ, Новегородские торговцы житом, а именно житники – овсяники, услыша про дешёвый новгородский овёс, стращали новгородских граждан,

–Ага! Дешевого овса им туда дай. Самим овса тут, вообще, до лета не хватит……!!!

В ответ житникам, смешливые умники говорили,

–Да вот, только, монголы посулы торговцев новгородских, не послушали и не послушают, если чего……

–Вернее, острая необходимость не позволяла ратям долго ждать откупного из Новгорода, есть то хочется,– поправляли слишком уж зарвавшихся умников, десятники новгородских полков, со знанием дела.

–И через две недели Торжок Батый поневоле разграбил,– добавляли к высказываниям военных наиболее просвещенные. Этим тезисом, показывающим всем, остальным, – непосвященным, что им известно больше чем всем прочим, – остальным на Торгу.

Как уже было выше сказано, получив известия об отходе монгольского войска, новгородцы продолжили подготовку к походу на Литву. Поход прошел успешно. Ратники вернулись с добычей. Богато прожили год, и вот тут то, и была обнаружена, некая заминка.

Так вот, в это время, точнее за один месяц до описанного выше ожидания, двух друзей – третьего, младшенький из отпрысков посадника Озарии (его имя летописи не сохранили) захотел получить для забав своих отроческих: маленький щит и меч, с шеломом-мисюркой в придачу. Меч старшие братья выстругали из дуба, что вот уже как 3 года сох под навесом на их дворе, а вот со щитом и шеломом-мисюркой вышла незадача. Отрок хотел щит и шлем как у папы, то есть щит с блестящим окладом на червлёном поле, а шлем-мисюрка непременно, чтоб блестел на солнце.

В день святых мучеников Сергия и Вакха¹¹ старшие братики собрали кое-чего из сладкой снеди, для посулов кузнецу, и пошли через мост ко святой Софии, что бы там, на Прусской улице, вдоволь поторговавшись с кузнецом, оговорить время выполнения заказа. Вернувшись к вечере, домой братья стали рассказывать тяте про дело дивное, приключившиеся с ними у кузнеца.

В тот день Кузнец Сима Прушанин сладости и заказ взял, только выполнить, его – заказ, обязался никак не ранее чем после Рождества Христова, да и то за большую плату, чем братьям хотелось ему платить. Сима всё объяснил просто,

– «То – на татары, то – на Литву идти надо. Железа не привезли ни немцы, ни Рушане».¹²

      Где в Новгороде искать хорошее железо он не знает, но если братья хотят быстрее, то надо идти к дому святого Олафа¹³, и купить железо или железный лом у варяжских купцов, пока ещё те не уехали на Готланд в Готы.

Купцы двора святого Олафа из уважения к положению Озарии Феофелактовича пустили братьев в Ропату¹⁴, где на первом этаже, под каменными сводами, хранились товары. Однако всё, что могли они предложить братьям, это иглы и несколько серпов из местечка Золинген. Братья печально, без покупок, пошли на Немецкий двор. Но там выбор был ещё беднее, всего несколько дверных петель и два железных обруча на бочку, правда, большую.

–Не сезон,– просто объяснили немцы.

Пока солнце еще не село, братья бегом, сшибая углы, по кривой Михайловой улице вернулись к Готам. Но там староста церкви святого Олафа, уже не открывая ворот, ответил им отказом, так как слуга Никиты Захарьевича из Кучковичей, уже отвешивал серебро за серпы и иглы. Более железа на продажу у купцов не было. Пришлось братьям брать взаймы, у попа Пятницкой церкви, две чушки новгородского болотного, кричного железа, да и то с большими уговорами, и на кабальных условиях вернуть в два раза больше чушек через три недели!!!!

Казалась мелочь, незадача, но на следующий день тятя – Озарий Феофелактович, следуя какому-то наитию, отправил своих людей скупать железо по всей волости. А если получится, то и на княжеском кормлении железо скупать. Через три дня, посадские люди с Торговой стороны, уже отчаянно торговались с Рушанами в Старой Руссе за кричное железо. А более смелые, собирались в ватаги, чтобы дойти до Смоленска за железом. Хотя толком никто ещё и не знал для чего, именно сейчас, железо понадобилось и кому. Но, видя пример Озария Феофелактовича и Никиты Захарьевича, что из Кучковичей, народец новгородский смекнул, что,

– «….оно им очень надо и его им надо много…..».

Постепенно вся Торговая сторона, а за ней и Софийская поднялись на поиски железа. Искали, где только можно и где не можно; – в соседском дворе, на Пробойной улице, или на дворе архиепископа Спиридона, среди яблонь Райского сада, что с северной стороны Софийского собора.

Наиболее деятельные или лучше сказать бесстыдные новгородцы, в поисках сокрытого от глаз людских железа, лазили даже в колодезь святителя Никиты, находящийся против бани, построенной, согласно преданию, самим святителем Никитой. Такие деяния, конечно, не нравилось архиепископу Спиридону, любившему париться в мыленке, в окружении колон красного камня, подобно тем, что были в банях Царьграда¹⁵!

Но, полное железное сумасшествие началось через неделю, точнее, на день Святого мученика Ерминингельда, царевича Готфского¹⁶, тогда когда Васька Беспалый привёз купцам двора святого Петра, солёной красной рыбы, и живой стерляди по уговору, для пропитания. Произнеся клятвы; верности и честности, в торговых делах, он по древнему обычаю обильно подтверждал пивом и вином истинность своих клятв, и заставлял делать тоже самое, и старосту двора святого Петра.

Староста, от такого количества «истинности и честности» не удержался, и с благодарностью за личное уважение и честность в торговых делах, сказал Ваське, по секрету, «….что у купцов иноземных железа нет, и ещё долго не будет. Всё железо ушло на подготовку к войне с неверными, в Святой земле и к отпору неверным в самой Империи Великой Германской нации. Император (Великой Нации) собирает воинов на борьбу с неверными, стоящими уже на границах лённых земель, и если»,– тут староста перешёл на шёпот, – «Басилий захочет – то староста, письмом к имперцам, расскажет о благородности Басиля, и Басиль, попав на службу к императору, прославит своё имя». В благодарность за «великое ручательство» перед лицом имперских чиновников, в честности «друга Базиля», староста просил лишь пустяк – солеварницы Васькины, в аренду годов на пять – десять, под десятину от доходов в год!

Василий к имперскому предложению, старосты отнёсся спокойно, ему за эти солеварницы, лет шесть назад, и невесту из-за моря предлагали, чуть ли маркграфиню из Ютландии, родственницу Гиты Гарольдовны, матери князя Мстислава Владимировича. Однако, про то, что заморское железо ушло на войну с неверными, он сделал пометку на бересте, чтобы не забыть назавтра. Проспавшись, на следующий день, после молитвы Николе Чудотворцу он, никому ничего не говоря, поднялся вверх по Волхову, затем, пройдя по Ильменю 20 верст к своим рудознатцам, на тайную заимку, дал им наказ заложить ещё восемь железоделательных печей. Вернулся Василий, на следующий день, тайно хоронясь по берегам Волхова, однако не уберёгшись.

Гераська Кособрюхий увидев его лодку, крадущуюся по течению по левому берегу Волхова, заросшего кустарником, на закате. Побежал сразу к Озарию, делиться добытой новостью, что богопротивный Васька Беспалый Колмовчанин ходил куда-то по тайным делам, а не по бабам. Сам-то Гераська, до того как увидел лодку Васьки Беспалова, второй вечер сидел на берегу Витки¹⁷, якобы для починки рыбных ловов, но его сухие; порты, сапоги, рубаха, и осенний холод, говорили всякому прохожему горожанину, что Гераська тут не праздно ловы чинил, а чего-то удумал.

На самом деле Гераська ничего не удумал и не замыслил. Он вообще не любил думать, мыслить. Он любил только; сытое богатство, да женщин, пользовать. Получив в наследство от родителей достаточно добра для безбедной жизни, он своей дуростью, пьянством и своенравием чуть не растерял все, и чуть не пошёл по миру, если бы не брат Озария, который спас Гераську женив его на тихой и покорной девице Веселице Гюргевне с приданным. Однако Гераськин дурной характер и леность ума свели в могилу его жёну в три года, и оставили Гераську без сладострастия на ночь. Пропостившись без женской ласки три месяца, Гераська женился еще раз, на Меланье из Плотников, (опять по слову Озарии) но через восемь лет и она преставилась. На отпевании знающим людям казалось, что она благодарно улыбалась богу за долгожданный покой в домовине. По истечении трехмесячного траура пошел Гераська в третий раз к брату, за новой женой, но получил отказ. А, что бы он более не отнимал у брата время своими глупыми просьбами, он получил в ухо от брата.

– Для доходчивости,– так пояснил Озарий.

Тогда Гераська сам решил найти себе жену, причём именно вдовицу, но чтоб с детьми и непременно крепким хозяйством, и с людьми дворовыми. Так, что бы ему – Гераське ничего по дому не делать, а только гулять по Торгу, целыми днями, в красивой рубахе шитой шёлком!

Обладая недалёким умом, он выбрал себе в жёны прелестницу Людку– вдовицу Иванову, что жила на Витке, в тереме, и держала большой двор, с коровами, и прочей живностью. Правда, сама вдовица не знала, что её вдовью жизнь хочет украсить теплом и любовью, достойный муж новгородский, родственник самого посадника, и поэтому жила спокойно, не хоронясь от людей, принимала гостей, и угощала их подовыми пирогами с мёдом.

Гераська, месяц мучился думами, но как-то вдруг, дошёл своим умом, что не всё у Людки гости как гости, но есть и те гости, что ему в его сватовстве помешать могут. Поэтому-то сел он на Витке, якобы ловы чинить, а сам всё присматривал, кто из гостей вечером придёт, а утром уйдет. Такого гостя он непременно запомнит, возведёт на него напраслину, перед посадником. Гость Людкин вестимо испугается посадского суда, и убежит от Людки. А он, Гераська, в это время сватов зашлёт, и женится на вдовице и её хозяйстве.

То, что всё замышленное им, больше похоже на бред, так как вдовица была хороша, умна и богата. А многие посадские дети – молодые и красивые донимали её, предложениями, и посулами семейного счастья, вот уже второй год, и возводить напраслину ему продеться на пол Новгорода, его не интересовало. Сам Гераська на такие мелочи не отвлекался. Занятый своим делом он казалось, забыл обо всём на свете. Случайно выследив Ваську, он резво побежал на двор брата, оставив без призора на берегу Витки лодчонку и инструмент, взятый у брата для починки ловов, на время, под залог.

Уже в Плотниках, он на бегу, в мечтах, представлял себе: как челядь Озарии, услужливо откроет ему ворота, как поднимется он к брату на повалуши¹⁸, как войдёт в горницу, и расскажет всё о Ваське. В благодарность за службу брат, конечно же, пригласит его к столу, сам ковш с мёдом хмельным поднесёт, а челяди накажет, строго-настрого, называть Гераську только по отечеству – Феофелактовичем.

Когда, через полчаса, мечтательный Гераська, запыхавшийся и потный, ввалился на усадебный двор, терема Озарии. Терема, что стоит на Славнее, чуть левее каменной церкви Усекновения головы Иоанна Предтечи, для рассказа о Васькиных тайнах, после которого он рассчитывал получить, в благодарность от родственника, два или три ковша хмельного мёда или, на крайний случай, приглашение к столу.

Он, непонятно почему был обижен:

холодностью челяди Озарии, которая почему-то: не сразу открыла ему ворота;

и холодностью кровного родственника Озария, который почему-то так обжёг его высокомерным взглядом, когда он попытался сесть за стол, где уже дымились каши и стояли ковши с медами и квасом, что Гераська, от обиды, выскочил из терема и долго, сиротливо стоял посреди двора, глотая осенний воздух, пересохшим от обиды ртом, не понимая, что делать:– сейчас идти топиться или сначала исповедоваться.

Сжалился над ним несчастным и убогим, повар Якун Григорьевич, взмахом руки, позвавший Гераську на кухню.

Сидя за кухонным столом Гераська, со вниманием и почтением, слушал рассказ всеми уважаемого Якуна Григорьевича о событиях этого дня. Выпив второй ковш мёда, против сухотки в горле, повар излагал события с пугающей достоверностью в лицах.

–..ну вот, ты, Ерась, – глянь, внимательно во двор. Видишь темень. Вот. Я встаю всегда, когда темно, а летом не ложусь вообще. Пока солнце светит, повар должен готовить, за лето на всю зиму, чтоб в темень зимой спать, и свет не жечь.

Григорьевич хлебнул, закусил красной рыбкой, продолжил:

–… но сегодня за водой пошёл. Собак привязал, вышел и смотрю возле Ивана на Опоках, огонь горит, а людей нет. Чудо!!! Вернулся я, голову в кадку с водой окунул, уши снегом натёр, снова вышел. И вновь, «чудо»– свечи горят, а людей нет. Перекрестился я, кочергу взял, на свет пошёл. Подошёл и вдруг вижу, а у церкви люди, снегом занесённые, стоят на коленях и тихонько так поклоны бьют, как будто молятся, а попа-то рядом и нет. Я к Озарии, бужу его, говорю ему о людях чудно-странных, тихо выходим с челядью и топорами, подходим, и тут в слабом свете свечи узнаю Гервасия и Протасия Онаневичей. Еле углядел в темноте. Топор опустил.

Тут Григорьевич еще раз отвлёкся от рассказа для того, что бы капустки свежесквашенной взять с яблочками.

– Озарий ко мне подходит тихонько-легонько, я ему указываю, на Гервасия, он тоже меч опускает, и легонько так за плечо Протасия трогает, и говорит тихонько-тихонько, «Ты ли это Тасий»?

Здесь повар попытался изобразить, как произнёс эти слова Озарий, но, сбившись на пьяный фальцет, бросил пытаться подражать господину. Затем, мотнув головой, продолжил сиплым голосом.

– А в ответ Протасий покачнулся и упал, ударился лбом о закрытые церковные ворота, – отметил повар не без скрытого сарказма.

– Озарий, то наш, тут испугался, перекрестился один я, – продолжил повар, – носом учуял, что пьяные они все. Пьяные, а потому дурные!!! Ну, тут потом, уж всех во двор занесли, на сене спать уложили. Всех двадцать пять человек, ага. Через час-полтора встали все к заутрене. Меня как-то забыли добрым словом помянуть. А, если бы не я, было бы кровопролитие в Новгороде, – закончил повар и, притомившись, задремал.

Пока повар отдыхал, Гераська сам решил вознаградить себя за совершённое им великое сидение на Витке и принялся, есть всё, что стояло на столе. Как-то: уточку, жаренную с кашей и грибами, лосятинку, варёную с травками и кореньями, стерлядь, притомлённую под сметанным соусом. Что бы еда в горле не стояла колом, он регулярно прихлёбывал из ковша медовуху, закусывая каждый глоток вяленой медвежатиной вместо хлеба. Через час, насытившись и разомлев от выпитого, Гераська потерял всякий стыд, и принялся громко икать от сытости и блаженства. Разбуженный проявлением Гераськиного удовольствия бытиём и миром, Якун Григорьевич с немалым удивлением обнаружил, что часть ужина исчезла, и нужно вновь открывать кадушку с медовухой, и лезть в бочонки с мочениями, ставить в печь каши, и колить на огне орехи для заправки. Стоически перетерпев разорение стола, Якун Григорьевич отпил немного из кадки холодной ключевой воды, привезённой с Хутынского монастыря, перекрестился на образа, освещённые тусклой лампадкой, заправленной конопляным маслом, принялся за дело и продолжил прерванный усталостью рассказ.

– Я то – думал, что ватага Онаньевичей по утреннему холодку опять пойдет молиться в церковь Ивана на Опоках, благо она рядом, за углом. Однако Озарий приказал, «Гостей со двора не отпускать, опохмелить, но так, чтоб облик христианский не теряли и разумения тоже. Накормить. Потом, привести к нему. Затем натопить топить баню для дорогих гостей». Мне же дал наказ обед делать, «вельми силён». Я, конечно, сделал всё и когда в горницу вносили вторую смену горячих блюд, ну там, что пожирнее: утятинки жареной, свининки с кашами и взварами, сметанки с хреном, услышал следующее.

Тут Якун совсем перешёл на шёпот, и чтобы расслышать слова повара Гераська вплотную подсел к нему.

–Протасий Онаньевич говорил Озарию, – зашептал повар.

– Мы с батюшкой, после того как узнали, что нехристи Русскую землю разорили, решили помочь христианам в низовых землях. Чем бог нам дал, в тот год. Нагрузили лодочки четыре хлебом и житом, и пошли в низовые земли по большой воде. ¹⁹ Людишки подобрались справные, помыслы у всех чистые, все хотели по своей воле во искупление грехов своих и человеческих сделать дело богоугодное: – накормить голодных, пригреть сирот. Через тридцать дней пути, уже на Волге, в сгоревшем городище встретили сирых погорельцев, строивших дома для деток своих. Жито им сполна отдали с одной лодчёнки – то, всего-то за четверть гривенки.

Тут Протасий прослезился, а Озарий взволновался. Сорок пудов жита проданы по цене четырехсот, это не шутки. За такие деньги люди; на север идут за костью моржовой, дикие племена данью обкладывают и несут слово Христово нехристям, рискуя жизнью. А тут взял благословение у епископа, нагрузил лодочки житом и снедью, и на – получи богатство и благодарность, жизнью не рискуя.

Вытерев слёзы, Протасий продолжил,

– Дело мы свое, богоугодное сделали, обеты кои брали, выполнили. Но самое главное случилось позже в июле, когда стояли мы куда ниже Ярославля. Гюргий, который в позапрошлом году чуть жизни не был лишён за разбой у Мстинских погостов, углядел на противоположном берегу обоз купцов булгарских. Мы с братом и всей ватагой решили обоз взять, что бы людей христианских, что в плену у неверных томились освободить. Дело было привычное, без крови обошлось. Правда, христиан в обозе булгарском не оказалось. Но так кто же знал, с другого берега не видно. Зато платья много взяли, кожи красной, пол золотого дирхема, и на том спасибо, как говориться. Вечеренку отмолились, и спать легли. А на утро вижу, всадник стоит и копьём в зад Герваськи тычит, будит, значит. Я за брата кого хочешь, прибью, ты знаешь Озарий, младшенький он, другого братца мне бог не дал. Вскочил я, кистень выхватил, тут меня и повязали, думал конец моей жизни пришел. Молиться стал, и Бог услышал меня грешного.

После этих слов Протасий всхлипнул и, выпив очередной ковш медовухи, утёр усы бороду, и продолжил,

–Подошёл ко мне вскоре человек в синем халате и жёлтых портах, и через булгарина спрашивает, «купцы мы или разбойники»? Мы ответили, что мы есть, вольные купцы Великоновгородские, торгуем житом, хлебом, а по возможности христианские души у неверных выкупаем. Он, спросил ещё, «где товар?», мы ему свои шесть лодочек показали, товар выгрузили. Стоим смиренно. Молимся во спасение ангелу хранителю. Казни лютой ждём. Но видно не пришёл еще наш час предстать перед Спасителем. Развязали нас, воды дали, есть усадили, потом торг начали. Дали они нам за товары по четверть гривны на уключину.

–Вот, что я слышал и видел. Потом пошёл чистить рыбу к обеду и более ничего не знаю, – сказал Якун Григорьевич, давая возможность Гераське самому оценить важность сказанного.

Только Гераська думать над сказанным не стал, так как не хотел. Он просто залез в пустой ларь из-под ячменя и, выставив вверх ноги как оглобли, и уснул, до завтрева, в тепле и довольстве.

Озарий, сразу же, тогда, после услышанного, в отличие от спокойно чистившего рыбу повара, дух не мог перевести. Он взмок, покраснел и от волнения, вдруг по-козлиному проблеял:

– Вот и бааанькяяя приспеейела отогреййййтеся брааатики.

– Банька это то,….. она всегда……, а сейчас как дар божий,– нестройно, вместо благодарности, ответили Онаньевичи.

Как только братья с ватагой, гурьбой вывалились из горницы, и устало побрели на другой конец усадьбы в мыленку. Озарий опустился на лавку, обхватил голову руками и стал обдумывать рассказ, пытаясь отделить правду от пустого бахвальства и приукрашенной лжи. После получасового размышления Озарий вздохнул и, улыбнувшись, перекрестился на образа. Ему всё стало ясно и от этого полегчало на душе, и отпустило сердце. Не зря он дал наказ людям своим о скупки всего железа в земле Новгородской и если получится, то и в княжеском кормлении.

Вот, до чего дошёл Озарий собственным умом. Семейство Онаньевичей решило пройтись путём войска монгольского и взять всё, что монголы взять не смогли, вернее сказать не успели. Озарий тут, кстати, вспомнил, как некоторые людишки никчемные на Торгу, еще с пол года назад, не в меру выпив пива, говорили мысли свои. Как сегодня выяснилось, иногда умные, о взятии Торжка монголами, или о божьем помысле, который не дал поганым взять на копьё Новгород, – последнюю твердыню православия, на этом грешном свете. Особенно был благодарен он побирушке из Торжка, который этим летом собирал деньги на восстановление церкви Илии Пророка, якобы поруганной погаными. Тот, откушав второй кувшин пива с солёными сухарями, обжаренными в гречишном масле говорил, на Торгу, стоя возле Пятницкой церкви, что, «поганые воевать, не хотели, много дней они стояли под стенами, словно зайцы трусливые, стрел не пускали, ибо Бог внушил им страх перед христианами. Но за грехи наши отвернулся Спаситель от Торжка и отдал нехристям поганым на разграбление и дома и храмы торжковских христиан, что Бога забывать стали».

Озарий припомнив это, понял монголы – люди и рисковать без большой надобности своими жизнями они не хотят, как и все. Следовательно, как и все хотели добра, и жита, и коней подковать, и детишкам своим подарки привести. А если так, то многое чего монголам дать было можно, особенно то, без чего конница идти не может – овса и железа.

Первыми в земли разорённые сунулись Онаньевичи. Просто им повезло. Точнее, они идти в Литву отказались, опасностей убоявшись. А там, в низовых землях, опасностей нет, а всё есть. Это – «Всё»– лежит, себе, под синим небом,– ничейное добро без призора, а воинов стеречь нету. Они же с оружием, и первыми гибнут – дурни.

Вытянув последнее у погорельцев на Клязьме, ватага Онаньевичей пошла дальше в низовые земли. Где-то на Волге нашли еще две ладьи, или отняли их у кого-то. Затем, сели в засаду, пограбили купцов булгарских, потом, на радостях перепились и уснули, и были пойманы монголами, которые «купцов» не казнили, а за товары, а именно за железо и овёс, хорошо расплатились. Теперь, тут в Новегороде, Онаньевичи сами, без Иваньского сто, кораблики построить смогут, охрану нанять, и пойти в готы или еще, куда за товаром.

–Ну и пусть строят – решил Озарий.

Он же, сейчас же, сам пойдёт к купцам «Иванского сто», в заклад внесёт десять гривен, соберёт ватаги людей охочих, часть оных направит в поднепровье, другую в низовые земли. Через год возьмёт в прибыток себе за одну гривну десять и станет вновь посадником, по просьбе богатых и сильных мужей новгородских.

Не теряя времени на переодевание, из домашнего в нарядное. Он в лёгкой беличьей шубе вышел на улицу и скорым шагом направился на Петрятин двор, где стояла, сияя золотым куполом церковь «Во имя усекновения головы Иоанна Предтечи», в простонародии называемой «Иван на Опоках». В притворе он сел на лавку и приказал церковному служке– Бориске Кадильщику выгнать всех кроме именитых купцов. Внимательно проследив за исполнением приказа, он сам, взял ключи у церковного старосты, пошёл закрыть все двери, и только убедившись, что никого нет; ни в алтаре, ни на полатях, он поведал братьям купцам свой план и свои помыслы.

К обедне охрипшие и красные от напряжённого торга, купцы составили грамотку, что расходы по общему «ДЕЛУ», и прибыль делить будут сообразно взносу – поровну, что детей, если осиротинит кого судьба, без хлеба и жита не оставят. С третьим ударом колокола Николодворищенского собора, они: поклялись в этом на Библии, открыли церковь и, выйдя на высокое крыльцо, что с полуденной стороны церкви, прокричали людям новгородским своё желание, идти в низовые земли ватагами для защиты сирых, и для помощи обездоленным христианам. Все кто захочет в «ДЕЛО», могут идти с купцами Иванскими, но только со своим житом и оружием, собравшись в ватаги. Причём ватаги уличане должны составить сами, а списки ватаг по десяткам представить в «Иванское сто» загодя, чтобы грешные люди, несущие епитимью, богоугодное «ДЕЛО» своими грехами не ославили.

К четвертому часу пополудни случилось непредвиденное, летописцами неописанное, по причине своей фантастичности, событие, которое никогда – за всю историю новгородского Торга не случавшиеся ранее, и не повторявшиеся более, за всю историю летописания на Руси. Торговцы хлебом, житом, кожевенным товаром закрыли свои лавки среди дня по причине полной распродажи добра. Хозяева широким жестом открывали прилавки, показывая наиболее настырным товароисктелям, что товара вообще нет. Удивлённые покупатели смущенно толкались по опустевшим рядам, не зная, что делать. Цена, увеличенная даже впятеро, не давала возможности купить овса, хлеба, сапог. Шум, гам и гвалт неожиданно поутихли, и казалось, что лавки сиротливо смотрят, на опоздавших покупателей, глазницами пустых полок, плачущих от бессилия и позора. Потому что деньги остались в кошельках, и карманах покупателей, а не были оставлены на прилавке в уплату за товар, как было всегда прежде.

Вдруг, словно вспомнив нечто важное, остро необходимое для жизни, народ новгородский валом повалил с Торга в церкви и монастыри на вечерю, для покаяния. Наиболее ретивые и буйные христиане новгородские заставляли попов открывать двери даже в полузабытые престолы, где служили только по престольным праздникам, да и то не всегда. В каменной Михайловой церкви, что на Прусской улице к уличанскому попу Иосифу Рушанину выстроилась очередь на исповедь, чего никто припомнить не мог. Даже старая ведьма Фотина с Пробойной улицы и та пришла каяться батюшке в том, что в прошлом году она своей соседке Таньке в запаренное тесто дохлую мышь бросила, для того, что бы всю Танькину семью изничтожить. Потому, что Танька – «курва и дура, и живет она – Танька, на божьем свете для греха и разврата»!

Клир новгородский зная буйный нрав своей паствы, не мешкая, отправил ходоков в Юрьев монастырь к Спиридону Архиепископу Новгородскому и Псковскому, с вопрошением,

– Что делать Отче?

Архиепископ в тот день постом и молитвой замаливал грехи своей паствы в Перынском скиту, в благочестивом уединении. После вечерней службы, когда владыка, пребывая в том лёгком состоянии духа, который бывает у верующих людей после искренней и чистой молитвы, хотел почитать пред сном «Стефанита и Инхилата», в его келью со стуком, и вздохами сиротливо вошли посланники от уличанских попов, с известием о великом покаянном подвижничестве паствы новгородской, случившимся перед вечерней службой, после призыва купцов «Иванского сто» о «ДЕЛЕ» -помощи христианам в низовых землях от неверных пострадавших.

Внимательно выслушав ходоков, владыка, немного посуровев лицом, стал собираться в Новгород. Ходокам он дал наказ, всех семь попов соборных к нему в терем, что у святой Софии собрать. Затем сел в сани и приказал вознице вести скорее, не по хорошей дороге заезжая в Аркажи, а через болото, укорачивая путь вдвое. Он первым приехал к терему, где в нетопленной светелке пришлось ему ждать священников с подробным докладом об очередном умопомрачении новгородцев. Владыка порядком продрог, пока ждал пастырей соборных, и пока челядь протапливала холодные печи в тереме.

Сначала пришли священники Софийской стороны, затем Торговой, особняком, таясь от взора владыки, словно чувствуя свою вину, вдоль стенки проскользнул Пантелеймон – поп соборной церкви Во имя Усекновения головы Иоанна Предтечи, что на Петрятине дворе.²⁰

Первым, по чину, начал рассказывать о случившимся отец Никодим – священник Николодворищенского собора. Потом отче Киприан из Пятницкой церкви. Когда очередь дошла до отца Пантелеймона, то он сказал, что его сегодня в церкви не было и обращение «Иванского сто» с «ДЕЛОМ» к новгородцам было сделано без его благословления. Поэтому ему сказать нечего, и на всё воля божья.

Немного позабавил владыку Иосиф Рушанин рассказом о запоздалом покаянии старухи Фотины.

Когда последний священник отчитался об отпущении грехов на вечерней службе, в светелке уже потеплело, и, владыка спросил у «собора»,

– Отменяем епитимьи, братия?

–Надо бы,– ответил Никодим священник Николодворищенского собора.

– Согласны,– загалдели чуть ни в один глас другие.

И только служка Софийского собора, вдруг сказал не подумав,

–К князю послать надо, к Александру Ярославичу, на Рюриково городище. Вдруг суд да дело?

–Князь пришёл, князь ушёл. Нам же надо о стаде заблудших душ думать. Зима долгая, праздников много, без рукобуйства не обойдётся. В прошлом году семерых отпели. А, которых не смогли найти? Тех Волхов схоронил, да рыбы отпели? Кто ответит? Пусть по «ДЕЛУ» идут, товар искать товарищи-ватажники, спокойней всем будет,– ответил Спиридон.

– Эти уйдут, другие придут. Вот ватага Онаньевичей уже двор Озарии Феофелактовича погромила, Завтра на правёж к тебе владыка, придут за правдой,– отметил Пантелеймон.

–Пусть идут. Лучше, когда дворы посадников ломают, чем мосты,– ответил Владыка Спиридон, намекая на прошлогоднее зимнее буйство, когда Прушане в драке с Ониполовцами Великий мост через Волхов за полчаса разметали.

Священникам сказать в ответ было нечего, все до самого лета на лодочках через Волхов катались, а о зачинщиках безобразия так ничего и не выведали. Пришлось на деньги Софийского собора мост восстанавливать, ибо уличане, как те, так и другие, вины своей не признали и пени платить отказались.

Владыка встал, опершись на посох, и сказал,

– Все грехи, кроме смертных, товарищам – ватажникам отпустить, кои завтра придут на утреннюю службу. Препятствий в устроении ватаг не чинить, долги в пользу сирот у товарищей – ватажников взыскать, если есть, если нет, то благословить всех и молебен за успех «ДЕЛА» отслужить во всех церквах земли новгородской. Князя не тревожить, не его это дело ватаги собирать, его дело суд вести, да землю оборонять.

Отпустив священства, владыка Спиридон, встал на колени перед святыми образами и всё оставшееся до рассвета время, молился о вразумлении христиан новгородских, и о спасении душ заблудших, не забывая упомянуть старуху Фотину.

Любил Владыка Спиридон всех людей, а паству свою новгородскую особенно.

Озарий Феофелактович уставший и довольный, не очень беспокоился о последствиях начатого им «ДЕЛА», вернулся домой, где ватага Онаньевичей упитая до положения риз, разгулялась во дворе терема, била посуду и лезла к дворовым девкам под юбки не без согласия последних. Несколько наиболее честных отроков, посмевших заступится за красных девок Озарьевых, получили в зубы и, скуля, от обиды и боли, сидели под лестницей терема. Оглядев свой поруганный двор, гостеприимный хозяин подошёл к поленнице, где выбрал полено поухватистей и принялся им гонять гостей по двору для их протрезвления и вразумления, пока всех не выгнал. Дав последнего пинка Геврасию Онаньевичу, ошалевшему от: бани, мёда и хозяйских побоев, он сам закрыл за ним ворота. Потом пошёл проверить кухню, где, за закрытыми дверями, нашёл Якуна Григорьевича вооружённого кочергой и готового защитить от пьяного сброда хозяйские соления, мочения и блюда, предназначенные на ужин. Поблагодарив повара за верность, слегка прижав его к груди, Озарий спросил:

–Где брат мой Герасий?

Якун честно ответил ему,

– На Витке, Людку вдовицу бдит.

Озарий обозвал, в сердцах братца – «придурком», но вида не подал и пошёл в терем руководить наведением порядка, да жену, детишек и девок красных лаской успокаивать.

Вот почему несчастному Гераське ворота никто сразу не открыл, вот почему брат родной – Озарий одним взглядом выгнал его голодного из – за стола во двор, где приютил его благородный повар Якун Григорьевич на ночь.

Утром, немного сменив гнев на милость, Озарий велел слугами найти никчемного брата своего Герасися. После утренней молитвы, найденный, Герасий, спросонья не понимая, что к чему, глупо смотрел на образа, что в горнице Озария, и умильно улыбался, слушал наказ брата.

–Сына своего Степку возьми, по городу, по церквам походи, Ваську Беспалого найди. Как найдёшь, сына сторожить оставишь, сам же ко мне лети быстрее мысли. Я потом скажу, что еще делать.

Не осознав до конца, зачем и почему это надо было делать, Гераська ответил,

–Ясно. Только кушать хочется и с утра тоже, особенно тогда, когда вечером постился! – ответил брату Гераська, намекая на грубое поведение брата накануне.

–Ну, иди, съешь, чего там, у Якуна, осталось с вечера, – ответил брат.

Часа через два, уже ближе к обедне, Гераська Кособрюхий вместе с сыном Стёпкой Гнилое Ухо вывалились на улицу, и пошли искать ветра в поле, то есть Ваську Беспалого в Великом Новгороде. Полдня, бесцельно протолкавшись на Торгу в толпе, они после обедни зашли в соборную церковь во имя Николая Чудотворца, что на Ярославовом дворище, дух перевести, где вдруг наткнулись на Ваську Беспалого и друга его – Леху Раскорякина.

Друзья в молчании стояли, в полуденной стороне притвора церкви, подле лестничной башни, как будто ждали кого.

Герасий стараясь быть невидимым для друзей, проскользнул серой кляксой вдоль северной стены притвора к свечному ящику, где служка Варавва собирал записки на требы и давал свечи в обмен на пряслица из галицийского красного шифера. Там он спросил, у Вараввы кто служит сегодня и, когда услышал в ответ, что не чужой – соборный поп, а свой – уличанский батюшка Лука, с радостью выскочил из притвора через западную дверь на гульбище. На паперти, он наказал сыну, готовиться к службе. И выведать: о чем говорят, кого ждут друзья, томясь ожиданием? Дал на эти цели целых три пряслица. Сам же он побежал к Озарию с сообщением о том, где находятся Васька с Лёхой, и с вопросом, что ему далее делать?

Стёпка, оставшись одним, сразу бережно спрятал одно пряслице в отворот шапки для срамных целей. С некоторых пор ему как-то становилось не по себе, если смотрел он на женское тело в бане. Особенно волнительно было, если смотрел он на молодку. Друзья его давно уже вкусили радости сладости плотской и от сладострастных снов страдали меньше, так как довольно часто захаживали на Гзеньскую слободку к скоморошьим дворам, где за три– четыре пряслица можно было утолить голод сладострастия либо с девкой незамужней, либо с молодой вдовицей (век мужа-скомороха короток). Стёпка же на Гзеньку не ходил, он все денежки тратил не мёд, кувшин, которого он выпивал в тайне, от чего ему становилось на душе легко и казалось, что из уха больше гнилью не тянет, и все его за это любят. Он так бы и жил дальше, без особых проблем, заглушая зов плоти мёдом. Однако с месяц назад, в бане он увидел молодую девушку – новую прислужницу Озарии и любовное томление в низу живота так скрутило бедного отрока, что не давало ему спать ночами вот уже недели три. Исповедь тоже не помогла, покаянное стояние на молитве ночами, казалось, только усиливало похоть. В конец измучившись, он решил, что поборет страх перед неведомым, накопит денежку и сходит, наконец, на Гзеньку – свой блуд потешить, а, что бы из уха не воняло, и не текло, во время греховного действа, он крепко заткнёт его воском.

Потом, войдя в церковь, он другое пряслице отдал служке Варавве в плату за то, что он вместо него служить будет. Последнее пряслице он отдал «своему» попу уличанскому – Луке, для нужд сугубо церковных. Облачившись в церковное поверх простого платья, он, изображая благочестивое усердие и рвение слуги господнего, ходил, чуть не бегая от алтаря до паперти и обратно, с каждым разом всё ближе подходя к друзьям, пока легким тычком в бок Васька Беспалов не выбросил его на паперть.

Поорав и наплакавшись вволю Стёпка, вместе с толпой новгородцев, желавших получить отпущение грехов, через западные двери, проскользнул обратно в собор, и, протиснувшись к алтарной преграде, сразу стал жаловаться «своему» – уличанскому батюшке на «чужого» – колмовского Ваську, и его друга. Отче, выслушав отрока, подумал, было о наложении епитимьи на грешников, которые в божьем храме, перед службой, бьют служителей господних, пусть даже таких худых, и никчемных как Стёпка. Но когда увидел, большую толпу, страждущих богомольцев смиренно ждущих начала службы, вынужден был отказаться от этого, и задуматься с чего бы это, в этот не праздничный день, людишки пришли грехи замаливать, и прощения просить. От греха подальше, а точнее от незнания как поступить, и, что бы не впасть в ересь, Лука послал монаха Макария, который умнее служки и дьяка вместе взятых, в Юрьев монастырь к Владыке Спиридону с известием о событии, и с вопрошением, – Что делать ему неразумному далее?

Сам же он приступил к началу службы, а когда под своды собора вознеслось: «Возрадуется душа моя о Господе…», отче уже ни о чем уличанском не думал, а радовался возможности обращения к Богу – невинно – как ребенок, получивший первую материнскую ласку.

Когда народ великоновгородский нестройною толпой ввалился в соборную церковь, Васька с Лёхой вынуждены были крепко уперевшись ногами, работать локтями, чтобы толпа не сдвинула их, с оговорённого, места встречи, подле запертой, окованной медными листами двери, ведущей в лестничную башню, и не растоптала короба со снедью и напитками, заботливо охраняемые хозяевами.

Ожидание, которым томились друзья на ровном месте, из обыкновенной встречи превращалась в какое-то странное действо, где любое действие, с каждой минутой становилось всё более и более необычным. А любой поворот событий мог привести если не к смертельной опасности, то к неприятностям с церковными властями, это уж точно.

Первым, умом потомственного ушкуйника, это почувствовал Васька и немедля ни единого мгновения, стал искать место для незаметного, но скорого отхода с занимаемых им, в купе с Лёхой, позиций.

Его немного беспечный друг ворчливо басил, отталкивая, чью-то наиболее активную спину, которая норовила слишком уж сильно прижать его к двери лестничной башни и раздавить, заботливо оберегаемый берестяной короб с яблоками и чем-то ещё вкуснопахнущим, но не видимым,

–Не зевай Василь. Короб береги. Ногой, ногой его под зад толкни. Чего он спиной к алтарю лезет?-

Васька вытёр пот со лба и сказал,

–Уходим Лёша!!!!

–Зачем, куда, а служба как же!?– Удивился Алексей

– Какая тебе служба, на службе, молятся, поклоны бьют. А ты, пень корявый, как молиться будешь, как поклоны бить? Мозгами раскинь, теми, что еще остались, или совсем трудно?– сказал Васька, который был повыше Лёхи и поэтому без труда, поверх голов, увидел, как в открытые западные врата храма протискиваются еще люди.

– Тут же скоро лицом в зад соседа тыкаться будут при поклонах,– сказал он, – а, Лёш???

Леха посмотрел кругом и когда ничего кроме спин, и голов новгородцев вокруг не увидел, еще сильней стал отпихивать страждущих общения с богом граждан Великого Новгорода от двери.

–Ага, особенно приятственно будет, вместо лика Святого, лицезреть обширный зад купца, и бога молить, не о спасении и прощении души богом данной, а о том, что бы купец не испускал особо сильные, пахучие ветры своим афедроном, – пояснил печально Лёха.

Через минуты две, когда все пути к отступлению были закрыты, и батюшка готовился дать сигнал, крестным знамением, певчим, к началу службы, а наши друзья явственно стали падать духом, и уставать от неравной борьбы с жаждущими благодати новгородцами. Дверь неслышно приоткрылась и рука в черном рукаве с силою, втащила их внутрь. Затем дверь так же неслышно закрылась. Всё произошло так быстро, что наседавшие, с трёх сторон, на друзей новгородцы не сразу заполнили, вдруг образовавшуюся пустоту подле двери.

На изрядно помятых друзей только, что побывавших в сутолоке, толчее и давке вдруг, неожиданно опустилась тишина и свобода. Они немного опешили. Со стены освещенной тремя свечами на них скорбно взирал лик жены Иова. От самого Иова остались видны только ноги, всё остальное изображение всем известного сюжета «Иов на гноище» было скрыто каменной лестницей построенной в притворе лет эдак тридцать назад. К нормальному восприятию жизни их вернул голос, принадлежавший одетому в чёрную власяницу человеку средних лет с ехидцей вопрошавшему их,

–Бока-то болят или как?

–Счас они у тебя болеть будут, – ответил Васька.

– И, скорее всего, долго,– поддержал друга Лёха.

Вопрошавший, лишь мельком взглянув на крепкие полные сил и воли к жизни фигуры друзей, спросил вновь, не меняя ехидного тона,

– Морды будем в святом храме бить или на улицу выйдем?

Друзья переглянулись, в храме морды бить невозможно, а на улицу сейчас идти было нельзя. Слишком много ранее обиженных ими граждан Великого Новгорода, сейчас молились в церкви.

Три дня назад они, на княжьем дворе, после утренней службы, решили обсудить притчу об Иове. Спорили до хрипоты и крику, пока люди княжей сотни, конюх Константин да пекарь Василий, не попросили их вон со двора. Друзья долго спорить не стали и вскоре ушли. А конюх и пекарь сразу, побежали к князю с жалобой на увечья. Продолжая спорить, друзья дошли до Торга, где увидели только, что привезённые бочки с пивом. Когда друзья стали снимать пробу с вновь сваренного пива, спор об Иове многострадальном постепенно как то сошел на нет. Друзья, между пробами, стали обсуждать какое пиво, тёмное или светлое наиболее прилично пить в это время дня? Потом, для сравнения вкусовых особенностей темного и светлого сортов пива они пошли снимать пробу у другого торговца. Потом на Торгу Лёха повздорил с ониполовцами – он обозвал их дурнями, там же и подрался с ними, и был сброшен в Волхов с моста. В то время пока ониполовцы, в количестве пяти человек, били одного Лёху, друзья вдруг возобновили спор об Иове, и не пришли к нему на помощь. Духовный спор, двух знатоков святого писания, неожиданно закончился тем, что Васька сел, на землю изображая из себя покаяние прокаженного Иова, а друг его пошёл на двор к немцам нести слово божье схизматикам. Про Лёху плывущего вниз по Волхову среди мелких льдинок, друзья забыли.

Поэтому велика была вероятность того, что, к примеру, ониполовцы сегодня получив прощение и освободив душу от грехов, увидя друзей, вдруг вспомнят старые обиды и навалятся всей толпой. Убить то не убьют, но бока намнут, а это всё-таки обидно.

–Не для драки шли мы сюда,– сказал, взвесивший все за и против драки, Васька, – чего звал?

–По делу звал. Но для начала пойдём наверх там место есть, где сесть можно и закусить. Вы ведь не пустые короба носите, да и виделись мы давно, – ответил чернец.

–Да!!! Три дня великий срок. Шишка на лбу Коськи конюха и та еще не зажила. Пекарь княжий тоже ещё хромает. Или как? – спросил ехидно Лёха.

–Ты Леша сам то, в следующий раз, тоже поменьше мёда пей, а то простудишься, не лето ведь в Волхове купаться, – сказал церковнослужитель.

– Я и не хотел, ониполовцы заставили, их пятеро я один. А вы где были? Ну да конечно, вы книжки читали богоугодные, а нехристи, вроде меня, вам благочестивым людям должны вино и мёд нести, что бы у вас от споров в глотках не пересохло и мозги не высохли, – с обидой высказал наболевшее Лёха.

–Ладно, чего, пойдём, пока зовут, а то этот чернец опять всё выпьет без закуски, и опять пойдет на Готский двор схизматиков в лоно Православной церкви возвращать, – сказал Васька, намекая на душеную слабость их друга и на происшествие трехдневной давности.

Друзья.

Пока друзья поднимаются на полати, есть время рассказать о них подробнее. Из предыдущего изложения пытливый читатель мог: вынести предположение о том, что друзья имели довольно напряжённые отношения с гражданами Великого Новгорода, и объяснить данное предположение, пытливый читатель, мог тем, что наши герои не принадлежали к числу граждан Великого Новгорода. Действительно в приведённом выше тексте наши друзья ни разу не были упомянуты как принадлежавшие, к какому-либо концу, какой-либо улице, или усадьбе Великого Новгорода. Из этого факта следует утверждение, что ни один из них не был коренным горожанином.

И это была правда!

Вот Васька Беспалый, он же Василий Валентинович Колмовчанин по прозванию Беспалый, он род имел древний и буйный.

Полулегендарные, устные источники гласят, что лет триста назад, где-то между 6370 и 6374г.г. от сотворения мира, и соотвественно между 862 и 866 гг. от Рождества Христова за два поприща от Словенского холма, вниз по течению Волхова на холме, что на левом берегу реки появилась избушка, крытая тесом. Потом появились: двор с живностью, три сарая и баня. В год смерти Рюрика то есть в 6387г. и соотвественно в 879г. все указанные строения были обнесены высоким забором с одними въездными воротами, украшенными затейливой резьбой. За забором угадывалось движение живности , слышалось глухое мычание, а вскоре раздался и звонкий детский крик.

Кто и откуда был строитель усадебки на холме посреди болот, никому не было известно, да и никого это не интересовало. Нового города тогда еще не было, стояли лишь несколько посёлков на холмах, да княжий замок в устье Волхова. Поселенец тихо хозяйствовал, дикую чудь не обижал, за хлеб платил маслом и сыром честно, в политику сам не лез, в общем, радовался жизни и никого не трогал. Однако, когда Олег собирался на Киев, поселенец пришёл к нему, чинно поклонился и попросил взять в дружину на общих условиях, то есть за долю в добыче. Так как он пришёл со своим мечом и щитом он был взят в дружину на общих правах. Его немного смутило, что, когда он произнес клятву верности Олегу, тот в ответ пробурчал, что-то, а не поклялся на мече. Тем не менее, он сел в лодью и спустился вниз до самого города Киева, где проявил себя мудрым воином, когда была заваруха с Аскольдом и Диром. Вернулся он на свой холм года через два с нехитрым своим скарбом, как и уходил, но молчаливый и грустный.

Дальнейшие события описаны в летописи. (Мы приведём построчный перевод, выделив его курсивом.)

В лЂто 6431 [923]. Иде Олегъ от Игоря в Ладогу  и прииде къ Колмове ; и колмовцяне замкоша Волхов, а град затвориша.

И вълЂзъ  Олегъ, и повелЂ не изъвлещи  корабля на брегъ, и не повоева около Колмова , и много убииство хотел не створиша Колмовцянам, но разбиша многы своеи лодьи.

И  повелЂ Олегъ воемъ своимъ  въставити  корабля с отмели.

И бывъшю  покосну  вЂтру, и  въспяша  прЂ, и не могяше идоша от  граду. И увидЂвше же, убояшася Олег, и рЂша, выславше къ  Воям : «не погубляи аз; имемъся по дань, якоже хощеши».

И исъстави  Колмовци воя; и внесоша Олег ему злато, и не прия  его, бЂ бо устроено съ обманом. И убояшася Олеги, и  рЂша : «нЂсть се Колмовць  святыи Василий посланъ от бога на ны».

И заповЂда Васили за дань   Въдасть  ему села по Колмове и Вережке перевЂсища. Самъ же взя злато и паволокы , и возложи  дань, юже  дають  и доселЂ княз рускымоу .

И рече Олегъ: «аще мя право просите, то пришлите ваш муж нарочиты, да в велицЂ  чести  иде ко вашь князь Игорь, понеже  бо  не пустять мене людье  Игореви . и вдаст вам уставе по земли».

«Потомъ» Иде  Олегъ от Колмове в Ладогу .

Друзии же сказають , яко идущю  ему за море, и уклюну змиа в ногу, и с того умре; есть могыла  его в ЛадозЂ.²¹

В лето от сотворения мира 6431 и 923 от Рождества Христова шёл Олег от Игоря в Ладогу и пришел к Колмову, колмовчане перекрыли Волхов, закрылись в своём городке, готовясь держать осаду. Именно так надо переводить в этом контексте словосочетание «град затовориша».

И приказал Олег корабли на берег не выносить, около Колмова не воевать, убивать людей запретил, так как многие корабли свои повредил.

Приказал Олег корабли с мели снять.

Не удалось корабли снять, и отойти от городка, и, испугавшись войны, Олег предложил откупиться.

Колмовчане послали воина, Олег предложил ему золота, но воин не принял золота и сказал, что всё это обман. Испугался Олег и догадался он, что в образе воина это сам святой Василий, посланный Богом к нему.

И наказал платить дань воину Василию и дал ему сёла по Колмову и до речки Веряжки. Сам же он отдал золото и назвал размер дани, которую все русски князья должны Василию давать.

Потом сказал Олег: если подтверждения просите, то пошлите вашего мужа к вашему князю. Игорь князь с великой честью его примет, меня же люди Игоря не пустят, и выдаст вам землю взамен дани, как и было, установлено ранее.

Потом Олег от Колмова отправился к Ладоге

Другие говорят, как ушёл за море, так укусила змея его в ногу, потому и умер он, могила его в Ладоге.

Переведем описанные в летописи события, на современный язык, используя сведения из других параллельных источников, таких как сказания и предания изустные²².

Где-то в 6417г. или 909 гг. в соответствии с датировкой по Ипатьевской летописи²³, как кому удобней считать, когда Олег спешно спускался вниз по Волхову подальше от Новгорода в Ладогу, его караван из шести драккаров неожиданно был атакован, напротив Хутыни, ватагой на десяти лодках долблёнках. Захватить драккар на десяти лодках было возможно, но трудно. Нападать на флотилию из шести кораблей, на каждом из которых было по двадцать опытных воинов и по двенадцать гребцов было самоубийственно. Однако как оказалось нападающих это не беспокоило, они крепко вопреки течению реки стояли на месте и держали строй в два ряда. Нападавшие, повинуясь ранее разработанному и как видно уже не раз отработанному плану, пропустили первый корабль, потом по команде пять лодочек рывком бросились на второй. Другие пять пошли ровным строем на третий корабль и вцепились в его вёсла по левому борту, заставив корабль развернуться. Четвертый корабль и пятый, что бы избежать столкновения приняли резко в право и через несколько мгновений ткнулись носами в мель. Шестой, выбросив якоря «все вдруг», дергаясь, стоял на месте, в ста саженях от второго атакованного драккара.

Олег был старым воином поэтому, оценив обстановку, сам взял в руки меч и щит, и встал в строй как рядовой викинг, не став прятаться за спины и щиты молодой дружины. Но и здесь события стали развиваться странно, нападавшие вместо того, что бы бросится на ошеломлённых и растерянных воинов, опустили топоры и мечи, показывая свои мирные намерения. Олег в знак того, что готов выслушать опустил меч, но щита опускать не стал. От нападавших вышел человек с седеющими волосами и русой бородой, показавшейся ему знакомым. Он сказал по нормандски,

– Я дружинник Вражинец, ходил с тобой на Киев, дай мне мою долю.

Олег хоть и был стар, но рассудил здраво, стоять тут глупо. Молодой Игорь может послать погоню за своей казной, поэтому лучше дать малое, и сохранить большее. Он ответил,

–Чего ждешь, бери.

По его знаку воин показал дружиннику и его людям открытый ковчежец с золотом.

–Мне золота много не надо. Ты князь землю дай, на которой я сижу.

–Хитер ты дружинник, но если уже сидишь на земле, то и сиди далее, границей тебе будут реки и болота. Да будет так!

–Не ври старик, клянись на мече. Повторяй за мной. – Даю землю от Гзенского болота вдоль левого берега Волхова до Хутынской протоки, а границей Веряжка будет.

–Хорошо, вот мой меч, вот моя клятва. Вон твоя земля – холм среди воды и болот. Владей. Вот тебе перстень с княжеским знаком. Игорю отдашь, он тебе взамен грамоту даст на землю или голову снимет. Доволен? А теперь уйди не хочу кровь проливать более.

–Уйду, как только гривну золота вернёшь.

– Вот тебе два безанта. И не испытывай более судьбу дружинник,– ответил с угрозой в голосе Олег.

Дружинник переложил меч в левую руку, снял с правой руки перчатку и протянул её за задержанной платой. Издали всем показалось, что седой конунг Олег и незваный гость обмениваются дружеским рукопожатием. Уладив дела миром и восстановив попранную много лет назад справедливость, ватага на лодках помогла снять с мели два драккара, и, показав кормчим, где еще есть опасные перекаты, отбыла восвояси, скрывшись в густом прибрежном кустарнике, как будто их и небывало.

Следующий, знаменитый предок Василия, попавший в поле зрения официального летописца, звался Дружиной. Утверждать, что это было его истинное имя, мы не можем, может быть, это был собирательный образ мужей колмовского поселения.

Как бы там не было, когда княгиня Ольга ставила уроки по волости новгородской, Дружина пришёл к ней с просьбой дать ему грамоту на владение землёй, отданной ему самим Олегом. Ольга – старая скволыжница, недаром, что из Пскова, полгода молчала и, наконец, перед отъездом в Киев выдала, как бы мы сейчас сказали правоустанавливающий документ на владение Дружины и его родни. Документ в общих чертах повторял Олегово дарение, но взамен требовала от колмовцев два кувшина свежего молока на княжий двор ежедневно. Дружина согласился и как его предок пришёл с оружием служить княгине. Вернулся в Холмово он христианином, одним из первых в Новгороде. Поэтому в новгородской иконографии иногда богомазы рисовали на Житийной иконе св. Ольги, воина на холме с грамотой в руке, на грамоте можно было прочесть, «Се есть земля Ольгою данная».

Наиболее прославился следующий предок Василия, в крещении наречённый Валентином, славянское его имя нам не известно. Отвозя как-то ежедневный урок на княжий двор, он стал свидетелем первого крещения Новгорода, который, как известно, крестили три раза. То ли вид княжеских дружинников, пришедших крестить Новгород, то ли их количество ввергло его в страшную задумчивость, из которой он не выходил дня два или три, нам не известно. Точно известно, что на Яблочный Спас в воскресенье он пошел с коробом полным снеди на Пискупью улицу и вернулся оттуда с бискупом дородным и благодушным мужчиной лет тридцати пяти – сорока. Вечером всё население Холмова уже внимало слово о Божественной Благодати, а через две недели активно готовилось к крещению, которое и было произведено в начале сентября. Когда Добрыня и Путята второй раз крестили Новгород, один мечом, другой огнём, со стороны Холмовского болота появился крестный ход во главе с недавно крещеным Валентином и попом певшим «Слався» почему-то на латыни. Добрыня и Путята с радостью дали приказ своим усталым дружинникам на роздых, сами же приняли активное участие в крестном ходе и последующим за этим богоугодным событием обильным застольем в Колмове. Там же и тогда же, и было выяснено, что поп найденный Валентином на Пискупьей улице был не греческой веры, а ирландской, но это было тогда непринципиально.

Однако подобное обстоятельство поставило несколько трудно разрешимых вопросов и требовало, в частности, переутверждения права колмовского попа вести службу в колмовском приходе у каждого нового архиепископа новгородского, который должен был дать благословление на это, в соответствии с церковными правилами, гласившими, «что сосуществовать две кафедры в одной епархии не могут»²⁴.

Крещение Новгорода было произведено 31 августа. Крещение Колмова 6 сентября. Второе крещение Новгорода 9 сентября, то есть, хотя Новгород и был крещен раньше на неделю юридически, кафедра фактически там появилась позднее, и поэтому, двум ветвям христианства пришлось уживаться вместе. Архиепископу своей духовной властью пришлось давать согласие на службу священника, не принадлежавшего его епархии. Чтобы попа мог содержать приход, нужны средства, то есть приход должен иметь землю или промысел, что бы жертвовать доход на прокормление священника. Для того чтобы средства шли на содержание священника, а не на нужды государства необходимо было согласие и участие князя-распорядителя земли Русской. Князь уже десятину своих доходов отдал на содержание православной церкви, а содержание прихода не православной церкви, таким образом, требовало нового закона о дарении земли или части княжеских доходов уже для другой церкви – не православной, в нашем случае – Ирландской. Конечно, князь на такое расточительство пойти не мог. Но и выгнать христианского священника тоже не мог, церковь тогда еще была едина. И не княжье это дело решать, на каком языке читать «Отче».

Поэтому Добрыня, изрядно выпив на пиру, нашел следующее решение. При переутверждении колмовского священника епископом новгородским, князь переутверждает права колмовчан на часть их доходов, которые должны идти на содержание своей колдовской церкви и отказывается взимать с них налог на содержание новгородского духовенства в размере той суммы, которую колмовчане потратят на содержание своей церкви. Переутверждение должно было происходить в виде дарения колмовчанам княжеской печати по согласию с епископом новгородским. Пункт о «согласии» князя с епископом, не очень нравился колмовским неофитам, ведь епископ за «согласие» мог просить смирения у колмовчан, выраженного в нескольких: кругах воска; пудах рыбы; мяса: соли. Не дашь епископу: воска или рыбы, или мяса, или соли, он закроет церковь, и тогда идти за покаянием надо в Новгород, где за требы деньги платить придётся.

–А если и праздники считать то разорение будет полным, и чего тогда для благочестивой жизни останется? Нам что в разбой идти?– вопрошали колмовчане.

Путята, старый воевода, на пиру головы не терял и, выпивая и закусывая, со знанием дела осматривал Колмовский холм. Он сразу отметил, что с Волхова незаметно не подойдешь, кусты причалить лодкам помешают. Со стороны города – болото, через которое одна гать, по которой две коровы с трудом пройдут. Подняться по Веряжке и ударить с противоположной от Волхова стороны тоже невозможно там и гати не было. На второй день, всё рассмотрев и взвесив, он пришёл к выводу, что лучше колмовских не трогать, и не допускать до разбоя, ибо себе дороже встанет. Человек двадцать можно за зря положить, но так до тына колмовского и не добраться. Выпивая с Добрыней, он и рассказал ему об увиденном, и о своих мыслях, чем немало огорчил сослуживца. Пришлось княжеской власти, представленной на пиру в лицах воевод Добрыни и Путяты, и колмовчанам, представленным крещеным Валентином, и его попом ирландским искать взаимовыгодное решение.

В итоге трёх дневных переговоров договорились, что княжий человек дает печать, подтверждавшую светское владение землями прихода и возможность содержать попа на эти доходы, не обременяя княжью казну. А князь своей властью не пускает Епископа новгородского пользоваться доходами Колмова на содержание новгородского клира. Этот принцип, восторжествовавший в пригородной деревеньке Новгорода в конце Х века, стал позднее известен в западной Европе как принцип разделения властей, и вылился в итоге в борьбу за инвеституру, в рамках общей борьбы гвельфов с гибеллинами.

Подобное, подробное описание юридической составляющей хозяйственно духовной жизни Колмова и его владельцев позволяет объяснить их независимое положение, как от Новгорода, так и от епископа, так и от князя.

Утвердив свои права на свою церковь, и на свою землю предки Васькины с честью служили князьям новгородским и киевским. Когда сын Ярослав Владимирович разругался с папенькой Великим князем киевским Владимиром Святославичем пращур Васькин – Василий первый, первым пошел ладьи Ярославовы рубить, чтобы тот за море к шведам не сбёг, первым денег на войну дал, и первым своих людей князю в дружину привёл. Что подвигло его на деяния эти, нам доподлинно, увы, не известно может и долг, а может, и любовь к князю, а может, и корысть. Ведь никто не поручился бы за то, что новый князь, придя с новой – голодной дружиной, не наведет свой «новый» порядок и от колмовских вольностей ничего не останется даже в памяти.

За помощь в борьбе за великое киевское княжение князь Ярослав отблагодарил новгородцев деньгами и грамотами, которые обеспечивали охрану интересов новгородцев,²⁵ и снизил дань с 3000 до 300 гривен. ²⁶

С Василием и его двором в Колмове, князь Ярослав поступил по справедливости, недаром его прозвали Мудрым. Он выдал новую грамоту – ряд, на владения Васькины и отменил ежедневную молочную повинность, веденную святой Ольгой, заменив её ежегодной уплатой подати в размере одного золотника или его замены в равных долях: добра, жита меха и воска.

–Тут неизвестно где найдешь, а где потеряешь,– по этому поводу сказал старый Вася первый, на смертном одре, при исповеди.

Так и жили бы колмовчане никого, не трогая и ни от кого не завися, однако жизнь вносит свои коррективы никому заранее из людей не ведомые. Одни скажут судьба, другие злой рок, ну а наиболее продвинутые скажут о незыблемом порядке развития вещей, то есть о порядке развития созданном законами диалектического материализма, или божественного проведения, что в принципе одно и тоже, если заменить слово материя на слово бог.

Пока Васькины предки отстаивали свои права и свободы от князя, и верой, и правдой служили ему, тут рядом, незаметно как-то, появилась новая сила – Новый город.

В 6552 году от сотворения мира или в 1044 году от Рождества Христова, «а на весну Володимер заложи Новгород и сдела его».²⁷

Считать появление города никчемным явлением в их соразмерной жизни заставило колмовских владык следующее событие. Перед закладкой города, по какому такому наущению, никто не дознался до сих пор, новгородцы, уже пол века как крещёные, обратились к волхвам, живущим на Торговой стороне: «о сотворении обряда стен градских укреплявшего».

Как всем известно, согласно этому языческому обряду нужно было в основание стен положить жертву, символизирующую семя, оплодотворяющее мать землю, плодом чего должен стать Новый город. Чем сильнее семя, то есть жертва, тем сильнее град и стены его. Волхвы считали город живым, и поэтому он должен быть рождённым от семени человеческого и из чрева земляного. Почему простым семенем нельзя было оплодотворить землю, вместо того чтобы душу христианскую губить, волхвы не объясняли. Они лишь выпучивали глаза и орали, указывая кривыми, грязными пальцами на потенциальные жертвы, проходящие мимо. Ума хватило и у князя, и у волхвов, лишь на то, что жертву надо искать в другом месте, а не в том, где живешь. Поэтому волхвы толпой человек, в десять – пятнадцать прошли на софийскую сторону и, выйдя на Пискупью улицу, стали истово искать жертвенного агнца, заглядывая, без спросу во дворы к новгородцам между прочим. Улица быстро опустела, новгородцы задами, куда волхвы боялись идти из-за возможности получить по шее поленом или кулаком, побежали к себе в концы, разнося не благую весть о волхвах и их зломыслии. В Прусах волхвам поленьями быстро указали направление, куда надо идти. Волхвы и пошли, чуть ли не бегом, в указанную сторону, по направлению Ширковой улицы, где воигости²⁸ с кистенями в руках уже показали им новый путь. Выйдя из Новгорода, волхвы, пройдя два поприща, на колмовский гати наткнулись на Васю первого идущего на исповедь к писковскому попу, так как его колмовский пастырь душ грешных наложил на него епитимью за грех его, и отказался давать отпущение грехов.

Сказать, что грех был велик и смертен, значит покривить душой. На самом деле, дело было житейское. Года четыре назад ночью, в июне, когда девушки ходили в ночное купаться, чтобы их, будущие женихи во всей неприкрытой наготе увидели, узрел вдовый Василий отроковицу Тотьку дочку пастуха Влеса. И поразился красотой её большой, не по возрасту, груди.

Возможно, Вася бы и женился бы тогда на Тотьке сразу, но той было еще только 13 лет, и Васька дитя пожалел. Найдя себе красавицу Улиану шестнадцати лет. Против воли её родителей, взяв её. Как в летописи и было отмечено «И, поя Улиану Иесифовну един (то есть без родителей невесты) в колмовской церкви, а поп венчал Игнат Мосеевич».²⁹ Это история широко известна нам, потому что дошла до нас переписка между влюблёнными. Берестяная грамота найденная археологами у колмовского моста гласила,– «От В^силия к Улиану. Пойди за мьне. Яз тьбе хоцю, а ты мьне. Ана то послух Игнат Моисиев. попын сын и сам в сане».³⁰

Прожили в мире счастье они три года, а когда, на четвертый, будучи на сносях Ульяна отказала Василию в ложе, боясь за плод, Василий затворился в крайнем тереме чтоб верность супружескую соблюсти. Но тут вмешался злой рок. Анастасия Власьевна, та самая Тотька, теперь в народе за глаза называемая Огневушка Сосковастая за величину грудей своих и красивый рыжий цвет волос, любившая Василия безоглядно вот уже четыре года. И на глаза ему три года назад летом она неспроста попалась. Решила взять Василия, если не силой то хитростью. Выследив, когда Василий в баню пошел, она – грешница вслед за ним тайно проскользнула в предбанник. Там разделась и легла на полог в позе Марии из Магдалы греху стремившийся предаться. Когда Василий вышел квасу выпить, чтобы остудиться, он, увидя красоту нагую лишь одним вожделением прикрытую, глаза прикрыл рукой, хотел избежать греха, но Тотька не постеснявшись, ведь девкой еще была, взяла его за мудя и к себе притянула. Вышел Вася из уже простылой бани на третьи сутки, и сразу пошёл каяться. Однако батюшка приговорил его лишь к чтению пяти Отче утром и отпустил с богом. Так и жил Вася двоежёнцем пока в постный день Преполовение Пятидесятницы не согрешил с обеими с женой ночью, а с Анастасией Власьевной утром, перед службой.

В этот день, после краткой утренней молитвы, только вставши с постели, и накинув на себя лёгкую заячью шубу, Василий пошёл в холодный погреб за сливками. На беду свою он встретил там Анастасию Власьевну, тоже спустившуюся в погреб, но не за сливками, а за сметаной к утреннему творогу. Одета она была, как и Василий, то есть никак. Рубаха на голое тело, шуба волчья и сапожки красные на каблучке. Если бы Василий только в глаз бы ей и глядел, всё бы и обошлось бы. Привык он как-никак к виду груди её. Но вдруг взгляд его уперся в сапожки красные. И дошло до Васи в это утро, что ноги у Тотьки уж очень длинные и видом красивые. Открывши новую красоту в старой любовнице, Вася голову совсем потерял, и только после второго раза насилу оторвался от Тотьки, не спеша, побрёл наверх в светлицу оставив счастливую Тотьку отлеживаться на полоке в погребе. Правда, он её заботливо укрыл своей заячьей шубой, чтобы чего не вышло худого. Через полчаса, когда служба уже шла Тотька с блуждающей, таинственной, счастливой улыбкой появилась в храме и скромно заняла своё место среди колмовчанок.

Женщины творенья богобоязненные и поэтому обе тут же перед причастием, батюшке покаялись в грехе, но Васе об этом не сказали. Наверное, не успели. Поэтому, когда батюшка спросил у Васи, «Каешься ли ты в грехе своём»? То Василий, солгав ему, ответил,

– Нет на мне греха окроме первородного,– и перекрестился.

За что и получил выше указанную епитимью.

Пристыженный и усмиренный раб божий Василий перед походом за отпущением грехов попостился сутки, вечером в баню сходил, утром оделся в чистое и пошёл скорым и лёгким шагом по направлению к епископскому двору. Повторяя про себя все известные ему молитвы, чтобы скоротать время в пути и настроить свой дух на богобоязненный лад.

Вот тут-то, на гати, его пращурами выстланной и повстречалась ему ватага волхвов. Вася шел один, волхвов было десять и накинулись они одни, то есть без посторонней помощи на Василия. Начали руки ломать и верёвками вязать. На вопрошания жертвенного агнца-Василия, «за что?», они разом ответили, что убьют его по делу – во славу града Нового. Где упокоённый Вася будет душою своею бессмертной стены градские охранять. Тут в драке произошла заминка. Вася престал сопротивляться, а волхвы увидя это подумали, что смирился раб со своею судьбой, перестали вязать. Вася, воспользовавшись заминкой, спросил,

– А рай как же ??,

– Не будет тебе рая,– ответили бесьи слуги, чем и приговорили себя к смерти неожиданной.

Вася путы снял, вместе с тремя вязавшими его наиболее нетерпеливыми волхвами. Сбросил их и тела бездыханные волхвов в трясину. Трем другим наиболее старым и уважаемым сначала бороды повыдёргивал потом ноги пообломав, подвесил вместо чучел на столбиках, что гать держали, птиц отгонять. Остальных он догнал уже возле домов воигостовских и за обиды старые, ему не за что воигостями причиненные, подбросил двух вохвов обездвиженных на двор их десятника. Последнего волхва он привел к попу для покаяния, а когда тот, в бесовстве своём, стал упорствовать, скрутил его бубликом, и, привязав пятки к шее, бросил в Волхов.

Далее все-таки случилось, так как в летописи сказано, «нашли волхвы ребёнка малого, от мамки отняли дитятко и закопали живого под стеной кремлёвской»³¹.

«Но, после случая сего перестали волхвы волхвовать подле Колмова, на Гзени волхвуют, на Ярославовом дворе, подле Николы волхвуют, а к Колмову не идут».³²

В следующем году³³ новгородцы вызвали колмовского землевладельца к себе, в детинец на правёж. Согласно «Уставу Ярослава о мостах» каждая новгородская уличанская община должна мостить свою улицу. Когда Василий узнал о том, что ему одному гать мостить от городского вала до своего забора, он; показал кукиш посаднику, поклонился епископу и ушёл, ни с кем не попрощавшись.

Вот именно с тех пор, вернее с кукиша посаднику показанного, и началось противостояние города с Колмовом. Каждый новый посадник Новгородский клялся привести Колмово к покорности и дорогу от города до Колмова замостить за счёт колмовских отщепенцев. Однако все как-то не складывалось. Каждый новый посадник собирал ватагу и вёл на штурм колмовского тына, и каждый раз ватага возвращалась с разбитыми носами, а иногда и с поломанными руками. Силен оказался колмовский владелец. Силён и нахален.

Вот, при посадничестве Константина Моисеевича, когда тот с ватагой пришёл в Колмово городские порядки устанавливать, случилось и вовсе неприятная для всего посадничества новгородского история. Прадед Васькин тогда еще молод был и силу свою соизмерять не мог еще, в полной мере, поэтому для сохранения своего забора он вышел навстречу ватаге, которая нестройными рядами двигалась по гати к его воротам. Загнав их всех в зловонную болотину, он как-то не заметил, среди упитанных рож молодцов набранных из словенского и прусского концов, седую бороду посадника, чем обидел старика и всё новгородское посадничество.

На следующий день пришёл к нему чернец софийского дома и закрыл церковь. Месяц Васькин прадед делал вид, что это всё мелочи, однако через месяц босой, в мороз, пошёл к святой Софии архиепископу кланяться, епитимью получать и у старого посадника прощения просить за поругание уважения к сединам посадничьим. Через две недели вернулся он с покаяния в задумчивости, стал вести себя тише и скромнее, на Торгу лавку открыл, солью торговать начал, но при всяком удобном случае детям посадским синяк под глазом поставить старался. Но осторожно, что бы правёж епископа его обошел стороной.

Вот такие были предки у Василия Валентиновича из Колмова. И главное Беспаловыми их прозвали не зато, что пальцев на руке не было, а за то, что, когда Святой Варлаам в Хутыни бесов гонял Васькин дед, не пожалел своего дома. И, что бы бесы хутынские перелетевши Волхов, не укрылись в нём, спасаясь от слова Божьего, он по слову Варлаамову сжёг его. После этого прозвали его Василием, спалившим беса, отсюда пошло Бесспалый – то есть,– беса спаливший. Так гласило семейное придание.

Друг его – Алексей Раскорякин был происхождения тёмного, он появился в Новгороде, где-то в 6738 году от сотворения мира, в 1230 году от рождества Христова. Как гласят погодные записи софийского дома, был он слугою, архиепископа Спиридона из Царьграда привезенным. Хотя слугою он был странным, те же погодные записи как-то невнятно, глухо сообщают о не простом происхождении Алексея. Так в приложении, внизу 46 листа Новгородского срединного летописца, со ссылкой на погодную запись 6739 года сказано, что «на службе Лексей стоя на полатях, но не поя». Далее там же, но уже на обороте приписано, «Владыко грозил Рогволожи внуци т.е. потомкам Рогволда полоцкого, что помажет на все княжения полоцкие единого князя,– Рогволожи правнука Лексея с острова Родоса». Но еще большие сведения о происхождении Алексея были получены при обнаружении на Синичьей горе могильной плиты, на которой была высечена эпитафия воину Алексею. Плита была найдена в не потревоженном слое XIV века и поэтому датирована XIV столетием. Но внизу выбита приписка, «Мастер Страшка сдела, с камня точно», что позволяет отнести оригинал к более раннему времени. Эпитафия гласила,

– Алексей Васильевич стола не искавший,

святому престолу служивший,

как и пращурки его,

добра многия сделавши,

с мечом в руце погибши,

вечную память получивши».

Молим Бога за тя………..

В державу Олександр

6750 Аминь.

Исходя из полученных сведений, мы можем реконструировать биографию Алексея следующим образом.

Епископ Спиридон, будучи на хиротонии в Киеве встретил там Алексея, который пришёл на землю пращуров, спасаясь от нашествия латинян на святую византийскую землю. Алексей на исповеди открыл епископу своё происхождение от, проживавшего в Царьграде в 1130 гг. велением дяди своего Владимира Мономаха Василько Святославича. Там и родился его прапрадед, названный в честь благодетеля Василько Святославича Алексея Комнина, Алексеем. Этот Алексей родил Василия, Василий Алексея второго, так и повелось в их роду называть мальчиков Алексеями и Василиями.

Он приходился троюродным племянником Алексею I Великому из рода Комнинов, после смерти, которого Алексей принуждён отбыть в Никейскую империю к Иоанну III Дуке, так как не сошёлся взглядами с приемником Алексея шурином Андроником I Гидом. Иоанн, умнейший человек своего времени, отчаянно нуждавшийся в людях, не побоялся доверить потенциальному претенденту на престол Византии и естественно своему потенциальному противнику-конкуренту воинскую единицу – сотню и звание кентарха³⁴.

Алексей в благодарность за сохраненную ему жизнь и предоставленную безопасность от тайных друзей Андроника I Гида так отличился в битве при Пиманеоне, что получил в благодарность от Иоанна III Дуки целый остров Родос в управление.

Остановимся на этом событии и подробнее опишем битву, где отличился «мышцей бранной» Алексей Васильевич Ласкарис-Комнин.

Учебники истории скупо освещают эту битву, так как написаны в основном потомками побеждённых или на их деньги ничтожными, продавшимися, потомками победителей.

Вот что сообщает популярная энциклопедия. Битва при Пиманеоне (весна 1224 или, по другим источникам, 1225 г.)– сражение между силами Латинской и Никейской империй, изменившее баланс сил в Восточном Средиземноморье эпохи франкократии. Произошло сражение у местечка Пиманион на западе полуострова Малая Азия (совр. Лапсеки). Примечательно то, что 20 годами ранее в этом же месте произошла битва при Пиманионе (1204), в которой верх одержали крестоносцы.

Мы же отметим, что крестоносное воинство имело численно-качественный перевес и владело стратегической инициативой. Император латинской империи мог позволить проиграть одну кампанию или две подряд, имея неисчерпаемый источник поступления профессиональных военных – Европу, которая по личной просьбе архиепископа города Рима слала ему своих лучших сыновей.

Никейский император Иоанн III Дука Ватац ничего такого не имел. Он имел лишь одну армию и волю. Но он был императором и поэтому, подобно всем настоящим императорам сам вел войска к победе и не мог позволить себе роскошь проиграть ни одно сражение. Перед началом кампании он приказал поднять все архивы и изучить труды императрицы Анны. Потом именным указом обязал все войско провести военные игрища в поле, вдали от баз, опираясь на опыт Ираклия полученный им в походе 624г., по описанию Феофана Византийского.³⁵

Через три месяца новая, не отягощенная обозами, армия, «подобно влюблённой жене безропотно шедшей за мужем»³⁶, шла за императором. Император Латинской империи Роберт де Куртене успокоенный словесной помощью папы Гонория III и присланными французскими рыцарями короля Филиппа II, удалился от ратных дел, предав дела помощникам.

А пешая армия, спаянная волей Иоанна III Дуки смело развернула боевую фалангу против лучшей конницы Европы.

Иоанн III, от греха подальше, поставил сотню Алексея на левом фланге, справедливо рассуждая, что там его потенциального противника могут убить с большей степенью вероятности, чем на правом фланге, которым командовал он сам. Тем более что на левом фланге конницы имперской не было, она – конница должна охранять императора и может быть нанести решающий удар по левому флангу Латинцев. Алексей, как только получил повеление императора, сразу приказал воинам собрать камни величиной с голову человека. Каждый воин должен принести по три камня. Затем он положил камни слева от своей сотни в десяти саженях от линии щитов первого ряда. Исполнив это, он приказал воинам спать, заменив ужин сном. Утром пятьсот рыцарей Латинской империи атаковали двухтысячную армию императора Иоанна III Дуки. Против сотни Алексея выступил отряд французских рыцарей под командованием Тибада де Монморанси племянника коннетабля Франции Матьё II Великого.

Сражение началось атакой рыцарей по всему фронту копьями. (Копьё – отделение, состоящее из; рыцаря, щитоносца, меченосца, оруженосца). Рыцари, используя численный и качественный перевес, пытались смять, задавить, раздавить своей массой иоаннову фалангу. (Здесь нет разночтений в количественной составляющей войск. Рыцарь стоил, на поле, боя шесть копейщиков, если мы приплюсуем свиту помощников, то получим искомое число войск выставленных латинской империей. Что-то около четырёх с половиной тысяч воинов). После первой атаки, по сигналу сержантов, рыцари, подбирая раненых, вернулись к себе в лагерь, сменить коней и копья.

Вторая атака, в основном, не отличалось от первой. Только, вместо копий рыцари объединились в более крупные отряды – знамена и атаковали не копьями состоящих из трёх воинов, а клином из девяти человек. Это тактика продержалась до конца сражения, так как рыцари атаковали, непрерывно стараясь не дать противнику времени на отдых и отходной манёвр. Эта тактика в возможно бы и принесла свои плоды, однако перед латинянами стояла новая армия, не боявшаяся идти навстречу противнику. Поэтому вскоре, когда атаки рыцарей стали чуть менее яростными, так как лошади устали, отдельные части фаланги, на отдельных участках фронта, не дожидаясь приказов, стали слаженно переходить в успешные контратаки, которые заканчивались, как правило, падением атакованного рыцаря с лошади. До конца сражения было еще далеко, когда к шевалье Конону де Безану командовавшему войском Латинской империи прибыл оруженосец, с гербом Монморанси на груди, с просьбой дать людей на правый фланг, так как отряд племянника коннетабля Франции уничтожен и сам племянник погиб. Шевалье, взяв два копья, и свежую лошадь, отправился на правый фланг устранить опасность. Знаменосец, естественно, видя, что его господин отправляется из лагеря, понёс стяг вслед за ним, рыцари, первой атакующей линии увидя движение в лагере, невольно ослабили натиск на фалангу и подались назад. Этого хватило, что бы Император Иоанн во главе сотни катафрактариев бросился в атаку на левый фланг рыцарей. В течение часа левый фланг был уничтожен, нет, не отброшен, а именно уничтожен, то есть каждый рыцарь был убит. Потом император взмахом платка двинул фалангу в атаку……..

Через два часа из лагеря рыцарей прибыли герольды, положившие к ногам императора, в знак признания его победы, стяги с красными крестами, которые «вечером Император попирал ногами, стоя на литургии»³⁷

Вечером, после благодарственного молебна, Император объезжал поле боя, даруя либо милость побежденным, либо смерть тяжелораненым, как избавление от мук. Когда он подъехал к своему левому флангу, его поразила тишина царившая там. На этом месте не раздавались ни мольбы о помощи, ни стоны раненых. Сотня, освещаемая заходящим солнцем, стояла в молчании, лошади падших рыцарей стояли стреноженные чуть поодаль. Конюхи, молча, готовились вести их на водопой к ближайшему ручью. Перед фалангой, на щитах лежали тела двадцати рыцарей. Шпоры и латы с них уже сняли. Оруженосцы, копейщики, меченосцы лежали далее сваленные в три кучи, готовые к погребению, то есть в одном исподнем. Десяток воинов уже начал копать большую яму, стремясь успеть похоронить павших до наступления ночи. Император остановился в ожидании доклада. Алексей, предав меч, щит и копьё десятнику, подошел к императору и с поклоном протянул ему связку из сорока серебряных шпор. Император через несколько минут раздумий снял со своих плеч синий шёлковый плащ и собственноручно передал его Алексею. Затем он развернул коня и, не прощаясь с сотней, скорой рысью поехал в сторону ставки. Когда наступила ночь и сотня разожгла сторожевые костры по периметру своего лагеря, в лагерь въехал гонец от императора. Он вручил Алексею хрисовул³⁸ настоятельно рекомендующий ему – герою, доставившему императору счастье победы, незамедлительно отправиться на остров Родос с преданной ему сотней. В награду за победу Алексей получил титул Стратилата³⁹ Родоса, а все воины его сотни награждались званием стратиотов и земельными наделами на острове Родос.

Если бы император помнил историю, то не стал бы отправлять русского князя на Родос. Его предшественник то ли Никифор, то ли Михаил в XI веке отправил Олега Святославича на Родос в ссылку защищать остров от неверных. Тот и защитил остров: и от неверных, и от императора, и от пиратов. Только в 1083 году Олега с почестями, посулив целое княжество в дар, отправили на Русь, а Император ввел свои гарнизоны, вернув остров в состав империи……….

Алексею, выросшему среди византийского изящества и коварства, объяснять не надо было, что синий плащ – подарок императора, завтра может стать погребальным саваном. Поэтому он оставил раненых в лагере, посадил здоровых на трофейных коней и хлынцой направился в сторону Эгейского моря, моля бога как можно быстрее послать ему на встречу корабль.

Император ранним утром еще до утренней службы подъехал к лагерю Алексея, увидев полупустой лагерь, он улыбнулся. Алексей правильно исполнил его мысленный приказ – Убраться как можно скорее. Оставшиеся до службы полчаса, Иоанн посветил изучению место боя. С помощью стратега Романа из рода Асеня, он смог восстановить последовательность действий франков и Алексея.

Вот такая, примерная картина боя.

Поле камней слева от фаланги не давало возможность рыцарям на полном скаку атаковать, левый наименее защищённый край фаланги. Рыцари в первый раз атаковали копьями по всему фронту, но неудачно, потеряв, скорее всего, несколько оруженосцев или меченосцев, они отошли перегруппироваться. В это время Алексей принял вправо и назад, оголив тем самым правый край фаланги Императора. Рыцари уже знаменами атаковали в образовавшуюся брешь. Как только они втянулись всеми пятью копьями в искусственный коридор между двумя фалангами. Алексей повел свой отряд на встречу. Рыцари оказались зажатыми. Чтобы драться, нужно было развернуться в боевые порядки, совершить манёвр, но сделать этого было нельзя, не хватало пространства. Наиболее умелые поднимали лошадей на дыбы и с трудом разворачивались к врагу. Те, кто не смог этого сделать, были убиты в спину. Вырвались только двое, племянник коннетабля Франции и паж – пасынок Монфора. Тибад де Монморанси перед смертью отправил пасынка гонцом к Роберту де Куртене с извещением о гибели части правого фланга его войска. Затем он пришпорил коня и вернулся к своим товарищам. Красивый, но бесполезный поступок.

Болгарин Борис, недавно отрекшийся от ереси богумилов, с удивлением увидел всадника, мчавшегося навстречу смерти, решил помочь тому и метким броском дротика попал в глаз Тибада. Пока тот прощался с жизнью Борис, уже осматривал его седельные сумки.

Удовлетворенный увиденным, Иоанн вернулся, как раз к началу вечери. Это для всех остальных он император, а для бога он простой прихожанин храма св. Софии, раб божий Иоанн!

Алексей через три недели высадился на Родосе во главе отряда из сорока человек и десяти лошадей. Остальных тридцать лошадей взяли в качестве платы за помощь друзья и союзники,– единоверные армяне халкедониты. Через три месяца, неустанных трудов на бранном поле, Алексей вложил в ножны гладиус, принял присягу верности, и обложил пошлиной все суда находящиеся вблизи острова. Те, кто платить отказались, были взяты в казну Стратилата для борьбы с неверными. Венецианцы совместно с Генуэзцами, а так же гвельфы с гибеллинами, совокупившись⁴⁰, совместно обратились к Иоанну с просьбой умерить пыл нового борца за гроб Господень. Император прислал в дар за службу Алексею очередной хрисовул, где даровал ему звание Франкобойцы, и красные сапоги. (Красные сапоги носили только императоры, тем, кто рискнул их одеть, снимали взамен голову.) Алексей все понял правильно и тем же днём, не предупреждая даже поваров и слуг, бежал от императорской милости в Константинополь, рассчитывая спрятаться среди врагов. Но корчмарь генуэзец за двадцать безантов выдал его госпитальерам. Алексей не стал искушать судьбу более, бежал той же ночью к единоверцам армянам, когда братья рыцари перевозили его через Золотой рог. Те, помня щедрость и честность Алексея Стратилата, посоветовали ему идти на Русь, там руки коротки и у латинян, и у греков. Что Алексей и сделал, успев сесть на последний корабль идущей до Херсонеса. В Киев он попал зимой и поступил на службы к князю Владимиру Рюриковичу, который в умных людях в то время очень уж нуждался. Владимир, Алексея без лишних расспросов, взял в свою «уную дружину», и дал терем в держание на берегу Почайны. Алексей вздохнул свободно, год занимался княжеской перепиской, однако весной он встретил монаха подозрительно похожего на брата рыцаря иоаннита аббата Ксавье, правда, без оружия. Ближе к лету он заметил, что очень часто приказчики двора св. Марии, стали заходить на его окраинную улочку. Вскоре сосед слева сдал свой двор приказчику двора св. Марии. Сотник и тысяцкий киевские злого умысла в этом деянии не нашли охрану выставлять княжескому тиуну – писарю отказались. Потому, что Князей, тут в Киеве сидит всяких много, а денег у них, как правило, мало. Людей своих для тягла городского князья не дают, всё для ратного дела берегут. Чего своих киевлян зря тревожить по делу чуждому, княжескому? Так и ушёл ни с чем Алексей от палат тысяцкого, что стояли рядом с Десятинной церковью. В Тереме затворился к князю ходил только днём, все наблюдал за соседским двором.

В среду, вечером возвращаясь от князя, Алексей увидел, что в соседский двор въезжает, под охраной десяти воинов, обоз кожами гружённый. Он как был в одной рубахе и сумой через плечо, не заходя к себе во двор, пошёл просить защиты у церкви. Там, в епископском дворце, стоя на коленях, он и встретил владыку Спиридона, возвращавшегося из Константинополя в Новгород, которому и доверился.

На исповеди Алексей сказал, помимо всего прочего, Спиридону что, к князю полоцкому он имеет письмо, написанное преподобной Евфросинией Полоцкой родной сестрой его пращура Василия. Но боится он в войну ввести, ему по праву принадлежащее, архонство полоцкое, которое и так уже войнами обезлюдело. Архиепископ, услышав это, справедливо рассудил, что еще одного князя Брячиславича⁴¹ Новгороду иметь рядом, не очень уж и удобно. Один – то ведь уже в Софию на коне въезжал, святой престол пограбил, и второй тоже может, а Мономахи на Руси перевелись и некому особенно буйных князей в Царьград отправлять, да и Царьграда православного уже лет двадцать как не было. Поэтому посоветовал он Алексею по примеру пращурки его Ефросиньи Полоцкой богу послужить, людям добро совершая. Это всяко лучше, чем сидеть слепцом в тюрьме монастырской на послушании вечном, в лучшем случае, а в худшем безглазым или увечным на торжище денег на хлеб просить, побираясь. Поразмыслив здраво Алексей согласился и, назвавшись слугою епископа, прибыл с ним в Новгород для принятия пострига.

Поначалу жизнь новгородская Алексея напугала своей беззаконностью, что ни день, то – драка, что ни вечер, то – суд епископский над провинившимися забияками. Кроме того, наличие двух католических замков – ропат в Новгороде его тоже не очень обрадовало. (Это двор святого Олафа, где сидели шведы и датчане, и прочие варяги-норманы, и двор св. Петра, где сидели купцы немецкие-имперские). Прожив в Новгороде месяца три, однажды вечером, неосторожно вышел он к мосту Великому, где встретились ему трое купцов немецких со слугами. Чего они у моста в неурочное время делали, Алексей дознаться не успел, так как окружили его гости имперские словно ворога. Стали они его теснить на мост. Алексей как мог, сопротивлялся, но силы не равны были, двенадцать немцев и он один. Но тут случайно проходил мимо конюх Спиридонов Погибель Тпрун со товарищами, увидя дело такое, несправедливство, когда двенадцать одного лупят, да еще узнав в страдальце послушника Спиридонова Алексея – человека божьего. Все, то, новгородцы ведь знали, что в постриг человек идти собрался, от радостей мира добровольно уйти и бить таких нельзя. Таких холить и лелеять надо, что бы при страшном суде слово доброе праведник замолвил перед судиёй верховным, неподкупным.

Поэтому, чтобы слово за них – грешных замолвлено было, перед неподкупным Судьёй, вступились они за Лёху. Хоть и было их всего четверо, но все одно, никто не отказался немцу рыло скосить, за дело благое, защиты послушника. Что и было ими проделано с быстротой и умением. А когда с противоположного берега прибежали на шум Михайловские, жители Михайловой улицы, всегда немцев любившие бить по-соседски, то тут пошла забава до полуночи, пока стража мостовая всех не разогнала. Разговоров на Торгу было недели на две, Алексея-сиротинку все жалели.

В тот год мор и голод случился, в благодарность за добро, на мосту, новгородцами сделанное, молодой послушник Алексей за больными ухаживал, смерти не убоясь.

Весною пришёл он к священству и попросил отдать ему пустошь -одичавший сад, что рядом с Синичьей горой, рядом с монастырём Петровским. Добр был владыка Спиридон, благословил он своего послушника, но с условием, что ежегодно весною Алексей два воза яблок в дом святой Софии отдавать будет для неимущих и больных. Три года не разгибая спины, в одиночку поднял Лёха одичавший сад, что монахи Петровского монастыря, что на Синичей горе возделывать отказались. Три года Лёха терпел насмешки братии и жил, чуть ли не подаянием, зато в 1235 году по весне, когда у половины города зубы от морового поветрия выпадать стали, привёз он на софийскую площадь два воза яблок, чем многих бедных спас от болезни. Остальные шесть возов он продал на Торгу. За три яблочка брал одно пряслице. Богатым Лёха стал. Люди быстро добро забывают, а новгородцы завистливы страшно. Завидовать стали ему за богатство богом данное, своими руками выращенное. Посадничьи дети сад пытались поджечь, монахи денег взыскать, за землю якобы монастырю принадлежавшую. Плохо ему бы пришлось. По судам затаскали бы, а сад разорили, но по велению божьему встретил он Ваську Беспалова. Васька, тогда, в очередной раз ходил к Епископу Спиридону каяться за свои шалости, точнее за разбой. Владыка в виде епитимьи, направил Ваську в сад к послушнику Лехе работником месяца на два, с глаз своих долой. Молодые люди, имеющие общих врагов, быстро нашли общий язык, и количество разбитых носов и синяков у посадских детей выросло в два раза. В этом противостоянии Алексеево послушничество как-то само собой и сошло на нет. Сам владыка два или три посоха разбил, вразумляя друзей вести жизнь мирную и трезвую.

Такая взаимопомощь довольно быстро дала свои плоды. Новгородцы, которым не откажешь в прозорливости, подсчитали, что судиться да рядится с двумя вместо одного дело в два раза хлопотливее, потому, что денег и времени может уйти тоже в два раза больше. И махнули на это занятие рукой, справедливо успокаивали себя тем, что своими руками Лёха богатство нажил, и зариться на него грех. А некоторые, наиболее просвещенные, Алексея даже ставили в пример своим детям.

– Вот как инок Алексей трудом и послушанием богатство наживший и на этом свете райскую жизнь проведет в достатке и сытости, и потом в райские кущи, за жизнь свою безгрешную, сразу без страшного суда, попадёт так и ты, родненький сынко, старайся, – говорили они.

Впрочем, как ни старались Владыка с Алексеем, но скрыть его происхождение до конца не удалось. Дело было в 1238 году, когда Литва готовилась под Смоленск идти, а князь, Ярослав Всеволодович решил сына Александра женить на полоцкой княжне, чтобы над Смоленском контроль иметь. А, кроме того, что бы сын всегда казну имел полную. Ведь земля Полоцкая это – мед и воск, а мед и воск это – деньги. Еще при Всеволоде Мстиславиче новгородцы объединились в Иванское сто организацию, контролирующую торговлю мёдом и воском. Конкурентами новгородцев были Смоляне, тоже входившие в Иванское сто, но только тогда, когда на престоле Новгородском сидели Ростиславичи смоленские. Тогда цена на воск была одна; и для Смоленска, и для Новгорода, и для Полоцка, и все богатели. Только немцы злились, но указанную цену давали, ибо больше меда и воска в таком количестве не купишь. Но Новгородцы быстро увидели, что князья смоленские, когда в Новгороде сидят, богатеют и сильно на Новгородцев давить начинают, вроде как на вольности покушаются. Тут же, конечно, Ростиславичам Смоленским путь на Волхов был запрещён. Купцы Иванские как-то между собой решили не пускать, вообще каких-либо, князей в общее дело, а платить отступного из общегородских сумм. Однако и князья не дураки были, Ярослав Всеволодович справедливо рассудил, что не за зря же его прадед Всеволод Мстиславич Иванское сто утверждал.⁴² Доля княжья должна была остаться и не зависеть от воли новгородцев, которые на его же долю от Иванского сто, других князей на его престол новгородский приглашают. Чтобы исправить эту несправедливость Рюрикович и решил сына женить на мёде сидящих княжеских родах, то есть на тех княжествах, где мёда много, а власти мало. Тут подвернулись князья полоцкие им без помощи Новгорода от смолян с Литвою не уберечься. Смоленск, почему-то на Полоцк всегда войной ходил вместе с Литвою, хотя потом между собой они тоже исправно воевали, но на Полоцк только вместе. Князья полоцкие были не против брачного союза, только витебские князья Брячиславичи выступили против. Их науськивали новгородцы, чтобы князь новгородский силу не набрал.

–Дочь нашу бери, денег бери, но леса с бортями не дадим, – заявили те на съезде. Тут бы и расстроилась бы вся интрига Ярославом задуманная, не появись тут Спиридон с Алексеем.

Вечером, когда пир был в самом разгаре и полочане праздновали победу над Всеволодовичами, в залу вошёл человек в синем плаще византийской работы, с диадемой архонта, и в красных императорских сапогах. Архиепископ с поклоном проводил вновь прибывшего на свое место и стал чуть поодаль.

Выпив положенную гостевую чашу, незнакомец вытащил из сумы грамоты с печатями красными – комниновскими. И протянул их владыке. Владыка вышел на середину залы и сказал,

– Брячислвичи отдайте долю преподобной Евфросинией Полоцкой наследнику её.

Первым понял, что к чему, и чем может все закончиться, для всех князей полоцких, как для витебских, так и пинских, вообще всех. А именно потерей земель вотчинных не из-за войны, а так сказать по – мирному, что вообще не приемлемо было, был Брячислав Василькович.

Который сразу объявил всем дядьям и братьям, что дочь его, и все это есть его внутрисемейное дело. Александра (Параскева) Брячиславовна на следующее утро поехала к суженному.

А Спиридон сказал всем Полочанам, что, если те ещё, хоть раз низкими ценами на воск будут подрывать доходы святого дома Софийского, он их всех на Родос отправит, а на их место всех потомков Василько Святославича выведет с Родоса и благословит на княжение. На том те князья и крест целовали.

Ярослав Всеволодович перед отъездом на Литву, спросил у Алексея, не хочет ли он вернуться в Трапезунд, с дружиной верной, чтобы жить в палатах порфирных. Алексей ответил,

–Нет княже, рождённый в багрянце, в багрянце и умрёт, это Бог дал, Бог и отнимет. Я господу службу выбрал, а в палатах сидеть, на троне уже не хочу. Не в твоей это воле меня заставить. Кто вольным воздухом дышал, тот в поруб, пусть даже и золотой, больше не полезет. Я волен, и вольным умру.

Ярослав лишь усмехнулся, но пререкаться с царевичем не стал, и высылать тоже не стал, да и сил на это у него не было. За Алексеем стояло вече Новгородское. Вече, которое даже своих дущегубцев-разбойников никому не отдававшее, а тут царевич целый. Уж, какой никакой, а наш «цареградский царевич новгородский», он в переговорах с немцами может быть полезен. Немецкий император по-всякому ниже цареградского, посему Алексей – божий человек это – престиж, а престиж новгородский беречь надо.

Да и в рыло дать царевичу тоже иногда почетно бывает, и упускать такой шанс, новгородцам никак не хотелось!!

Правда, об этом знали немногие, лишь те, кто языком зря не болтали, поэтому жизнь Алексея Васильевича Ласкарис-Комнина Стратилата Родосского, Франкобойцы, не изменилась.

Раскорякиным Лёху прозвали, не за то, что он был кривой или косой, а за то, что называл он молодок новгородских, почему-то по-гречески – Кора⁴³, а когда те по двое или по трое шли, он говорил: «раз кора, еще – разкора». Девицы новгородские, по молодости своей, умом и в те времена не блистали, и думали, что это имя его такое, так и стали его называть Лёха Разкора. Отсюда и привязалось к нему Разкорякин. Хотя сам он был ладен собою, бороду имел чёрную, глаза большие карие.

Третьего товарища, из-за которого в принципе всё это и началось, звали Арсением, или по-простому Сеня, и был он монахом. Появление его в Новгороде было так же связано с чудом. Где-то в 6742 году на Николу Вешнего, если погодные записи нам не врут, после вечерней службы к Владыке на полати Софийского собора, для благословления, попросился никому не ведомый человек. Его еще утром никто на Торгу не видел. На паперти софийской, после службы тоже. Как пришёл он в Новгород никто так и не дознался. Однако слова его были настойчивы, вид имел богобоязненный, одет он был в чёрное, поэтому староста софийского собора Антип, думая, что это паломник, пустил его на хоры, в Библиотеку, где любил сидеть, книжки читая, Владыка Спиридон. Но что бы неизвестный владыку случаем не обидел сам пошёл с ним на полати.

Чего Антип на полати пошёл нам не известно. Не такой уж Владыка слабым был человеком, по молодости ушкуйничал и за себя постоять мог. Скорее всего, любопытство возобладало над смирением, но не нам его судить, ведь только благодаря Антипу мы знаем, что незнакомец принёс письмо Владыке со святой земли самим Варлаамом Хутынским написанное.

Войдя в библиотеку, незнакомец перекрестился на образа и, преклонив колени, сложил руки на груди как перед причастием. Стал терпеливо ждать, когда владыка благословит его. Спиридон, подняв глаза от «Поучения Мономахова» с удивлением смотрел на неразговорчивого незнакомца в чёрных одеждах. Незнакомец перекрестился канонически правильно, но что-то в его движениях показалось Владыке не естественным, как будто он в первый раз крестился в православном храме. Точнее сказать, Владыку смутило то, что незнакомец довольно долго искал взглядом место, где образа расположены, не те которые просто принесли сюда для очистки или украшения, а те которые поставлены для молитвы согласно чину православному.

–Любой на Руси знает, что образа находятся прямо перед тобой, как войдёшь так сразу и крестись. Этот крестится правильно, а образа сразу не видит. На слепого незнакомец тоже не похож, вошёл без помощи Антипа и ни об косяк двери не ударился головой, и не об порог не споткнулся, – думал про себя Владыка, разглядывая пристально незнакомца и не спешил, приветствовать его.

Наконец, поставив еще две свечи и сильнее осветив лицо вопрошавшего Владыка сказал по-гречески,

– Хайре!

–И ты радуйся,– по-русски ответил незнакомец, – позволь к руце твоей приложится, благослови меня, я с письмом к тебе из святой земли,– выпалил на одном дыхании незнакомец.

Услышав последнее, Владыка перекрестил незнакомца, но весь остальной разговор вел по-гречески, изредка перемешивая цитаты из святого Писания поговорками из Вульгаты.⁴⁴

Не зная ни слова по-гречески, Антип смотрел во все глаза и доподлинно видел, как чернец передал свиток, с печатью Варлаама Хутынского Владыке.

Развернув берестяной лист, Спиридон прочитал вслух: «Се аз худший во мнисях, придя на место сеё святое – град Иерусалим, верхом на нечистом, по повелению Господнему, говорю владыке Новгородскому, прими подателя сего, и к князю отправь для служения и покаяния.

Писано в Святом граде, за два дни по пасхе, в 6689 годе от сотворения мира.

Алексеем сыном Михайловым, в иночестве Варлаам».

Бережно свернув грамоту, Владыка Спиридон спросил,

– Кто ты? Как на исповеди отвечай. Sensu stricto⁴⁵.

Незнакомец, немного коверкая слова, как это делают дети, недавно научившиеся говорить, поведал владыке следующее,

–Я Арсений Ex gratia⁴⁶ монах монастыря Λαύρα Σάββα τοῦ Ἡγιασμένου (Монастырь Саввы Освященного), что находится в долине Иосафата, в Юдоли плача, которая начинается от Иерусалима: идя от Гефсимании, эта долина проходит сквозь монастырь и доходит до Содомского моря. Монашество принял по обету моих родителей в отрочестве. Родители христиане из города Рима пострадавшие за веру, решившие окончить свои дни на святой земле. Когда мы были в граде Святом монах Порфирий, совершивший мой постриг, передал мне это письмо с наказом предать его пастырю Новгородскому через 20 лет. Я подвизался в служении сначала в монастыре девы Марии, потом Саввы Освященного, когда пришёл срок, повез письмо в Неаполь, но там не было пастыря с именем Спиридон. В отчаянии я молиться стал, и бог, через святого Николая, повелел идти в земли гиперборейские в Неаполь (Град Новый) на реке Волхов. И вот я тут!

–Язык откуда знаешь? Náviget, haéc summá (e)st.⁴⁷

–Язык выучил, книги читая в монастыре, еще греческий знаю, латинские наречия, арабский.

Знал владыка о чуде, веровал в него, но чтобы вот так обыденно, после службы, на полатях Софийского собора, в библиотеке видеть и осязать его, для святителя было необычно и немного страшно.

Любой в Новгороде знает, что в семье купца «Вощаной сотни-Иванское сто» Михаила и жены его Анны родился Алексей, ставший впоследствии преподобным отцом нашим Варлаамом, основавшим обитель в Хутыни вместе с Порфирием и Федором Малышевичами. Преподобный, беса с Хутыни изгоняя по повелению Господа Бога, Отца нашего Иисуса Христа перед пасхой на три дня в Иерусалим летал, оседлав нечистого. Вот теперь лежит перед Владыкой грамота на бересте, в Святом граде самим Преподобным на пасху писанная.

В краткой молитве, возблагодарив Бога за чудо перед ним явленное, Владыка пригласил Арсения к себе. Велел служкам растопить баню и повёл в кельи, епископом Никитой выстроенные, сам, освящая путь в знак уважения духовным подвигом Арсения.

На следующий день после молитвы, Спиридон сам принёс чистые одежды Арсению. Повелев переодеться в новое платье, сказал,

–Значит так, чернец, Sub rosa⁴⁸ поедешь в Суздаль к князю Ярославу Всеволодовичу с моим письмом. Он определит тебя молодого князя Александра учить Писанию и греческому языку. Это будет твое послушание. Береги князя от книг мерзких и от языков льстивых, во благо Пресвятой Богородицы, заступницы нашей, я же за тебя грешного молится, буду.

Недолго длилось отсутствие Арсения, вместе с князем Александром Ярославовичем вернулся он в Новгород и исповедовался Владыке в исполнении своего послушания. Получив благословление, начал жить он в Новгороде при дворе молодого князя Александра, оставшись его учителем, духовным наставником.

Всё было бы ничего, да, как и всякий человек грешен был монах Арсений. Поддался он греху честолюбия, возжелал приход свой иметь в Новгороде, на Ярославовом дворище и непременно в Николодворищенском соборе, князю новгородскому вот уже как лет сто не принадлежащему. Вот во исполнение своего желания пошёл он к князю Александру, с предложением вернуть Николодворищенский собор под сень княжеской власти и с мыслью потаённой, что, как только князь собор получит, и доходы соборные в казну свою соберёт, то сразу его Арсения над соборным клиром и поставит.

На Городище в притворе Благовещенской церкви, после утренней службы, он говорил князю, торопившемуся на завтрак со своими боярами, указательным перстом тыча в лики страдающих грешников, изображённых на фреске «Страшного суда»,

– Ведь, что летописи пишут, послушай княже, «6644. В тоже лето (1136.г) оженися Святослав Олговиць Новегороде и венцяся своим попы у святого Николы; а Нифонт его не венця, ни попом на сватбу, цернецем дасть, глаголя: «Не достоти пояти».⁴⁹

–Не даст тебе епископ благословления и попа для службы, и не пойдёшь ты князь: ни под венец, ни в поход, и чем кормить дружину, и город будешь, а?– вопрошал Арсений, поясняя, приведённый отрывок.

–Сятослав, на что Ольгович, так и тот додумался своих попов иметь в Городе, а мы чем хуже? Да и лавки соборные доход в казну твою князь дадут. Я монах, мне земные блага не к чему, я о правде пекусь, и об общем благе!!! – закончил свою речь Арсений.

Князю позиция монаха понравилась, но драться с ониполовцами он не хотел,– новгородцы слишком буйных князей не жаловали и выгоняли из города, не мешкая.

Судится князь, тоже не мог. Судил в Новгороде епископ. Кому Спиридон присудит Никольский собор, и так было ясно. Давно владыки новгородские смотрели с вожделением на прямого конкурента святой Софии – пятиглавого красавца Николу, украшавшего Торговую сторону. Владыка Спиридон не был исключением, и возможность присовокупить к дому святой Софии ещё одну соборную церковь он не потерял бы.

Доходы взять себе надо было бы, деньги всегда важны и в политике, и в жизни. Да и это, то же как-то не с руки делать было князю, хотя доходы с лавок никольских шли не в городскую казну, а в казну святой Софии и новгородцев можно было подбить на раздел чужого добра. Но слишком уж большой полк имел в своём распоряжении владыка и мог за себя, и за честь святой Софии постоять без сторонней помощи, и против князя, и против всего остального Новгорода.

Так, что, как ни хотелось князю, но воплотить в жизнь предложение Арсения он не мог, но и без поддержки тоже оставить его не мог. Ведь за просто так, вернуть себе, в свою казну то, что когда-то принадлежало другим князьям было приятно. Обдумав создавшееся положение в близком кругу, князь приказал Арсению взять, любым способом, ключи от лестничной башни храма у никольского старосты, запереться там, и никого туда, кроме людей княжьей сотни, не пускать. Самому же Арсению он повелел съехать с княжьего двора на Рюриковом городище, и жить на полатях Собора, получая еду сразу из княжеской кухни княжьего двора.

Здесь необходимо маленькое пояснение. Сам каменный Никольский собор изначально строился без лестничной башни, но с хорами. Лестничную башню построили позднее лет, примерно, через 40-60, причём при строительстве лестницы была заложена фреска «Иов на Гноище». Фрагменты, которой были найдены в конце 20 столетия. В описываемое нами время то есть в 13 веке от композиции были видны только, само гноище, да ноги Иова, и еще часть лица его жены. Ранее, до сооружения лестничной башни, на хоры, то есть на место где, как правило, находился князь во время литургии, попадали по переходу из княжеского дворца. Там до сих пор на южной стене, над нартексом, на высоте 11 метров над землёй сохранился дверной проём. Княжеский терем или дворец, или если угодно – княжий двор находился в 60 метрах южнее Николодворищенского собора.

Такое, половинчатое решение вопроса о приобретении части собора – его лестничной башни, показало незаурядный ум князя в решении вопроса – как взять то, что плохо лежит? И поначалу только немного насторожило новгородцев. Поэтому, когда они коллективным – демократичным своим разумом поняли, что они-то вообще – то ничего не приобрели, а, скорее всего, потеряли. Ведь той частью собора, где сидел Арсений они теперь распоряжаться не могли. Поэтому бессребреника монаха Арсения за еретические мысли и действия при отторжении части собственности у Новгорода, новгородцы во главе с ониполовцами готовы были убить при первой встрече. Что они и попытались сделать, подкараулив Арсения в ночь на Николу Вешнего.

Подобно Ахиллесу в своём шатре, Арсений жил в соборной башне, ни с кем не общаясь лишь творя молитвы и блюдя посты, не обращая внимания на окружавший его мир, который словно в отместку сыграл с затворником злую шутку. Бедняга, проживший всю жизнь в пустыни, где переход из дня в ночь быстр и сумерки коротки, просто не мог предположить, что где-то на земле есть место, где отсутствует ночь как таковая по нескольку месяцев. Как-то, отмеряя время по свече, для вечерней молитвы, он обнаружил, что свеча прогорает, а день не спешит уходить. Арсений сначала подивился, потом, подумав, что это враг рода человеческого хочет сбить его с пути истинного, испугался и ушёл в пост и молитву. Но день прибывал и не молитва и ни пост не остановили его прибавление. Казалось, солнце сошло с ума и не хочет уходить с небосвода. Сжегши всего четыре свечи за одну ночь, вместо восьми он, набравшись смелости, спросил у княжеского повара Вараввы Востроносого об этом, наблюдаемом им Арсением, природном явлении, до сих пор ему монаху не ведомом, не преминув добавить вопрос,– «От бога это или от нечистого»?

Варавва отодвинув два горшка, налил Арсению молока топлёного в кринку и ответил,

– Отче, сам не знаю, но тут каждый год так, с апреля до конца июля ночи почти нет. А вот в Суздале я такого, нет, не видел, и в Киеве тоже. Хотя, как говорят купцы, если идти далее вниз по Волхову в Ладогу ночи еще короче.

Отломив кусок еще тёплого, свежего хлеба он протянул его монаху в знак того, что лекция закончена. Арсений, перекрестив дарителя, взял молоко и хлеб, пошёл к себе в башню, размышляя о богатстве замыслов господних, не понятных еще нам грешникам. Через шесть часов благочестивого размышления и молитвенного просвещения до Арсения дошло, – «во время светлой ночи тьмы нет. Она (тьма) отступает, осязаемо, то есть видимо. А если нет тьмы, то нет и бесов. Если нет бесов, значит, ангелы должны быть». Удивлённый смелостью своих силлогических построений, он ангелов, и решил искать.

В ночь, на Николу отчитав положенные молитвы, он осторожно открыл дверь лестничной башни, вышел в нартекс храма. А из нартекса, вдоль стенки, никем, как ему казалось незамеченным, вышел на Торг, где и был схвачен четырьмя неизвестными в берестяных масках. Неизвестные быстро и умело скрутили Арсению руки, и методично стали избивать его, изредка меняясь местами. Плохо пришлось бы монаху, если бы не Васька с Лёхой, не проходили бы мимо.

Друзья, в ту ночь, возвращались с Божьего суда между Фролом и Лавром – соседями, жившими бок о бок, вот уже лет как двадцать, на самом конце Славенского холма, где загородная улица упирается в Большую Пробойную.

Фрол был бортником – пчёл искал и разводил в лесах новгородских. Лавр рыбачил на Волхове, рыбу солил, и коптил впрок. В трудные времена голода и, или морового поветрия они помогли друг-другу, и хозяйство вести, и детей растить. У Фрола была дочка – лупоглазая отроковица с соломенного цвета волосами и конопатым носом. У Лавра сын невысокий подросток со скромным взором и сильными узловатыми руками. Живя рядом и вместе коротая вечера, когда родители пропадали на работе, один по лесам ходил, второй сети ночами ставил, дети слюбились друг с другом, не видя в этом никого греха. Плод невинной страсти, в виде округлого живота, был обнаружен, уличанским попом Афанасием, на шестом месяце, когда травить плод или скрывать, что-либо было невозможно и бессмысленно. Лавр, несколько раз угостив сына берёзовой кашей, вынужден был признать, что исправить поркой порок невозможно, пошёл к соседу оговаривать условия свадьбы и размер приданого. Свадьбу решили справить сразу в пятницу, а вот с приданным вышел казус. Фрол просил, за поругание девичьей чести и дружбы соседской, полгривны или суда Божьего. У Лавра деньги были, но он посчитал, что отдавать их соседу как-то не с руки, он и так ведь брал в семью товар не первой свежести. Решили устроить Божий суд, а чтоб без подвоха было решили пригласить Ваську с Лёхой как людей к новгородским порядкам непривязанными и поэтому честными. Идя на суд, после утренней службы друзья не знали, что будут драться между собой, и поэтому для развлечения начали диспут о тезисах Иоанна Эригены, а когда узнали, прервали диспут и потребовали медовухи выдержанной – знаменитой – Фроловской. Фрол делал её только зимой. После того как медовуха подойдёт, он выставлял её на мороз, оставляя на день или на два, потом он выбрасывал лёд из бочонков, а то, что оставалось, закатывал в бочки и хранил целый год. Лишь на второй год он открывал бочки, и пользовал друзей, и архиепископа крепким напитком. Для решения своего дела в свою пользу Фрол не пожалел и двух вёдер драгоценного напитка. Видя такое начало решения дела не в свою пользу Лавр, для подкупа бойцов, выставил рыбу красную с икрою чёрною. Васька с Лехой выпили, крякнули, закусили, и попросили робко хлебушка ситного. Драться им никак не хотелось. Для раззадоривания и куража выпили по третьей, а потом по четвёртой. Кураж не шёл. Сидеть вдвоём им наскучило, и они позвали за стол две противоборствующие стороны. Зная нрав и силу гостей, хозяева, не раздумывая, согласились и робко, скромно, бочком сели за стол. Гости налили им. Хозяевам пить, не хотелось потому, что Фролу не хотелось «свою» гривну терять, Лавру эту гривну отдавать. Пришлось друзьям прибегнуть к лёгкому пока еще вербальному убеждению.

–Тебя Василий Фрол, небось, не уважает?– спросил Леха.

–Видно, что и тобой твой Лавр брезгует – ответил Василий.

Во время этого незамысловатого диалога Леха невзначай показал Лавру кулак, а Василий Фролу руку на плечо положил. От таких нежностей у хозяев немного побледнели лица, и немного стало проявляться слабость в коленях в виде мелкой дрожи. Когда хозяева, смущаясь, выпили по третьей, завязалась общая беседа, и друзья непринужденно попросили принести еще по два ведра. После вечери они все, уже дружной компанией, просили попа уличанского Афанасия выпить за здравие молодых и обвенчать их немедленно. Что батюшка видя, то, как дело обошлось без кровопролития, с радостью и сделал. Когда молодых отправили в баню париться, Лёха с Васькой вышли из-за стола, и отправились по домам, вдоль по Пробойной улице, продолжая рассуждения об Иоанне Эригене и его учении.

Васька, имевший дома библиотеку, составленную еще первым попом колмовским, который, как известно, принадлежал к ирландской ветви бенедиктинского ордена, чувствовал себя в подобных спорах более уверенно. Ведь в отличие от друга он мог всегда прочесть первоисточник, а именно выдержки из трудов, Иоанна Скотта Эригены,– «Объяснение трудных мест Иоанна Богослова» и «О разделении природы».

Поэтому, пройдя несколько шагов, он продолжил, прерванный застольем – «Божьим судом», утренний диспут,

– Осязаемая нами Натура – это вселенная разделенная на четыре части – бытия: творящее, но само несотворённое; сотворённое и творящее; сотворённое, но уже нетворящее; несотворённое и следовательно и нетворящее. Под осязаемым, я подразумеваю так же и умственное, то есть образно-мыслительное постижение, к которому я отношу так же и молитвенный опыт.

–Точнее сказать мистический, а умственное постижение уместнее называть метафизическим, – дополнил сентенцию друга Алексей.

– Согласен, хотя это роли не играет, ибо понятие творящее, но само не сотворённое необходимо считать Богом, о котором нам знать не положено – торопливо продолжил Василий, усиленно соображая, где его друг поставил логическую ловушку в сказанном предложении о метафизике и мистике.

– Нет, в этом случае, мы подходим к ереси, ибо молитвенное постижение благодати присутствует, а это значит, что всё-таки Бог, в проявлении благодати, постижим и осязаем. Конечно не выходя за рамки разумного, то есть ограниченного постижения Бога, ограниченным человеческим разумом.

–Все в рамках разумного,– согласился Василий, перебивая вербальные рассуждения друга.

– Так, если есть молитвенное постижение Бога, то должно быть и постижение врага рода человеческого, который есть дух бесплотный, но явственный,– продолжал Леха.

–Не согласен,– ответил Василий.

И продолжил скороговоркой, боясь быть прерванным новой сентенцией Лёхи,-

– Опыт, то есть факт, имеющийся в наличие, говорит, что ты Лёша не прав. Когда с Хутыни Бесов сгоняли, они в дом наш влетели, и кружки побили, а пращур мой дом спалил и бесов с ним, значит явственные они и из плоти, – с радостью победителя сказал Василий.

Обогнув апсиду Николодворищенского собора, словно в доказательство своим словам он увидел странную, почти мистическую сцену. Четыре бесовские хари вместо христианских лиц и эти хари бьют святого человека перед храмом. От увиденного, он опешил и ткнул Лёху локтём под ребро. Тот тоже встал и от удивления рот открыл. Но друзья быстро взяли себя в руки и, не сговариваясь, решили встать на сторону сил небесных против сил адских. Лёха ударил первым. Когда от его удара, правой в левую скулу ближнего черта, харя отлетела, он с удивлением обнаружил, что ударил он не чёрта, а Поросю плотника. Порося от удара взвизгнул как порося и, пользуясь тем ускорением, что дал ему Лёхин удар, побежал в сторону церкви Параскевы Пятницы так быстро, что Васькин пудовый кулак лишь чуть задел его спину. Васька от обиды крякнул и со злости двинул левым в под дых ближайшего беса, который от удара скрючился и сел на землю едва дыша. Двое других, увидев это, кинули битого монаха Арсения в руки спасителей, сами поспешили скрыться с места преступления неузнанными. Вася наклонился к сидящему на земле разбойнику снял с него берестяную маску и со словами, – «погань ониполовская» дал ему ещё раз, но уже по лбу. От удара разбойник совсем пал духом и перестал подавать признаки разумной жизни, а только сидел, икая и хлопая глазами.

–Захарка это, Давида золотаря племянник, в ногах слаб, да разумом совсем обделён, – сказал Василий, осматривая «беса» им поверженного. Он, пользуясь временной немощью Захарки, быстро и сноровисто прощупал пояс, внимательно осмотрел шапку надорвав подклад. И со словами,

– Нечего ночью на людей нападать, – найденные деньги положил к себе за пояс, чем сильно обескуражил чернеца. Алексей увидя растерянность на лице чернеца спросил.

–Как зовут тебя отче?

–Арсений, я княжий поп, живущий на полатях Собора,– ответил монах.

–Я Лёха слуга Владыки Спиридона-грек, а это Василий с Колмова он -ушкуйник, – представился за себя и за друга Алексей.

–Что же заставило тебя выйти ночью на Торг, где и днём, порой опасно одному появляться,– спросил Василий.

– Отсутствие ночи и заставило,– ответил Арсений и поведал друзьям о своём открытии нового, природного явления, доселе ему не ведомого, а именно светлой ночи, когда тьмы нет. А если нет тьмы, то нет и бесов, а вот ангелы должны быть, вот ангелов он Арсений, и пошёл их искать, а тут эти четверо.

–Думал сейчас, в ад эти черти меня живым уволокут,– подытожил сказанное со смехом Арсений.

Лёха с Васькой тоже вежливо посмеивались рассказу монаха. Но тут вдруг настала непонятная, немного тягучая тишина, когда сказать вроде нечего, а расставаться не хочется

Тишину прервал наиболее быстрый разумом Лёха вопросом,

–Давно ли ты на Руси?

– Ну, около года,– ответил Арсений.

– И чего так всего и не понял?– доспросил Василий.

–Ну, многое понял, хотя хочу справиться у вас, в чем разница между Мёдом и Медовухой. Я медовуху пил и пиво тоже, разумом дошёл, что во время поста пить их грех. Но тут, вот на соборных сенях повар Варавва Востроносый хранит несколько бочек из дуба сделанных и говорит, что, и в пост пить такой мёд не грех. Так, что же это за напиток такой скажите?

Лёха сглотнув горлом, спросил,

– Там трезубец есть?

– Есть. – ответил Арсений.

–Какой? Нарисуй!!

Арсений нарисовал щепочкой на земле трезубец такой же, как на бочках.

– Смоленских Ростиславичей мёд. Позапрошлогодний, – сказал со знанием дела Вася, едва кинув взгляд на рисунок монаха.

–Напиток хороший и в пост пить не грех,– сказал слуга Владыки Алексей.

– Мне Варавва по приказу князя две бочонки выдал, может, испробуем? Но для начала помолимся. А.?– предложил Арсений.

Возблагодарив господа в краткой молитве, Арсений пригласил друзей к себе в башню, продолжить прерванную ночным происшествием беседу, и дождаться там утра. Друзья, постеснявшись для вида, согласились через два «Отче». И на хорах собора, в ту ночь, были выпиты: первая чаша хмельного мёда за силу разума, вторая за дружбу и третья за взаимоуважение. Так было положено начало бескорыстной дружбе. Просто Дружбе, то есть Дружбе за просто так. Правда, в ту ночь был один минус. Княжий повар Варавва некстати проникся любовью к святости Арсения, что вот уже вторую неделю потчевал монаха только хлебом и молоком со сливками, что конечно полезно и приятно для здравия духа и тела во время поста, но с мёдом плохо сочетается!!!!!

Друзья сначала ходили, друг к другу в гости, но, вскоре убедившись в неудобстве такого хождения, каждый день за три поприща, решили, что собираться лучше на Торгу, не смотря на угрозы буйных нравом новгородцев. Тем более, что двое на Торгу торговлю держали, а третий просто там жил.

Так и жили бы друзья мирно и спокойно, проводя время: в дружеском общении; натурософских изысканиях; и в поисках истины посредством изучения замысловатых узоров на дне двух или трёх пинтовых сосудов с пивом или вином. Такое количество питья, согласно уставу святого Бенедикта, употреблять и монахам во время поста не возбраняется. Если бы летом 6748 года, точнее в начале июля староста чуди невской, крещёный Пелгусий, не появился на княжьем дворе с вестью для князя, что флот ромейский встал в устье Ижоры. В прямой видимости от заимки Никиты Захарьевича, что из Кучковичей, расположенной на Заячьем острове в устье Невы. Еще староста говорил, что в тумане видел он сани⁵⁰ с Борисом и Глебом. Последнее известие о святых Борисе и Глебе заставила Василия осведомиться у старосты,

– Много ли на заимке Никиты Захарьевича, что из Кучковичей вина красного ещё осталось после видения?

На, что Пелгусий честно ответил, что еще много, и отдавать свеям такое богатство, для крещения и святого причастия чуди невской предназначенное, есть грех смертный. Получив исчерпывающий ответ на конкретный вопрос, Василий, повернулся к Лехе и спросил,

– Лёша, а не принести ли нам на первую службу, брата нашего названного Арсения в соборе, вина красного для причастия христианского князя?

– Для причастия? – уточнил осторожный грек.

– Конечно для причастия, по ложечке утром для здравия и во спасения душевного,– с обидой в голосе ответил Василий.

–А Кучкович как? Он, небось вино для Кучкового поля берёг, там у него то же заимка, вернее у сродственника его, ну того праправнучатого племянника, который наследовал двор после того, как Юрий Долгорукий его прапрадядьке голову оттяпал за вредность и непослушание,– возражал Леха.

– Ну, так мы поделимся! Мы же не грабить, мы же по делу, для службы то есть для красоты душевной. Послушай, как это звучит по-гречески,– психокосмическая литургия. Правильно ведь? Душа – психе, красота – космос. Литургия – служба. Или, чего не то? – обосновывал своё предложение Василий.

–Это надо у Владыки Спиридона спросить с Арсением,– не унимался Лёха, с уважением взирая на друга, который обыденное пьянство назвал так красиво, «психокосмическая литургия».

–Ну, так пошли, чего тут на дворе стоять? А то укатят с князем в Рюриково городище планы строить, да на рыбалку собираться. Или того хуже поедет по Мсте князь соль, собирать, которая по ряду ему положена. Это надолго до сентября не управится.

–Пошли. Но только по переходу в собор, а не через Торг. Я видел, как привезли товары на Великий ряд, не будем отвлекаться.

–Я!?, как скажешь Леша,– согласился Василий, видимо рассчитывая нагнать упущенное сегодняшнее наслаждение от распития свежего пива, послезавтрашним наслаждением от распития красного вина в больших количествах и за бесплатно.

Поднявшись на хоры, они там Арсения не обнаружили. Василий спросил с хор у служки, – Где монах Арсений?

Бедный служка узнал голос Василия и со страху выдал всё, что знал и слышал сегодня тайком на Торгу,

–Ушёл он, с князем в дом святой Софии часа уж три назад. Как староста наш говорит Ладогу свеям продать, а деньги поделить, и нам ничего не дать! – надрывно, чуть не плача проскулил отрок.

–Да, богата дурным зломыслием земля Великоновгородская. И откуда всё берется!?– прокомментировал услышанное Лёха.

–Ага, – просто согласился Василий.

Любой дурень знал, что без Ладоги хмеля для пива в Новгороде не будет, природа дивноумноустроенная, почему-то решила, что хмелю лучше расти у Ладоги.⁵¹ А не кабы, где-либо. И не было отродясь в Новгороде князя, который бы отказался от Ладоги. Слишком уж глупых князей новгородцы не призывали, а слишком жадных быстро прогоняли, порой без платы за княжение.

Друзья, поспешно спустившись с хор, лёгкой рысцой пробежали Торг и Великий мост, но все равно опоздали. Князь уже прощался с Владыкой, Арсений стоял за Епископом и ни на кого не глядя, что-то торопливо писал на церах. Прощание в купе с благословлением заняло еще около часа. Друзья терпеливо ждали, наконец, Спиридон снизошёл до них и позвал к благословлению. Получив, благословление друзья молча ждали дальнейших указаний.

–Арсений, всё ли ты записал, что видел? – спросил Владыка.

Монах лишь молча кивнул, занятый правкой текста он был весь увлечён этим литературным занятием и не вполне владел своими другими чувствами.

–Читай,– приказал владыка.

Немного помявшись, монах прочёл,

– «Услыхав об этом, Александр, разгорелся сердцем, вниде в церковь святыя Софьи (в Новгороде), поде на колену перед олтарем, нача молиться со слезами… и восприим Псаломную песнь рече: суди, Господи, обидящим мя, возбрани борющимся со мною, приими оружие и щит, стань в помощь мне. Скончав молитву, встав, поклонися архиепископу, архиепископ же Спиридон благослови же его и отпусти».

– Все, всё слышали?– спросил Спиридон.

–Да,– ответили друзья.

–Ну, так вот слушай мое послушание. Конно и ружно к князю сегодня, чтоб до вечери быть. Охранять его будите в сече, и чтоб без князя, мои глаза вас грешников не видели, – приказал владыка

–Как можно отче?– спросили обиженно друзья, разом в три голоса, тронутые до глубины души доверием Владыки и значимостью своей миссии защищать молодого князя.

–Цыц,– прервал душевный порыв друзей владыка.

– Арсений, мне ключ отдай от башни. Василий, слово дай, что пить не будешь. А ты Алексей, с возов бочки с новой медовухой сними. Она без тебя у меня в подвале дойдёт, а возы для похода в дружину отдай.

Отдав наказы, Владыка приподнял полы одеяния левой рукой, а правой тяжело опираясь на посох, пошёл молча в притвор святой Софии, молиться в одиночестве, оставив свою братию с внешней стороны собора.

Друзья опечалились, но выполнили наказы и после вечери неотягощённые питиём и грехами, весело шагали вниз по Волхову в сторону Ладоги, вместе с княжескими дружинниками.

Описывать необычайные трудности похода молодого князя и его дружинников нет смысла, ибо их не было, а если их не было то нечего выдумывать и писать о: палящем солнце, непроходимых лесах, диких зверях, которые мешали, выполнению, казалось самим Богом поставленной задачей, выгнать свеев с земли Русской.

Кроме того, как выгнать свеев, необходимо было ещё вернуть в новгородскую казну имущество ижоры и чуди награбленное людьми богопротивного клятвопреступника ярла Ульфа Фаси. Вопрос о возвращении награбленного добра его честным хозяевам – ижоре и чуди, вообще не рассматривался, ни князем, ни новгородцами. Война она кому мать родна, а кому и мачеха. В следующий раз умнее надо быть и добро прятать, а не ждать милости от своих защитников – ратников, жизнью своей за хабар рискующих. Всё вышеперечисленное нужно было сделать как можно быстрее так, чтобы чудь и ижора успели зверя набить, и запасы на зиму сделать, и пушной урок Новгороду вернуть.

Ведь Урок от чуди и ижоры, – ежегодные налоги по-современному, посадники новгородские тоже отменять не собирались. Кто же тогда содержать новгородское государство будет? Сами посадники? Они ж и так каждый божий день пребывающие в трудах и заботах об неразумных детях своих, некрещеных племенах чуди и ижоре, что бы ввести их в лоно веры истинной – православной. Такова была правда жизни, того дикого, нецивилизованного времени, в первом демократическом государстве на Руси.

Небольшое войско: дружина князя и новгородские полки, общим количеством не более пяти полков, прекрасно понимали поставленные перед ними задачи и, не рассуждая, делая по 40 вёрст в сутки, двигались навстречу брани. Современному читателю, чтобы иметь полное представление о походе русского войска, нужно понять, что тогда дорог не было вообще, а были только пути, то есть просто направления. Идти воину быстрее по пересечённой местности, с полной выкладкой, и в наше время невозможно⁵².

Вот войско князя и шло, по берегам Волхова через леса и болота, по направлению к реке Ижоре, о которой было известно, что течёт она недалеко от заимки Кучковичей, вольготно раскинувшейся на южном конце Заячьего острова.

Дальнейшее известно и подробно описано, поэтому мы вкратце напомним общепринятые истины про Невскую Битву, затем мы же расскажем о том, что ускользнуло от пера летописцев как новгородских, так и западноевропейских.

Общеизвестно, что в 11 утра 15 июля 1240 г. от рождества Христова русские полки под предводительством юного князя Александра Ярославича неожиданно подступили к шведскому лагерю и «ту бысть велика сеча Свеем» по словам летописца.

Но никому сейчас неизвестно, так как не описано: ни летописью, ни житием, и никаким любо другими письменным источником, как и почему князь смог неожиданно подойти к шведскому лагерю? Дело в том, что с 25—26 мая по 16—17 июля в устье Невы белые ночи. Скрытно подойти к войску противника, под покровом темноты, в белые ночи, затруднительно. Мы добавим даже очень затруднительно. Кроме того, костров перед боем не разведёшь, дым от костров может быть заметен, издали, и выдаст расположение войска. Как следствие такого развития событий неожиданного удара по превосходящему численностью врагу не будет. Следовательно, что бы неожиданно подойти костров разводить нельзя. Из чего следует, один не очень приятный для воина вывод, что пойдет он – воин, в бой без горячего, практически на голодный желудок. А, как известно война это труд, а трудиться на пустой живот трудно и не продуктивно. Как тут быть? Победа почти всегда складывается и из таких мелочей как горячая каша.

Молодой Ярославич нашёл выход. Воспользовавшись тем, что корабли снаряжать дольше и дороже, он приказал посаднику, по совету Владыки, пустить корабли, нагруженные провиантом, вслед за войском позже на день. Мысль Владыки – старого ушкуйника, была простой. Войско идет, корабли стоят, войско встало на ночёвку, корабли пошли, утром встретились, войско поело, и сытое пошло уже не пешем, а на корабликах. Прошли днёвку, к вечеру кораблики встали, на бережке повечеряли дружинники, и опять ночью пошли на корабликах. Два дневных перехода войско шло не обременённое большим обозом. На третий день, где-то в районе Чудово князь, погрузил провиант на вьючных лошадей и, отпустив корабли в Ладогу, сам же резко повернул на север. И через три дневных перехода оказался против шведского лагеря.

На стрелке Невы и Ижоры

Лёха с Васькой сложив руки замком, подбросили князя на ближайший сук самой высокой сосны. Взобравшись на сосну, Александр осмотрел спящий боевой лагерь противника, потом, спрыгнув вниз на руки Лёхи и Васьки, дал приказ, «всем спать без брони и оружия, там, где придется, не разжигая костров!». Князь рассчитал правильно, усталость возьмёт вверх, воины уснут, но предутренняя прохлада не даст спать долго. А не заходящее солнце быстро согреет его полки от утреннего холода.

Как не таился князь с войском, шведы догадывались о его приближении. Местные аборигены чудь да ижора – те, которые ещё не крещены были, сообщили им о приближении войска князя. Одного шведы знать не могли численность дружины княжеской. Поэтому исходя из общепринятых правил ведения войны, равно как и от опасения неожиданного нападения неизвестного по численности врага, шведское войско вынуждено было укрепить свой стан на берегу Ижоры.

Осознав, что неожиданного нападения не получиться, его дружину шведы ждали, иначе бы с чего они так лагерь укрепили. Князь, после двухчасового раздумья, разрешил воинам наготовить тюри перед боем, но костров не разжигать. Тюрю было приказано готовить на каждое копьё⁵³ сообща, а не врозь. Вызвано это было тем, что тюря представлявшая собой хлеб, размоченный в медовухе могла в больших количествах вывести ратника из строя за долго до начала боевых действий. Дал он воинам на завтрак всё время утренней службы, как служба кончится так в строй.

Сам же князь, приклонив колена, велел Арсению служить утреню, как будто ничего и не было.

Часам к 11 князь велел строить полки с правого крыла шведского войска. Полков было пять: княжеская дружина; дружина Гаврила Олексича и дружина Сбыслава Якуновича, дружина Миши Прушанина, полк Никиты Захарьевича, что из Кучковичей.

Никита Захарьевич привёл больше всех ратников. Кроме собственно его личной дружины, были еще его данники – суровые поозеры. Эти вообще смерти не боялись.

Жизнь этого маленького народца, проживавшего на левом берегу Ильмень озера была настолько рискованной, что новгородцы девок позерских в жёны не брали и сыновей своих на позерских девках не женили. Жили поозеры одним промыслом,– круглогодичной рыбной ловлей. Если мороз за 20 градусов ниже ноля был, то руки в воде грели, если шторм на Ильмене, то сети всё одно ставили и убирали, чтобы рыба в сетях не сгнила и гнилью своей сети не попортила. Поэтому жили поозеры недолго и редко кого на погосте хоронили. Ильмень был кладбищем для позера. Если в семье погибал кормилец то на лов выходили вдова и, так же как, и муж, смерть принимала. Не было, поэтому у поозеров блуда вдовьего. Недолго вдовы вдовствовали. Смерть милостиво всех прибирала.

Князь выбрал построение клиньями – по три копья в клину. Десять клиньев полк. Поясним для людей несведущих в военном деле:– пацифистов и современных двоечников. Со стороны это выглядело так, большой треугольник, состоящий из десяти маленьких треугольников. В каждом маленьком треугольнике три копья, то есть 15-18 человек. Этот строй давал одно преимущество он решал проблему не защищённых боков воина. При боковом ударе воин, чтобы отразить его щитом, вынужденно открывал грудь, что было опасно. Когда воин стоял в клину, то был защищён щитами товарищей. Кроме того, клин позволял сконцентрировать на узком участке прорыва большее число воинов. Минус такого построения опасность глубокого обхвата с флангов и окружения клина.

Князь, хорошо понимая все плюсы и минусы выбранного им, воинского строя, не рисковал, так как увидел главный недостаток шведского лагеря, его сдавленность, которая не давала возможность шведам маневрировать. Поэтому обхват его клина, то есть манёвр, шведы сделать не могли.

Князь, встав во главе клина, оберегаемый слева Василием, а справа Алексеем. И со словами,

–Архистратизе Михаиле поможи нам!!!,– повёл полки новгородские на шведские щиты. Сначала шагом, потом в 20 саженях от линии шведских щитов перешёл набег. Всё войско, показав прекрасную выучку и слаженность, сделало то же.

Князь, проиграв в количестве ратников, бесспорно, выиграл в их качестве. В результате слаженного натиска всего новгородского войска на довольно узкий участок шведской оборонительной линии, шведы не выдержали. И шведский строй треснул, именно треснул, а не был прорван, так как при прорыве строя его еще можно прикрыть, а трещину никак не прикроешь, она всегда стремится к расширению.

Однако вскоре, когда полки уже вели бой внутри лагеря, князь дал приказ к частичному отходу. Александр боялся, что увязнув в шведских порядках его войско, будет просто раздавлено массой врагов. Он мог только стремительно атаковать, но никак не завязывать глубокий бой. Шведы получили передышку, перестроились, но в контратаку не пошли, у них просто не было места для развёртывания строя для атаки.

Вторую атаку князь направил против самого ярла Ульфа Фаси, его шатёр вызывающе гордо возвышался среди лагеря. В этот раз князь не призывал в помощь архистратига Михаила, он просто встал, поднял копьё с хоругвью, дождался, когда около 100 ратников соберутся вокруг него, и молча двинул полк вперёд.

Сам ярл Ульф Фаси трусом не был, и когда он осознал всю трагичность положения своего войска, а именно невозможность организации активной оборы по всему фронту, Ульф Фаси взял у своего щитоносца тяжёлый двуручный меч и пешим пошёл на ратников князя, увлекая за собой рыцарей. Контратака рыцарей в пешем строю была опасной. Ульф Фаси сумел, на узком пяточке земли, выстроить нечто похожее на фалангу, строй, которой состоял из рыцарей с двуручными мечами и щитоносцев. Ульф Фаси на ходу приказал разойтись ратникам внешней линии – охранения, и вышел навстречу полку князя из лагеря. Ярл рисковал попасть в окружение, быть убитым или хуже того пленённым, но, по-видимому, решил, что лучше погибнуть с честью в бою, чем быть зарезанным подобно покорной скотине на скотобойне.

Встречный бой был ужасен, шведы шли, распевая псалмы, новгородцы шли молча, лишь изредка крестясь. Копейщики новгородские бросили копья, и каждое копьё нашло свою цель, вонзившись в щиты свеев. Шведские щитоносцы, побросав щиты которые уже нельзя было использовать из–за новгородских копий, глубоко засевших в них, были вынуждены уйти с поле боя за ненадобностью, оставив своих рыцарей без прикрытия. Но ярл был умелый воин, подняв свой меч, он бегом побежал на русский строй и врезался в него подобно стальному клинку в масло. Он сразу, один пробил две линии новгородских червлёных щитов. Следующие за ним рыцари не оставили своего командира и шутя смяли всю первую линию новгородцев. Ярлу нужен был князь, и он шел к нему, сквозь ряды новгородцев, для нанесения главного удара, который изменит ход сражения. Когда до князя оставалась лишь одна линия воинов, князь шёл в третьей шеренге полка со знаменем в руках. И, Ярл, мог достать его двуручным мечом, и когда уже он опускал меч, на шлем князя, предчувствуя победу в поединке. Его меч неожиданно наткнулся на не преодолимую преграду, состоящую из римского гладиуса и колмовского топора⁵⁴.

Потом тяжёлый меч ярла отлетел со звоном назад, заставив всей своей массой, попятится и хозяина. Затем два щита прикрыли грудь князья, а гладиус и секира вдруг опустились разом на голову ярла. Ярл Ульф Фаси, (молодец!!), отбил двойной удар, но был вынужден отступить шага на два. Этого оказалось достаточно, для того чтобы русские щиты, выстроили линию, а копейщики, выставили копья все разом, вдруг – построив полноценную фалангу. Снова наступать, на русский строй пусть хоть и с двуручными мечами, но без щитоносцев, шведы не рискнули, и яростно отбиваясь, и ругаясь от досады, вернулись в лагерь.

Третий удар князь готовил долго, только через час после сшибки с ярлом Александр смог снарядить полки для следующей атаки. Он намеривался одновременно двумя ударами: вдоль берега, и сразу по центру, отсечь шведов от кораблей. Атака новгородцев была удачной, шведская линия была прорвана в двух местах: с левого фланга и по центру. Рассечённое с двух сторон шведское войско полностью лишилось оперативного управления боем, теперь каждый из шведов дрался за себя, за своё копьё, за свой корабль. Лишь численное превосходство шведов и отсутствие резервов у Александра, не дали бою превратиться в резню деморализованного противника.

И вот ко второму часу пополудни, когда триумф князя и русского воинства был уже близок, над полем брани пронеслись подобно шелесту ивы на ветру слова,

– Лодьи бери.

И невесть откуда взявшиеся десять босых бородатых мужиков, в исподнем белье, но с засапожными ножами на поясе, пробежали лёгкой рысцой вдоль берега, через поле битвы к ближайшему купеческому кораблю. Влезли на него через фальшборт и по команде,– Своё берем,– начали быстро и споро, не обращая внимания на битву сматывать такелаж корабля и снимать его парус. Смотав такелаж, они передали его вниз к таким же молчаливым мужикам в исподнем, которые, уже выстроившись цепью, вот уж как пять минут, были готовы, принять товар и отнести его подальше от хозяев.

Шведы долго ничего не могли понять, лишь, когда молчаливые бородачи раздели второй корабль, до них начала доходить крамольная мысль, что их не только бьют, но и грабят. Причём грабят тогда, когда ещё исход битвы не решен. Такого нарушения законов ведения войны они ещё не встречали. Но делать было нечего, корабли надо было спасть, иначе о возвращении домой можно было смело забыть. Ярл Ульф Фаси дал команду отступать по всему периметру обороны к кораблям. Шведское войско нехотя, с трудом держа некое подобие строя, начало медленно откатываться к кораблям.

Как только мужики в исподнем увидели подозрительное шевеление шведов, которое могло бы им помешать работать кораблики, не весть, откуда прозвучало не громко, но настойчиво,

–Хабар храни.

Услышав эти слова десять ратников новгородского войска, повернулись спиной к шведам и, забыв о сражении, бегом побежали к кораблям, где встали строем, грозно наклонив свои копья по направлению к предполагаемому противнику.

Увидя, что мужики и добро прикрыты от нападения шведов и других супостатов, неведомый руководитель этого предприятия скомандовал,

– Хабар неси.

И мужики, выполняя приказ невидимого руководителя, разом спрыгнув с корабля, нагрузившись награбленным добром, рысцой, побежали в сторону леса, стараясь не попадаться на глаза другим русским дружинникам и хозяевам кораблей.

В русском войске тоже произошли изменения, из-за того, что часть воинов занялась грабежом, и ушла с поля боя, оно вынуждено было уменьшить натиск на боевые шведские порядки и продолжать активные действия только в центре. Однако угроза потери темпа наступления не помешало русским продолжить ранее начатое раздевание кораблей шведов. Ватага Гаврилы Олексича раздевала кораблики, а ватага Сбыслава Якуновича, обеспечивала вынос товара с поля боя. Никита Захарьевич, что из Кучковичей полностью вывел свой полк с поля боя и занялся безудержным грабежом кораблей. Его люди брали всё, а не только такелаж, очищая трюмы кораблей от вина и жита. Никита Захарьевич лично, для пользы своего дела поставил широкие сходни с кораблей и, не боясь ни врагов, ни соратников скатывал уже шестую пузатую бочку с вином. В стороне от грабежа, незащищённого противника, оказались лишь князь, да Миша Прушанин. Они наступали по центру и, как и шведы, они не могли предположить, что часть их войска займётся самообогащением, а не защитой земли русской. Впрочем, Миша Прушанин, был коренной новгородец и, зная обычаи своих соратников, смог догадаться, что кораблики уже раздевают. И раздевают, кораблики без него и его людей. Он усилил натиск, отбил у какого-то богатого шведа коня. Потом, решив наверстать упущенное время, пустил коня вскачь, пробился к кораблю, с которого спущены были самые широкие сходни. Не слезая с коня, он пытался въехать на палубу. И оттуда сверху созвать своих людей на честной грабёж. Вот, когда цель казалась, была уже близка, передние ноги коня уже стояли на палубе Никита Захарьевич, что из Кучковичей быстро и доходчиво, одним ударом в нос Миши Прушанина объяснил ему, что брать чужое грех. Миша, удержавшись в седле, вместе с конем, с высоты полутора саженей, грохнулся вводу, поднимая тучи брызг. Делая безуспешные попытки поднять коня на ноги, что бы выйти на берег, он также услышал,

– Только сунься еще, морда прусская.

Выйдя, наконец, с пятой попытки, на берег Мишаня быстро осознал, что до кораблей ему не добраться – свои не дадут. С досады он начал подумывать о возможном пленении богатых шведских рыцарей, чтобы потом вернуть их родственникам за выкуп или продать кому-то еще. Точнее тому, кто даст больше. Но сразу разочаровался в своих мыслях. Кто же тут в этой суматохе скажет, что он богатый и полезет в колодку пленника добровольно?

–Держи меня Мишаня, продай в рабство!! Ага, вот так оно и будет!???

Нарисовав такую картину, Миша ударил коня меж ушей с досады, и от бессилия. Конь от боли и обиды встал на задние ноги, подняв на мгновение Мишу над полем боя.

Чего оказалось вполне достаточным, что бы Миша увидел, как из шатра, с сине-жёлтой хоругвью на луковке, выходит ярл со слугами. Потом он разглядел как ярл, размахивая руками, указывал на корабль с сине-жёлтым флагом, как к ярлу подбегали ратники и начинали строиться в колонну, как ярл махнул рукой и колонна начала движение в сторону корабля.

–Есть Бог на небе,– сказал про себя Миша и, свистом собрав свою ватагу, слез с коня и пешим пошёл грабить шатёр ярла. Благо хозяин решил уйти загодя.

Успешно и благополучно занимаясь грабежом захватчиков, новгородцы оставили своего князя без присмотра. Александр под опекой опытных воинов Васьки с Лёхой увлёкся и дрался с личной охраной ярла в пяти саженях от шатра ярла, в самом центре шведского воинства.

И как тут было не увлечься? Васька с Лёхой дрались красиво и слаженно, словно танцевали в паре на пиру. Васька словно ни куда не торопясь плавно вздымая колмовский топор, и, на счет раз, два, три ломал щиты, предплечья, руки, а самым глупым и несчастливым раскраивал головы. Со стороны это выглядело так, небольшая раскачка, плавный взмах – на раз. На счёт два топор замирал на мгновение над головой Васьки, словно выискивая цель. Затем на счёт три опускался вниз. И так снова раз за разом, раскачка, фиксация, удар. Что бы враг случайно не достал его своим оружием, и Боже упаси не нанёс ненароком Васе рану. Василий на третий взмах либо делал шаг вперед, либо назад, либо вбок, в зависимости от боевой необходимости. Кинетической энергии обуха топора хватало на то, чтобы отбить руку или разбить плечо, если же враг попадался сильный, то Вася бил лезвием полбу рассекая шлем и лоб противника. Леха к вальсирующему Василию относился с лёгким пренебрежением, он всегда находился на шаг впереди Василия, так как был вооружён гладиусом и квадратным щитом стратиота, и ему ненужно было тратить время и силы на взмахи – размахи всякие. Леша, прикрывшись щитом, бесстрашно шёл под взмах руки противника, не давая ему развернуть тело поудобней, для удара. В доли секунды, когда меч или секира противника нависает над его головой готовые вот-вот опуститься вниз и сокрушить его, он наносил короткий и быстрый удар: любо в грудь, либо в горло, либо в руку противника, то есть в те места, которые слабо прикрыты доспехом. Случалось, в бою, что и гладиус Лехи превращался в оружие неотвратимого возмездия и по самую рукоять входил в тело врага, но редко. Друзья представляли собой редкий тип воинов -гуманистов, которые считали, что убивать, даже на войне, без крайней надобности нехорошо. Лучше уж как следует вдарить врага, чтобы он там у себя дома долгими зимними вечерами, показывая свои увечья, он рассказывал всем, что нечего ходить на землю русскую и мешать людям, жить, так как они хотят. Так и шли они, оберегая князя и не проливая лишней крови.

Миша Прушанин с ватагой, совсем не обращая внимание на близость князя со товарищами, ловко опрокинув слабое охранение шатра начал методично собирать брошенные вещи ярла и его окружения.

Ульф Фаси благополучно дошёл до своего корабля. Взобравшись на борт, он принялся внимательно наблюдать за боем, который не думал затихать, а лишь переместился в другую плоскость, с войны за выживание в войну за собственность. Опомнившиеся шведы организовали действенную оборону своих кораблей, довольно быстро отогнали наиболее зарвавшиеся ватаги новгородцев. Ярл испытал даже чувство гордости, когда его ратники сбросили одну ватагу в реку и не дали ей подняться на берег возле корабля. Немного успокоившись, Ульф Фаси стал внимательно наблюдать за боем, высматривая огрехи в боевых порядках новгородцев. Но найти слабые места в боевых порядках противника он не мог, так как порядков больше не было. Нет, противник был, противник бил, и бил его войско сильно, но боевых порядков не было. Были движения, была суета, изредка ещё лилась кровь, но боевого порядка, которого можно увидеть, оценить нет, не было. Ярл мучительно переживал своё бессилие. Когда его шатер рухнул под ударами новгородских топоров, он вдруг увидел, правильную часть новгородского войска, которая единственная не занималась грабежом, а методично занималась уничтожением живой силы противника. Это был сам князь Александр с дружиной малой. Оценив малочисленность княжеского полка, ярл скомандовал,

– Вперёд.

Около пятидесяти воинов подчинилось его приказу. Вскоре князь ощутил надвигающуюся опасность. Фланги его маленького отряда стали сжиматься. Князь, не думая о призрачной славе, попятился и спрятался за щитами двоих друзей, маленько передохнуть. Немного отдышавшись, он опустил меч, и высоко поднял щит, давая понять своему полку, что пора уходить. Васька с Лёхой спрятали топор и гладиус, взяли по копью, так как в отступлении копьё сподручнее. Выставили копья поверх щитов, начали медленно отходить, прикрывая спину беззаботно идущего к лесу молодого князя со товарищами.

–Вася, что ему гордость мешает, как всем нормальным людям пятиться, нашему Рюриковичу-то?– спросил уставший и голодный Лёха.

– Да! Гордый он, как и его отец. Тот в Литве тоже спиной к врагу шёл, а я два щита сменил его, прикрывая, – отозвался Василий.

Мирный диалог двух уставших работников ратного дела был прерван тремя копьями, вонзившимися в их щиты.

–Кажется мне, что сейчас, тут могут и побить,– прокомментировал происшедшее Василий, – Лёша ты готов?

–К чему? К смерти ратной!?? Нет не готов, и ты знаешь, не тороплюсь готовиться, я на исповедь не ходил вот уж три недели. Чего ходить за зря владыка позовет на правёж там, и покаюсь!! – ответил Лёша

–Я тоже не готов!!– пробурчал Вася,– Однако князя надо предупредить, давай на, веди, глаголь⁵⁵ бегом.

–Давай, быстрее,– согласился Леша.

Презрев все каноны воинской доблести, друзья разом, на три-четыре, бросили сначала копья потом щиты в наступающего ровными рядами противника, а сами, развернувшись, дали такого стрекача в разные стороны, что окрестные зайцы еще долго завидовали им. Сей манёвр, требовал большого мужества и слаженности, и назывался он, обманное бегство. Цель манёвра была разрушить боевые порядки наступающего противника, увлечь его, отвести в сторону и потом уничтожить. Действительно копья наших друзей заставили бросить два щита, так как времени, у наступающей стороны, вытащить копья из щитов, не было. В открывшуюся брешь следом полетели щиты Васи и Леши, заметим, щит весил от 4 до 7 килограммов, получить удар предметом, имеющим такую массу в состоянии покоя весьма болезненно, а если постараться и прицельно вдарить по голове, то и смертельно. Щиты никого не убили и не покалечили, они только немного ошеломили наступавших и заставили их остановиться, на несколько минут в ожидании новых ударов. Этого оказалось достаточно для исполнения выше описанного манёвра – «обманное бегство».

Как друзья и ожидали, десяток шведов покинули строй и побежали вдогонку за ними, имея целью прибить хамов, которые бросаются щитами, куда ни попадя. Шум, произведенный столкновением шведского авангарда с русским арьергардом, заставил князя обернуться и скомандовать,

–Стой! Ко мне!

Приказу князя подчинились не многие, Миша Прушанин занятый организацией грабежа шатра ярла Ульфа Фаси, просто не мог отвлечься от дела. Ведь уйди он на помощь князю, Сбыслав Якунович со товарищами, рыскающий тут же рядом по берегу в поисках своей честной добычи, объявил бы свои права на шатёр, что грозило уже братоубийством победителей в стане врага. На убийство новгородца в стане шведов, во время дележа честно взятой добычи, Миша пойти не мог, совестливо ему было.

К князю, окруженному своими товарищами в количестве 10 человек, еще подошли человек двадцать воинов его дружины, правда очень уставших. Да и, Васька с Лехой были на подходе. Итого тридцать три воина вместе с князем.

Оторвавшись от преследователей, и петляя, по полю боя, запутывая следы, словно зайцы от лис. Лёша с Васей, точно, за пять минут до фронтальной атаки шведов на князя, встали в строй, прикрыв князя своими телами.

– Сдаётся мне Леша, что чего-то в наших нарядах не хватает?

– Да, Вася срам прикрыть не чем. Щитов то ведь нет. Вот даст тебе швед древком копья по причинному месту, и кончился Вася!

–Чего ты перед боем бред несёшь, давай помолимся. Видишь, шведы копья наклоняют, сейчас побегут. Нам и принять то их не чем.

–На грудь Вася примем, на грудь.

–Я, Лёша на грудь лучше кувшин пива разом приму или бабу положу, копья не очень хочется, в мои то годы.

–Годы у тебя подходящие, ты уже Христа на семь лет пережил в грехе и блуде. Так, что Вася зажился ты на этом свете.

– Эх ты философ, но всё равно прости меня. Если, что не так, свечку поставь за упокой, если выживешь, конечно!

– Конечно, всю жизнь мечтал тебя отпеть. Ты лучше щиты возьми у последнего ряда, им то они зачем?

–Не могу, Лёша там «Аники воины» (так называли подростков, которые только начали постигать науку войны) из княжеской сотни, их князь отпускать от себя боится, чтобы грех случайной смерти отрока на душу не взять. Это он их, а не они его охраняют!

–Влипли мы Вася! Ударь меня для злости, а я тебя. Я без злости помирать не хочу!!!

–На, держи косуху,– Ответил Вася, отвешивая другу косой удар в ухо.

– И ты держи, – сказал Леха, двинув в Васькино брюхо локтем в ответ.

Попрощавшись, таким образом, друзья, поигрывая личным оружием со стоическим спокойствием, стали ожидать врага. Вдруг в спину им ткнулось нечто тупое и твёрдоё. И со словами,

– «Держи, быстрее,….» в их руки попали новые щиты. Ярко красные щиты с серебряными трезубцами Всеволодовичей посередине. Это Арсений, невзирая на опасность, просто принёс друзьям, то в чём они особенно остро нуждались.

–Ну, что ж, я беру тех, что справа, а ты тех, что слева. Согласен, Вась?

–Ага, только ты в следующий раз в поддых не бей, дыхание сбиваешь, понял!!?

– Понял. Ну, что побежали, двинем, чего стоять, чего ждать?

–Давай, – согласился с доводами друга Василий.

Ярл ожидал, что князь встанет в глухую оборону, и будет медленно отбиваться, надеясь на чудо милосердия или на выкуп. Но, тут случилось удивительное. Двое с красивыми щитами, выставив копья вперёд, бежали на его строй. Ему было жалко смельчаков, но на войне как на войне и поэтому он взмахом руки двинул полк на князя. Чуда не произошло, его полк эти двое не остановили, но полк был вынужден обходить их подобно воде обтекающей камни. Сам того, не желая, Ярл, увлекаемый движением своих воинов, приближался к двум русским ратникам, которые как два больших кровавых нарыва, появившись на теле его полка, мешали двигаться вперёд.

Первая шеренга уже начала сшибку с людьми князя, как вдруг ярл поднял щит и остановил атаку. Воины, разомкнув ряды, встали на роздых. Если приказ убивать отменили, то чего силы зря тратить и кровь проливать?

Вася с Лехой опустили копья и, прислонившись спиной, друг к другу отдыхали от битвы в окружении таких же уставших как они воинов ярла.

Ярл, раздвигая ряды своих воинов, подошел к первому ряду княжеского полка, воткнув землю свой меч. Он показал князю обе свои руки, что означало желание вести переговоры. Александр безбоязненно вышел навстречу, плечом отодвинув Арсения, который своим телом закрывал князя подобно щиту.

Ярл крикнул,

– Тольмачь!!!!

–Василий Валентинович, поди сюда!!!– позвал переводчика Александр.

Васька, опустив топор и щит, медленно пошел к знатным переговорщикам. Леха посмотрев по сторонам, двинулся следом на всякий случай, держа свой верный гладиус на изготовке.

Ярл, уважительно глядя на толмача и его помощника, сказал,

– Князь, много славных воинов погибло сегодня, заслужив славу своей храбростью, я хочу отдать им свой последний долг, похоронить с честью. Предлагаю тебе князь сделать это вместе со мной сегодня, ибо завтра я уйду! Если же ты князь не выкажешь свое почтения к погибшим, я ярл Улоф Фаси буду биться с тобой до конца света!!!

Васька перевёл так,

–Князь, уйти он хочет завтра, шведов своих сегодня похороня, если же ты желаешь, то он готов биться и далее.

Александр посмотрев: на свою дружину из Аники воинов и их учителя Арсения, на уставших: Ваську с Лехой, на ватагу Миши Прушанина отгоняющую от шатра людей Сбыслава Якуновича, поднял свой меч клинком вниз, и воткнул его в землю в знак того, что принимает предложение ярла о перемирии.

Ярл едва уловимым поклоном выказал своё уважение к решению князя, повернулся и пошел на свой корабль, походу отдавая приказы о начале похоронной церемонии. Александр наказал Арсению готовиться к отпеванию павших. Отроков,– Аников воинов своих, он послал собирать убитых и помогать раненым. Сам с Васькой и Лёхой пошёл поискать, чем заморить червячка. С прошлого вечера князь постился, и молодость брала своё. Войска по примеру своих начальников постепенно тоже стали расходиться: кто промыть раны; кто поесть; а кто и делить добычу. Но не прошло и часа, как князя, уже жующего вяленую оленину на опушке леса, разыскал герольд ярла, он просил князя остановить грабеж кораблей, если началось перемирие.

Александр сначала не понял, Вася три раза переводил ему просьбу ярла, лишь через несколько минут неопределённого молчания, князь взяв Васькин кистень побежал наводить порядок в вверенных ему войсках.

Первым попался Миша, который командовал разрезанием шатра ярла на полосы в пол сажени шириной, что бы всем хватило. Князь угостил его кистенём полбу, припоминая тем самым, что Миша не выполнили последний приказ князя. Васька с Лехой принялись разгонять Мишину ватагу. В левой еще стоящей части шатра, они наткнулись на Поросю, который выкручивал руки худенькому шведскому отроку, изредка ударяя того по голове кулаком, чтобы отрок не сопротивлялся и не мешал Поросе отнимать у него суму. Васька с Лёхой увидели обращенные к ним глаза полные слёз и мольбы о помощи, пожалели мальца. Лёша негромко сказал Поросе,

–Тебе еще добавить или так уйдёшь?

Порося обладал исключительно хорошим слухом и памятью, тот удар на Николу Вешнего он забыть никак не мог, поэтому он резво отскочил в сторону, потом в два прыжка одолел пять сажений и уже оттуда с более или менее безопасного расстояния, прокричал в ответ,

–Ничего, мы еще доберёмся до тебя, козявка чернобородая.

И, погрозив для острастки рукой в боевой рукавице, пошел жаловаться Мише, который сидел на земле, обхватив голову руками после княжеского вразумления. Было видно как Миша, выслушав жалобу Пороси, вдруг встал и, отвесив левой ногой, удар в заднюю часть тела ратника показал Поросе, куда ему следует идти. После чего Миша свистом собрал свою ватагу, нагрузил их всем, что попалось под руку, и пошёл в сторону леса, ведя под узду свой главный трофей – пегого красавца коня.

Сбыслав Якунович увидев расправу над Мишей, вовремя осознал опасность, идущую от князя, и молча побежал в сторону леса, увлекая за собой своих людей, где словами, а где пинками. Гаврила Олексич раздевая кораблик шведского пискупа (епископа) немного увлёкся и испил полную чашу княжеского гнева. Охая и причитая, от боли, и от обиды, он еле живой спустился с корабля на лодки полные добра и в окружении своих ватажников отплыл вниз по течению в сторону лагеря. Умнее всех оказался Никита Захарьевич, что из Кучковичей, он уже с час назад как дал команду уходить и, оставив пустые корыта вместо снаряжённых кораблей, не теряя своего достоинства, покинул поле боя и отправился к себе на заимку прятать честно награбленное добро. Ведь кто же знает чего от Гаврилы Олексича и Миши Прушанина во главе с князем Александром ждать? Не отдавать же часть добра в казну новгородскую для обеспечения сирот, которые после войны невесть откуда появляются.

Расправившись с ослушниками прелиминарного международного соглашений о прекращении активных боевых действий, Александр почувствовал сильный голод и жажду увидя возле распростертого на земле шатра Василия и Алексея направился к ним, кистень вернуть, ну и выпить чего-нибудь. Князь хорошо знал своих хранителей, поэтому был уверен, Вася с Лешей выпить найдут.

– Чего стоите православные? – спросил князь.

– Мы тут думаем, – ответил за двоих Вася.

–Чего, чего? – переспросил князь, который не подозревал наличие высшей интеллектуальной деятельности у этих буянов.

–Думаем чего взять, чтоб нести удобно было и не стыдно добычу, у шведа отвоеванную, людям показать,– ответил Лёха.

– Так шатёр и берите.

–Нет, не то это, Арсению шатёр не нужен, нам с Лехой тоже, книги бы найти да сосуды для службы пригодные, – ответил Вася.

–Ну, так и ищите, пока шведы, своих, преставившихся собирают.

–Не можем мы,– сказал Василий.

–Почему?

–Есть охота, а уйдёшь отсюда за едой, Миша вернется, шатер дособирает, сундуки возьмёт. Его это место. По закону его, он за него кровь проливал. Нам, своих грабить грех, а оставить тут товар сторожить не кого,– ответил с грустью в голосе Василий.

– Голова то не трещит от мыслей столь глубоких? Кто это там за шатёр прячется? – спросил Александр.

– Нет, не трещит, она у нас только от жажды трещит. За шатром прячется отрок шведский, его Порося кулаком бил, ну я Поросю и прогнал словами. Боится отрок. По-молодости, видно первый его бой, – отчитался князю Алексей.

– Слушайте, воины мои доблестные, вы спросить у отрока не пробовали, где, да, что в шатре лежит??? – спросил князь, посмеиваясь над друзьями.

–Мы не знаем? – ответили в унисон друзья.

–Чего не знаете?

–Мы не знаем, на каком его языке спрашивать???

–Да хоть на русском начните, потом разберётесь!– сказал князь, подзывая к себе отрока.

Отрок подошёл, одет он был в высокие сапоги на каблуках со шнуровкой поверху голенища, кожаные штаны, кожаную куртку песочного цвета с суконным подбоем и прикладом. Коричневый колпак с фазаньим пером украшал его голову. Он был тонок в кости, и гибок, пальцы имел длинные, запястья тонкие, его можно было принять за девушку, если бы не сапоги мужского размера. Оглядев его внимательно, князь удивлённо заглянул в его большие серые глаза и вдруг спросил,

–Лучник?

– Богенсщюце? Асхер?– перевёл Василий.

Отрок кивнул головой.

–Так уже лучше, спроси-ка, про еду и вино, и пиво. Давай Вася. Дерзай, а не-то мы дерзнём тебя за едой в лагерь послать или подальше,– пригрозил другу шутливым тоном Леша.

–Кост,⁵⁶-немного поднатужившись мозгами выпалил Вася.

Отрок шмыгнул носом, и вдруг улыбнулся, такой доброй улыбкой, что Леша гладиус уронил. Отрок взял Васю за руку повел за собой вглубь ещё стоящей части шатра и молча показал на два ларя. С помощью отрока он вытащил их из шатра и открыл, в одном оказались мясо с хлебом, в другом рыба вяленая. Затем из шатра отрок выкатил початый бочонок с темным пивом. Князь с интересом наблюдал, как его охрана спасает его от голодной смерти. Наконец друзья, закончив сервировку, которая, заключалась в снятие пробы со всех блюд, не дай бог отрава какая, пригласили князя к столу, сами же скромно, расположившись чуть поодаль стали усиленно двигать челюстями, с шумом прихлёбывая пиво из неизвестно откуда взявшегося большого кувшина, куда они умудрились, тайком от князя, вылить пол бочонка пива.

Не забыли они и отрока, всучив ему в руку кусок окорока с хлебом.

Мирное течение походной трапезы было нарушено герольдом, принёсший князю рог, оправленный в серебро, подарок от ярла. Рог был цвета топлёных сливок, восемь дюймов в длину, поверху шёл серебряный обод толщиною в два дюйма, на котором была изображена охота на кинтовраса в обрамлении тонкого узора из рун, и латинской надписью. veriora veris.⁵⁷ Князь принял подарок и начал внимательно его рассматривать, не отвлекаясь на происходящее кругом. Наслаждение жизнью и прекрасным было прервано Арсением, который так некстати, появился с вопросом к Васе с Лёшой,

– Вы князя ещё не продали, а деньги уже пропили или наоборот? Чего глазами моргаете как утки крыльями, мозгов то это не добавит. Особенно если их отродясь и не было!!! Ни у тебя Вася, ни у тебя Леша.

–Ты чего Сеня, мы князя стережем,– ответил Вася.

–Ну да, вдвоем против всех шведов.

Друзья, посмотрев вокруг, неожиданно осознали, что они одни в лагере шведов и помощи ждать не откуда. Со стороны русского лагеря потянуло дымком, пахнувшим ягодным взваром, что служило наглядным доказательством полного отсутствия боеспособности русского войска на данный момент.

– Они там чего и охранения не выставили?– спросил Лёха.

–Да, не выставили и еще перепились все на радостях, восемь десятиведёрных бочек пива за полчаса уничтожили, аки врага рода человеческого. Как князя выводить будем ватажничники?

–Главное шведа не спугнуть. Ты Арсений, к князю иди осторожно, мы прикроем, если что, веди его к лагерю, чернеца они не тронут, подумают, что раненого ведешь, – скомандовал Алексей.

Друзья медленно стали собираться, стараясь делать вид, что их ни что не волнует. Затем начали медленное движение в сторону князя. Как ни старались друзья, их волнение было замечено Александром, который перестал любоваться подарком и осмотрелся. Увиденное заставило его взять в руки меч.

–Пусть князь не беспокоится, я провожу вас и ваших охранников с честной добычей до лагеря, так велел Ярл, и совесть рыцаря,– сказал герольд.

Услышав про честную добычу, трое друзей посмотрели на свои пустые руки, а потом осмотрелись кругом. Взять было нечего, кроме освобождённого отрока, но отрок им не был нужен. Мысль посетила Арсения,

– Вася спроси где, что лежит!!

Вася нахмурился и начал бубнить,– Как это по – латински – «хабар» будет?

–Аrcem ex manubiis ornare⁵⁸– Вдруг выпалил Арсений.

Герольд понимающе улыбнулся и широким жестом показал на поверженный шатёр ярла,– мол, тут и ищите. Лёша вдруг дёрнул за рукав куртки отрока и жестом показал на шатёр и сказал,– manubi.

Отрок понял и, взяв за руки Лёшу и Васю, пошел к шатру, где поднял полотнище и показал на лежащий, на земле этот самый manubiae, – состоящий: из двух свернутых шёлковых ковров, четырёх книг в свитках, и двух медных подсвечников. Видно было, что Ярл готовился к презентативным переговорам, где хотел поразить новгородцев своим богатством. Цепким взором, оценив хабар, Вася сказал,

– Всё берём, до конца жизни хватит!

Быстро и скоро собрав свои вещи и трофеи, друзья с князем, в сопровождении герольда и отрока, двинулись к лагерю русского войска.

Дойдя до середины пути, уже за линией шведских охранений, герольд остановился и, поклонившись, пожелав князю счастливого пути, пошёл обратно в лагерь, где шведское войско уже начало грузится на корабли.

Леша, повернувшись к отроку, показал ему рукой в сторону кораблей,– «иди к своим». Но отрок отказался и сказал,

– ich fahre auch fort.⁵⁹

–Чего?– Переспросил Лёша.

–Уезжает он, тоже? – перевёл Василий.

–Куда?– Спросили Арсений и Алексей.

– Наверное, с нами, в Новгород, – ответил Вася.

Уставший князь, слышавший весь разговор, сказал,

– Берите парня к себе втроем прокормите, вдруг сгодится, добыча всё-таки. А нам ещё поработать придётся. Вась кистень верни, и дубинки поухватистей сладьте по пути. Княжескую долю воевать будем!

И маленький отряд, до конца сохранивший свою боеспособность, пошёл наводить порядок в еще одном лагере, который тоже стоял без боевого охранения.

Первыми под горячие руки князя и его охраны, попались пьяные ратники Миши Прушанина. Мише и его людям менее всего повезло разжиться товаром. Поэтому они решили возместить свою неудачливость пьянкой, чтобы было потом, что вспомнить, к примеру, сидя зимним вечером дома сказать, «а на ижоре так, гульнули, так гульнули после победы над свеем, что почти весь хабар пропили ». И посмотреть свысока, на других.

Пока князь разыскивал Мишу для очередного вразумления, Вася с Лёшой занялись протрезвлением буйных во хмелю воинов. Вскоре хоть и шатающееся, но всё-таки, боевое охранение стояло по периметру Мишиного стана. Сам Миша, повесив голову, шёл вместе с князем к стану, Гаврилы Олексича, где он и князь в четыре руки вскоре довели до сведения командира боевой единицы новгородского войска, что охрана необходима и до, и после боя.

Сбыслав Якунович услышав, какой-то шум и от греха подальше выслал трёх дозорных ратников посмотреть, что там, у Миши и Гаврилы. Не совсем трезвые дозорные, которые могли стоять на ногах, только опираясь на копья и щиты, ещё сильнее разозлили князя. А Миша и Гаврила, как только нашли Сбыслава, с радостью стали доказывать ему, что он такой же, как они и должен как они понести наказание от князя, а если не от князя, то от них, за компанию. Сбыслав получив свою долю дружеского вразумления, стал ретиво заниматься отрезвлением воинов, подготовкой к ужину, и похоронам павших.

Александр не нашёл только Никиту Захарьевича, что из Кучковичей, как выяснилось он никакого стана не сделал и тихо скрылся в неизвестном направлении.

–Вот сквалыга. На заимку вино повёз, чтобы князю долю не дать, – сказал злопамятный Миша.

– Всё одно вернется,– подытожил князь, направляясь к своей дружине, в страхе ожидающей его правежа за грех пьянства и беспечности. Однако князь так устал, что, как только увидел шалаш кем-то сделанный, залез туда, и не снимая сапог, уснул, доверив всё своё войско божьему помыслу. Его верные спутники, выполняя наказ Владыки, стали сторожить его сон, сменяясь через два часа. Первым заступил на пост Арсений как наименее уставший. Потом Леша как наиболее стойкий, последним был Василий, он был наиболее привычный к предутреннему бдению, так как любил рыбу ловить на удочку, в зорю. Отрок же, как только прислонился спиной к стене шалаша, сразу уснул и был тоже взят под охрану.

Лес живет своей жизнью, и вторжение человека переживает, болезненно. Разбив лагерь на стрелке Невы и Ижоры, человек вынудил семейство кабанов, кормившееся на этом месте вот уже три поколения, с голодной тоской наблюдать, из прибрежных зарослей, как люди втаптывают в землю вкусные желуди и прошлогодние шишки. Медведица с пестуном и годовалым медвежонком, учуяв запах человеков, ворча, повела свой выводок к дальнему болоту, где можно было наловить лягушек, а им так хотелось красной рыбы, которую они оставили там дозревать на солнце два дня назад. Вкусный запах тухлой рыбы щекотал им ноздри и сводил с ума, поэтому медведица, что бы как-то успокоится, дала две затрещины пестуну, что бы тот бежал быстрее. Остались одни белки, так как сезон охоты еще не пришёл и они были облезлые и серые и поэтому никому ненужные, да любопытные синицы знающие, что после человеков еды останется много.

Шалаш, где изволил почивать князь, находился как раз под гнездом синицы, которой было интересно узнать, какой такой зверь захотел пожить на её территории, не спрашивая её позволения. Кабаны, и те, всегда, добродушным похрюкиванием, просили её позволения, на время, остановиться под её деревом. Вот, еле дождавшись утра, любопытная птица – синица слетела вниз, посмотреть на невиданного нахала. Клюнув два раза сапог, она не найдя его вкусным, небольшими прыжками направилась вглубь шалаша на поиски вкусного завтрака.

Князь был неприятно удивлен, когда кто-то бесцеремонно начал дёргать его за усы. Сжав кулак, он спросонья хотел наказать нахала ударом в ухо. Но рука только рассекла воздух, а сила удара заставила его повернуться на бок и окончательно проснуться. Нахальная птица синица, что-то возмущенно чирикая, сидела на сучке над его головой и внимательно его рассматривала. Ей, божьему созданию, было невдомёк, что разбудила она победителя шведов, спасителя земли Русской, князя Александра Ярославича. Синице новый сосед не понравился, но, будучи птицей вежливой она только немного по-возмущалась и улетела к себе на дерево.

Проснувшийся князь вылез из шалаша, и, взяв с собой недремлющего Василя, пошел к ближайшим лопухам, а потом мыться в реку.

Вернувшийся князь подбросил в затухающий костёр дров, открыл ларь с шведским окороком, сладил рожны с окороком вокруг костра, и пока те грелись, успел прочитать три раза Отче. Василий увидя такое утреннее рвение князя сам себя отпустил с поста и, считая, что всё плохое уже позади, разбудил Арсения, сказав,

– Вставай отче, на службу пора,– сам лёг на его нагретое за ночь место спать.

Отрок проснулся вслед за князем, и смущенно улыбнувшись Арсению, тоже побежал в лопухи, и мыться. Вернулся он скоро, весёлый и бодрый. Увидев, как князь разогревает ветчину, отрок вытащил хлеб и положил его к костру, прогреется. От вкусного запаха проснулся Алексей и сел к костру, потом он взял шмат окорока и хлеба и ни от кого не получая приказаний, пошёл проверять посты. После молитвы и завтрака князь первым делом отправил охотников на поиски шведского флота, потом приказал копать могилы для павших в битве, умерших от ран. Арсению велел готовиться к отпеванию. Князь решил мертвых в Новгород не везти. Он боялся морового поветрия, которое почти всегда терзало город, когда войско привозили павших воинов.

Ближе к вечеру, после отпевания, князь, созвав: Мишу Прушанина, Сбыслава Якуновича, Гаврилу Олексича, выслушал краткие сообщения о состоянии дружины, немного подумав, сказал,

– Если шведа завтра не найдём то послезавтра идём домой. Добычу разделим поровну, так нести легче. Чтобы обид и драк не было, пусть каждый своё клеймо на свою долю поставит. Вы тысяцкие проследите, что бы всё честно было, и сиротскую, и вдовью доли товарищи погибших себе не умыкнули. Кучковича не искать, доли ему не выделять, он и так много взял. Всё!!! Свободны. Дружине роздых,– отчеканил князь.

Приняв судьбоносное решение, о возвращении рати домой, князь пошел рыбу ловить на удочку, в тайне от Васьки, которому страшно завидовал, как один рыбак другому. Очень князю хотелось поймать на удочку рыбину в шесть фунтов весом, а потом, похваляясь утереть нос Василию. Отрок увязался за ним, князь не возражал, вдвоём рыбачить интереснее тем более, что удочек было три, одну из которых Александр отдал отроку. Отрок понимающе улыбнулся и весело пошёл за князем, насвистывая какую-то песенку.

Друзья собрались вместе только после отпевания. Уставший Арсений пришёл отобедать, после выполнения скорбных обязанностей. Чин отпевания долог. Васька отоспался, сидел у костра и просто хотел есть. Леша, проверив посты, а именно обойдя лагерь, раз шесть по периметру в самую жару очень хотел пить. В общем, все собрались возле княжьего шалаша и шведских коробов с припасами. Князя ждать не стали, не известно, где его носит. Отрока тоже ждать не стали, с князем ушел ну пусть с князем и столуется. Отведывая шведских окороков и солонину, они запивали их красным вином, которое принёс Алексей. Вино ему подарили люди Сбыслава Якуновича, за то что Лёша не выдал их князю за утренний сон на посту. Алексей сначала опробовал подношение, потом часа через два на обратном пути милостиво согласился не делать доклад князю. За что ему дали два кожаных ведра охлаждённого вина. Друзья, молча, сосредоточенно ели, шумно запивая окорок и солонину большими глотками красного. Арсений первый прервал молчание,

–Вечерю служить не буду понедельник сегодня.

–Ага,– поддержали друзья.

–Тут проблема есть, слышали приказ князя, всё разделить? – продолжал Арсений

–Ну,– протянули друзья, занятыми едой ртами

–Так, князь доли своей лишился! – доложил Арсений

–Где?– удивлённо переспросил Василий, которому странно было слышать, что Рюриковичи себя обделили.

–Так, ту часть своей доли, что у Кучковича, князь не востребовал и в результате без вина совсем остался. Причащать чем я его буду в Никольском соборе на праздник двунадесятый. Кислятиной рябиновой, она тоже красная, авось князь не разберёт. Да только мне стыдно будет!!!– быстро проговорил возмущённый Арсений.

– Ты к чему клонишь Сеня? – спросил Лёха.

–Я не клоню, я прямо говорю, надо княжескую долю у Кучковича взять и князю отдать,– сказал Арсений.

–Ты прав, но где тут княжья доля решить трудно,– вставил свое виденье проблемы Василий,– Князь имеет власть только в лагере, потому, что Гаврила Олексич, Сбыслав Якунович, Миша Прушанин, и Никита Захарьевич, сами добровольно согласились под его руку встать. В Новгороде князь правит согласно ряду, если ряд нарушит, то прогнан вон будет. А Кучкович на своём сидит его никто прогнать не может потому, что его это земля– земля рода Кобылы, и здесь на Неве, и на Москва реке, что рядом с Клязьмой течёт. А Рюрик пришлый сюда был. Поэтому у нас говорят, – «Неизвестно кто главней, Рюриково семя или Кобылино племя!» И значит это, что Кучкович своё взял, на своей земле, по праву земли.

–Ну и что, что по праву земли, всё одно доля княжья есть, даже согласно ряду – есть. Он с князем сюда пришел. Кораблики грабил под стягом княжьим – вот! И ещё Кучкович должен князю, хотя бы потому, что князь ему голову, за непослушание на поля боя, не снёс. Предку его Юрий Долгорукий голову снёс, ведь так? – не унимался Арсений.

–Дак, да, но времена не те,– сказал Вася.

–Времена всегда не те, зато вино всегда – То, особенно из Галлии – выдвинул последний аргумент Арсений.

– Возьмём две лодки спустимся до острова, до заимки, долю свою – княжескую возьмём, и назад за день управимся. В Новгород заставим Пелгусьевых христиан вино нести, – изложил свой план Арсений.

–Ну да, как это по-русски, «Пусти козла в огород», они всё по пути и выпьют, бочки пустые принесут или воду туда нальют. Знаем бывали. Хотя я от вина бы не отказался– добавил своё мнение Лёша.

–Действительно пошли! Чего зря сидеть день тратить, только отрока возьмём с собой незачем ему с князем общаться. Князьям люди всегда нужны, посулами перетянут отрока к себе, и поминай, как звали. Что князь ему даст? Жизнь, какую? Сегодня в Новгороде, завтра в Переяславле, послезавтра в Суздале. Ни семьи нормальной, ни хозяйства, да и убить могут еще до женитьбы. Жаль его. Возьмём с собой. В Новгороде подрастёт, мы ему ватагу поможем собрать. В поход за костью или за мехом сходит. Потом землицы прикупит, детей народит, будет жить как мы, нет лучше нас. Вы как ребята?– спросил Василий.

Сам не понимая, зачем он берёт на себя ответственность за судьбу человека, которого он знает только несколько часов. Потом он часто задумывался, что заставило его взять мальца с собой, большие серо-зелёные глаза ребёнка полные слёз и мольбы о помощи или воспитание папеньки, который вожжами вбил в голову Васи, через зад его, что маленьких и слабых обижать нельзя? Уже в Колмове, перечитывая Эригену, он думал, кто вложил слова о помощи отроку в уста его бесы или ангелы? После долгих размышлений всё таки был вынужден признать, что, скорее всего ангелы, так как бесы за просто так о добре просить не будут.

–Мы не против, пошли лодки и отрока искать, – ответил за двоих сытый и поэтому великодушный Лёха, который, как и Василий не мог объяснить, какая муха его укусила и заставила быть добрым.

Арсений просто молчал. Он верил в Божье провидение и подчинился ему безоговорочно. Хотя, если быть честным то ему отрок, тоже понравился. Арсений кроме всего прочего считал, что красота и грех вещи не совместимые. Из этого положения он делал вывод, что красота есть благодать богом данная, для укрепления людей в вере. Сохранение красоты, есть его прямая обязанность, так как постижение и сохранение красоты есть путь к познанию божественного откровения даже для грешников! (Арсений отделял красоту богом данную от прельщения дьявольского, на погибель душ христианских, сделанного).

Не берусь судить Арсения, хотя может эти его мысли немного еретичны. Не знаю!

Подчиняясь соборному решению, друзья единогласно покинули место трапезы.

Лодки были взяты шведские, на них никто из победителей, ещё свои права вразумительно объявить не смог. Отрок пришёл сам с удочкой и тремя четырёх фунтовыми хариусами и одной небольшой осетринкой в шесть фунтов.

–На перекус хватит,– похвалил отрока покровительственным тоном Василий и, махнув рукой, пригласил отрока следовать с ними, на «Спацирганг»⁶⁰.

Погрузившись на одну, другую взяли на буксир с помощью двух багров. Вставив вёсла в уключины, друзья дружно крякнули, опустили вёсла в воду и понеслись в низ по Неве. Пройти им нужно было верст 20. Часа за три дойти до острова было можно, не очень напрягаясь. Василий считал, что даже и не вспотев.

Минут двадцать друзья молчали, потом Арсений спросил, глядя на отрока сидевшего в середине лодки, между ним, сидящем на руле, и Васькой с Лёхой, сидящих на вёслах.

–Как зовут тебя? Name?

– Christian.

–Христя, по-русски, – перевёл Вася

– В бога веруешь? И како веруешь, ответствуй?– суровой скороговоркой спросил Арсений.

– CREDO, – просто перевел Василий!

– Ну да! Credo-есть, символ веры. Хитрый какой, это всякий скажет. Пусть истинный символ покажет,– допытывался Арсений.

– oratio dominica⁶¹– ответил отрок и испуганно перекрестился двумя перстами.

–Ты чего пристал, чего мальца пугаешь, чернец,– спросил Алексей.

–Лучше бы о себе ему рассказал да про нас с Васей. Ему же жить с нами. Спроси у него ещё, язык учить будет??

–Ладно, ладно,– успокоил друга монах.

И он, старательно подбирая латинские слова начал рассказывать отроку: о себе, о своих друзьях, о Великом Новгороде и князе Александре. В беседе время пролетело незаметно, когда до острова оставалось сажений 100, Василий вынужден был окатить их водой, что бы Арсений заткнулся, а отрок закрыл рот, который был открыт большую часть пути от удивления.

– Сейчас туман спустится, и мы подойдём. Берег пологий. Лодки удобно ставить. Людей не вижу, значит стеречь лодки не надо. К Кучковичу пойдём все вместе, так весомей,– командовал Вася, – наиболее опытный ушкуйник из всех.

Песок жалобно скрипнул, нос лодки с тупым звуком уперся в береговые валуны. Арсений, опытный кормчий, развернул лодки вдоль по течению, закрепив руль, так что бы лодки течением прибивало к берегу, а не уносило в море. Все вместе, разом, тихо, крадучись, стараясь не греметь оружием, стали подниматься в сторону ворот заимки. Когда до ворот оставалось две, три сажени, створки ворот широко распахнулись и сам хозяин Никита Захарьевич, предстал перед ними, босой в длиннополой исподней рубахе, подпоясанной жёлтым шёлковым поясом, византийской работы. Глаза его смотрели прямо перед собой, немигающим горящим взором вурдалака, напившегося вдоволь крови.

– Вы, дурни чего раньше прийти не могли, обязательно надо с горшка хозяина снять и перед сном душу вытрясти? – вместо приветствия сказал хозяин.

–Входите быстрей, холодно мне босому стоять, годы не те. В терем идите, там дверь открыта, всё, что на столе ваше ешьте, пейте. Я сейчас,– сказал Никита Захарьевич, пропуская ошеломлённых гостей во двор и закрывая за ними ворота. Проследив взглядом как, незваные гости, поднялись на крыльцо, он чуть не бегом побежал к едва приметному среди зарослей ивняка строению с косой односкатной крышей.

Друзья в неком смущении вошли в светелку, освещённую шестью свечами, где действительно стоял стол. На столе стояли блюда с рыбой и дичью лежали горкой варёные яйца и чуть в стороне, ближе к хозяйскому месту два каравая хлеба и нож. На окне Василий разглядел кувшины и кружки. Все разом вздохнули и посмотрели вопросительно на Арсения. Арсений сразу понял, в чём проблема, и быстро решил ее, прочитав скороговоркой молитву. Потом призывно махнув рукой, не дожидаясь хозяина сел за стол. Вася молча поставил на стол кувшины и разлил содержимое самого большого по кружкам. Шумно выпил первым, и сказал,

–Пиво, свежее, вчерась сваренное.

Налил еще кружку, сел за стол, что бы уже, не торопясь выпить её с друзьями. Однако беседы не получилось, пришёл хозяин,

–Чего пожаловали? – спросил он не церемонясь – За княжьей долей или себе бельмы красным вином залить?

–А, хоть и себе, тебе то, что ты же делиться не хочешь???– начал возмущаться Алексей, почему-то ставший быстро хмелеть от двух кружок пива.

–Помолчи морда Боспорская, не хами, не на Боспоре, и там не хами,– одёрнул Лёшу Кучкович.

–Мы за княжьей долей. На причастие вина нам надо красного, для службы в соборном Николе. Вина дашь, приглашу к причастию, вместе с князем Благодать получишь,– сказал наставительным тоном Арсений.

–Ну, без князя Рюрикова племени мне конечно благодати не видать. Эх ты рожа церковная. Мои пращуры ещё за сто лет до Рюрика на этом острове церковь поставили, так что благодать меня и без тебя, и без них, всех скопом взятых, коснётся. Одно нравится мне. Не для себя просите. Значит, не всё пропьёте. Две бочки дам. Грузить будите сами,– ответил тоном праведника, потерявшего надежду на спасение сего мира, хозяин.

–Как выйдите, за углом стоят. Да не торопитесь!!! Куда побежали?? Поешьте. Попейте. Скучно мне тут одному, – жалостливо добавил хозяин.

– И не страшно?– спросил Василий.

–Нет, привык. Я уже как три года один. Разве вы не знали?– поинтересовался Кучкович.

–Расскажи, облегчи душу,– предложил Арсений.

–Налей Васька, всем из того кувшина, что в красном углу под иконами. Поговорим,– предложил хозяин острова.

Затем Кучкович подробно, в лицах, рассказал историю, как отдал Рюриковичам он всех своих сыновей, и как ни один ещё не вернулся с княжей службы. Вместо благодарности молодой князь его – старика в походы зовет, не смотря на возраст и положение. Друзья внимательно слушали Кучковича, всё больше укрепляясь в суждении о том, что отрока вообще к каким-либо князьям отдавать нельзя. Пропадёт отрок. Только отрок этого понять не мог, так как уснул, положив голову на каравай хлеба. Мирно сопел носиком, прикрыв его ладошкой

–Ну, просто ангел,– сказал Никита Захарьевич в конце описания своей семейной эпопеи,– мой тоже таким ангелом к князю в Киев ушел……, Налей Вась,– и прослезился украдкой.

Туман полосами стелился над водой, превращаясь в серую мглу, и сливался с серым небом в единую, серую промозглую хмарь. Поэтому Василий сам себя поставил кормчим, доверив наименее благодарную работу, махать вёслами против течения, Арсению и Лёхе. Они не возражали. В туман, когда нос лодки тонет в белёсой мгле, ни один из них не мог вести лодку, ориентируясь только по току воды. Отрока решили не будить положили спать в лодку на кипу верёвок, которые Вася позаимствовал у Кучковича для погрузки двух бочек вина. Неслышно отчалили. Связанные воедино лодки подобно большой сказочной птице, взмахивая вёслами как крыльям, полетели вперёд, в серое безмолвие.

–Вася, скажи, что с Никитой, десять лет я в Новгороде, все годы его знал, но таким странным и добрым не видел,– тихо, что бы не разбудить Христю, спросил Алексей.

–Пьяный он Лёша, сильно пьяный, если завтра не помрёт от угара пьяного, значит, повезло ему. Он жить не хочет. Поэтому и пьёт. Ты думаешь, сколько ему лет? Шестьдесят? Семьдесят? Нет, он всего на три года меня старше. А он уже жить устал. Всё власть да служба, а жизни то и нет! Одиноко ему. Сам он, на тот свет не торопится, но и не откажется отправиться, если случай подходящий подвернётся. Он живет ещё, только ради людей своих – Поозёров,– князь он их. Душа его рода давно уже с Волховом слилась и сам он тоже. Найдёт наследника и защитника для своей земли, и людишек, и уйдёт в леса навеки. Ты Лёша хоть одну могилу Кучковича видел? Нет, и не увидишь. Нет у его рода могил, как нет и смерти. Их Волхов в этот мир привёл. Волхов и уведёт. Куда только, я не знаю, то ли в кущи райские, то ли в пекло огненное,– тихим голосом повествовал Василий о горе Кучковича.

Потом замолчал и молча сидел минут тридцать, чем обеспокоил друзей. Лёха, даже подумал, что Василия сон сморил, что бы разбудить друга, он брызнул на него водой. Василий спокойно вытер лицо рукавом,

–Ну, вы, там, на вёслах, налегайте,– в ответ на действие друга проворчал Василий, отгоняя скорбные мысли, навеянные рассказом Никиты Захарьевича, что из Кучковичей и своим ответом на вопрос Алексея.

Лодка, повинуясь единой воли гребцов и кормчего, легко скользила против течения, и с первым дуновением утреннего ветра, шурша днищем по береговому песку, остановилась у русского стана. Друзья тихо, не тревожа уснувших часовых, вытащили бочки на берег. Спрятали княжью долю возле шалаша князя, справедливо рассудив, чем ближе к князю, тем меньше вероятность кражи. Они прикрыли бочки лапником поверх, которого положили штук десять крупных рыбин, лежащих на видном месте возле шалаша, как будто для всеобщего обозрения и оценки умения рыболова. После чего, довольные результатом похода, то есть восстановлением попранной справедливости, начали скрупулезно готовить место для кратковременного отдыха. Они подбросили в затухающий костёр несколько крупных веток. Не торопясь, основательно выбрали место, куда шло тепло от костра, а дым не шёл. Заботливо укрыли отрока трофейной парусиной. Повернулись к костру спиной и погрузились в крепкий предутренний сон. Всё было сделано, так слажено и тихо, что не нарушило чуткий сон часовых охраняющих жизнь и покой князя.

Князь Александр был немало удивлен, когда после сна, увидел возле своего шалаша гору лапника, на которой лежали пойманные им вчера рыбы, горящий костёр и безмятежно спящую компанию. Князю было интересно узнать, где они пропадали, но пришедший от Пелгусия гонец с вестями, что свеи нигде не обнаружены, заставил его заняться будничными обязанностями полководца, а именно вести полки домой. К полудню войско четырьмя колоннами начало выдвижение в сторону Новгорода. В первой колонне были полки Гаврилы Олексича, во второй Сбыслава Якуновича, Миша Прушанин охранял обоз с добычей. В арьергарде, не отягощенный добычей шел единственно боеспособный из всего войска полк князя, охраняя от врагов, некрещёных еще племён еми и ижоры, войско, и обоз с добычей. Предосторожность необходимая в нашем случае, когда войско полностью деморализовано богатой добычей, а данники Новгорода емь и ижора мало, чем отличались от своих хозяев в вопросах пограбить.

Подготовка к обратному маршу не затронула заслуженный отдых друзей. Проспав до полудня, они не обращая внимание на суету собирающегося в обратный путь победоносного войска, после пробуждения занялись своими делами. Арсений молился, Алексей занимался с отроком, Василий, поминая не добрым словом все колена Рюрикова племени, чистил рыбу, которая была поймана князем, но не была им выпотрошена и готова была протухнуть. Разрезая брюхо очередного хариуса, Вася говорил,

– У них, у всех Рюриковичей так, руки только в сторону загребать поставлены, а чтоб не пропало, и сохранить загрёбленное, у них терпежа не хватает. Вот рыбу поймал, так выпотроши, зазорного нет ничего. Апостолы и те рыбу потрошили. Нет, не будет порядка на Руси, пока такие князья рыбу ловят. Вычистив рыбу, Вася пошёл искать подобающую для задуманного им блюда посуду. Глубокие сковороды были найдены в лодке Пелгусия, истребованы Василем под предлогом кормления князя. Затем Василий где-то раздобыл муки, масла сливочного, сметаны пол кринки и шесть головок лука. Травок пахучих он насобирал, не отходя далеко от лагеря. Распалив костёр посильнее, Василий положил стерлядок в одну сковородку, предварительно выложив дно сковороды нарезанным кольцами луком, пролитым сверху сметаной. Вместо крышки он закрыл сковородку травами. На вторую сковороду он растопив масло, всыпал туда муки, довел её до золотистого состояния, и затем положил обезглавленную рыбу, прикрыв сверху крышкой. Потом он поставил сковородки в костер, аккуратно обложив каждую сковороду ровным слоем угля. Минут через десять Леха с отроком сидели рядом в ожидании начала праздника, а Арсений в нетерпении читал молитву в благодарность Богу, что он дал им такой обед. Вытащив сковороды из огня, Вася стал скорбно наблюдать, как из его друзей уходит всё то – данное Богом, что делает человека – человеком и пробуждается звериная страсть к обжорству. Через час он осведомился у Арсения, что князю оставили, на что Арсений ответил,– Опоздавшим кости.

После обеда друзья, все вместе, впали в дрёму и адекватно реагировать на происходящее смогли часа через два, когда княжеские дружинники стали надевать сапоги и менять портянки, что бы ноги не натереть старыми.

Проблему поставил Арсений,

– Вино как понесём?

Все задумались, нести две бочки до Новгорода им самим ну никак не хотелось. Был еще выход, остаться здесь и через неделю вернуться в Новгород. Но подводить Арсения уже обещавшему князю, причастие красным вином, по возвращению из похода, тоже не хотелось.

–Тут без Пелгусия не обойтись,– сказал Василий,– пойду, поищу его.

Пелгусий нашёлся быстро, он ждал на берегу, когда Василий вернёт ему его сковороды.

Вася, подойдя к нему и как бы невзначай спросил,

– Ты ли видел Бориса и Глеба перед битвой?

Дак, да, – ответил Пелгусий, однако увидя сомнения во взгляде Василия.

Пелгусий начал с жаром доказывать Василию истинность своего видения. Василий выдержал всего несколько минут пелгусиевской скороговорки, где речь часто перерывалась возгласами и решительными движениями рук.

–Я то тебе поверю, но проверить надо, не наваждение ли это было. Бесы, они знаешь какие хитрые. Надо к владыке идти, – поставил в известность аборигена Василий.

– Дык, так, я схожу. Да.

– А, ну если, сам сможешь-то, иди. Только когда дойдёшь-то? В следующую пятницу или к Рождеству, когда владыка всех, и убогих тоже благословляет,– ответил Вася.

Пелгусий после этих слов напрягся, он был вынужден признать, что собеседник был прав. Самому ему до владыки не добраться. Сначала нужно было обрисовать всё, что он видел своему попу, который в свою очередь доложит, если сочтет, нужным, владыке на первом же празднике, когда священники поздравляют владыку. Ранее Рождества никак не получается. Пелгусий молчал, обдумывая своё положение. Положение было-то не ахти, какое хорошее, это ведь сейчас князь ему поверил, а вот в Новгороде как? Если вдруг у владыки Спиридона сомнения возникнут, то Пелгусию грозил допрос со всеми вытекающими последствиями, а точнее свиданием с посадскими детьми – дознавателями – людьми, как известно не очень добрыми. Василий терпеливо ждал.

–Так помоги, – попросил Пелгусий.

–Хорошо, к владыке, вне очереди, проведу, но помоги и ты нам. Мы вино Владыке несем, люди нужны, дай своих сыновей, и наследующий день после возвращения владыку увидишь. Слово даю, на кресте клянусь.

Пелгусий, выслушав Василия, на слово ему не поверил, лишь, после того как Арсений подтвердил крепость клятв, позвал своих людей, приказал им бочки нести, под присмотром людей княжьих.

Сытые и довольные друзья не спеша, заняли свои места в середине полка и не торопясь, пошли вместе с войском в сторону Новгорода. С князем они встречались только на роздыхе, травили ему байки,– Чтоб князь от одиночества не озверел,– пояснял Василий. Так и шли спокойно, и размеренно до самого Волхова.

Подойдя к Волхову войско, было встречено детьми посадскими во главе с посадником Озарием Феофелактовичем, который в первой же беседе с князем осведомился, какая будет его доля, за то, что он долю новгородской казны в Новгород привезёт. Александр Ярославич отправил его выяснять этот вопрос к Гавриле Олексичу, Сбыславу Якуновичу и Миши Прушанину– знатным новгородцам, чем сильно огорчил посадника. После краткого совещания с гражданами Новгорода посадник, не солоно хлебавши, отбыл в Новгород готовить праздничную встречу войску. Перед прощанием он попросил князя, чтобы тот взял на день или два к себе в дружину его маленького сына, – «пусть малой потешится». Князь дал добро, а ватажники Миши Прушанина быстро взявши под мышки посадника, посадили его в челн и дружно оттолкнули от берега. Попутный ветер наполнил парус, и было видно, как посадник на палубе стал устраивать себе место для отдыха.

23 июля 6748⁶² года от сотворения мира, в воскресенье, в день Мироносицы равноапостольной Марии Магдалины, победоносное новгородское войско, отягощённое добычей и вразумлениями княжескими, молча стояло на тожественном молебне, на площади возле храма во имя святой Софии Премудрости Божьей, внимая словам Владыки Спиридона, о добродетели и призрении к страждущим, больным, и нищим. Там не было только дружины Никиты Захарьевича, что из Кучковичей, как и когда он вернулся в Новгород никому доподлинно не известно. Известно лишь то, что на следующий день он пришёл к Владыке за благословлением и с просьбой, все-таки выделить ему вдовью часть добычи.

После благословления воины чинно разошлось по домам, где их ждали с добычей, богатыми подарками, близкие и родные. Новгород казалось, вымер, улицы опустели, на Торгу закрылись лавки, лишь ближе к вечере неясный гул с Прусской улице возвестил Владыку и князя о том, что началось гуляние. Прусский конец пошёл на Славну за своей, честно награбленной у шведов, долей хабара.

Владыка приказал закрыть ворота своего двора, что бы не в меру ретивые правдоискатели не беспокоили его и князя. Друзья, справедливо рассудили, что возвращение домой через буйный Новгород может негативно сказаться на их здоровье, поэтому решили остаться. Тем более, что владыка уже распорядился готовить мыленку. Несколько омрачило их радостное возвращение распоряжение владыки о передаче половины добычи в пользу софийского дома. Отворив окно, они с грустью наблюдали как владычьи отроки, суетясь и мешая друг другу, толкали перед собой бочку с драгоценным вином. Их грусть длилась не долго, владыка всё-таки был человеком и поэтому любопытен, ему, как и нашим друзьям не терпелось узнать вкус вина из далёкого города Кагор, как только бочка оказалась на его кухне, он приказал её вскрыть. Вино подали в шести кувшинах по кувшину на душу. Получив благословление от Спиридона, все чинно расселись за столом в ожидании горячего, потом, немного заморив червячка, вся компания отправилась в мыленку, где и задержалась часа на три. Отрок купаться отказался, он объяснил свой отказ тем, что не по чину ему слуге, оруженосцу принимать омовение в компании сеньоров – рыцарей. В ответ князь махнул рукой, давая понять,– делай, что хочешь. Снял исподнее, он поднялся на верхний полок, там, где было пожарче. Вся троица, последовала его примеру, ворча от удовольствия, расположилась на полках и отказалась сходить вниз даже за квасом. Отроки владычьи совсем выбились из сил, обслуживая привередливых гостей требующих: то кваса, то воды, то мёда с сухарями, то киселя ягодного. После бани, праздник души и тела был продолжен в светелке владычьего терема, где на столе томились в ожидании дорогих гостей горячие блюда. Измученные походной жизнью друзья молча ели и ели, лишь через два часа, напряжённого труда утомлённые отодвинулись от стола и на нетвёрдых ногах отправились спать. На беседы и байки сил не осталось. Утром, после службы, когда друзья собирались отправиться, наконец-то, по домам владыка неожиданно попросил их остаться.

–Сегодня делёж будет, ваши руки нужны будут, может вразумлять, кого придётся,– пояснил Владыка.

Так как народу должно придти много, то князь решил провести делёж, не в тереме епископа Никиты, а на паперти святой Софии. Кроме того, выбирая место для проведения дележа добычи, князь и владыка Спиридон учитывали, что на вечевую площадь, расположенную возле Николы захотят придти все. И собираться новгородцы на вече будут по старинному новгородскому обычаю дня два или три. Ведь гражданам надо, представителей от улицы на вече послать. С кончанским представителем, выбранным годом ранее, представлявшим интересы улицы на вечевом собрании, разобраться. Как он там, на вече интересы улицы в течение года отстаивал? За грешки прошлогодние, связанные с очисткой улиц от снега и их ремонтом. Кое-где новых представителей выбрать, а старым путь указать. Посаднику наказ дать и конечно с уличанскими попами согласовать новые выборные кандидатуры. Безусловно, политическая жизнь без главного аргумента новгородской демократии – грубой силы, выраженной в здоровых детях посадсничьих, которые всегда готовы заехать кулаком в ухо всякому политическому противнику была бы пресна, и неинтересна. Поэтому совершенно естественно, что после сборов на вече многие граждане шли на правёж к епископу или к лекарю, наиболее активных свозили на Петрово кладбище, что на Синичьей горе, для погребения. Монахи Петровского монастыря кроме функций связанной непосредственно с упокоением души усопшего взяли на себя ответственность за охрану могилы политического деятеля, от мести его политических противников. Новгород, за сотни лет уже как-то свыкся с бурной демократической жизнью, по-видимому, решив, пусть уж лучше за дело головы проламывают, чем ночью на улице с кистенём стоят.

К полудню все собрались. С каждой улицы пришли по два представителя, городские концы представляли кончанские старосты, по одному с конца. Посадник, Озарий пришел один, походил вокруг собора, потом занял своё место, и благостно махнул рукой как бы говоря, – начинайте.

Миша Прушанин с большой шишкой на лбу, которая свидетельствовала о неудачном вчерашнем походе на Славну за справедливым хабаром, первым начал вопрошать князя и владыку,– «где его честная доля»?! Причём его честную долю необходимо ему дать, отобрав у всех остальных, незаслуженно награбленное добро.

Он, уже войдя в раж, начал размахивать руками, как вдруг осекся, увидев рядом с собой Никиту Захарьевича. Никита Захарьевича сложил рукой фигуру известную под именем кукишь, и показал её Мише со словами,

– Накося выкуси.

Миша как-то осёкся и отступил в дальний угол, бормоча, что-то про Божью справедливость и, что он ещё ему покажет. Как не странно, но Гаврила Олексич и Сбыслав Якунович поддержали Мишаню, правда, немного не так как Миша рассчитывал. Они исходили из своих глубоко корыстных интересов. Лучше уж отдать Мише его – мишину долю из городской казны, чем себя обделять, отдавая из своей доли, во имя призрачной справедливости, которую, если быть в конец честным, никто кроме Владыки и не видел. Посадник, выслушивая крамольные речи правдолюбивых бояр начал волноваться. Озарий казной делится, не хотел, ему мытникам платить надо было, и улицы мостить. Денег же, как обычно на городское хозяйство не хватало. Пришлось ему взять слово и напомнить, что в прошлом году отремонтировали водопровод на Торгу, которым пользуются все, и с тех пор городская казна пребывала в дефиците. Бояре возражали, справедливо указывая, что вопрос о водопроводе решается на вече, а тут не вече, тут делёж. Когда перебранка между посадником и детьми посадскими по вопросу финансирования городского бюджета достигла высшей точки, Владыка спросил,

– Что скажешь княже?

Александр дождался, когда стихнут вопрошающие вопли посадских глоток, сказал,

– Вы все закон нарушили, если бы не честность ярла, не сидел бы я тут князем, а сидел бы у шведа в пленниках. Вы кораблики пограбили, когда я с дружиной малой шведа бил, вот награбленным добром и делиться, будите. Владыка роспись сделает, каждому по вкладу его достанется.

Последние не понравилось посаднику, роспись владыки не отвечала его интересам. Посадник лично никакого вклада в это дело не сделал. Владыка, он же не от мира сего, всё по честному распишет, ни вдову, ни сироту не обидит, что конечно лишит дохода казну посадничью, ну и городскую тоже, ни того, ни другого посаднику ох как не хотелось. Посадник с тоскою смотрел по сторонам, усиленно думая, что же такого сказать, что бы князь с владыкой роспись ему делать дали. Уже голоса стихать стали, некоторые наиболее нетерпеливые граждане, потихоньку расходиться начали, как вдруг его младшенький сказал, глядя в сторону князя,

– Баба в портах.

–Где?– переспросил Озарий.

– Вон рядом с князем, между Васькой и Лёхой.

План в голове посадника созрел молниеносно, повинуясь наитию, он встал, подошёл к гражданам, всегда и везде ищущих справедливости, даже там где их и не просили этого делать, со словами,

–Князь сказал, роспись владыка завтра сделает, а сам своих сегодня впишет загодя.

Граждане, услышав слова посадника, перестали галдеть и расходится.

–Чего?– переспросил Спиридон в тишине.

– Того владыка, князь бабу, заморскую– fēminae,– в мужское платье нарядил, чтобы ей – чужестранке, долю ватажника дать, а доля ватажника это полгривны. Заимку купить можно. Смердов нанять, – сказал, посадник, глядя прямо в глаза владыке.

– Новгородцы!!!!,– восклицая, продолжил Озарий,– один обман уже есть!!!,– вон стоит рядом с князем!!!! Баба вместо воина! Другой обман может случиться по недогляду или по умыслу княжьему, если князь свою дворню впишет в роспись!!!! Поэтому роспись по улицам и концам сами делать будем, что бы князю-обманщику положенное досталось и не более.

–Какую бабу? Какой обман? – не до конца понявший речь посадника спросил, растерявшись, Владыка Спиридон.

–Вот, какую!– ответил посадник, показывая на отрока. Потом выдвинул вперед своего сына и сказал, говори. Младшенький немного оробев перед Владыкой, но всё-таки сказал,

–Я видел, как он по-бабьи утром писает.

Все замолчали, вопросительно глядя на Владыку. Спиридон сурово посмотрел на отрока, сказал,

– На правёж, ко мне, в терем. Роспись сами сделаете, завтра к вечере принесёте. Там и суд проведем после дознания.

–Чего завтра, сейчас суди, посадник на месте, князь тут. А может это и не баба вовсе?– вдруг подал голос Миша из толпы.

–Да может и не баба,– раздались голоса смущённых, таким неожиданным поворотом событий, новгородцев.

–Чего тут маяться, сейчас осмотрим, и решим,– вдохновенно произнёс Озарий, чувствовавший как роспись сама идет к нему в руки.

–Только подойди, смотрельник,– в один голос ответили друзья. Озарий, услышав знакомые угрожающие интонации в словах известных всему Новгороду «Посадникобойцев», опешил и быстро воротился на своё место, толкая вперед младшенького.

–Ты там, боров колмовский, не очень грозись, и до тебя дотянемся. Бабу отдайте на суд,– шипели в толпе.

–Суд – то вам зачем? Что она сделала?– вопрошал Арсений, обращаясь к толпе.

–Нам ничего, а чего её князь нарядил? Может князю чего, она уже и сделала или с князем чего задумала,– галдели в толпе.

–Не наряжал, не баба он, – убеждал из последних сил Арсений.

И тут Гераська Кособрюхий, сказал то, о чём потом сильно жалел при каждой встрече с Васей или Лешой.

– Так может тут грехом содомским пахнет, если князь бабу не наряжал. Вон смотри-ка отрок смазливый. Может они того, и князя приважили?

Васька побледнел и так сжал кулаки, что кости хрустнули. Гераська как всегда, не понял, что сказал. Он только понял, что его сейчас могут убить и никто ему помочь не успеет. От этой мысли он вдруг заскулил, согнулся и побежал прочь. Васька хотел догнать, но цепкие руки ватажников Гаврила Олексича и Сбыслава Якуновича удержали его.

Князь и Владыка не ожидали такого поворота событий, стояли в растерянности. Отрок боязливо выглядывал из – за плеча Алексея, догадываясь, что он виновник этого нелицеприятного действа. Разгорячённая толпа уже не обращала внимания ни на чины, ни на звания ревела и требовала суда и дознания.

Нужно было, что то делать, еще немного времени и граждане могут сорваться с места и вдарить в набат созывая вече. Как правило, после такого решения вопроса о дележе награбленного, князь навсегда покидал пределы Новгорода. Во избежание такого развития событий и последующих за ними: лихими временами междукняжения и анархии, Владыка наклонился к отроку и сказал ему по латыни.

– Сенат и народ Новгорода хотят знать,– кто ты?

Отрок кивнул в знак согласия головой, шагнул вперёд, и твёрдой рукой развязал шнуровку своей куртки от горла до половины груди. Посадник Озарий от увиденного вспотел, толпа, тихо охнув, замолчала. Рука отрока, отодвинув левый край кожаной куртки, обнажила небольшую, но очень изящную грудь с нежно розовым соском.

– Матерь божья, спаси нас грешных,– только и смог ответить владыка.

Все молчали, никто не знал, что делать, дальше, кого обвинять и в чём? Граждане постепенно неторопливо приходили в себя, от потрясения, толкая друг – друга в бока и показывая пальцами то на отрока, то на князя. Владыка первый пришёл в себя и тихо спросил,

– Ты не ответил, кто ты?

Потом повторил вопрос громче, чтобы все слышали и поняли, что дознание ведёт владыка, и суд вести будет тоже он!

Отрок начал говорить, но его никто не понял. Толпа загалдела, пытаясь понять его речь. Пришлось Владыке два раза вразумить посохом наиболее громкоголосых переводчиков. Остальные, убоявшись покаяния, замолчали сами.

– Вася переводи, Алексей помоги и ты Арсений то же,– приказал Владыка толмачам.

Минут через двадцать Арсений, как наиболее профессиональный оратор, попы ведь каждый день проповеди читают, пастве своей неразумной, пересказал услышанное от отрока.

– Я Кристиана дочь Евпатора князя земли Замков⁶³, ищу посланного мне Богом князя земли угорской – Илию, что бы передать ему письмо, о помощи от короля Франков. Ярл пообещал указать мне путь в страну, где странные реки Волга и Дон, сливающиеся вместе, но потом впадающие в разные моря текут в одну сторону, в сторону святого города Иерусалима. Там на горе, где зарыт великан, я должна встретиться со своим избранным. Передать ему письмо для пресвитера Иоанна властителя трёх Индий».

Новгородцы молча обдумывали услышанное. Вроде всё сходится, где Волга и Дон они представляют, только, где там великан погребен – нет. Степь там есть, это, правда, а Великанов нет. И гор больших нет. Там есть только три дня пути от одной реки до другой по волоку. В саму Индию новгородцы не ходили, но по индийской пустыни ходили и часто.

Проявление высшей нервной деятельности граждан великого Новгорода прервал Никита Захарьевич, что из Кучковичей,

–Чего вы тужитесь, неужели не ясно. Она из страны мавров, где её отец воюет с нехристями. Просит он о помощи. Денег у него мало, поэтому просит у тех, кто подалее, те, кто поближе денег не дадут уже. Сыновья на войне вот он баб своих и посылает.

–Откуда знаешь? Говори, – спросил Владыка.

–Я солью с их соседями торгую, и она соль везла на подарки, да на посулы. Вот к шведам и прибилась, чтоб без пошлины соль провезти через землю нашу. Письмо это, так, лепет дитяти.

–Чем докажешь?

–Чего тут доказывать владыка. Васька спроси у неё, она товар метит красным и золотым цветом?

Вася перевел, отрок кивнул головой в знак согласия.

–А на её печати город трёхглавый. Вот покажи ей,– добавил Никита Захарьевич, передавая Васе свинцовую печать. Отрок посмотрел на печать и радостно хлопнул в ладошки.

–Это она от радости, думает, что мы ей её добро вернём, которое с честью в бою на щит взяли,– пояснил новгородцам поведение. Кристианы Кучкович.

Потом на прощание добавил,

– Пусть едет себе на Волгу, мне такая война не нужна, ввяжемся, если – то соль потеряем.

И потеряв всякий интерес к происходящему, Никита Захарьевич, что из Кучковичей, поклонившись только Владыке, пошёл по своим делам. Озарий Феофелактович последовал его примеру. Он быстро, скомкано, попрощался с князем, испросил благословления у Епископа и побежал составлять заветные списки, пока стороны не передумали.

Толпа начала расходится, справедливо полагая, что интересного уже не будет. Поимка купцов утаивших товар дело обыденное, в торговом городе. На наказание купца горожанину и гражданину придти еще можно, посмотреть, как сечь ослушника будут, а на правёж идти это зря время терять. Тем более, что в этом случае купца сами горожане вместе с князем в честном бою и ограбили. Кроме этого было еще одно обстоятельство, заставлявшее новгородцев поспешно уходить с паперти – Владыка новгородский.

Владыка Спиридон по непонятной, большинству новгородцев, причине – человеколюбия, мог приказать возвратить часть награбленного отроку, что якобы соответствует принципам Святого писания. От подобного своевластного толкования Святого писания владыкою, и чтобы потом не платить пеню за разбой, надо было уйти, что новгородцы и сделали, довольно быстро. На прощанье младшенький из отпрысков Озарии Феофелактовича, сказал громко на всю паперть софийскую,

– Прощай, Отрок – отроковица!! – и показал всей троице язык. Слово младшенького отпрыска как-то само приклеилось к друзьям и новгородцы часто их так называли, если хотели обидеть.

Все стояли в тягостном молчании, снося зловещую тишину как заслуженное наказание. Владыка благословил уходящих с паперти новгородцев, устало, опершись на посох, сказал князю,

– Бог миловал. Могло быть и хуже. Всеволода Мстиславича тоже на делёж утром вызывали, а закончили к обедни – изгнанием.

Друзья боялись глаза поднять на Владыку и на князя, так получилось, что их действия могли послужить причиной изгнания князя. Услышав слова владыки все трое вовсе пали духом.

– Что делать далее будешь князь? Ей в Новгороде оставаться нельзя!– продолжил Владыка.

После этих слов все посмотрели на князя, и удивились. Князь, как только началась эта канитель, хранил молчание, и казалось, что совсем не желал принимать участие в происходящем действе. Лишь нахмуренные брови, да вдумчивое выражение лица, показывали, что князь думает. Владыка хотел повторить вопрос, как вдруг девичий плачь, разорвал благоговейную тишину софийской паперти. Все посмотрели в угол, откуда раздались рыдания и увидели, не отрока в кожаной куртке, а молодую слабую и беззащитную девушку, плачущую от стыда и безысходности, и прикрывающую рот ладошкой, что бы в конец не разреветься во весь голос. Все женщины плачут одинаково и по одним и тем же причинам, но здесь в этом святом месте, сейчас молодая женщина не только плакала, она еще и молилась. Молилась в плаче, опершись спиной на стену могилы неизвестного ей святого. Она молилась про себя, стараясь не показать свою мольбу, однако как она не старалась скрыть молитву от этих малознакомых ей людей, сквозь приглушённые рыдания прорывались,

– le bon Dieu⁶⁴.

–Боженька,– перевёл Василий.

Лёха снял себя плащ из фризского сукна и нежно прикрыл гостью. Рыдания постепенно стали стихать.

–Ты князь, что хочешь, делай, но Отроковицу я не отдам. А эту шалупонь великоновгородскую, еще мой пращур бил, опыт есть, пусть только сунутся со своею росписью, – сказал князю Александру Ярославичу Василий Валентинович Беспалый Колмовчанин.

Князь вздохнул и отрешенно посмотрел вокруг. Если бы они все знали, чем он занимался, пока тут кипели страсти по дележу хабара. Они бы ни за что не поверили. Князь, как только услышал предложение Озарии, стал считать, чем ему эта роспись навредить может, а чем помочь. Причём именно считать цифры, а не обдумывать создавшееся, незавидное положение. Мало кто знал, что всё время пока князь был в Новгороде, он все время только и делал, что считал. Считал, долю ряда своего, то есть, сколько добра ему по соглашению с новгородцами полагается. Считал, сколько должны ему платить за приложение княжеской печати на партию товара к немцам отправляемого. Считал, сколько должны ему новгородцы за суды княжеские да за ряды выплатить. Считал долю свою в казне новгородской. Считал долю за походы ему причитающуюся, и за долю в добыче как своей так общегородской и государственной. И сейчас князь считал, и выходило так, что покажут ему путь из Новгорода или не покажут, всё одно денег на дружину, после посадничьей росписи, не хватит. Распустить дружину придётся на зиму, а по весне новую набирать, так все князья до него поступали. Но ему вот этого совсем не хотелось делать. Дядя голову сложил на Сити из-за того, что дружины не было. Татары прошли маршем по владениям Суздальским из-за этого же. Козельск держался так долго только потому, что дружина там была, а Торжок разграбили в один приступ, так как не было там дружины. И ещё князь знал одно – ополчение не дружина. Ополчение на поле боя стоять может, умирать с честью может, но воевать нет. Это раньше числом брали сейчас другое время. Одерживать победы могут только обученные дружинники, которые могут, и с поля боя уйти, и вновь в бой придти, к примеру, как Лёха с Васькой. Вот распусти их по домам, на зиму, много ли таких, потом соберёшь весной, после зимы в пьянстве да в блуде проведённой. Дружина нужна и нужна постоянно, не только, что бы Литву да немцев грабить, но более для того, чтобы сохранить землю. Ту землю, что Бог дал племени Рюрикову в управление.

Постепенно, как после долгого тяжелого сна, до князя стали доходить: плачь девичий и вопрос Владыки, и слова Василия.

–Не оставим отрока. Или как её?– ответил Князь. Потом спросил у Владыки,

– Отче, помоги дружину сохранить от роспуска на зиму! Нужна она. Что делать зимой будем, если вдруг немец или чудь по льду пойдёт? До Новгорода за десять дней доберётся! А тут даже с погостов ближних, людей не успеете собрать!!!

–Знаю об этом, сам не всегда клобук носил. Боятся они дружины постоянной, так как боятся власть свою потерять. Ничего не поделаешь, даже если деньги найдёшь, дружину распустить заставят,– ответил Спиридон.

Князь хотел ещё, что-то сказать владыке, как был прерван на полуслове, прикосновением к своей руке. Отроковица стояла пред ним, приклонив одно колено, и не боясь прямого взгляда глаза в глаза, и что-то говорила князю. Князь удивлённо посмотрел на заплаканное лицо Отроковицы.

Пока князь с Владыкой советовался по поводу роспуска дружины, Кристина успела успокоиться и обдумать своё положение. Денег у неё не было, соль ей не вернут, и идти далее нет никакой возможности. Кристина прошептала молитву св. Якову. Мысль, пришедшая к ней в конце молитвы, по помыслу св. Якова, о передаче князю части добычи взятой в шатре ярла, подарила ей надежду. Она обратилась к князю на латыни.

– Grand-duc!! Аrcem ex manubiis ornare⁶⁵.

Князь спросил у Васи,

–Чего она лепечет?

–Долю тебе твою предлагает. Вроде!

–Какую долю?

–Ту долю, что ты в бою взял.

–Пусть покажет, у меня кроме кубка ярлом подаренного нет ничего,– сказал удивлённый князь.

– montrer – Покажь, – сказал нетерпеливо Вася.

Вместо ответа отроковица взяла в помощники Василия, побежала через наос святой Софии, в терем владыки и через несколько мгновений принесла кожаный мешок, завязанный доброй просмоленной верёвкой. Под строгим взглядом владыки из мешка были извлечены: два свернутых шёлковых ковра, четыре книги в свитках, и два медных подсвечника. Князь увидя такое богатство повеселел лицом, расцвёл.

–Я, как и сказал тебе князь, так и при своём сейчас останусь, дружину распустить придётся, иначе путь тебе новгородцы покажут. И девицу-посла отправить прочь из Новгорода надо сегодня же.– Повторил свои тезисы Владыка.

В подтверждение слов его, со стороны апсиды храма явился Мишаня ведущий за руку Поросю. Поклонившись владыке и князю Миша ткнул Поросю в спину и сказал,– Говори, как всё было.

Порося сказал,

–Я отрока в полон, взял – моя добыча. Князю нет дела до чужого. Отдай её мне, я что хочу, то буду с ней делать.

–Дурак ты Порося, – сказал Василий,– и ты Миша чего-то не блещешь умом сегодня?

–Пойдём-ка, поговорим-ка, тут недалече к Борису и Глебу, туда все вместе, а от туда кого бог выберет, – предложил Алексей. Ему вся эта кутерьма так надоела, что он готов был хоть чёрту рога пообломать.

Миша хоть и был, сильно выпивши, но силы свои и противника соизмерял верно. Если бы были у него ещё трое, таких как он, то он бы с уверенностью и лёгкостью согласился бы на прогулку до Борисоглебского собора и обратно. А тут, сейчас, с дураком Поросей, ну никак не хотелось Мишане идти далее, чем до ближайшей усадьбы, где нальют еще.

–Мы уж сами, дойдём, куда нам надо, но за бабой вернёмся. Негоже князю закон нарушать,– ответил Миша и, поклонившись двум высшим должностным лицам Новгорода, пошёл вниз по Пискупьей улице, поддерживая Поросю.

– Сегодня напьются, завтра похмельные и дурные вече соберут, переругаются между собой, морды побьют соседям, и только потом похмеляться пойдут,– предсказал дальнейшее развитие событий Владыка.

– Хорошо, Отрока отправим, но ковры оставить могу себе?– спросил князь.

– Ковры? Можешь, но дружину распустить придётся, всё одно. Не желают в Новгороде войско княжеское видеть, когда войны нет,– продолжил владыка. Более всего владыка беспокоился о несговорчивом, ерепенистом – по молодости лет, нраве князя. Ведь если князь не прислушается к его советам, то быть беде и междукняжению. Где междукняжение, там и кровь. Истину-эту Спиридон осознал еще до принятия сана. Когда хоронил он своих друзей-товарищей, ушкуйников Степана да Серёгу, в безумном угаре вечевых споров, какому князю сидеть в Новгороде, убивших друг друга.

Видно было, как после этих слов князь расстроился. Хотя и молод Александр, но порядки новгородские он хорошо знал и буйство новгородское тоже. Он также хорошо понимал, что не зря владыка настаивает на роспуске дружины и изгнании посла. Но и полностью принять предложенное владыкой он не мог. Какой же он тогда князь? Кто его слушать будет? Кто за ним в бой пойдёт, жизни своею, рискуя, если тут он пьяни великоновгородской испугается? Он сделал над собой усилие, и приказал,

–Отрока снарядить и оправить в Торжок, оттуда до Суздаля, дальше пусть идёт куда хочет. Ковёр, один, в казну новгородскую продать, деньги дружине отдать, дружину по домам не распускать, но из Новгорода вывести. На Городище два новых терема для дружины срубить. Чтоб к Спасу готово всё было! Отдавая приказ, князь, осознавал, что это половинчатое решение принесёт больше вреда, чем пользы. Но оно давала надежду сохранить лицо Александрова княжения, в сравнении с княжением его отца Ярослава в Новгороде.

– Ты же, Владыка, больше не смущай меня советами, если новгородцы ещё чего просить будут, уйду из Новгорода и дружину с собой уведу. Придут за полками в Суздаль или Владимир в поруб посажу всех послов. Объясни им это. И главное, сам пойми, нет больше свободных полков на низовой Руси, – после этих слов князь повернулся и без благословления пошёл прочь.

Владыка не стал окликать князя, легонько тронув посохом Василия, он приказал всем следовать за собой. Печальная процессия прошла через Софию сразу в Райский сад епископа. Подле колодца епископа Никиты Владыка Спиридон остановил маленькую процессию.

– Вы трое до Липны проводите отрока и дотемна назад,– приказал владыка. Кристина поняла, что её прогоняют, и со спокойствием приняла это решение церковного иерарха. Она лишь попросила его благословления, получив, которое, стала терпеливо ждать дальнейшего развития событий. Она старалась не подать вида как ей страшно оставаться одной потому, что видела, как раздавлены друзья, подобным развитием событий, как тяжело им. Она жалела их.

В четырёхвесельную шнеку был положен скромный скарб посла, молчаливые слуги владыки поставили парус, вставив вёсла в уключины, дружно затянули прощальную песню. На Липне только Арсений осмелился посмотреть в глаза отроку, благословил его и, опустившись на колени, сказал по-гречески,

– Прости нас…………

Друзья исполнили приказ владыки, еще дотемна были на его дворе, где обнаружили в сохранности своё оставленное сокровище.

–Давай Сеня испробуем. Чего службу ждать?– предложил Вася, как наиболее пострадавший.

Арсений ответил согласием, друзья отнесли бочку в сад владыки, спрятали возле квасоварни среди других, но пустых, бочек, от охотников до чужого вина подальше. Разбудили повара и в двух словах растолковали ему, что им надо. Повар, быстро накрыл стол в квасоварне и удалился в свою светёлку досыпать. Оставшись одни, друзья, молча, стараясь не глядеть, друг на друга, выпили по первой без молитвы и благословления ……

Только по прошествии двух недель, беспрерывных, многочисленных жалоб, пострадавших от рукоприкладства новгородцев, объединенными усилиями посадничьих людей и епископских слуг, друзья были изловлены, связаны и посажены в поруб, трезветь.

Выпущенные из поруба на Медовый Спас, друзья молча разошлись по домам, что бы вновь встретится на Яблочный Спас и отметить его так же. Про Отрока – отроковицу никто больше из них не вспоминал, это был негласный обет, который друзья добровольно приняли.

Посольство!

Лестница, по которой поднимались друзья, была замечательно умно устроена, имея высоту около десяти саженей, то есть 11,2 метра, она ровно посередине имела площадку с углублением в восточной стене, в том направлении, что и апсида храма. Предназначено это хитроумное устройство, было вот для каких целей, пройдет преподобный к князю после службы и умается вдруг. Вот тут он на площадочке остановится, дух переведёт, помолится в апсидке и пойдёт далее. Вот, если на исповедь кто придёт тайную, то открывать весь собор не надо, башню как исповедальню использовать можно, и никто не догадается. Полезное место. И главное в крошечную апсидку можно было казну соборную прятать так, что никто и не догадается. Арсений случайно наткнулся на этот тайник, как-то ночью впотьмах не удержался, и локтем ударился, штукатурка, и отлетела, за дощатой перегородкой из тонкого обзола оказалась апсидка маленькая, но человеку соразмерная. Арсений на следующее утро расчистил её всю, побелил внутри, поставил рядом три бочонка и, полюбовавшись на место для симпозионов, сделанное им самим, пошёл к друзьям хвастаться. Друзья со всяким тщанием осмотрели новое место для встреч и оказались довольны. На площадочке было тихо, их никто не тревожил, можно было говорить во весь голос, не таясь. Закуску и питиё можно спрятать и долго хранить в апсидке, где всегда было прохладно.

Поднявшись до заветного места, Лёша с Васей с большим удовольствием открыли свои короба, словно хвастаясь друг перед другом кулинарными изысками. Леша вытащил: яблоки, печенные мёдом пролитые, яблоки в теплый мёд приспущенные, пироги яблочные, яблоки острые с перцем и гвоздикой, гуся в яблоках запеченного, и маленькую фляжку яблочного уксуса на опохмел. Вася вытащил: говядину вяленую, говядину, сушеную, говядину печёную в трех приправах, ну и рыбки немного фунтов пять нежной стерляди и хариуса. Арсений в ответ выставил бочонок со знаком Смоленских Рюриковичей и бур. Минут пять он сопел, возясь с буром, потом сказал с натугой,

– Кувшин давайте.

И янтарная, прозрачная струя, пахнувшая мёдом, летом, луговыми цветами, шипя, наполнила кувшин, сначала один, потом, другой и третий. Арсений краткой молитвой благословил вечерю. Все вначале ели и пили в молчание, не отвлекаясь на пустопорожнюю болтовню. Лишь после второй смены блюд и трёх кувшинов Василий спросил,

–Чего звал-то? Сеня?

– Железом хочу торговать, – ответил монах.

–И ты туда же, – не скрывая своего разочарования, сказал Лёша, наливая еще кувшин, чтобы крепким пивом залить горечь, в душе, вызванную меркантильным предложением друга.

– Тебе чего не хватает? Деньги-то тебе зачем? Ты же обеты давал? -ворчал Лёша.

–Нет, Леха молчи, смотри на рожу его хитрую, чего-то он лыбится. Говори Сеня правду, если дело правое, то до конца пойдем, – остановил волеизъявление друга Василий.

–Ладно, томить не стану. Отрока – отроковицу помните?

Друзья с удивлением посмотрели на монаха, посмелевшего нарушить обет, скреплявший их дружбу. Вася с Лешой удивлённо засопели, решая про себя, что сделать в начале – пиво смоленских Рюриковичей допить или так уйти.

Арсений понял, что перегнул палку и немного обидел товарищей, сказал,

– Простите меня, не моя это тайна, а княжья, владыкой освещённая, не мог я, из – за клятвы владыке даденной, открыться вам. Жива она. Тут она, на полатях вот уже третий месяц живёт в посте и молитве.

–Кристя тут??? Налей Вась еще,– попросил просиявший Алексей.

–Рассказывая всё, как оно было,– потребовал Василий. Шутя, наклоняя левой рукой трёхведерный бочонок со знаком Смоленских Рюриковичей, держа в правой руке кувшин.

– Довезли её до Липны, там как водиться заночевали, а на утро прибыл посланец княжеский с наказом попу липненской церкви во имя Николы, посла беречь и ждать от князя вестей. Месяц она там прожила, пока с князем и с Владыкой свиделась без лишних глаз. Тогда решили они помочь ей. Втайне от всех посадских посольство снарядить. Выяснилось, что письмо везёт она важное. Начали посольство в тайне готовить, но тут посадники распрю с князем затеяли. Не хотят они отдавать оставшуюся часть денег князю за шелковый ковёр. Ну, за тот, который мы из шатра ярла взяли. Говорили они, что, как только денег дадим, то князь дружину на зиму не распустит, и самовластно править будет без веча и посадников. Пока скандалили, время ушло, вода спала, волоки встали, пути до зимы не будет. Нужно зимы ждать, поэтому владыка в тайне перевёз её с Липны сюда с наказом хранить и никому не показывать, пока распря не утихнет. А тут распря не утихает. Думаю, князя выгонят скоро. Меня тоже тогда вон попросят из башни, во время между княжения. А новый князь придет. Что с Кристей делать? Вдруг, новый князь, на княжий двор, ни меня, ни Кристю не пустит. В город нам нельзя. Обиженный Порося крамолу затеет, напраслину возведет, по судам посадским затаскает. Как я отрока оберегу? Думал я бежать, сразу вслед за князем, уже и благословление получил, но занедужила она. Я ничего в болезных женщинах не понимаю, вот у вас и вопрошаю, «Как быть?» Кроме того, Владыка послушание дал,– письмо помочь на место отвезти и передать, кому Кристя скажет. Только как я предам, если из города, выйти нельзя? Все разом побегут за мной, думая, что я за железом в Суздаль бегу. Они же думают, что в Суздале я много чего нажил, когда князя в Переяславле уму разуму учил. Вчера только вышел за молоком для страждущей Кристины, как мне молочница и говорит,– «Отче, покажешь краткий путь в Суздальские земли, если мы там первые будем, то и тебя убого не обидим».– Я когда услышал это от неё чуть не бегом бежал, потом смотрю, дитё её у храма, как стражник на страже стоит, смотрит, вышел я или нет. Потом сморю, из оконца соборного, что на Торг выходит, как Степка Гнилое Ухо вместе с отцом своим Гераськой Кособрюхим чего-то ищут. Тут я понял, что уводить надо Кристю из Новгорода от беды и от полона подальше, – поведал друзьям Арсений, события предшествующих месяцев.

–Ты про письмо расскажи. Чего оно так князю понравилось?– спросил Алексей.

–Я не знаю, слышали ли вы в Новгороде «О пресвитере Иоанне», – начал, было, свой рассказ Арсений, как сразу был прерван Василием.

– Да знаем мы, знаем и про пресвитеров и про святителей всяких, многих их сейчас денег просят, и то, что змеи над Ильменем летали и новгородцев язвили во время княжения Мстиславова⁶⁶. Чего они там, в сказки и россказни всякие верят, князья да владыки наши?

–Э, не скажи Вася, я пока сияние небес не увидел, так тоже считал это сказками да россказнями,– осадил прыть друга Алексей.

–Так это письмо у каждого есть на бересте, чтоб детей учить, как сказки сочинять. Не веришь? – не отставал Василий.

–Вот на, читай,– с этими словами он вытащил из короба свёрнутую бересту, которую использовал как перегородку в коробе.

Алексей прочёл, – «Пресвитер Иоанн, всемогуществом Божьим и властью Господа нашего Иисуса Христа Царь царей, Повелитель повелителей желает своему другу Мануилу, князю Константинопольскому, здравствовать и благоденствовать по милости Божией».

– Так как, убедил?– торжествующе спросил Василий.

– Нет, не убедил, ты нас Вася. Князь с владыкой, тоже в начале, как и ты, посмеивались, но как само письмо Кристины увидели, так сразу посольство собирать решили.– Сказал Арсений.

– Так там, что ответ от друга Мануила, князя Константинопольского другому лучшему другу – Пресвитеру Иоанну? – поинтересовался неугомонный Василий.

– Да ответ, только не от друга Мануила, другу Иоанну, а от короля франкского Людовика, восточным христианам в стране Хинь проживающим. Ответ в письме, письмо в коробе с золотым теснением, запечатано шестью печатями. Я честно скажу, что письма не читал, но Кристе помочь его доставить должен, – поведал друзьям Арсений.

После сказанного, друзья, в молчании, выпили ещё по кувшину.

–Это правое дело, я с тобой иду,– прервав задумчивую тишину, сказал Василий.

–Ну и я тоже, чего тут мне одному сидеть, сад и без меня перезимует, урожай владыка сохранит. Только надо бы сначала посла на ноги поставить, – выразил своё мнение Алексей.

– Если посла на ноги ставить, то надо к Людке идти, сказал, морщась, Василий.

Все задумались, уж очень непроста была эта Людмила вдовица Иванова, проживающая в своём тереме, на своём дворе, что возле Витки.

Непроста и красива. Она одна растила троих детей, одна хозяйство вела, и казалось, замуж не стремилась.

Василий, живший напротив её, наискосок, прямо через Волхов, несколько раз выказывал ей своё уважение и стремление начать совместную жизнь, несколько раз получал в ответ: кулаком по лбу или ухватом под ребро. Но Людку он всё-таки любил и занимал выжидательную позицию, мол, пройдёт время и она образумится, и будет осчастливлена Василием. Друг его – Алексей тоже любил Людмилу и тоже несколько раз сватался, и тоже получил первый раз по лбу скалкой, и во второй раз веслом по шее. Поэтому эта нераздельная любовь не разбила дружбу, а только сплотила её. Хотя надо отметить, что в гости к Людке они ходили порознь, хоронясь друг от друга.

– А.Людмила Ивановна примет? Не испугается гнева посадского?– спросил Арсений.

– Тут ведь как, примет или нет этого никто не скажет, и она сама тоже не скажет, если даже спросить у неё. Сумасбродная она и красивая к тому же, ну и как следствие избалованная. А то, что гнева посадского не испугается это факт, тут как бы сами посадские от нее, не сбегли бы. Норов у неё бешенный. Она одна, тут в прошлом году, зимой, шатуна у себя на дворе уложила, когда посадские за шкурой медвежьей пришли, что бы в казну её взять, так она их до плотников⁶⁷ гнала. И посаднику на суде полбороды вырвала. Когда тот своих балбесов выгораживать стал. Нет, страху не будет это точно. А поможет или нет, не знаю,– поделился своими мыслями Лёха.

Вася в поддержку лишь промычал и развёл руками, как бы говоря, – «На всё воля Божия».

Арсений задумался, в задумчивости он выпил ещё кувшин, закусил хариусом и лишь, потом сказал.

–Делать дело страшно, сидеть без дела – дело погубить. Пойдём к Людке. Если не примет, то пойдём сразу в земли низовые, выхода – то нет другого. Если Кристю найдут то Никита Захарьевич, что из Кучковичей первым скажет, что князь Новгород в чужую войну ввергает. Нельзя князя подставлять, никак нельзя,– подытожил Арсений.

– То, что идем, это и так ясно. Только, сколько денег брать надо? Кто считал?– спросил самый деловитый из друзей Василий.

– У меня с собой четверть гривны, если домой идти за деньгами, то день потеряем,– доложил друзьям он же.

Алексей пошарил по карманам и молча, вытащил полгривны и двадцать пряслиц.

–На туда хватит,– сказал Василий.

–А обратно?– спросил Арсений.

–Так кто ж загадывает, может там, в Низовых землях найдем, у кого денег взять. Может нас кто найдёт, и нас возьмет. Всё Судьба, и на всё Божья воля. Смерти бояться на Готланд не ходить,– ответил Василий.

– Нет, не надо так, вернуться надо всем, дел и так много. Я хочу купол Николы золотом покрыть, чтоб сиял не хуже Софийского. Детей хочу ваших крестить, грамоте их учить. Вот князя выучил. Чем Васькины отпрыски хуже?– Выразил своё несогласие жизненной позицией Василия, Арсений.

В ответ, Васька только пожал плечами, опыт его предков подсказывал ему, что он был прав. Спорить попусту с монахом – божьим человеком он не собирался.

Арсений увидев, что его не перебивают, продолжил быстро, чуть не скороговоркой, взахлёб, излагать свои мысли,

–Я тут думал, как нам из Новгорода уйти, так чтобы ни кто не заподозрил истинных наших целей. Поясню, уйти надо так, чтобы все думали, что мы за железом идём, но никто, чтобы нам не мешал. Долго думал пока господь не надоумил, надо взять в «долю» посадника. Ведь, если посадник пойдёт, то никто за ним не увяжется и вопрошать лишнего не будет!!! Возрадовался я от мыслей таких, но потом загрустил. Если посадник пойдёт, то все знать будут, значит, нужен посадник, который не пойдёт, а только имя своё даст. Так купцы венецианские делают, они все за море не все идут, больше дома сидят, но дают расписки с именем, и отправляют за товаром доверенных людей, те товар привозят, потом прибыль делят. Главное ни глаз, ни ушей лишних. Потом вспомнил я, что в Новгороде есть такой один, который слово даст и слову его в низовых землях поверят, но сам никуда не пойдёт, – это Никита Захарьевич, что из Кучковичей. Помните, где вторая заимка его-Кучково поле? Правильно на Москва реке, что в Оку впадает. Припомните еще, кто еще этой заимкой владеет. А? Точно колено князя Долгорукого. Вот и получается, что лучше всего с Кучковичем договариваться.

Друзья внимательно выслушали немного запутанную в изложении Арсения, здравую мысль, отделили зерна от плевел, и Лёха ответил за двоих,

– Нормально так, но ему задаток нужен, гривен шесть возьмёт, не меньше. День всё одно терять будём.

–Нет, дни терять нельзя, через неделю ватаги пойдут. Мне владыка блюдо дал серебряное, чтоб в заклад положить этому сребролюбцу, если что. С этими словами Арсений вытащил из-под рогожки серебреное блюдо, что бы друзья оценили; его стоимость и щедрость Владыки.

– Тонкая работа, эдак гривен на восемь девять,– оценил блюдо эстет Алексей.

–Дело ясное, Кристю к Людке в терем, лечить, а мы бегом к Кучковичу в Ракомо, за дня два управимся, и Бог даст в воскресенье в путь, и пойдём, – сказал Василий.

Допив по последнему кувшину, все выразили этим своё согласие.

Пока друзья строили планы, служба закончилась, Торг опустел. Новгородцы, памятуя о наказе владыке, «что все грехи, кроме смертных, тем товарищам – ватажникам, отпустить, которые трезвые завтра придут на утреннюю службу», быстро разошлись по домам, чтобы не впасть в соблазн.

Друзья, чтобы не терять благоприятного случая, собрали остатки пира в короба, тихо поднялись наверх. Хоры Никольского собора были хитро устроены. Они в плане П– образные, занимают западное членение и два примыкающих боковых членения. Входили на хоры через дверь во втором ярусе, в западном членении южной стены.⁶⁸ Кроме того, хоры были отделены от основного объёма нартекса деревянной стеной, упирающейся в своды собора. Там были устроены кельи для монахов, подвизавшихся при соборе. Эти архитектурные конструкции были сооружены внутри собора после восстания 1219г., связанного с ложным обвинением посадника Твердислава Михалковича в том, что именно он выдал Матвея Душиловеца князю на Городище, для суда. Пока Новгород судил да рядил на кончанских вечах, посадник отсиживался на полатях собора. Скучать не скучал, там уже тогда княжья библиотека хранилась, но ночами отчаянно мёрз и страдал от невозможности горячего покушать. Когда всё закончилось. Посадник объявил на вече, что в благодарность за спасение он монахам кельи построит в соборе. Что кстати и сделал, чем удивил всех в Новгороде. Монахи там разжились в тепле и довольстве пока их благочестивую и сытую жизнь не прервал невесть откуда взявшийся чернец Арсений, обманом получивший ключи от хода на хоры и не пускавший туда больше братьев насельников. Монахи ходили жаловаться владыке, но владыка, по неизвестной причине, ключей у Арсения не потребовал, а потребовал устав монастыря для утверждения и благословления. Монахи в ответ расстроились, они думали, что в монастыре живут, а получилось, что нет, так как нет монастыря без устава.

Келья, где болела Кристина, находилась под юго-западной главой собора и была дивно хороша. Большие окна давали много света. Купол с Архангельским ликом, над головой, напоминал небо и заставлял молиться о прощении. Что еще надо монаху? Кристина спала, но крепко прижимала руками к груди свою кожаную сумку. Арсений стал тушить лампадки и свечи на хорах, «во избежание неожиданного возгорания», – как он любил говорить. Потушив все свечи и лампадки, он взял фонарь со слюдяными оконцами вставил туда горящую свечу, показав тем самым друзьям, что можно продолжать задуманное.

Стараясь не разбудить занедужившую Кристю, Васька взял её на руки и бережно понёс её вниз по лестнице в темень и неизвестность. Арсений освещал путь. Алексей с неизвестно откуда взявшимся кистенём в руках хранил сон больной Кристины и безопасность своих друзей. Закрыв за собой кованную дверь в башню, Арсений остановился как бы прощаясь. Друзья, стоя на паперти, терпеливо ждали Арсения. Затем все вместе торопливо спустились на улицу и осмотрелись. Торг без людей был уныл и сер.

–Грустно мне, пошли скорей отсюда,– сказал Лёха и быстро зашагал вперёд по направлению к Великой улице. Идти до Людки нужно было версту с гаком, через всю Торговую сторону, но это уже друзей не тревожило. Они были вместе, делали одно дело, причём дело богоугодное, если Владыка благословил.

Ни от кого, не хоронясь, и никого не встретив, дошли они до внешнего тына, где в надвратной сторожке одиноко и сиротливо грел огонёк. Арсений, обогнав друзей на шесть саженей, легко и бесшумно поднялся в сторожку. Для Лёхи живущего загородом, искусство входить в город и выходить из города в неурочное время было жизненно необходимым навыком. И как видно он часто и с успехом его использовал, так как дверь в сторожку раскрылась перед ним без скрипа, сторож не проронил ни звука, и не было разбито ни одного кувшина или миски. Горевший огонёк лишь немного дрогнул от лёгкого дуновения морозного воздуха, проникшего в строжку вместе с Лёхой. Ворота бесшумно открылись. Когда друзья беспрепятственно прошли, Алексей отпустил горло сторожа, и оставив на столе два пряслица – плату за доставленное неудобство, исчез в холодной тьме. Выйдя за город, они спустились к Витке. Пошли в сторону Волхова, по едва заметной в ночи тропинке, стараясь в темноте не пропустить мостки через Витку.

Спустя несколько минут друзья буквально ткнулись носами в большие ворота Людкиного двора. Где-то внутри большого хозяйства, почувствовав чужих людей, тихо замычали коровы. Собаки же два раза гавкнули, и затихли, как будто никто и не подходил к воротам. Животные чувствовали, что им при такой хозяйке беда не грозит, и ничего не боялись, поэтому ни истеричного лая, ни призывного мычания на дворе не поднялось.

–Ты стукни Арсений,– сказал Василий,– тебя собаки не знают. Лаять сразу начнут, тут Людка и выйдет. Ты только от калитки отойди, там кобель Ноздря – злой очень. Его я, еще щеночком, дарил вдовице, а мне его староста двора святого Петра, привёз из Дании, еще есть сука Пеструха, шкодливая очень, но лает громко и кусает сильно. Суку ей подарил Алексей. Он её у купца – хамовника⁶⁹ выменял на пол гривны. И еще радовался как дитя-этот пень бородатый, что на имя Алексей откликается.

– Ты Вася не знаешь, не трепись,– ответил другу стоявший сзади них Алексей.

–Эта собака породы Салюки, ей цены нет, Перс продал ее, так как берёг и любил её, и опасался, что не выдержит она пути назад. Беременная она была,– пояснил Арсению Лёха.

Монах стукнул в калитку деревянной колотушкой, весящей на просмолённой веревке. Звук получился звонкий и ясный, так как из хорошо просушенного морёного дубового дерева были вырезаны ворота Людкиной усадьбы, что доказывало богатство двора и его хозяйки. В ответ не раздалось ни звука, ни шороха. Друзья подождали еще минуты две. Арсений хотел стукнуть еще раз, как вдруг калитка отворилась и нечто большое с разверзнутой громадной пастью, усеянной белыми длинными клыками, опустило передние лапы на плечи Арсения, и начало, радостно поскуливая лизать его лицо.

– Ну, ты то откуда его знаешь, Ноздрю моего,– спросил поражённый предательством верного пса Василий у Арсения.

–Лечил,– едва успел ответить монах, перед тем как сама хозяйка открыла калитку пошире.

Людка предстала в лёгкой заячьей шубке простоволосой и босой. Оглядев, пристально и дотошно, в течение нескольких мгновений, всю нежданную компанию, она широким жестом приказала им входить во двор и далее в терем. Лёха и Василий знакомым, кратким путём, через двор быстро прошли в сени, освещённые двумя свечами, и остановились в нерешительном ожидании дальнейших указаний от хозяйки. Куда им идти, в ярко освещенные сени, где горело четыре светильника или сразу на второй этаж в спаленку, откуда пробивался мягкий свет лампадки? Арсений подождал хозяйку, закрывавшую калитку и потом ведомый ею пересёк двор. Дверь в сени закрыла хозяйка, протолкнув вперёд монаха, чтобы тот не заслонял ей свет, пока она возилась с замками. Вытащив ключ, она еще раз уже более внимательно осмотрела всех, и спросила,

– Чего на этот раз сотворили грешники? Монаха женить решили или девку из-под венца умыкнули? Ты там не прячь ничего Василий!!

– Мы за помощью к тебе женщина и за советом. Занедужил у нас наш друг, а нам завтра – послезавтра по велению князя и благословлению Владыки из города идти надо. Идти тайно. Посольством, – ответил монах.

–Эх, ушкуйнички, побожитесь, что не врёте,– потребовала Людмила.

Арсений посмотрел на неё удивлённо и спросил,

– Ведомо ли тебе женщина, что я монах, а ложь есть смертный грех?

–Ведомо отче, всё мне ведомо! И то, что чревоугодие в постную пятницу тоже грех, мне тоже ведомо. И как ты после лечения Ноздри в кустах под тыном пьяный спал, тоже ведомо, так, что божись, или проваливай!!!

– Я же говорил, что бешенная она, побожись Сеня,– советовал тихим голосом Леха другу.

–На держи. Вот тебе истинный крест женщина,– сказал взволнованный такой несправедливостью Арсений. Получив требуемое, Людка уже более мирным голосом спросила,

– Чего припёрлись на ночь глядя?

– Я, как и говорил тебе, дело у нас, а друг занедужил, полечи!!!– просил Арсений.

– Чего мне на больного мужика то смотреть? Я их, что не видела? Муж больной попался, ну и после его кончины, всё больные сватаются, особенно на голову. Пока не двинешь чем потяжелее просветления в мозгах не появится!– съязвила Людмила.

–Женщина у нас. Слышала про отрока – отроковицу? Помоги я тебе за это горсть земли с Голгофы отдам,– сказал Арсений.

–Обрюхатели отрока-то и не знаете кто?– продолжила жалить друзей острым языком полным яда Людмила.

–Как не стыдно тебе? Никто из нас тебе зла не сделал, Мы помогали, как могли. Уйдём мы сейчас, пусть тебе бог воздаст за все, не судия я тебе, ибо сам грешен, тут ты права,– сказал в ответ на Людкину грубость Арсений.

–Я может и не воздержанная, и стерва, но людей в ночь на мороз не пущу. Лёша наверх иди, дворню толкни, пусть кухоньку растопят и ужин греют. Ты Вася в мою светелку больную неси. Скажи, она хоть по-русски разумеет, или совсем нет? Ты монах в горницу иди, грейся, а то, эти двое в шубах, а ты в рясе с полушубком молью подбитым. Скоро они к тебе спустятся,– в ответ приказным тоном сказала Людмила.

–Немного говорить начала,– только и успел сказать Арсений, перед тем как оказаться в горнице в одиночестве. На столе стояли: кувшин, пять кружек и пирог курник, накрытый льняном полотенцем. Арсений выпил разом три кружки брусничного кваса и только потом стал осознавать, как он устал.

Постепенно в доме поднялась суета, служки забегали, хлопая дверями. Вскоре появилась и сама хозяйка с Лехой и Васькой. Её озабоченный вид заставил нахмуриться и монаха и подумать о самом плохом, он же не знал, что случилось в спаленке Людмилы.

После того как Васька нежно внёс Кристю в спаленку Людмилы и осторожно положил её на кровать Людка бесцеремонно вытолкнула его вон и быстро закрыла дверь на засов, чтобы не подглядывал. Затем она подошла к Кристе, и нежно дотрагиваясь до её плеча, тихо спросила, – Где болит?

Кристя увидя пред собой женщину расплакалась и показала рукой на низ живота.

–Больно, там,– сказал она.

Людка умело и быстро раздела Кристю, когда оглядела её внимательней, тихо ахнула. Бедная женщина, последний месяц, живя у Арсения, не имела возможности ухаживать за собой. Внизу у неё все покраснело и дурно пахло. Она терпела, как могла, так как боялась согрешить в церкви. Объяснить монаху она тоже ничего не могла, боялась в вести его в искушение.

–Не бойся, тут дел у тебя на две бани. Одну сейчас сделаем, другую завтра. Поспи тут в тепле, я по хозяйству спущусь, ненадолго, – успокоила Кристину Людмила. Она тихо прикрыла дверь в свою спаленку, и спустилась в низ, где в горнице сидел Арсений.

– Не переживай чернец, – сказала Людка увидя беспокойство во взгляде монаха,– вылечу, за два дня на ноги поставлю. Ты только про землицу обещанную не забудь.

После чего Людмила отправили работника Кузьму за водой на Витку для бани. Сама же поднялась на чердак за травами.

Баня Людмилы находилась на самом краю двора, который выходил на берег Волхова. От терема до бани был проложен добротный деревянный настил, каждый день, очищаемый от снега старым Кузьмой. От бани в Волхов были проложены мостки, которые использовались для стирки белья и как причал для лодок. Как баня приспела Людка сама взяла, завёрнутую в одеяло, сшитое из тщательно выделанных шкурок молодых крольчат, Кристину на руки и осторожно отнесла в баню, по пути злобно цыкнув на Ваську, пытавшегося самому взять на руки Отроковицу. В бане она распеленала Кристину, после чего осторожно положила на нижний теплый полок, сама же принялась запаривать травы в деревянных шайках. Затем осторожно льняным полотенцем, смоченным в отваре ромашки, она стала смывать с тела Кристины грязь и остатки выделений. Потом осторожно перенесла её в большую бочку с теплой водой, куда предварительно влила кувшин хвойного отвара. Кристина лишь молилась про себя, полностью положившись на доброту, умение этой красивой и опытной женщины.

Как только Людка увидела, что бледность сошла со лба Кристины, она деревянным ковшиком зачерпнула воды и обдала каменку. Сухой пар столбом поднялся к потолку, вытесняя теплый, влажный, липкий воздух. Жар быстро заполнил баню. Сразу, как баня прогрелась, Людка заставила Кристю выйти из бочки и сесть рядом с собой на верхнюю полку, на несколько минут. Потом она положила Кристину на среднюю полку и сухим, горячим, мохнатым полотенцем стала вытирать её тело. Добившись лёгкого покраснения кожи Кристины, она завернула её в простыню и вывела из парной в предбанник, где на столе стояли кувшины с квасом и ягодным киселём. Усадив Кристину на лавку, покрытую оленьей шкурой с мягким мехом, она заставила выпить её два ковша ягодного киселя. Когда лоб больной Кристины покрылся едва заметными капельками пота, Людмила вытерла их чистым полотенцем, затем заставила её лечь вдоль лавки и укрыла легким покрывалом из беличьих шкурок. Оставив молодую женщину дремать в неге, Людмила занялась собой. Расположившись на другой лавке, она подложила под голову подушку набитую летними луговыми травами, с удовольствием вытянула ноги вдоль лавки и, выпивая мелкими глотками квас, принялась внимательно рассматривать больную. Как и большинство женщин, Людмила ревниво относилась к чужой красоте. Осмотр лишь укрепил её в суждении,– что эта чужая женщина, возможно, могла стать её соперницей. Хотя сравнивать красоту дело не благоприятное, точно так же как сравнивать пиво с вином. Тут всё на любителя, кому, что больше нравится. Людка, тем не менее, зная об этом, начала не осознанно сравнивать себя с Кристиной. И была вынуждена признать, что Кристина по праву гордилась: стройными ножками, стройными плечами, стройной шеей, и обворожительно соразмерной грудью, красивым животиком и руками. Немного портили Кристину ступни ног похожие на утиные лапки, но ноги легко можно было спрятать под длинной юбкой, так, что никто и не заметит. Поэтому Людка не придала этому своему открытию, никакого значения.

Если описывать красоту женщины одним словом, то к Кристине подойдёт слово стройная, а к Людмиле фигуристая. Доказывать кому-либо, какие женщины больше нравится мужчинам стройные или фигуристые дело глупое. К примеру, когда Людка шла, то все её округлости так соблазнительно двигались, что торговцы переставали расхваливать свой товар, а говорили покупателю,

– Вот если вру, то чтоб мне красоту такую больше не видеть!!!– и показывали на Людку. Как правило, это клятва была более действенной, чем общепринятое, – Вот те крест даю!!!.

Поразмыслив еще несколько минут о своей красоте и о красоте Кристины, и об общей бабьей доле, когда красота увянет. Людка решила всё-таки порасспрашивать больную, но потенциальную соперницу о её жизни, судьбе и божьем предопределении. Она поднялась, села на край её лавки и, дотронувшись до плеча Кристины, прервала её сладостную дрёму. Кристина открыла глаза, потянулась как дитя малое после сна, улыбнулась, и неожиданно для Людки сказала,

– Спасибо тебе!

– Да не за что, за лечение я денег не беру,– ответила Людмила.

–У тебя дети есть? А тут говорят, что отец твой так обнищал, что приданого тебе дать не может. Вот и отправляет, куда ни попадя?– забыв всякую логику, стала тараторить Людмила. Чем озадачила Кристю. Кристя попросила несколько раз медленно повторить вопросы, потом задумалась и, подбирая слова, поведала о себе.

–Дети. Два мальчика Питир и Пауль, (Петр и Павел) двумужники (так она назвала Двойняшек), Муж Илия есть, любимый. Я не бедный, Мой соль везла, соль как камень. Кучкович взял. С корба (корабля).

Людмиле повторять ничего не надо было, она грязным словом помянула весь род Кучковичей и, пожелав старому борову сдохнуть от жадности на мелководье, открыла ногой дверь и крикнула в темноту,

–Васька толстомордый иди сюда! – и рывком закрыла дверь.

Через минуту другую, дверь отворилась, и перед двумя красавицами явился в образе Тора Василий, одетый только в кожаный фартук и державший в руках вместо молота дубовый веник, уже распаренный.

–Вы Людмила Ивановна попариться изволите? Так я готов. Я бес пороку сегодня, я банщик, про грешное сластолюбие даже не думайте,– объяснил женщинам свое появление в одном фартуке Василий.

–Банщик! Чего молчал, что Кучкович сироту ограбил? Знаешь ведь, что я ему голову проломить хочу, за моего Ванечку, невинно погибшего на пиру у этого Ирода,– ошарашила Василия Людмила.

Лет восемь назад, когда Людка носила первого своего, её муж Ваня Виткинский на пиру у Кучковича вызвал, не подумав самого Никиту Захарьевича на питейный поединок. Кучкович на второй день благоразумно проиграл, а Ваня выиграл, но так до Витки и не дошёл, помер на гульбище у Бориса и Глеба в Кремле, где его под спудом и схоронили тем же вечером. С тех пор Людка родила еще двоих мальчиков, но Никита Захарьевич сирую долю платил только за одного ребенка, рождённого по его словам в честном браке. Ни суд посадничий, ни увещевание владыки не помогли вытянуть из Кучковича больше чем шестерых баранов и двух коров на прокорм сирот Виткинских. А рожденных после первенца, мальчиков погодков он, вообще, на вечевом собрании назвал бистрюками безродными, а саму Людку коровой. Только общеизвестная любовь посадников к своим детям, а посадничьих детей к Людмиле заставила Кучковича взять свои слова обратно. С тех пор прошло несколько лет, и, хотя Людмила успешно провернула с Кучковичем несколько опасных операций, основанных на полном доверии сторон, но до конца простить его она не могла и не хотела. И каждую неприятность в адрес Кучковича принимала как свою радость.

– Не бойся милая, в обиду не дам тебя сироту, сестрой назову, детей твоих выращу. Вот только заставлю соль эту всю Кучковича съесть, а воды не дам. Пусть в корчах мучается,– заявила свою волю Кристине Людмила.

–Не стой Василий, иди, жди, придём скоро, скажи, чтоб постелили нам с сиротой в светелке, – с этими словами она выставила Василия за дверь. Сама же взяла Кристину за руку и как старую подругу повела её в парную немного прогреться, перед поздним ужином. В парной она усадила Кристину на верхнюю полку, предварительно повязав её голову платком от жара. Затем она плеснула немного кваса разбавленного водой на каменку, и добрый запах печеного хлеба наполнил мыленку.

Когда Вася доедал вторую тарелку студня, обильно сдабривая его хреном, а Лёша доедал заднюю баранью ногу, сваренную в светлом пиве, а Арсений смаковал сушеные сливы, блаженно улыбаясь от сытости, запивая их ягодным взваром, дверь отворилась и две женщины вошли в светелку.

–Матерь Божия с Марией Магдаленой,– только и успел сказать Арсений, пораженный красотой вошедших. Лёха с Васькой престали жевать, с трудом соображая, откуда тут в Людкиной светелке, где всё пропитано грехом сладострастия, появились святые женщины Мироносицы. Лишь Людкин подзатыльник доставшейся Лёхе, он просто сидел ближе всех к двери, вернул друзей к реальности.

Людмила, после бани, предоставила свой гардероб Кристине и как могла, помогла ей подобрать наряды. На Кристине было платье с завышенной талией, короткая жилетка на беличьем меху с шелковой вышивкой, на ногах были надеты мягкие жёлтые сапожки из кожи молодого лося. Короткие волосы были убраны под золотистую сеточку из византийского шёлка. Людка – опытная соблазнительница, заставила блондинку Кристину немного почернить брови, отчего так стала еще краше. Сама Людмила одета была по-простому в шёлковое платье золотистое в цветочек, с довольно смелым вырезом на груди. Волосы она убрала под красный платок, закрепив их длинными булавками. Женщины сияли красотой и здоровьем, и не было ничего удивительного в том, что монах всю жизнь считавший, что самая красивая женщина в мире это матерь Божья мог сравнить их красоту только с тем, что было ближе всего ему. Людмила на правах хозяйки посадила Кристину поближе к огню, поставила пред ней тарелку, положила ложку и нож. В тарелку она положила грибов в сметанном соусе и пол цыпленка, сама же взяла лесных орехов калёных и немного слабосоленой стерляди, так как до визита друзей она уже поужинала. Василий налил еще по одной, все выпили и закусили.

–Хватит бездельничать, надо решать, что, как и когда делать будите. У меня можно хоть до лета сидеть, тут власти посадничьей нету, здесь моя власть, но веление Владыки сидячи не выполнишь, поэтому думать давайте,– неожиданно, как бы, не к месту, сказала Людмила.

–Мы уйдем вскоре, как только с Кучковичем договоримся, – ответил Арсений.

– Сказанные глупости монаха святым не сделают, а к греху приведут. Вам к Ольге сходить надо на Веряжку поворожить к Кучковичу потом сходите. Хотя Ольга давно не ворожит, вам она не откажет. Она на Васькиной земле сидит, а пожилого Василию не платит. Ты ей Вася пожилое прости она тебе и вам всё расскажет, где вас беда ждать будет, когда идти надо, а когда на месте тихо сидеть да вино пить, – советовала скороговоркой Людмила.

Арсению поход к ведьме на Веряжку не нравился, грешить вначале подвигов духовных он не хотел, но был вынужден, потому что для успешного завершения дела этот грех взять придётся. Друзья, молча, согласились. Ужин закончили быстро, сказалась усталость. Людка повела Кристину к себе наверх на повалуши в спаленку, друзья расположились в гостевой спальне, где было, не так тепло, зато просторно. Через несколько минут Кузьма закрыл дверь на замок и погасил свечи, лишь лампадки разгоняли темноту в комнатах.

Людка проснулась первой хозяйка как – никак. Осторожно, что бы не разбудить Кристину, вылезла из-под одеяла, спустилась вниз, разбудила Кузьму и отправила его немного протопить баню. Вернувшись в спаленку, она непроизвольно залюбовалась, Кристиной, которая спала как младенец, прикрыв ладошкой рот и сладко посапывая носиком. Ей стало жалко прерывать спокойной сон молодой красивой женщины, столько всего нехорошего успевшей перенести за прошедшие четыре месяца.

Людка спустилась к трем товарищам, спокойно почивавшим в гостевой спаленке. Внизу она застала вставшего и уже умытого Василия, неторопливо собиравшегося к путешествию через беспокойный Волхов. К слову сказать, то утро выдалось ветряное и промозглое, так всегда в Новгороде бывает, особенно поздней календарной осенью, когда уже зима давно должна была вступить в свои права.

В описываемое время, в конце собора Архистратига Михаила, как говорили в народе,– Приехала зима на пегой кобыле. Всегда, белые мухи слепили глаза путников, а по Волхову шла шуга – смесь воды с мелкими льдинками, которая имела неприятную особенность замерзать на весле, превращая легкое весло в неподъемную ледяную глыбину. Василий неторопливо и обстоятельно укладывал сеть в среднюю шайку, намереваясь по старому колмовскому обычаю сначала поймать завтрак, а потом уж и завтракать. Смазанные свиным жиром вёсла, что бы шуга не прилипала, сиротливо стояли в сенях. Людмила лишь улыбнулось домовитости Василия, если бы она хоть немного больше его любила чем сейчас, то лучшего мужа и полюбовника и искать ей не надо было бы. Арсений, как и приличествует монаху уже, молился за всех, а Лёха сосредоточенно, что-то считал на счётах – абак, тихо сидя в углу, чтобы не мешать друзьям, заниматься своими делами.

–Вот если бы найти такого одного, чтоб он один был как все они – трое вместе взятые, то я была бы самой счастливой новгородкой,– вдруг подумалось Людмиле. Но жизнь редко баловала Людмилу, и эта мечта, так и могла остаться несбыточной. Людмила усилием воли отогнала бесплодные мечтания и пригласила всю троицу к завтраку, а сама пошла, будить Кристину.

Кристина первый раз за все время пребывание в этой стране спала спокойно, ей казалось, что она только – только закрыла глаза, как её разбудила Людмила. Горящие светильники немного смутили Кристю, она подумала, что еще ночь, но свежий вид Людмилы и голоса, доносившиеся снизу, уверили её, что ночь прошла. Кристя встала и по привычке начала искать ночной горшок, не найдя этого самого важного предмета утреннего туалета как для мужчин и женщин, остановилась в недоумении. Людмила так же не поняла в чём заминка, почему Кристина не одевается, смотрела вопрошающе. Кристина немного переминувшись, заставила себя сказать,

–Я хочу….

–О господи, делов-то,– ответила Людмила. И взяв за руку Кристину, повела её в туалет, который произвёл на Кристину ошеломляющее впечатление. Тогда в Европе подобное сооружение было известно только передовым арабам, ну и испанским грандам, поселившимся в отвоёванных у мавров дворцах.

Туалет представлял собой маленькую клетушку с плотно закрывающейся дверью. Сам стульчак представлял собой короб в виде трех ступеней, удобных для сидения. В средней ступени было проделано отверстие. На верхней стояли: большой кувшин, заполненный золою и лежало несколько пучков сена для гигиены. Страждущий садился на среднюю ступеньку, делал своё дело, использовал сено для подтирки, потом уже одетым, брал в руки кувшин с золою и ссыпал её вниз, для уничтожения запаха. Нужно добавить, что продукты жизнедеятельности человеческого организма падали не на землю, а по длинному коробу в широкую бадью, наполненную мокрым сеном. К весне у доброго и хлебосольного хозяина, было готово хорошее удобрение, стоившее на Торгу немалых денег. Новгородцы, правда, на Торгу перегноем не торговали, считая, что данный запах не способствует торговле свежей рыбой или мехами с медом. Виною тому, по правде сказать, были новгородские обычаи, а именно: изредка смачивать горло живительным пивом во время торгов и сразу обмывать им же удачные сделки. Часто итогом удачной торговли были бесчувственные тела, изредка отдыхавшие от торговых дел у лавок. И как же быть, если удачно отторговавшись у лавок, торгующих данным удобрением, покупатель и продавец уснут на бочке с дерьмом. Ни почёта тебе, ни уважения, а только вонь. Поэтому-то новгородцы торговали удобрением дома как бы в тайне, а деньги тратили на пиво на Торгу открыто. Лёха очень замучился, когда искал перегной для своего сада, пока Васька не объяснил ему, что и к чему.

Закончив наиболее необходимую часть утреннего туалета, Людмила взяла Кристину за руку и повела умываться, со словами,

– Баня не совсем остыла.

Чем совсем поразила Кристину, которая умывалась раз в неделю. В теплой бане, она заставила встать Кристину в большую шайку. Кристина, молча, встала посреди шайки, непроизвольно вздрогнув в ожидании холодной воды. Людмила, понимая состояние своей подруги, осторожно вылила на неё два кувшина теплой воды с хвойным настоем, и принялась растирать её тело мохнатой простынёй. Вытерев подругу досуха, она вывела её в предбанник, где оставила остывать, укутав в большую льняную простыню. Чтобы той было не так скучно сидеть одной, она дала пожевать Кристине хвойной смолы для здоровья зубов и хорошего запаха. Лишь, после того как Людмила, посвежевшая и румяная, вышла из парной в предбанник, женщины начали вместе одеваться.

Людмила белым куском хлопчатобумажной ткани бережно укутала Кристину, словно младенца, спросила у Кристины удобно ли ей, и когда получила утвердительный ответ, помогла ей влезть в меховые штаны из кожи молодого оленёнка. На ноги она надела ей высокие унты, повязав голенище тесемками. Убедившись, что холодный воздух не пройдет, Людмила повязала под грудью Кристины широкий пояс из куньей шерсти, полностью закрыв всякую возможность переохлаждения. Прикрыв шерстяное исподнее Кристины длинной юбкой из фризского сукна, Людмила одела её в полушубок из верблюжьей шерсти и островерхий треух из лисьего меха с щековым подкладом синего цвета. Полюбовавшись на творенье рук своих, Людка быстро оделась сама и, взяв под руку Кристину, вывела её на божий свет, осторожно поддерживая, чтобы та с непривычки не поскользнулась на скользких мостках, покрытых пушистым снегом, скрывавшим предательскую наледь.

Не заходя в терем женщины, пошли сразу к причалу, где стояли несколько лодок покрытых снегом. Людмила придирчиво осмотрела все три посудины и выбрала самую широкую лодку с плоским дном и широкой скамьей посередине. По её приказу Кузьма принёс медвежьи шкуры, заботливо укрыл ими скамью, для удобства женщин. Потом он взял несколько широких досок и положил их поверх дна, плотно уперев их концы в борта лодки. Получилась небольшая ступенька, не дававшая воде скапливающейся на дне лодки, замочить ноги женщин. Ступеньку он прикрыл грубой козлиной шкурой, чтобы ноги не скользили. Пока Кузьма в полутьме готовил лодку на причал пришли Васька с Лёхой.

–Арсений грешить не хочет, он воле божьей верен,– доложил решение друга Василий. Затем он лениво взял у Кузьмы вёсла, вставил их в уключины на второй банке от носа лодки, усадил туда гребца-Алексея. После чего пробурчал о случае, «что дуракам и новичкам везёт», вздохнул, усадил женщин, укрыв их ноги овечьими шкурами, бросил сети ближе к задней банке, сам сел и, взяв багор, оттолкнул лодку от причала – мостков. Волховская волна ударила призывно в борт лодки, что-то скрипнуло. Васька беспечно бросил руль и начал в предрассветных сумерках устанавливать мачту и ладить парус. Лодку начало тихо поворачивать поперёк волны и немного раскачивать. Лёха пытался выровнить лодку, но лишь ускорил её вращение, так как не мог понять, где берег. Васька досадливо сказал,

–Сиди там.

Парус взял ветер, Вася взял сеть. Осторожно, что бы сеть не попала под руль, опустил её в воду, потом сел на банку и взяв в руки руль, моментально выровнил лодочку. Лодка уверенно и ходко заскользила по волнам, не обращая внимания ни на ветер, ни на течение.

Кристина, молча, наблюдала за происходящим, искренне пытаясь понять, как эти люди не бояться, идти зимой по реке, в такое время, когда на расстоянии вытянутой руки уже не видно ни берегов, ни воды? Потом она решила не бояться, и начала засыпать убаюкиваемая плавным ходом лодки, поскрипыванием снастей. Людка бережно обняла её и тоже начала дремать. Вскоре их дрема была прервана Васькиными словами,

– Лёша не рви. Греби ровно, на аз – веди⁷⁰.

Они открыли глаза, увидели, что немного посветлело, изморозь белёсая немного разошлась, мачта была уже убрана, парус бережно свёрнут, а на дне лодки серебром отливали несколько больших рыбин.

– Грех без подарка идти,– пояснил Василий, сматывая сеть.

Через несколько мгновений нос лодки уткнулся в пологий берег, Василий повернул руль и развернул её по течению. Лодку плотно прижало к берегу течением, но Василий команду выходить не давал. Вдруг из мглы появились несколько фигур, которые вытянули лодку на берег и участливо осведомились,

– Как дошли Василий Валентинович?!!

–Сани запрягайте с повозком,– ответил владыка колмовский своим людям.

Кристине было интересно узнать, как живут благородные воины в этой стране, и поэтому она с интересом и вниманием осматривала двор и деревянный замок барона Базиля. Её поражали размах и количество построек, высота замковых стен, размер ворот и пристани к которой могли причалить большие суда – двадцати и или даже тридцати весельные. Но более всего её поразило отсутствие замка как такового, а именно: пристенных, воротных и угловых башен, а также Донжона, вместо которого она увидела большой деревянный дворец, в три этажа, с восьмискатной крышей, стоящий на глиняном, рукотворном, холме. Чуть далее размещались длинные одноэтажные дома, откуда выходили женщины с полными вёдрами молока, и раздавалось мычание.

–Сорок коров,– как бы нехотя пояснил Василий.

Ближе к берегу стояла баня, то что это была баня, Кристина знала точно, она уже научилась отличать баню от других построек. Ближе к дому – дворцу располагалась коптильня и кухня. Посреди двора стояли два столба с перекладиной наверху, с перекладины спускались две верёвки, к концам которых, в двух локтях от земли, была привязана довольно широкая доска,– «Виселица», догадалась Кристина. И прониклась еще большим уважением к строгому хозяину Колмова, который не боялся мести своих подданных, а творил справедливый суд и расправу, открыто, на своём дворе, в присутствии родственников провинившегося раба. Узнай Вася об этих мыслях, удивился бы он им несказанно, никого никогда на качелях в Колмове не вешали. В Колмове вообще никого, никогда не вешали, изредка лишь пороли детей-неслухов, да молодых наследников колмовских за нечаянное буйство во хмелю, выраженное, чаще всего в переносе годовалых бычков до Новгорода и обратно, на спор. Еще поразили Кристину окна Васькиного терема – большие со слюдяными оконцами, пропускавшие много света, так много, что днём свечи можно было и не зажигать. Пока Васька и его люди готовили сани, собирали гостинцы, Кристина присела на лавочку возле высокого резного крыльца и, прислонившись к стене терема, отдыхала. Людка, что то верещала на кухне, Лёха задумчиво писал, что то на Бересте. Наконец сани были поданы, подарки уложены. Людмила первая влезла в повозок, заботливо укладывая меха, устраивая удобные места для сидения себе и Кристине. Придирчиво осмотрев внутренности повозка, особенно бока и крышу, чтоб не дуло, она позвала Кристину. Кристя села рядом с ней, Леха расположился рядом с кучером. Васька взял в руки вожжи, свистнул и сани, чуть кренясь на поворотах, вылетели на широкую равнину, которая летом была непролазным болотом. Ехать им нужно было с две версты, лошадка рысью пробежала это расстояние минут за пятнадцать и остановилась еще не взмыленная возле большого островерхого холма из вершины которого шёл дым.

–Приехали,– сказал Василий.

–Почему быстро? – спросила Кристина.

–Потому, что зима, ехали прямо, летом верст шесть еще надо кругом болота обойти, чтобы дойти сюда,– пояснила Людмила.

–Ну, я первым пойду, земля-то моя,– сказал Василий, показывая всем остальным пример храбрости, так как не каждый смертный осмелится нарушать покой пророчицы – колдуньи. Стукнув кистенём по двери два раза, он бесцеремонно открыл её и в облаке пара вошёл внутрь. Дверь закрылась. Лёха вытащил свой кистень и, перекрестившись, встал рядом с закрытой дверью, чтобы в случае чего придти Василию на помощь. Через несколько минут, напряжённого, ожидания, не каждый же день грешить смертным грехом приходится, дверь открылась, и мальчик лет двенадцати с поклоном пригласил всех внутрь. Алексей подошел к повозку, помог выбраться из-под меховых одеял Кристине и Людмиле, потом каждой из них дал по коробу с подарками, сам же понёс два. Мальчик, что бы драгоценное тепло не выходило наружу, поспешно закрыл за ними дверь.

Кристина несмело вошла последней, она думала, что колдуньи все старые и страшные, потому, что бог в наказание за грехи отнимает у них красоту. Поэтому она, немного удивилась, когда за столом, стоявшим в середине круглого помещения, увидела миловидную женщину лет сорока, доброй улыбкой и серыми, немного пронзительными глазами. Над её левым плечом светилась лампадка, около левого плеча на полке спал рыжий кот большой и важный. Он даже не поинтересовался, кто это там пришел к хозяйке, потому, что считал, что действительным хозяином этого теплого и сытого места был он, а к нему никто до самого марта придти не должен и все остальное ему, поэтому было совсем не интересно. Он лишь повернулся на другой бок, урча от сытости. С потолка свисали связки трав, очаг горел, от кувшинов стоявших подле очага шел вкусный запах перловой каши с мясом и грибами. Ничего и никто не внушало страх в этом месте.

Кристя с интересом осматривала это странное жилище, не похожее ни на, что ранее ей видимое. Стены были сделаны из поставленных стоймя брёвен в полсажени высотой, которые стояли вкопанные в землю на две пяди. На вкопанные брёвна опиралась крыша, не имеющая поддерживающих опор.

На конструкции дома следует остановиться подробнее. Дом был построен по очень древней технологии. Сначала вырывалась круглая яма размером в шесть сажений и в сажень глубиной. Потом стены ямы обмазывались толстым слоем глины в полпяди толщиною. Как глина высыхала, внутри ямы разводили большой костёр, который горел около восьми часов. Строители внимательно следили за равномерным горением пламени. После того как костёр прогорал, строители еще долго наблюдали за остыванием глиняной ямы, чтобы глиняная стенка не треснула от резкого перепада температур. Получившуюся, уже терракотовую стену, в пол пяди толщиной, выставляли, вертикально стоящими полутора сажеными брёвнами с внутренней стороны. С внешней стороны строение обсыпали землёй и настилали крышу из досок, причём крышу ставили в распор, на бревна, из которых ставили стену, поэтому крыша держалась без внутренних опор. В итоге получалось тёплое строение, которое не боялось ни воды, ни морозов. В центре, как правило, устраивали очаг, а чтобы почвенные воды не заливали пол, в углу, для отвода вод, вырывалась яма, в которую ставили бочку с выбитым дном.

История этой женщины – хозяйки круглого дома до появления в Новгороде неизвестна. Известно лишь то, что появилась она весной, лет за десять до описываемых нами событий, причём не в самом Новгороде, а на берегу Веряжки. Там на холмике стояла землянка Васькиных косарей, которые всё лето должны были косить сено на болотах, в тех местах, где это было возможно. Если лето выдавалась сухое, то сена косили много, так как болото подсыхало, если же холодное или дождливое, то сена собирали не много. В любом случае сено отправляли в Колмово окружным путём по Веряжке, на лодках, так как везти его через болото, даже в засушливое лето было опасно. Так вот в конце мая, когда первая смена косарей прибыла на Веряжку, они обнаружили крохотную обжитую землянку и красивую женщину с младенцем на руках. Колмовчане люди православные и, следовательно, благостные. Поэтому трое косарей принялись угождать младенцу, предварительно отправив остальных в Колмово и в Новгород к Владыке, так как не знали, где искать Василия Валентиновича. Когда через неделю приехала новая смена, она обнаружила уже заготовленный лес для строительства, и выкопанную круглую яму для новой землянки. Недели через две, всё-таки дознавшись, где обитает последние дни неугомонный хозяин Колмовский, косари доложили ему о странном открытии, не преминув добавить, что женщина хороша как матерь Божья. Васька был тогда моложе и хотел, было овладеть, со временем, этой красавицей, поэтому не стал возражать против проживания этой женщины на его земле, по наивности, полагая, что за эту его доброту его отблагодарят лаской. Не прошло и месяца, с Васькиного позволения жить бедной скиталице на его земле, как однажды на Торгу, его окликнул дед Агафангел по прозвищу Дно и попросил дать ему позволения подняться по Веряжке к ясновидице, проживающей на земле Василия Валентиновича. Он ведь –Агафангел – по старости, конным путём не дойдет, а вверх по речке его довезут племянники с братом его младшим Агофодором по прозвищу Крышка. Удивляться таким прозвищам нечего братья имели бочарную мастерскую и делали бочки, не хуже немецких. Вася просьбе удивился, но так как дело было на Торгу, и время было послеобеденное, то он решил, что старый уже хватил свою меру пенного, но так как он уважал бывших папиных друзей-ватажников, ответил,

– Иди ты, с богом, куда хочешь, хоть вверх по Веряжке хоть вниз по Волхову.

И забыв о просьбе, пошел далее по своим делам. Дня через два прогуливаясь по Торгу и похваляясь своей новой желтой шелковой рубахой, и широким в локоть толщиною зелёным парчовым поясом. Василий неожиданно получил в подарок от Крышки – Агафодора маленький овальный бочонок на полведра, чудно сделанный из липы, с дубовой затычкой наверху и медным краником немецкой работы, врезанным в крышку бочонка.

– Вот Василий Валентинович, брат велел вам передать в благодарность за позволение к ясновидице идти. Прими не обижайся за скромный дар,– объяснил свой поступок Агафодор – Крышка. Вася оценил стоимость бочонка в десятую часть гривны и несказанно удивился такой щедрости, но что бы не терять вида важного с показным высокомерием и неохотой поблагодарил Крышку, и пошел, далее ловя восхищённые взгляды девиц, жаждавших иметь платки из такой парчи или такого шёлка. Уже дома, он молча взял короб положил туда пирогов и кринку сметаны и быстрым шагом по лишь ему известным тропам пошёл напрямки к Веряжке, где на его земле жила ясновидящая Ольга. Перемена произошедшая, за два последних месяца, с местом, где стояла лишь землянка косарей поразила его. На берегу Веряжки были устроены мостки, на островках земли, свободной от болотной жижи паслись четыре козы, в самой речке устроены ловы, рыба сушилась на солнце, а над островерхой кровлей круглого дома вился дым. Василий стукнул два раза ручкой кистеня по открытой двери и на правах хозяина зашёл внутрь. Увиденное его немного обескуражило, ясновидящая сидела за столом в компании Станислава Среднего – сотника с Ширковой улицы и неспешно вела беседу глядя на сотника глазами полными любви, уважения и доброты. Безо всякого приглашения Вася сел за стол. Сотник при виде Василия встал, поклонился в пояс хозяину, и, не стараясь срыть своего волнения, немного срывающимся голосом сказал.

– Ты Василий Валентинович прости нас с Олюшкой, не убереглись мы, а Федоровский поп грех на исповеди и заметил. У меня ведь тогда еще Прасковья жива была. Вот он наложил епитимью и выгнал меня, с полгода назад по Мсте идти за солью для всего прихода, иначе говорил, что всё владыке скажет и Ольгу как ведьму на правёж вызовут. Я привёз Ольгу с Биармии куда ходил дань, года два назад для князя и посадников, собирать. В лесу нашли мы друг-друга, она с ликом Богородицы в руках под сосной меня ждала. С ликом Матери Божьей, там до ближайшего креста дней пять идти.!!!! По имени ко мне обратилась, хотя никогда меня не знала и я её не видел. Я удивился, молиться стал от наваждения, и она со мной. Так в молитве мы и простояли пол дня. Там же и открылась она мне, что дар у неё. Про трудности наши будущие все рассказала. И про то, как родит она мне наследника, но без меня на берегу речки Верёвкой называемой. Вот видишь всё как сказано, так и случилось. Ты если хочешь, мы можем уйти, если нет, то давай договоримся, в какую цену пожилое ценишь?

Василий задумался, странно все это казалось ему, и ясновидение, и поп ширковский, и обещание на правёж к владыке за ведьмовство, однако новые мостки, новые ловы, пасущиеся козы – говорили ему, «Вася не продешеви!!». Васька решил рискнуть.

– Я денег с Ольги не возьму, молока и рыбы тоже хватает, но люди, которые захотят к ней идти, пусть по Веряжке идут, но только на моих лодочках. Лады?– предложил Василий.

– Лады,– ответил сотник.

–Теперь погляди, что видно там в моём грядущем? Скоро ли за буйство прищучат меня?– спросил Василий.

– Лет еще много проживёшь. Не бойся. Славу познаешь. Дружбу найдёшь по слову владыки. Любовь нераздельную. Нет, две любви. Смерть красивую встретишь утром с лазоревым щитом в руках своих.– Ответила Ольга смотря немигающим взором куда-то поверх Васькиной головы.

– Дети будут? – неверующим тоном спросил Василий.

– Будут, твой один и четверо пасынков,– ответила Ольга.

–Ну, это вообще невесть, что. Да что бы я за вдовицами бегал, когда девок молодых много, смех,– посмеялся над предсказанием Василий.

– Ладно, чего сбудется то, и сгодиться, на страшном суде, всё пригодиться. Давайте теперь гостинцев отпробуйте моих – Колмовских.

Вася открыл короб и широким жестом выставил на стол пироги и сметану. Сотник тоже не лыком шит, оказался и выставил на стол корчагу вина пенного красного. Вася аж от удовольствия чуть в пляс не пустился. Хорошо тогда посидели, к вечеру Вася так проникся проблемами вдовца Станислава и его неприкаянной любовью к ясновидящей Ольге, что решил непременно наказать виновника их бед.

На второй день Василий пытался научить попа ширковского, простым христианским истинам; что тайна исповеди нерушима, и что, нарушение тайны исповеди ведёт к бедам, но неуспешно. Виновный в злоключениях Ольги и Станислава-сотника поп, избегая вразумляющего мордобоя, успел спрятаться в лестничной башни каменного Федоровского храма, что на Ширкове улице. Вася дверь в башню выбить не смог, расстроился и пошёл сам добровольно сдаваться на правёж к владыке, за посягательство на особу духовного звания.

Так Ольга осталась жить на берегу Веряжки, принимая страждущих и помогая чем могла людям. Вскоре подросший сын стал помогать матери по хозяйству. Станислав настойчиво все это время просил переехать к нему в терем на Ширкову улицу, но получал отказ. Ольга объясняла ему, что привыкла к речке и уединению, правда сына отдала в ярославову школу, что рядом с владычьим двором, и разрешила жить с отцом в городе. Свадьбу кстати они сыграли, но венчаться не стали. Не сложилось как-то.

Как только дверь закрылась, Ольга для света велела подбросить сухих дров в очаг и зажечь две лишних свечи.

– Дело у нас, Вот пришли к тебе узнать, как лучше сделать,– доложил цель неурочного визита Василий.

– Ясно, только зря вы раньше времени подарки привезли, я могу ведь и не увидеть ничего,– ответила ясновидица.

–Ну, ты, уж постарайся, Владыка послушание дал, помочь послу Кристине, и князь тоже, но сделать всё нужно в тайне от козней новгородских, посадники узнают, могут князя раньше времени выгнать. Да и жаль нам её красивая она и несчастная, не по своей воле к нам пришла. Помоги ей, нам не надо, мы перемогнёмся если, что. А!? – просил Лёха. Ему в отличие от Васьки – хозяина земли, просить было можно, так как при отказе он не терял своего достоинства. В случае если Ольга откажет, то откажет она не своему благодетелю – Василию Валентиновичу колмовскому, а просто рядовому просителю – Алексею Раскорякину.

– Ой, ну беда с вами. Я князю говорила, слушай Владыку чаще, встретишь меньше напастей! Не слушают ведь ни князья, ни холопы. Вот вам скажу, и что вы? Послушаете? Скорее всего, нет! Ну и слушайте, да не прослушивайте. Вам ушкуйничкам слава грозит, товарищу вашему смерть праведная и кущи райские. А тебе девица любовь и смерть счастливая, – сказала Ольга, буднично, как будто это было и не пророчество, а обычная женская побасёнка.

– А мне чего?– Людка обиженно спросила.

– Тебе? А то не знаешь? Да молчала бы ты лучше, бесстыжая, еще нагрешишься, и нарожаешь посадским детям наследничков,– осадила Людку Ольга. Людмила фыркнула, и обиженно отвернулась от ясновидящей тоже ведь подруга.

– Теперь ваших гостинцев испробуем,– сказала Ольга, давая понять, что всё закончилось и пришло время завтракать.

Васька с Лёхой иронически-понимающе переглянулись, славы им и так хватало, а больше им и не хотелось. Людка сопела, обиженно хлопая большими ресницами, одна Кристина осмелилась, спросила еще раз.

– Дети мои?

– Дети твои тут вырастут, ничего с ними не станется,– Сказала, как отрезала Ольга. После все перекрестились, прочитали молитву, принялись завтракать своими же гостинцами, часа два длилось насыщение, так как Ольга выставляла на стол; то свои соления, то мочения, то медовые настойки, как хмельные, так и нет.

–Спасибо тебе,– ответил за всех сытый Василий, вставая из-за стола.

Обратно ехали в задумчивости. Когда стемнело, Васька привязывая к Людкиным мосткам лодку, вдруг сказал,

– Правду ведь Ольга про Кристю сказала, Надо место для терема искать, не век же ей по свету шляться неприкаянной. Терем выстроим, глядишь и она хозяйство вести будет, и так и детишек вырастит. И нам хорошо и Богу мило.

–Ладно, поживем, увидим, нам сейчас в баню опять лечиться, а вам есть, да спать, завтра дел много,– подытожила прожитый день Людка.

Вечер прошёл спокойно.

Утром Людмила внимательно осмотрела Кристину и сказала друзьям свой приговор. Кристе еще два дня нужно, чтобы хворь прогнать, потом они могут катиться на все четыре стороны, исполняя княжью волю и послушание владыки. Сказанное, правда, касалось только троих друзей, так как родную её сестру– Кристю, она никому не отдаст. А если хотят они идти, то пойдут либо все, либо они трое.

–Детей на кого оставишь? – смог только спросить обескураженный Арсений.

– Кирику Антониева монастыря,– не раздумывая, отчеканила Людмила, заканчивая этой фразой спор, казавшейся ей бесполезным. Она решила, и всё! Потому, что её сил и богатств хватит довести Кристю до любого известного людям места без помощи этих трёх нахлебников. Васька понял, что спор проигран еще и так, не начавшись, молча подтолкнул друзей к двери. Им надо было сегодня успеть к Кучковичу засветло и вернуться до полуночи.

Лодка весело и быстро как весёлая птица сойка, шла против течения Волхова в Ильмень, во владения Никиты Захарьевича, что из Кучковичей прямого наследника первых, исконных жителей земли Новгородской.

Васька был опытный кормчий, не боялся один ходить до Старой Руссы за солью, но в этот раз, как только лодка прошла Юрьев монастырь, он только и смог вымолвить,

– Молитесь братья, сильней молитесь.

Казалось, пройти им было вовсе ничего, только до Острова и обратно, но путь этот в эту предзимнюю пору, мог в любой момент стать последним.

Васька заставил сеть Леху с Арсением на вёсла и скомандовал им,

– Грести, как я скажу! На Аз – гребет Лёха, на Веди – Арсений! На, Глаголь – все разом! Поняли?? Проверим! Аз, Веди, Веди. Глаголь!

По команде Василия -Аз,– Леха сделал гребок, и застыл в ожидании с поднятым веслом, Арсений сделал три гребка и тоже остановился, как только они услышали – Веди,– так сразу два весла, слаженно сделали один, но мощный гребок. Василий, вроде, остался доволен проведенным в боевых условиях учением. Он приналёг на руль, поймал ветер в парус и бесстрашно вывел челн против коварной Ильменской волны. От всех других: рек озёр, морей волна Ильмень озера отличается своей дурной непредсказуемостью. Если ветер дует от берега, то это совсем не значит, что волна пойдёт от берега вслед за ветром как делают это все правильные волны, во всех правильных водоёмах. Она, как правило, в Ильмене, пойдёт и перпендикулярно ветру, а может пойти вовсе наперекосяк, под ей одной удобным углом. Волна и ветер на Ильмень озере жили каждый своей жизнью. Труднее всего людям было, в то время, когда часть озера уже была скована льдом, как это было уже сейчас, а другая часть бешено боролась с ветром и льдом за свою свободу. Ветер успевал разгуляться, на обширной ледяной равнине и, набрав силу, обрушивался, подобно плети, на непокорные волны идущие от берега, которые он силой хотел заставить броситься на несокрушимый берег. Выйти в Ильмень в такую погоду с надеждой пристать к берегу Острова было глупо и безрассудно. Для более спокойного передвижения новгородцами воль всего берега озера уже в то время были проложены хорошие дороги, и через каждые два поприща стояла гостеприимная изба, где путников ждала рыба на ужин и теплые одеяла для ночлега если, что. Однако нашим друзьям ввиду их опасной и тайной миссии пользоваться дорогами было нельзя. Им пришлось, с одной стороны бороться с сильным северным ветром, стремившимся прибить лодку к берегу, с другой с волнами бегущими, почему-то, в юго-западном направлении и стремившимися опрокинуть её. Но молитва Арсения, умноженная на умение Василия, да вера в правое дело позволили провести лодку через бушующее озеро, подойти к Острову с подветренной стороны, где не было ни волн, ни ветра.

Как только лодка стукнулась о мостки, Василий с радостью сказал,

–Приехали.

– Что верно, то верно. Только как назад пойдём?– спросил Арсений.

– А мы тебе сразу отходную закажем, чтоб сразу идти в Рай, чего тут святому задерживаться?– подшутил Лёха.

Шутки шуточками, но все понимали, что идти обратно по озеру никак нельзя. Идти по Бергу тоже, так это означало не только раскрыть всё дело, но отправить князя в досрочное изгнание. И то и другое было решительно не приемлемо для друзей, так как не позволяло им выполнить приказ князя и владычье послушание. Тут поневоле, пока крепили лодку к мосткам, все призадумались, и поэтому не заметили, как к ним подошёл сам хозяин.

Никита Захарьевич, что из Кучковичей был одет просто, по-домашнему, в шелковое желтое исподнее, поверх которого была надета парчовая рубаха, синего цвета в зеленых узорах, на рубаху был накинут бухарский халат синего цвета с черной изнанкой. На ногах были надеты сандалии из далёкого города Дамаска с серебряными пряжками, украшенными жемчугом среднего размера. Никита Захарьевича, что из Кучковичей, не любил показной и кричащей роскоши, поэтому обувь украшал лишь серебром и жемчугом, так чтобы было видно, что он человек со вкусом и не бедный. Васька, известный модник и щеголь, в тайне, боялся встретиться на Торгу с Никитой Захарьевичем, что из Кучковичей, так как подозревал, что если будут сравнивать красоту одеяний его и Никиты Захарьевича, то, скорее всего шепот восторга, и завистливые взгляды, будут идти в сторону Никиты Захарьевича, а не в его, не смотря на разницу в возрасте, красоту и стать.

– Ума нет, считай калека, а тут у троих ни одного золотника ума, считай, вообще, бедствие. Чего по воде пошли, решили подвиг Спасителя повторить или так по дурости? Бог дураков любит, авось пронесёт!?– вместо приветствия изрёк хозяин.

–Дело у нас к тебе,– ответил Арсений за всех троих сразу.

И не останавливаясь, продолжил,

– Мы в ничтожестве своём сомневались в тебе и твоей честности, но Господь бог, и Никола чудотворец надоумили, сначала тебе всё рассказать, потом лишь суды судить, да ряды рядить!!!

–Ну, так все про меня в Новгороде думают и на Городище тоже. Я же спрашиваю еще раз, «чего по воде пошли»? Жить надоело? Мне как с Юрьева сообщили, что Васька идет по волнам, так я с того времени людей поднял, чтоб вас – увальней городских – из воды спасти, если, что не так сложится!!! Что же я им объясню? Что Вася с друзьями по делу тайному пришли. Люди мои в церковь не пошли службы пропустили, а это грех. Владыка всё завтра узнает! На исповеди всё расскажут. Какая же это тайна будет и дело, следовательно, не того размаху. – Вещал хозяин.

–Так может, пригласишь, все-таки вместе ведь кровь проливали на Неве, – выдвинул последний тезис Арсений.

– Ну, что ж, проходи ватажнички, если кровь пролили, когда чужой хабар на Неве забирали,– припомнил хозяин друзьям их вояж на его заимку.

Место куда прибыли друзья нуждается в особом описании по причине своей исключительности.

Во первых – Остров – это название острова и места, и усадьбы.

Во вторых,– люди там живут до сих пор, так как в отличие от всех других островов Ильмень озера, этот никогда не подтоплялся, не смотря на любые, пусть даже катастрофические разливы Ильменя от которых даже по Антониеву монастырю на лодках ездили, а это уже четыре версты ниже от устья Ильменя.

В третьих, – оборону от супостатов новгородских на острове держать можно сколь хотелось долго, всё-таки это действительно остров. Из-за буйного нрава Ильмень озера полной блокады острова никак не получится. Как-то ещё Вещий Олег пытался с Рюрикова Городища, данью обложить Остров и его жителей, но был обложен матом и с тех пор князья новгородские островитян не трогали. Посадники же, те, которые отличались буйством во хмелю, шесть раз зимой под остров подступали и шесть раз отступали, со злости или от бессилия призывая, потом, в своих молитвах, владыку небесного, наказать строптивцев.

Так и жил Остров, своей жизнью никого, не трогая, и не никого не прося лезть в свои дела. За долгие годы своей независимости остров так привык к тому, что его никто не трогает, что полностью растерял все свои, некогда сильные укрепления, как-то; тын в четыре сажени высотой, и две боевые восьмисаженные башни из морёного дуба. Поэтому в описываемое время мостки сразу переходили в резные крыльца, ведущие в высокие терема Никиты Захарьевича.

Никита Захарьевич толкнул дверь ближайшего терема, стоявшего на подклети в пол этажа, и ведомая им троица, вошла внутрь. Увиденное там заставило их на минуту потерять дар речи и остановиться в сенях с широко открытыми глазами. Место куда привёл их радушный хозяин, оказалось двух этажной баней, уже натопленной и ждавшей гостей. Леха, видевший бани Константинополя и Херсонеса и тот стоял, открыв рот, ибо было чему ему удивляться, а хозяину гордится. Посреди зала была устроена никогда не остывающая печь каменка, с большими четырёхпудовыми камнями. Вокруг камней устроены широкие полоки, на каждом из которых стояли по лавке для паренья. Чуть поодаль две большие сто ведерные кадушки, одна с теплой водой, другая со льдом и снегом. Ни дыма, ни копоти, присущие баням, топившимся по-чёрному, там и в помине не наблюдалось, хотя камни пылали жаром. Все печи находились в подполе и топились там, поэтому пол в бане всегда теплый и сухой, хотя на него попадало очень много, воды. Для отвода, воды были сделаны стоки, прикрытые деревянными решётками.

Друзья начали нерешительно раздеваться в предбаннике, принятом ими поначалу за сенями. Дело пошло быстрее, когда хозяин снял бухарский халат и сандалии, через мгновение все голые и возбуждённые вломились в парильню. Два часа длилось парное безумство, где хозяин хотел одержать победу над друзьями достойными быть непобедимыми. После парной битвы, хозяин, завернувшись в мохнатую простыню, повёл друзей наверх, по винтовой лесенке, где в светелке стояли столы, накрытые лёгкими закусками, а лавки были убраны тюфяками набитыми мягким сеном. Всё это было освещено шестнадцатью свечами. Никита Захарьевич взгромоздясь на лавку подобно древнему греку, полулёжа, начал перекусывать калёными орехами в ожидании дальнейшего доклада своих гостей. Надо отметить еще одну деталь интерьера, подле каждой скамьи стояли ящички в рост лавки, на которых, как правило, хозяин раскладывал книгу для богоугодного чтения. Сейчас у лавки, где возлежал Никита Захарьевич, лежала книга «Стефанит и Инхилат» взятая на время точнее, на один вечер у Владыки. Арсений оценил духовный подвиг Никиты Захарьевича, который вместо того, чтобы наслаждаться беседой с бессмертной книгой был вынужден беседовать со смертными.

Арсений подождал, когда его друзья рассядутся, и стоя изложил причину прихода к Никите Захарьевичу. Хозяин слушал внимательно, не перебивая, но несколько раз просил повторить положение о предоставлении его имени в пользование друзьям, в обмен на залог.

– Как я понял письмо вам надо дать к Кобыле Захарьевичу на Кучково поле, чтобы тот вам железа дал, да? – спросил в конце доклада Хозяин.

–Да.

–Откуда же вы знаете, что железо там есть? Кто сказал? – начал допытываться Никита Захарьевич

– Никто, своим умом дошли. Татары Москву взяли, город пожгли и сразу пошли далее, значит, в подпол не залазили, а железо в подполе хранят. Заупокойную по брату ты не заказывал, значит, жив брат. Ну и железо ты не очень-то сильно по земле новгородской искал, значит, оно у тебя есть. Главное ватагу ты собирать не стал, значит, железо везти не далеко и, следовательно, охранять не надо. А где татары еще пройдут? По Волге, и значит, где-то рядом с Волгой железо хранишь, так чтобы без новгородских людей все сделать один сможешь, – немного сбивчиво изложил свои умозаключения Арсений.

– Молодец, не дурак! Так сколько там у меня! пудов железа схоронено!?

– По моим подсчетам около двухсот,– ответил за друга Лёха.

– Откуда знаешь?

– Подсчитал, сколько ты в прошлом году лошадей просил у князя, ровно столько, чтобы перевести двести пудов,– доложил Алексей.

–Да ты, вернее вы, правы. Только железа там тысяча пудов, мы город хотим новый строить, деньги нужны, князь же так – одно название, там еще людишки местные, как чудь закаменная медведю поклоняются, как Господу,– язычники. Но железа я дам, но под залог, вы залог принесли? – сказал друзьям Никита Захарьевич.

– Так это, я быстро,– ответил Арсений и в белом одеянии спустился в сени и через минуту уже протягивал Никите, блюдо для оценки.

–Где взял? второе есть?

–Князь дал. Второе такое в Юрьеве у Владыки, его еще Мстислав Владимирович, Юрьеву монастырю дарил. А, вот это, Николе святому, что на Дворище.

–Ну, вот не соврали, об этом только несколько людей знают, кроме князя и владыки. За честность вашу теперь, я вам верю, грамотку дам. Сейчас отдыхайте, всё одно до утра с острова хода нет, – сказал Никита Захарьевич, хлопнув в ладоши, велел подавать ужин дорогим гостям.

Друзья не сразу осознали, что вот так просто решили все проблемы, а когда поняли, то стали сомневаться в искренности хозяина Острова.

–Почему же хода нет?– спросил Арсений у Василия.

Васька лишь пожал плечами, ему тоже странно было это слышать. Леша не поленился и спросил у молодой приятной женщины лет двадцати шести, накрывавшей стол,– Почему ходу нет!?.

Она, не переставая хлопотать, над украшением стола, для удовольствия гостей, ответила,

– Ход есть всегда, только в этот раз ведёт он в одну сторону, на суд Божий.

– Ты не темни, а то бог тебя накажет, и мужа не найдёшь,– решил попугать молодку Арсений.

– Мужа мне более не надо. Двоих озеро взяло. Детей тоже не хочу рожать. Четырёх родила, троих вырастила, а скольким жён найду, не ведаю. Впереди ещё четыре зимы у них. Кто из них зимние путины переживёт, и до женитьбы доживёт, даже загадывать не хочу. Сегодня трое дома, и на том богу, и Николе спасибо,– буднично ответила женщина

Арсений, онемевший от услышанного, смог лишь благословить вдовицу, и сел наместо пристыженный.

– Так что ж ты не дома, а тут с мужиками? Наверное, хозяина боишься? Или еще кого желаешь, тут на усадебке? – спросил хитро Василий.

– Хозяина не боюсь. А хочу я тебя Василий Валентинович. Как увидела тебя на Торгу, так и возжелала. Пойдёшь со мной в спаленку? Ты монах меня не стыди, меня завтра к вечере уже может не быть. Терять мне уже нечего!

Васька, услышав такое прямолинейное признание в желании вожделения, от неожиданности даже чуть с лавки не скатился, лишь молча полусидел в оцепенении. Арсений читал молитвы, Лёха старался подавить взрыв смеха так некстати ставшего его разбирать. Ситуацию спас Никита Захарьевич, уже переодевшийся к ужину.

– Не отвергай её Василий, без греха это, не блуд,– сказал опешившим гостям хозяин.

– Так как же это? Что же это, если не блуд?– спросил Арсений.

– Жизнь это. Даже владыка епитимью за это не накладывает. Как им в озеро идти без ласки, им молодым бабам всё потерявшим? За что страдать? За то что в Новгороде всегда рыба была? – ответил Никита Захарьевич.

–Так нам, поэтому идти нельзя сегодня, дань натурой отдать надо?– спросил Леха.

– Нет, совсем нет. Если не по согласию то это грех и насилие, сего владыка не прощает! Идти вам нельзя потому, что по берегу, полудурки посадские железные наконечники от рала собирают, чем пахать будут весной не думая. Опасные они, пьяные и злые, даже моих поозёров трогать стали, ну а вас то уж и подавно. Много вы им добра сделали за последние полгода? По воде ветер не даст сегодня уйти, вот под утро стихнет, так под одним парусом и пойдёте. В предутренней темени вас никто спросонья не заметит. Осознали ватажнички?

Молчанием друзья выразили свое почтение умственным способностям хозяина Острова. Вечерний ужин прошёл в атмосфере полного взаимопонимания, даже постоянные отлучки куда-то в тёмные закоулки терема, сначала Василия, а потом и Алексея, не смогли нарушить плавное течение общей беседы. Как и было обещано Никитой Захарьевичем, под утро колючий ветер стих, волна успокоилась, превратившись в мелкую рябь. Друзья сели в лодку, поставили парус и под благодарные взоры женской половины жителей острова отчалили в темноту. Парус быстро взял ветер, лодочка бесшумно понеслась в сторону Новгорода.

Через час с небольшим, Людкины мостки приняли лодочку и трое друзей бережно неся грамотку, вошли на двор Людмилы вдовицы Ивановой. Кузьма, через слюдяное оконце, увидев пропавших гостей, побежал докладывать Людмиле и её сестре о прибывших гостях, чуть не ставших утопленниками.

Тут в усадебке случилось следующее. Ближе к вечеру, после того как друзья отчалили, появился перед воротами Гераська Кособрюхий. Он пришёл за инструментом опрометчиво им оставленном на Виткинском ручье во время осеннего бдения за Людкой. Он бы вообще про него и не вспомнил, но брат – Озарий, задумавший восстанавливать свой двор после пира с ватагой Гервасия и Протасия Онаневичей, в решительной форме, но пока без рукоприкладства потребовал возврата, взятого взаймы инструмента. Про арендную плату за пользование Озарий тоже некстати напомнил. Придя на Витку за инструментом Гераська увидел, что одной лодки на Людкиных мостках не хватает, хотя сама хозяйка и старый Кузьма были в доме. В его голове находящейся в постоянном состоянии – злобствующего зломыслия то есть в состоянии радости тогда, когда другим плохо появилась крамольная мысль напугать Людку. Что бы напугать Людмилу и испытать радость Гераська специально выдумал дурную весть, не подумав о последствиях. Чтобы посмотреть, как взволнуется Любка, как поблеет она от горя, как только услышит о смерти своих пестрюков. Гераська прокричал в окно терема,

– Людка, не на твоей ли лодке, что трое сегодня потонуло? Людка, как только услышала это, спустила на Гераську псов. Гераська был вынужден оставить свою лодочку и свой инструмент до весны на Витке, чтобы сохранить свою жизнь.

Однако цели своей он добился, Людка в волнении прикусила губу, а чтобы не расстраивать Кристю – сестру свою названную, дурными домыслами, она заставила её следить, затем, как мальчики делают домашнее задание. Сама же Людмила, сидя у окна, ждала и молилась про себя Илье Пророку и Николе Чудотворцу о ниспослании чуда спасения.

Три сорванца так замучили Кристину, что она, вскоре притомившись, уснула за столом, среди разбросанных берестяных листов с каракулями и работой над ошибками. Ребята, как только увидели, что их строгая надзирательница уснула, тихонько скрылись из дома, смотреть, как поновляют фрески в Антониевом монастыре и как монахи в квасоварне квас варят. Как не старалась Людмила, но после вечерней бани волнения дали о себе знать. Кристя поняла, чем взволнована Людмила и после ужина просто сев рядом с ней стала молиться, держа обеими руками перед собой святой образок девы Марии. В молитвах ночь пронеслась быстро поэтому, когда под утро Кузьма стукнул в дверь для того, что бы сообщить о прибытии друзей женщины были готовы выслушать любые дурные новости. Однако Кузьма сообщил обыденно,

– Пришли ватажники, дверь им открывать?

Получив указание открыть дверь немедленно, Кузьма взял свечу и, гремя ключами, открыл дверь.

Когда троица ввалилась в горницу, Кристина захлопала в ладошки от радости, а Людмила со всего размаху заехала Лёхе и Василию по лбу кулаком, а потом обессиленная села, утирая слёзы радости.

– Вот и пойми баб, если выжил, получи в лоб, если утоп, то не получи, и где, правда, – изрёк избежавший расправы, благодаря своему сану, Арсений.

Когда кончились, приличествующие таким моментам, взаимные упрёки и уверения в верности, друзья показали грамотку от Никиты Захарьевича, что из Кучковичей к своему брату Кобыле Захарьевичу, проживающему на Кучковом поле, в своём дворе, подле холма с дубовым бором.

–Надо в дорогу собираться, а как поедем так еще и не решили,– сказала Людмила в знак прощения.

– Чего тут решать. Поедем, через меня, так на лодочке по Веряжке спустимся до Ильменя, там по льду до Мсты, от туда до Верхнего Волока там до Торжка, с Торжка на Волгу, далее по Оке и в Москва реку. Путь известный, в общем. Главное никто не увидит, если сейчас тронемся, – отчеканил Василий.

Он был самый опытный из всех, не раз, ходивший до Суздаля и Владимира на Клязьме, бывал он и в Рязани по делам торговым. В Булгаре тоже был, но проездом. В знак согласия все промолчали. Людка, не мешкая, стала собирать всех в дорогу. Несколько старых заспинных коробов с лямками были признаны ей негодными по причине того, что вид имели не ахти какой. Пришлось Кузьме с мальцами лезть под самую крышу терма и доставать новые короба. В короба Людмила положила съестного. В один положила сушёной рыбы, во второй сушёного мяса, в третий вяленую птицу, в четвёртый сушёных ягод грибов. Все съестные продукты подбирались с таким расчётом, что их можно было легко приготовить, была бы вода да костёр. Ни с тем, ни с другим проблем не предвиделось, зима обещала быть снежной, леса по берегам рек стояли густые. Городки и деревни по пути следования встречались в избытке. Загрузив короба, она принялась собирать одежду на всю компанию. Для одежды она выбрала непромокаемые кожаные мешки, и только положив туда по четыре смены белья, успокоилась. Уставшая она села на лавку в светелке, как вдруг самый младший, из её сыновей, давясь слезами, сказал,

– Мама благослови меня в монастырь с тобой, не хочу без тебя в миру жить.

Мальчики, глядя на сборы, решили, что материнскому терпению пришёл конец, и Бог покарал их за баловство и хроническое непослушание уходом матери из дому в монастырь. Монаха Арсений они приняли за настоятеля, дядю Лёшу – за смотрителя монастырского, а дядю Васю за монастырскую охрану. Поразмыслив над своей сиротской долей, они решили во что бы то ни стало вымолить у матери прощения и оставить её дома. Если же она откажется, то пойти с ней монастырь, но младшенький от волнения и страха одиночества всё перепутал, стал сразу проситься в монастырь, а не молить о прощении. Исправить, что либо в таком состоянии было уже невозможно и два других мальчика молча, встав на колени, протянули свои руки для последнего материнского благословления. Ни кто не ожидал такого, когда дети сознательно в монашеский затвор идут гораздо ранее назначенного богом срока. Картина оказалась настолько трогательной, а самое главное правдивой, что даже Арсений, повидавший на своём монашеском веку много последних прощаний и людского горя не смог смотреть на это, он молча вышел в сени, где стал, истово молится о вразумлении матери Людмилы. Тишину, воцарившуюся в светелке, прерывали только всхлипывания Кристины, вспомнившей своих близнецов Петера и Пауля. Людка на негнущихся ногах подошла к своему сокровищу, обняла всех троих и перекрестясь дала клятву, что до их женитьбы она из дома ни ногой.

– А потом, всё одно уйдёшь?– не унимался младший.

–Конечно, уйду, туда, куда все уходят,– ответили Людмила.

–На небо?

– Ну, да,– не совсем уверенно ответила Людмила сыну.

– Ура, мы тебе божьих коровок с письмами посылать будем,– ободрил маму младший.

– И на том спасибо,– ответила мать.

Отказавшись от поездки, под давлением семейных обстоятельств, Людмила, тем не менее, свой короб и мешок с нарядами оставила Кристине, мало ли, что понадобится, посол ведь всё-таки, и лишнее платье молодой красавице не помешает.

–Так давайте теперь отобедаем, когда еще удастся вот так тихо, по-домашнему, в тепле,– предложила Людмила и, не дожидаясь согласия, хлопнула в ладоши, давая приказ дворне накрывать праздничный стол.

После застолья, в среду, путешественники были отвезены Кузьмой к Василию в Колмово, где были бережно пересажены в сани, потом на Веряжке были перенесены в лодочку, доставившую их к владениям Никиты Захарьевича. Никита Захарьевич отдал приказ не будить утомлённых путешественников, а пока те спали, велел готовиться к переходу по льду до Мсты. На прощанье, уже в устье реки он сказал им,

– Если спрашивать, кто будет, «куда идёте?», отвечайте, «паломники мы». Ясно?

Ясно,– ответил за всех Арсений и малое посольство пошло вверх по Мсте.

Василий оказался прав путь действительно оказался известным и удобным, в первый же вечер они расположились в гостевой избе Ольгиного погоста, как будто в своём доме. Они оказались первыми путниками, этой зимой идущими в низовые земли, по этому их везде принимали, как дорогих гостей иногда даже вместо платы за ночлег слушали новгородские известия. Кристина с удивлением смотрела на эту странную страну, где много лесов рек, а люди так доверяют друг другу, что не боясь, пускают в свои дома вооружённых путников, порой даже не спрашивая о цели их путешествия. Путь не изменил ни пристрастия, ни привычки друзей, каждую пятницу Арсений постился, каждый четверг они принимали баню, а каждое утро Василий выпивал кувшин молока и лишь, потом шёл на службу, которую служил Арсений. Так не спеша, и без особых приключений они за месяц никем неузнанные, дошли до московского кремля. Глядя с Алабовой горы на сожжённый город, укрытый снегом Лёха изрёк.

– Не Константинополь.

–Глупо сравнивать, этот город сожжённый, возможно, когда они детинец свой отстроят, он тоже не будет лишён своего очарования,– вступился за Москву патриот всего русского Василий.

– Где же тут в этих головёшках двор Кучковича найти? – спросил Арсений.

–Как где!? Он единственный должен быть не сожжённый. У Кучковичей всегда так, если голод и мор в городе, то у Кучковичей пир и благодать, если сушь или пожар в городе, то у них во дворе воды по колено!– поведал Василий отличие рода Кучковичей от всего остального рода человеческого.

–Следуя твоей логике вон та, огороженная высоким тыном, от всего остального мира, область и есть двор Кобылы Захарьевича? – Спросил Алексей.

–Да!

–А на спор, что нет!

–Проиграешь ты ему Лёша,– предостерёг друга Арсений.

–Так как скажите, пойду, проверю,– с этими словами увлекая за собой друзей, чуть не бегом, спустился с Алабовой горы Алексей слуга Владыки Спиридона. Только один Василий пошёл медленно и степенно.

– Мы же посольство не бегите дурни,– кричал он им вслед.

Только около ворот троица остановилась и, приняв степенный вид, стала дожидаться Василия. Васька подошёл важной походкой, достал кистень, стукнул в ворота, на стук вышел худой старик в старом зипуне, но подпоясанном шелковым поясом. Василий поклонился и со словами,

– Поклон вам от брата, – протянул грамотку, бережно упакованную в узкий берёзовый туесок пролитый воском, чтобы вода, если вдруг какая неприятность не подмочила грамотку.

– Ты ли Василий?

–Да я.

–Подрос то как, за двадцать семь лет. Что ж входи ватажник Новгородский,– старик открыл ворота пошире и маленькое посольство вошло во двор усадьбы, действительно избежавшей пожара.

– Кобыла Захарьевич, можно спросить, чего всё горело, а твой двор нет, – обратился к хозяину любопытный Арсений.

– Когда татары город подожгли, я ворота оставил открытыми, они как увидели амбар с овсом, так сами огонь тушить стали, овёс весь взяли, но всё остальное в целости осталось и головы наши тоже,– ответил Кучкович.

–Чего все так не сделали?

– Да бог его знает, пьяные все перепились, тут войска вражьи стояли под городом, когда народец на правёж богатые дворы грабить стал.

–А ваш чего не пограбили?

– Так я ворота открыл и в погреб всех пустил они там, и перепились все, ну, а потом когда татаре на стены пошли не до правежа уже было,– ответил умный Кучкович монаху.

– Людей, небось, много побили?

–Нет, тут народец прыткий, в лес, как пожар начался, побёг, через речку и болото. Ну, прибили человек двадцать стариков да особо умных, ну девок потискали, всё как всегда, входите же в терем, чего встали? – пригласил всех хозяин.

– А баня будет,– спросила Кристина.

– Конечно, как же без бани– то, мы же христиане, – Ответил Кобыла Захарьевич в святом крещении Лука.

Только тогда, когда посольские гости наелись, напились в баню сходили, Лука Захарьевич Кучкович по прозвищу Кобыла при свидетелях открыл туесок и прочитал Грамотку.

От Никиты к Луке.

Что дали нам родители тем и владеем. То, что у тебя произошло, дошло до князя Олександра. А теперь это разносит Его брат Ондрей. Так что позаботься об этом и город ставь. Как в Переславль князь вернется, ему крест целуй. Пришли ему же буро-красный плащ, а я деньги отдам. Да скинь, сколько дашь за сукно.

Умилосердись же, брат, дай мне место на задах города, не на чем кормиться будет, как к тебе приеду. Я и в прошлом году надел хотел, а теперь бы я надел взял и послал денег тебе, а не князю.

И еще теперь я слышу, что соседи наши больны. Если их Бог приберет, то пришли их сына ко мне, пусть он побудет у меня за сына, и я им утешусь, а потом отошлю обратно в город. Если же не исполнишь того, то я предам тебя Святой Богородице, перед которой ты приносил клятву.

Дай подателям сего железа. Если же не дашь, то, сколько сраму ни заставит Владыка меня принять из-за этого железа, он весь твой.

И кланяюсь тебе

Никита.

Хозяин задумался.

– И много железа надо,– спросил он.

–Не очень, на одну лодью.– Ответил Василий.

–Лодьи, бывают разные, с плоским дном, однодревные, с комарами⁷¹, или без.

Васька, привыкший к новгородским стандартам, призадумался, чего-то подсчитал про себя и изрёк,

–Чтоб на сто пудов, волок нам не нужен, значит однодревную. (Переведём на более понятливый язык. Грузоподъёмность – тысяча шестьсот килограмм, не плоскодонка, с килем для морского плавания).

–Есть такая, десяти вёсельная, потяните? Людей – то не дам, сейчас они лес рубят, как земля оттает, так городок ставить будем.

– Потянем, не волнуйся, – ответил за всех Василий.

–Ну, что ж пошли почивать, завтра день тяжёлый, железо искать будем,– подытожил переговоры Лука Захарьевич.

Мужчины ушли в отдельную комнату на первом этаже, а Кристину повела наверх специально отданная ей в услужение девица. Дом Луки Захарьевича отличался, от Людкиного терема лишь тем, что был построен из дуба и крыт берёзовым тёсом в прокладку из соломы для тепла, и ещё оконца имел маленькие затянутые бычьим пузырём, а не слюдяные.

Кристина позволила себя раздеть и после краткой молитвы легла в заботливо нагретую постель. Сон сразу увёл её в страну мечтаний и сновидений, где её ждали дети и любимый муж. Утром прислужница принесла ей теплой воды для умывания, после, терпеливо ждала, пока Кристина выберет наряд к завтраку.

Московская кухня мало отличалась от новгородской, лишь, только большее количество хлебных вкусностей свидетельствовало о том, что они находились в низовых землях, которые кормили Новгород хлебом. После завтрака оставив монаха, молиться за всех, чтобы не терять времени на службу, во главе с Лукой Захарьевичем посол и два его сопровождающих пошли искать железо. Задача лишь на первый взгляд казалось простой: найти сгоревший дом, затем найти целый погреб, из погреба вытащить сто пудов железа, осложнялась тем, что толстым слоем лежал снег, а земля промёрзла на пол сажени. Но худо-бедно, через шесть часов поисков отряд поисковиков наткнулся на вход в погреб. Васька полез первый и выволок один на свет божий четыре пуда железных чушек.

– Хватит на сегодня. Есть пошли, – скомандовал Лука Захарьевич.

–И выпить, за находку не помешает,– призрачно намекнул Алексей.

– Хорошо,– согласился хозяин.

За столом после четвёртого кувшина Переяславского пива, хозяин, вдруг ни к селу, ни к городу, предложил обсудить вопросы посольства.

– Когда собираетесь с железом в путь? Или не собираетесь уже? Насколько я понял вам железо для торговли не очень-то и надобно. Вам в низовую землю надо письмо передать.

– Откуда же такие мысли, в письме, про письмо ничего не сказано?– спросил Арсений.

–Это не мысли, это – наблюдательность и ум. В грамотке действительно ничего не сказано прямо, но ответственность моя за честь брата, перед Владыкой, указана точно. А у нас свой епископ есть во Владимире и ответственность я перед ним несу, зачем мне перед другим пастырем ответ держать? Смысла нет. Но смысл есть, если брат пишет о том «сколько сраму ни заставит Владыка меня принять»– то это значит, что владыка Новгородский сам за железо Никиту просил. Владыка Спиридон просит тогда, когда не хочет расходы – траты свои, перед всей своей паствой показывать, случается же это,– если князю путь хотят показать, или сношения у него есть с другими князьями, которые вечу новгородскому не нравятся. Было у нас уже такое похожее дело, с братом, когда Ярославу Всеволодовичу путь показывали и черниговских князей звать хотели. Тогда он зерно в Новгород так покупал, а сам гонцов новгородских меня ловить заставил. Так что железо это так – пустое, правду скажите?

– Письмо везём в низовья Волги, там, где до Дону два дня пути, ждать нас будут. Посол у нас Кристя, она письмо везёт, от короля Людовикуса к пресвитеру Иоанну,– ответил Арсений, монах не мог врать.

–Ну, что ж это соответствует моим домыслам, поэтому послушайте меня старого, Вы все тут сидеть будите до мая, отсюда по большой воде пойдёте в Оку и далее по Волге. Пойдете без днёвок иначе к августу не успеете. Если же невтерпёж сидеть на месте в тепле и довольстве, и сейчас возжелаете пойти пешком или на возках по рекам, то знайте по голодным -разорённым местам пойдёте, к октябрю может, и добредете до места означенного. Как нравиться или нет?

Все призадумались, всем хотелось, как можно раньше уйти отсюда, но все понимали, что хозяин прав и идти сейчас не куда. Кругом прошла война, везде, по суздальской земле голод болезни и стаи волков, отведавших человеческого мяса, надо ждать.

– Как скажешь, хозяин,– ответил Василий.

– Молодец Вася умом в папу вышел. Слушай, что скажу. Сидите на Москве, как я и сказал, до мая, но пока сидите, помощь ваша нужна, рыбы наловить, зверьё дикое разогнать.

Все молча выразили свое согласие, Арсений перекрестился, выказав тем самым чистоту своих намерений, и показав тем самым чистоту помыслов своих друзей.

Вдруг отпив из ковша пива, Лука Захарьевич совершенно неожиданно заявил немного дрожащим от волнения голосом,

– Вот еще скажу. Спасибо вам гости, за доброту ко мне старику, скучно тут одному, век доживать. Спасибо!

Кристина стоически перенесла вынужденную задержку и по мере своих сил решила помогать старику по хозяйству.

Трое друзей, пока пиво было немного покуролесили по сгоревшему городу, через два дня, вдруг остепенившись, решили сделать хозяину приятное и пошли на охоту. В результате успешной охоты пищевой рацион московских погорельцев пополнился медвежатиной, а через две недели и олениной с лосятиной. Правда, от старого седого кабана им пришлось убегать, но ведь у всех бывают неудачи.

Пока друзья способствовали по мере своих сил восстановлению Москвы и ждали на берегу реки большой воды, мы расскажем о других героях и их деяниях, без которых не было бы этой истории.

Поиск друзей!

621 году по Хиджре или в 6739 году от сотворения мира был предательски убит несгибаемый Джалал ад-Дунийа ва-д-Дин Абу-л-Музаффар Манкбурны ибн Мухаммад последний Хорезмшах, не раз заставивший склониться, перед силой своего духа, монгольские знамёна.

«Со смертью Джелал ад Дина монгольская конница вырвалась на простор, и никто не смог оказать ей, во всей вселенной, достойный отпор. Войско Хорезм шаха, ранее призиравшее смерть, стало похоже на стаю сусликов боявшихся появления тушканчика. Все народы и племена от Инда до Тигра боялись всадников, молящихся великому Синему Небу – Тенгре, и несущих на своих знаменах красный крест»,– написал в своём «Собрание описаний всех известных: путей, направлений и дорог полуденного мира» Абу Али Хусейн ибн Абдуллах ибн Хасан ибн аль Гиссари.

В это время где-то в верховьях Тигра или на рубеже верхнего Тигра, или еще, точнее, в том месте, где должен был находиться райский сад, до грехопадения Адама и Евы, три сотни монгольских всадников проводили разведку боем. Однако вот уже четвертые сутки, только стаи шакалов, лающим смехом и надсадным воем, беспокоили покой воинов на роздыхе. Селения были пусты, поля не убраны, ветки деревьев в садах ломались под тяжестью плодов.

Чормаган⁷² не скрывал своего беспокойства, отсутствием людей. Неделей ранее он не поверил своему зятю Джуре, когда тот сказал, что на три дня пути нет людей. В ответ на недоверие молодой и поэтому, вдвойне обидчивый Джура собрал своих воинов, и стал отдельным станом в половине полёта стрелы от юрты Чормагана. Что бы сохранить дружбу и уважение родственника после войны, Чормаган был вынужден сам провести глубокую разведку по местам предполагаемого расположения противника, чтобы самому доказать, либо правдивость, либо ложность сведений услышанных им от зятя. Четыре дня бесплодных скитаний утомили его воинов и его самого. Признавая правоту своего зятя, он должен был теперь оправдать своё четырёхдневное скитание, чтобы не потерять своего лица перед ним и своими воинами.

Ночь опустилась быстро без сумерек, луны не было, тьма сокрыла дорогу. Доверившись чутью своих лошадей, монголы отпустили поводья, лошади уверенно пошли туда, где, по их мнению, была и вода, и тихое место для ночлега. Часа через два, когда на небе робко показался тонкий полумесяц, передние войны замедлили шаг, а после вовсе остановились. Чормаган подъехал к Гайдару⁷³, тот доложил,– впереди в двадцати шагах река, но надо отойти, утром может быть разлив. Чормаган приказал сделать конникам круг, а потом всем спать до рассвета, он сам будет охранять покой своих воинов. Отряд, слажено и без замешательства, несмотря на темень, выполнил манёвр и приказ.

Поясню действия полководца людям не знающим, что значит спать на голой земле. В степи ночью, когда вся живность выходить на охоту спать без подстилки на земле опасно, насекомые могут укусить, что порой бывает смертельно. Чтобы обеспечить безопасный ночлег, кочевники прогоняли по месту, где будет краткий ночлег или будет долго стоять юрта, стадо баранов, или табун лошадей. Животные копытами растаптывая норки скорпионов, фаланг, каракуртов, змей, давали тем самым людям возможность спокойного сна.

Чормаган не знал, какие гады живут в этой стране под землёй, поэтому он, старым, проверенным столетиями способом решил обеспечить своим воинам спокойный сон. Как только он увидел, что усталые воины спешились и, намотав поводья на левую руку, ложатся спать, он, въехав на маленький холм, заступил на пост.

Ему нужно было всё обдумать, обстоятельства были таковы, что любое поспешное решение могло привести к катастрофе.

Он рассуждал, – «Побитый воин не значит убитый воин». Джелал ад Дин лишний раз показал, что и без него было известно всем тем, кто держал в руках саблю более двадцати лет. А именно, что толпы испуганных баранов под предводительством льва могут разбить стаю львов. Так сделал Темучин, воюя с меркитами, так сделал Джелал ад Дин, воюя с монголами.

«Джелал ад Дина больше нет, его армии тоже нет, но есть туркмены, половцы, армяне, грузины, все они были в его армии и познали вкус победы. Они могут создать новую – свою армию. Монголы сделать этого не могут. Монголы устали. Ведь нельзя же всю жизнь провести в седле с короткими стременами⁷⁴.

Монголы живут далеко, половцы армяне, грузины, турки живут тут. Если монголы отсюда уйдут, то они все могут придти в Великую степь, где много пастбищ и воды. Куда идти тогда монголам? Как уйгурам кормить китайских детей!? Убить всех врагов нельзя, земля пустой не бывает. Придут другие люди с длинной волей и длинными копьями. Они могут стать новыми врагами монголов в степи. А, если чаша весов склониться в их строну, и бог отвернется от монголов, то куда им идти, где прятаться? Кто поможет монголам»?

Чормаган обдумывая ситуацию, не заметил, что давно уже говорит сам собой вслух, лишь, когда конь обеспокоено, стал перебирать копытами, он замолчал. Ночь и роздых войска подходили к концу, но Чормаган не находил решения. Вдруг чья-то рука взяла за повод его коня и повела к воде.

–Ты кто? – Спросил Чормаган.

–Друг,– ответил неизвестный в зелёном халате.

Появление пешего невооружённого незнакомца в предутренней мгле в безлюдном месте его ничуть не испугало и не удивило. Чормаган перестал бояться лет тридцать назад во время первого своего боя, когда лучший стрелок меркитов Мерген–тулы выстрелил в него и промахнулся. А главный силач Туркан промахнулся, когда намеревался убить его ударом своей палицы, наводящей ужас на целую сотню, с которой Чормаган шёл в свой первый бой. Его сотник, увидев бледное лицо юнца, после первой сшибки сказал ему,

– Будущее людей записано на скрижалях небожителями, своего предначертанного срока никто не избегнет, поэтому бояться глупо, к тому же трусость отягощает карму.

Чормаган запомнил слова мудрости доблестного воина Ташили и, перестав бояться смерти, уже вовремя второй сшибки испытал радость победы над поверженным врагом. С тех пор прошло много лет и битв, но Чормаган не изменился всё так, же бесстрашно он шёл в бой и так, же бесстрашно смотрел в глаза смерти. Поэтому Чормаган даже не стал поправлять саблю при появлении незнакомца.

Чормаган с интересом наблюдал, как неизвестный поит его коня, как заботятся о его ногах, проверяя подковы. От его взгляда не сокрылось умение незнакомца ладить с лошадьми, и любовь лошадей к нему. Конь Чормагана, не доверявший никому кроме своего хозяина и друга, с удовольствием фыркая, тянулся губами к руке незнакомца. Одно показалось Чормагану странным – лёгкий дух, наполненного запахами трав весеннего утра, который шёл от незнакомца. Да ещё лицо с густою седой бородой, такой густой, что её вид вызвал удивление даже у Чормагана.

–Наверное, дух охранитель уезда – «небожитель», пришёл узнать меня поближе или попросить жертвоприношений для себя, и своего храма.– Подумал Чормаган, проведший пять кампаний в Китае и знакомый не понаслышке с подобными чудесами. Однако дух охранитель ничего не просил, а только нежно и ласково гладил гриву коня. Убедившись в том, что с конём все в порядке, и конь выпил холодной воды немного, а в самую необходимую меру, чтобы утолить жажду и не переохладить внутренности, и пневму, незнакомец вдруг сказал, обращая свой ясный взор к Чормагану,

– Место хорошее комаров, слепней нет.

И исчез, словно растаял в предутреннем тумане, поднимавшемся от реки. «Наверное, Власий⁷⁵ о лошадях заботится. Корме него никто о лошадях, или какой другой животине созданной богом, для пропитания человека так не беспокоится» – подумал Чормаган.

Выразив признательность исчезнувшему святому почтительным поклоном, он въехал на холм и скомандовал отряду, «всем в седло»!

С восходом солнца войско уже стояло в ожидании приказов. Чормаган объявил войску,

– Военный поход закончен. Враг разбит. Мне теперь скучно потому, что нет друзей, с которыми я мог поохотиться на диких лис. Орда будет стоять тут, а я искать друзей!– с этими словами он слез с коня и пошёл спать, немало не беспокоясь более о войске.

К вечеру: были поставлены юрты, разведаны удобные места водопоя для лошадей и для людей, выставлено постоянное охранение. На следующий день Чормаган отправил гонцов с приказом собраться всем темникам и сотникам в его ставке через неделю на малый курултай.

Сам же он велел поставить свою палатку возле воды, в полёте стрелы от ставки. На просьбу охранников далеко не уходить одному и возвращаться ночевать в лагерь он ответил громким, показным смехом и со словами,

– Не зачем тратить силы десятерых на охрану одного воина, когда нет войны,– отправил всю охрану в лагерь.

После чего он сам: сходил за дровами, развел костер, натаскал воды для себя и коня, подвесил казан над огнём, стал варить кашу. За несколько минут до готовности он положил в казан кусок вяленого мяса, снял казан с огня, поставил его в сторону оставив преть до готовности. Он никого не ждал, он сготовил то, что привык есть в походе. После краткой молитвы он сытно поел и улёгся спать на кошму, постеленную возле входа в палатку. Утро разбудило его блеяньем бараньего стада, которое, страдая от жажды, торопилось к воде, с возмущением огибая палатку,– незнакомый предмет, неизвестно откуда взявшийся возле их водопоя. Стадо шло без пастуха, но потому, что матки без опаски разрешали ягнятам заходить далеко в воду, Чормаган понял, что это место для стада родное. Пустив стрелу в сторону орды, он вызвал дежурный наряд.

Его приказ,– не трогать баранов и козлов,– несколько обескуражил уставших от походного рациона воинов. Чормаган увидя на их лицах разочарование несколько смягчил окончательную редакцию приказа,

– Стада, сады не трогать, еще три дня. Воду из колодцев тоже не пить. Надо проверить, нет ли отравы.

Воины с благодарностью поклонились и очень уж поспешно сели на коней, чтобы довести до сведения приказ начальника, всем другим воинам, не имевшим счастья сегодня оценить мудрость и заботу Чормагана о них. Глядя в след, торопливо отъезжающему десятку, он улыбнулся, «Люди везде люди даже на войне под страхом смерти все одно будут стараться хорошо поесть. Кто знает, что случится через мгновение?»

Несколькими окриками он упокоил стадо, потом, зайдя по колено в воду, он взял на руки самого маленького ягнёнка и под взволнованное блеяние его матери вынес его на берег, со словами,

– Ты береги его простынет, кого поить молоком будешь!?

Стадо, чувствуя силу и мудрость нового пастуха, медленно, словно нехотя, вышло из воды, соблюдая достоинство. Чтобы стадо ушло подальше и не мешало ему спать, он ударил вожака ногой под курдюк, чем сильно обидел его, к слову сказать.

С заходом солнца он поужинал остатками вчерашней каши, лёг спать, глядя на звездное небо. Никто не тревожил ночью его сон. Утром он проснулся от голоса муэдзина созывавшего правоверных на молитву. Как водится, он сначала занялся конём, потом своим завтраком, вернее добычей оного. Для чего снял рубаху и кожаные штаны, и в одних шёлковых исподних штанах полез ловить рыбу в прибрежных зарослях травы. Не смотря на его возраст довольно скоро восемь двухфунтовых рыбин были пойманы, выпотрошены и сготовлены в золе на углях. Перед тем как приступить к завтраку он отошёл от костра к поленнице, что бы взять несколько сухих дров и подбросить в костёр для того, чтобы согреться самому, вода все-таки холодная, и горы близко. Выбрав несколько горбылей среднего размера, он повернулся к костру и увидел, что почтенный старец с длинной бородой в зелёной чалме с почтенным поклоном просил разрешение на аудиенцию. В знак своих мирных намерений он протягивал Чормагану две черствые лепёшки. Чормаган принял дар с благодарностью, жестом указал гостю место возле костра с той стороны, где не было дыма. Потом положил на лепёшку три рыбины, протянул их гостю с лёгким поклоном. Мулла, а это был, несомненно, мулла, совершивший хадж к святым местам, в знак благодарности прикоснулся пальцами к зелёной чалме. Ели молча по окончанию завтрака, Чормаган дал оставшиеся две рыбы мулле для угощения семьи. Мулла, что бы не обидеть нового друга принял скромный дар. Поклонившись на прощание, он не торопливо пошел в сторону гор. Чормаган постелил любимую кошму внутри палатки, лёг спать на правом боку, пережидая жару. Вот уж несколько месяцев у Чормагана болел правый бок, не очень сильно, но постоянно. Чтобы унять боль Чормаган ложился на правый бок и лежал недвижимо, ожидая, когда боль уйдёт.

К вечеру робкое покашливание прервало его отдых. Несколько воинов стояли в нерешительности, не решаясь прервать сон командующего бесцеремонным похлопыванием по палатке. Они только покашливали, надеясь, что чуткий слух начальника разбудит его.

–Что случилось?– спросил Чормаган, прикрывая глаза от заходящего солнца.

–Там привели двадцать баранов и тележку хлеба – свежего. Что прикажешь сделать? – спросил начальник караула, почтительно склоняя голову.

–Баранов взять. Хлеб тоже. Накормить людей. На месте, где стоит тележка с хлебом, если там не стоит человек в ожидании платы, воткнуть копьё с кошельком серебра. В кошелёк положит сорок серебряных таньга, хорезмийского чекана. Людей не трогать, но в лагерь не пускать! – ответил Чормаган – темник войска Чингизхана.

Мулла пришёл поздним вечером, когда Чормаган собирался ложиться спать. Громко постукивая посохом, что бы обозначить своё присутствие и не застать хозяина врасплох, мулла с поклоном вошел в освещенный костром круг. Чормаган оценив тактичность старика, поклонился ему в ответ. Старик присел возле костра на скрещённые ноги, как сидят портные или скорняки за работой, и бережно развязал свой широкий пояс. Из пояса он вытащил нечто завёрнутое в шёлковую ткань, и протянул это Чормагану. Чормаган взял подношение, развернул и в свете костра увидел кошелёк с тамгой его отряда. Он высыпал оттуда деньги, ровно двадцать таньга хорезмийского чекана и вопросительно посмотрел на муллу. Старик взял одну монету и показал два пальца, что должно было означать одна таньга – два барана. Отсчитав десять таньга, он положил их в сторону, затем он взял пять таньга и положил их, рядом накрыв куском лепёшки. Чормаган указал пальцем на оставшиеся пять таньга. Мулла поклонился и положил возле них несколько сушёных фруктов. Чормаган догадался, и улыбнулся в ответ. Мулла хлопнул в ладоши, тот час же несколько мешков с фруктами были положены к ногам Чормагана. Чормаган наклонил голову в знак благодарности и прощания, но гость не спешил уходить, он еще раз поклонился и произнёс,

–Табиб,– при этом ударяя себя в грудь.

–Лекарь? – переспросил Чормаган, – Гиппократос?

В знак согласия мулла наклонил голову, затем ни сколько не стесняясь, ни званий, ни заслуг, ни авторитета больного, он взял его руку и начал слушать биение его сердца. Чормаган, как любой монгол, боялся чёрных шаманов и колдунов, но сейчас он решил довериться старику, который мог убить его колдовством, если бы захотел, уже несколько раз за этот день, но не сделал этого, кроме того, честно принёс сдачу. Осмотр закончился через час, лекарь вытащил из-за пояса тетрадь, перо – калам и маленькую чернильницу, присев к костру, там, где было светлее он, принялся писать. Чормаган с удивлением смотрел на старика, так увлекшегося своими письменами, что не заметил, как начали дымиться полы его халата.

Луна уже стремилась убежать от света солнца, когда старик кончил писать. Он разбудил задремавшего Чормагана, вручил ему два листка исписанных красивым почерком насх,⁷⁶ показал ему четыре пальца, а затем, указав на солнце, пошёл в сторону гор. Его зелёная чалма была долго заметна на фоне желтой выжженной солнцем каменистой равнины. Чормаган понял, через четыре дня старик навестит его вновь. Наряд, пришедший как всегда проверить его состояние, получил приказ немедленно найти переводчика. Через два часа молодой улан из первого десятка второй сотни почтительно стоял напротив своего командира. Чормаган дал ему исписанные листки.

– Переведи!

Воин внимательно посмотрел на листки, снял с себя саблю, шлем, нагрудный доспех, все это он старательно сложил на щит, затем с поклоном отступил на три шага, не торопясь, сосредоточено, совершил намаз и лишь только потом принялся переводить вслух.

«Во имя Аллаха Милостивого Милосердного, нас постигнет только то, что предписано нам Аллахом. И будет так.

Я Харун бин Тума аль-Малати осмотрел этого человека и предписываю ему:

Утром, очисти свой организм простоквашей разбавленной теплой водой, на одну часть простокваши одну четвёртую часть воды.

В полдень ешь нежирный сыр, запивая разбавленным козьим молоком.

Вечером, варёное мясо молодого ягнёнка с половиной чёрствой лепёшки, четыре сушёных сливы.

Перед сном очисти свой живот как утром.

Так делай пять дней.

Я вернусь через четыре дня на пятый.

Первый день всё будет хорошо.

Второй день станет нехорошо – живот будет слабеть, поэтому держи рядом с собой кувшинчик с водой для умывания.

На третий день, надо потерпеть.

На четвертый день, если не будет улучшений, ешь только сушёные сливы и персики,

Я приду к тебе на пятый день, через четыре солнца.

В залог я сегодня пришлю тебе своего сына Абу-Фараджа.

Прикажи своим людям найти вот эти травы и плоды, список на другом листке. Сохрани его.

Да прибудет с тобой благословление Господне».

–Где мальчик?– спросил Чормаган.

–Вон идёт,– ответил стражник.

–Принесите все, что тут написано. Идите прочь, но обязательно сообщите, когда приедут темники, к тем, кто не прислал ответа, отправить послов с нагайками и шелковыми верёвками.

Чормаган расстелил любимою старую кошму и лёг спать. Жару и боль лучше всего переносить во сне. Когда солнце начало переход из зенита в надир он открыл глаза. Костёр горел, рядом с костром сидел голубоглазый мальчик лет семи. Мальчик увидя, что Чормаган проснулся, протянул ему сыр и миску с простоквашей, кусок хлеба он отложил в сторону на вечер.

Чормаган исполнял все предписание врача, к вечеру второго дня ему стало совсем плохо, он ослаб. Мальчик добросовестно помогал ему ходить по надобности, и поддерживал его, когда ему было трудно встать. На третий день он сильно ослаб, сил не было даже встать. Чормаган завернулся в кошму и уснул тяжёлым сном больного человека. Однако утром четвёртого дня Чормаган проснулся, не от боли и тяжести в левом боку, а от состояния лёгкости, как будто ему было четырнадцать лет. Он не стал седлать коня, как в юности, без седла, он промчался вокруг орды. Охрана удивлённо смотрела на него, молча, отдавая честь, поднимая щиты в знак приветствия.

В этот день Чормаган поехал на охоту с одной нагайкой, и как в молодости принес вечером к костру четырёх зайцев и восемь сусликов. Возле костра его ждал старик в зелёной чалме со своим сыном, чуть поодаль стоял улан – переводчик.

–Я благодарен тебе. Ты помог мне. Не откажись от моего приглашения, раздели со мной трапезу. За лечение тебе заплатят столько, сколько ты захочешь.– Сказал Чормаган мулле. Улан начал переводить, но врач жестом остановил его.

–Воин, Ты знаешь греческий. Нам переводчик не нужен.– Сказал старик дольно неожиданно для Чормагана.

– Я расскажу, что тебе нужно делать далее, что бы не уйти раньше времени в долины, где всегда тучен скот и светит солнце, и нет ни мух, ни комаров.

Чормаган кивнул, тем самым, давая понять, что он согласен и то, что он понял всё сказанное стариком. Подозвав к себе улана, он приказал ему отправиться в лагерь и привести оттуда подарки лекарю, и вина для праздничного ужина. Чормаган сам подбросил в костёр дрова, в знак почтения, усадил врача и его сына туда, куда не шёл дым от костра. Расположившись рядом, он принялся слушать.

–Ты болеешь давно, вот уже несколько лет. Эту болезнь ты получил, когда воевал Ходжент. Ты пил воду из Сырдарьи, как пили все люди, но не знал, что они воду пьют, там, где вода идёт так быстро, как идёт конь. Такая быстрая вода всегда с песком, и всегда хрустит на зубах. Та вода в реке, которая идёт медленно имеет цвет желтоватый и не хрустит на зубах, и её никто не пьёт, только поливают деревья. Ты пил жёлтую воду и коня поил жёлтой водой. Твой конь уже умер, белок его глаз был жёлтый как та вода. Ты тоже мог умереть тогда, но война увела тебя в горы, где была только белая вода. Она помогла тебе. Тебе надо жить там, где белая вода. Возвращайся туда. Тут не с кем воевать, до понта Эвсксинского горы, кроме коз никто не прокормится. Южнее, до Сирии полупустыня, сотня воинов пройдёт только, если запасы делать. Идти еще дальше, до святого города Иерусалима можно, но там арабы, которые в доблести не уступят твоим воинам. Они помнят, как их конница дошла до великой стены. Нет, не стоит идти тебе дальше.

–Расскажи о себе,– попросил Чормаган.

– Я, как ты знаешь, Харун бин Тума аль-Малати лекарь, родился и жил в Конийском султанате, святое крещение принял по Антиохийскому обряду. Когда твои воины покорили земли за Каспием богатые люди – мои пациенты, убежали в горы, я не мог их бросить. Насмешка судьбы в том, что монголы не пошли в султанат, султанат сам пришёл к монголам. Вот уже год как мы ждём своей судьбы, но Аллах видно испытывает нас. Мне надоело ждать, я пришёл к тебе. Ты был болен, я вылечил тебя, что тебе ещё сказать?

– Куда ушли люди из долины?

– Они не ушли, они спрятались в предгорьях, правда для скота там мало воды, но людям хватит. Они ждут твоей воли, они хотят вернуться. Они готовы платить тебе треть урожая за возможность спокойно жить у своих очагов. Говори им свою волю.

Чормаган задумался. Путь до Монголии год, обратно тоже год. Получить подкрепления можно будет лишь через три года, так как ещё год уйдёт на развертку по племенам и родам, и на экипировку. Он ответил Харуну,

– Ты прав идти дальше пока незачем, виноград тут хорош и зайцы жирны, и поэтому не столь резвы. Даже мне можно охотиться на них с ногайкой. Я останусь тут, возьму у людей пятую часть урожая, но пусть люди кормят моих коней, а что бы кони не застаивались, то могут работать на них⁷⁷. И ещё будь моим гостем, пока не подует теплый ветер с запада.

Харун бен Тума аль-Малати крещёный еврей из Конийского султаната с благодарностью принял повеление нового пациента.

Прошло две недели, землепашцы безбоязненно готовились к очередному поливу своих полей, дети, наделав луки и сабли из прутьев карагача, играли в сильных монгольских воинов – покорителей вселенной. Местные красавицы искренне радовались, если вставший на постой в их дом воин был молод. Лишь Орда, стоявшая на холме в окружении дозоров, напоминала о том, что в долину пришли чужие воины, а новые шёлковые шатры говорили, что многие знатные люди приехали в ставку по слову Чормагана.

Подле входа в шатёр, синего цвета с золотым верхом, к слову сказать, не самого большого и не самого богатого, четыре дня подряд горели два костра, подле, которых два забайкальских шамана постоянно творили молитвы, отгоняющие злых духов, этой новой страны, от Чормагана и его темников.

С правой стороны от входа, в пяти шагах от шаманов, возвышался походный алтарь, вокруг которого несторианский священник отец Нектарий служил чин литургии Фаддея и Мария. Другой отче – ярый халкидонит Максим, стоя неподалеку, с нетерпением ждал окончания службы анафемствующих еретиков, чтобы правильно восславить Господа, и замолить грехи этих заблудших грешников. Молодой мулла Данияр, с шишкой на лбу старательно прикрытой чалмой, стоявший возле левого костра, безучастно наблюдал за этими действиями. Он еще утром, перед молитвой доказал приверженцу партии Али всю его неправоту, и теперь просто наслаждался жизнью в предвкушении обеда. Его соперник в теологическом споре, мулла – адепт шиизма, стыдился показываться на людях после утренней потасовки.

Хотя, это был просто курултай, на котором решались лишь тактические вопросы: где разместить воинов, когда менять заставы, где пасти конницу в походе, в отличие от большого курултая, на котором, решались вопросы стратегического размаха: когда начать войну, кому объявить войну, когда закончить войну, когда объявить мобилизацию, а когда отпустить воинов на заслуженный отдых. Споры на простом курултае велись жаркие доходящие порой до взаимных оскорблений. Монголы придерживались правила, что во время обсуждения на курултае можно высказать своё мнение и настоять на нем, но если будет дан приказ, то нужно просто, забыть о своём мнении и подчиниться, и не обсуждать. Поэтому приглашённые офицеры от десятника до сотника, спорили, до хрипоты, с тысяцкими и темниками о правильности своего мнения, иногда войдя в раж забываясь, тогда Чормаган усмирял наиболее вспыльчивых специальной плёткой-камчой. Надо, истины ради, отметить, что доставалось всем, чормаганова плеть гуляла по спинам одинаково сильно не делая различий между десятником и темником.

Зять Чормагана Чжура, не смог убедить совет в необходимости создания постоянных укреплённых застав, для обеспечения безопасности коммуникаций, поэтому сидел с обиженным видом, изредка передергивая плечами,– плеть свёкра несколько раз пресекала его последние аргументы. Десятник Борджигит, напротив, радостно улыбался, его предложение о создании постоянных патрулей для обеспечения безопасности коммуникаций получило поддержку курултая, хотя и он тоже не смог избежать двух довольно – таки болезненных – по его самолюбию, ударов камчой.

Итогом нескольких дней работы курултая было решение – построить оборону войска, во время постоя, в три линии.

Первая линия; – одна пятая орды – дозорная служба – временные лагеря – днёвки.

Вторая линия; – одна пятая орды – сторожевая служба – долговременные заставы в небольших укреплённых поселениях.

Третья линия; – три пятых орды – гарнизонная служба в городах и ставке.

В знак окончания решения данного вопроса Чормаган велел принести всем кумыс, а затем приготовить для всех Боодог.⁷⁸

Дождавшись, когда приглашённые офицеры выйдут из шатра, для того чтобы своими мудрыми советами и многолетним опытом помогать поварам в приготовлении всеми любимого блюда, Чормаган попросил пригласить; Раббан – агу,– в крещении Симеона, и своего помощника – казначея Коркуза, – в крещении, которому, от родителей, было дано имя Георгий. (Коркуз несколько раз так ссорился со священниками, не находя в Писании ответы на мучавшие его вопросы о первородном грехе, что был предан ими вечной анафеме, и не был допущен до службы). Воспользовавшись тем, что военные приняли непосредственное и живое участие в приготовлении столь любимого ими блюда, и не обращали внимания ни на что более. Чормаган не опасаясь быть подслушанным, задал вопрос двум своим, пришедшим по его просьбе, соратникам, «Что монголам делать дальше?»

– Ждать,– не раздумывая, ответил Раббан-ага.

– Ждать,– подтвердил Коркуз.

–Почему ждать? Может лучше вернуться в Хорасан? – переспросил Чормаган.

–Здесь нет вражеского войска, здесь вообще нет войска кроме нашего. Люди не обижают наших воинов глупой ненавистью. Мы принесли спокойствие и порядок. Султанаты не имеют сил воевать сейчас, поэтому в знак мира можно просить коней для воинов, а это благо, получить то, что необходимо не проливая крови,– ответил Раббан – ага

–Хорошо,– согласился Чормаган.

– Можно пополнить казну. В этих краях собирают два урожая. Незачем уходить не вовремя из-за стола, когда хозяин подаёт молодого барашка, а другого даёт в дорогу!!!– сказал Коркуз.

–Хорошо,– согласился Чормаган.

– Мы будем ждать вестей с большого курултая, но пока мы ждем, как нам жить? Эти места не позволяют развернуть нашу Орду для битвы. Впереди Багдад, Дамаск, далее Святой город эти города имеют стены, они многолюдны, там есть войска пешие и конные. Пешие Армяне превосходные лучники. Конница арабов имеет лучших лошадей и знает где колодцы. Мы не знаем! Если они первыми пойдут на нас войной они займут лучшие места для боя. Мы не сможем выбирать, где драться. Кто проведет войска через пустыню в обход? Кто сможет развернуть конницу в лаву в узкой долине? Кто будет охранять наши пути, когда Орда выступит в поход? Мы не можем позволить себе вести арьергардные бои всей ордой, это снизит как темп наступления, так и темп отступления. Оставлять заслоны мы не можем, монголы не оставляют своих воинов на смерть. Поэтому я говорю вам еще раз, – «Что монголам здесь делать дальше»? – одним без друзей нам не выстоять здесь и не выполнить приказ большого курултая– идти к морю.

Приглашённые задумались, справедливость слов Чормагана обескуражила их. Они, точнее каждый из них был прав, но их правота могла привести к поражению. Так меркиты уйдя на зимовку, потеряли темп наступления и проиграли войну и свои жизни. Победитель – Темучин казнил всех мужчин этого племени. Сейчас, если монголы остановятся на год или два, не потеряют ли они темп наступления, не приведёт ли это к поражению, такому как испытали меркиты??? Понимая всю ответственность перед своим народом, советники не осмеливались сказать ни слова. Вопросы такой важности монголы решали только на Большом Курултае, нет, не из-за трусости и желания избежать личной ответственности, а потому, что решение принятое сообща накладывало ответственность на каждого, кто участвовал в принятие решения, от знатного темника чингизида до пастуха имеющего десяток баранов и питающегося рыбой⁷⁹. Поэтому никто, даже самый последний погонщик ослов в орде, не мог сказать, что это не его решение и это не его война, и именно поэтому железные тумены спаянные единой волей шли от победе к победе

–Кто поможет нам?– спросил Чормаган.

Раббан – ага поднял руку в знак своего желания говорить и в знак того чтобы его не перебивали вопросами, пока он не закончит.

Он начал.

–Я много беседовал с людьми, выбирая место для церкви, могу сказать, что люди напуганы. Однако, напуганы, не нами. Они боятся кинжалов людей старца, который сидит в Орлином гнезде. Старца зовут Ала ад-дин Муххамад. Он не имеет войска, но Люди тайно платят ему десятину. Платят за жизнь, тех, кто не платит, убивают ночью. Я поймал несколько караванов с данью для старца и приказал все вернуть людям. Но люди испугались и отказались брать своё. Тогда я сломал хребты караванщикам за колдовство на воде⁸⁰. Людям объяснил, что налог они будут платить только монголам, за ослушание смерть. Ночью несколько человек мусульман с кинжалами пытались проникнуть тайно в Орду. Воины поймали их, допросили, но те молчали. Их тела уже выставили не показ на развилке дорог. Потом несколько человек в одежде купцов проникли в Орду, но обходящий лагерь наряд нашёл у них спрятанные ножи, которыми они себя пытались убить, Их тела я также запретил хоронить. Прослышав об этом и видя нашу непреклонность, люди пришли со словами благодарности за справедливое воздаяние преступникам. Некоторые из пришедших, были найдены на следующее утро убитыми возле мечетей. Местный казий – судья, испугался и не стал искать убийц, и сбежал вместе с семьёй. Поклонниками Аллаха в этом краю правит страх. Скоро, как только до старца дойдёт весть о нас у нас появятся тайные враги среди мусульман. Поэтому они не могут стать друзьями, они не могут стать даже союзниками,– он остановился и глубоко вздохнув, продолжил.

– Ещё живут христиане. Эти Христиане испуганы в двойне, им запрещено, открыто молиться, носить крест. Они всего опасаются, такие люди боятся взять в руки палку, чтобы отогнать бешеного пса от своего ребенка. Как так можно жить я не знаю? Но даже в едином страхе своём христиане не ищут помощи друг друга, не ходят на службу друг к другу, а пишут доносы друг на друга. За неделю их пришло более трёх десятков. Я запретил их рассматривать. Нет, не будет тут друзей у монголов среди христиан.

На мгновенье он сделал паузу и более громким голосом с более убедительными интонациями сказал.

–Друзей нам надо искать, там, где люди еще держат в руках копьё,– закончил речь Раббан – ага, в знак убеждённости он взмахнул рукой словно рубил саблей, показывая тем самым, что он отсек от себя все сомнения в правдивости сказанного.

–Кто еще не боится противостоять убийцам из Орлиного гнезда? Спросил Чормаган.

–Воины, что носят на щитах крест,– ответил Раббан – ага.

–Почему мы не можем дружить с ними? Надо послать подарки!? Потом посмотреть, чем они отдарят нас, – сказал Чормаган.

–Они не имеют здесь своих государей, которые могут решать их судьбу. Их государи живут за морем, там надо искать друзей среди их государей, и им надо посылать подарки, – пояснил Раббан – ага Чормагану.

– Если хочешь найти друга, ищи его как можно дальше,– сказал Чормаган, возрадовавшись рождённой им самим философеме, которая со временем может быть станет поговоркой.

Раббан – ага лишь наклонил голову в знак согласия, он устал, доклад дался ему не очень легко, так как он не готовился к совещанию, и вопросы Чормагана стали для него полной неожиданностью.

–Что скажешь, ты Коркуз.– спросил Чормаган.

–Я скажу, что ты прав, искать друга, как и жену нужно в далекой Орде. Но я хочу сказать еще многое, но не Главному Темнику, а другу. Можно? – спросил Коркуз.

–Говори друг!

Получив разрешение излагать свои мысли вольно, не в форме военного донесения Коркуз начал.

–Помнишь ли ты Чори⁸¹ как в Самарканде на базаре, ты удивлялся тому, что с тебя не взяли золота, за покупку коня, когда ты отдал купцам бумагу, выданную тебе на Кашгарском базаре купцом Юнусом абу Касымом. Ты потом долго еще не мог поверить, что таким ценным подарком тебя отблагодарил купец, за то, что ты честно охранял караванный путь. И сейчас ты еще до конца не веришь, в силу простой бумаги, данной мне купцами Исфахана, в то, что я могу получить две сумы злотых монет в обмен на неё. Но это, правда. Я пять лет не вожу с собой золота, я прихожу к купцам и показываю им бумагу и получаю столько золота, сколько указано на бумаге. Никто не дал мне меньше того, что там было начертано. Но здесь! Я пришёл к главе купцов принёс расписку на пятьсот дирхемов Аббасидского чекана, выданную мне его свёкром в Исфагане. Глава купцов выдал мне четыреста пятьдесят дирхемов. Пятьдесят он удержал в налог для старца, и сказал, «что он может сам дать мне эти недостающие дирхемы из своих денег, но с них тоже будет удержан налог в одну десятую в пользу старца». Я послал спросить в еврейские кварталы о цене заклада. Мне все ответили, одна десятая идёт старцу. Кроме того, как мне сказали еврейские купцы, я тоже должен буду платить десятину старцу за сделку, потому, что я не правоверный. Они все так делают.

Я послал к христианам, они вообще отказались отвечать, сославшись на решение их давнего курултая, утвержденное их ханом. Лишь Армяне согласились обменять Аббасидские дирхемы на византийские солиды⁸² без уплаты десятины старцу. Они сказали, что «на море власти старца нет, на море одна власть – это, есть сила гребцов и удача капитана». Правда, они отбыли со своим караваном сразу после сделки, но мне кажется, что более из – за боязни перед нами, чем из-за боязни гнева старца, живущего далеко отсюда. Так как дирхем легче солида, а обмен был один к одному. Но это призвание купцов искать выгоду везде, глупо наказывать купцов за это, поэтому не стал я посылать за ними погоню. Кроме меня только два всадника поменяли цехины на дирхемы у армян. Я справился о них у евреев. Это всадники из Святой земли, у них на щитах кресты. Они выполняют приказ своего духовного владыки, ищут царство пресвитера Иоанна. Я говорил с ними, они согласились разделить с нами тяготы похода, но с условием, что не будут убивать своих единоверцев. Я думаю, что они подскажут нам, где искать храбрецов, которые не боятся гнева старца.

–Почему всадники из святой земли не платили старцу, когда проезжали его земли, – спросил Чормаган.

–Их государь, главный владыка, пресвитер запада имеет договор со старцем. Люди старца не трогают его людей, а пресвитер запада не трогает его купцов.– Ответил Коркуз.

–Значит, что бы нам жить без врагов нужно подружиться с пресвитером запада, который скажет старцу, что мы его друзья? – спросил Чормаган.

–Нет,– ответил Коркуз.

–У старца нет войска, он бессилен, даже перед десятком, он может только воевать со спящими. Нам достаточно только усилить заставы и нам нечего боятся старца. Люди, видя, что старец бессилен, тоже перестанут его бояться. Меня больше беспокоит конница арабов. Она может придти, сюда начав войну. Мы же пока можем только ждать приказа из Каракорума и обороняться, – добавил пояснения к своему выше сказанному «нет», Коркуз.

–Я могу сказать, у монголов нет противников в этом краю. У монголов есть враги, и эти враги монголов, есть враги правоверных и православных, значит их враги наши враги, как наши враги их враги. Живущие здесь люди слабы духом. Доблесть их пугает. Пока мы стоим тут, мы научим их доблести и когда мы уйдем, они не кинут нам копьё в спину. Доблесть смотрит в глаза смерти. Пусть арабы готовятся к войне с одними монголами. Воевать же им придётся не с одними монголами. Раббан – ага прикажи начать добровольный набор в лёгкую линию войска местных молодцев на общих условиях с монголами, – подытожил выслушанное Чормаган.

Раббан-ага и Коркуз почтительно склонили головы перед мудростью своего старшего по званию друга. Дальнейшее течение совета было прервано громкими криками, возвестившими главного темника о готовности прекрасного Боодога. Чормаган встал, его друзья-советники тоже, правило уважать желания воинов, обязывало его выйти из шатра и сесть во главе праздничного стола. Самую аппетитную тушу, уже без волос, два нукера поднесли ему, и, не опуская её на землю, это было бы верхом непочтения к гостям, остановились в почтительном ожидании. Умелыми, молниеносно быстрыми движениями остро оточенного ножа он разрезал брюхо козла и влил туда две кружки холодной воды под одобрительные возгласы воинов. Затем он сжал рукой разрезанные края, соединив их воедино. Нукеры встряхнули тушу несколько раз. Воины, видя, что ни капли бульона не просочилось наружу сквозь надрез, скреплённый рукой Чормагана, громкими криками приветствовали силу и ловкость своего предводителя. Отпустив края разреза, Чормаган длинным, деревянным половником зачерпнул бульон, и разлив его в пиалы собственноручно преподнёс двум самым старым и заслуженным воинам. Воины, в свою очередь, в четыре руки, быстро вскрыли грудную клетку молодого козла и преподнесли сердце в знак своего уважения к мудрости полководца. Одновременно, чтобы не оскорбить кого-нибудь, они начали пить бульон, а Чормаган есть сердце. Звучным и громким причмокиванием они выразили благодарность, друг другу за вкусное угощение. Чормаган поклонился воинам в знак уважения, они поклонились ему в знак благодарности за внимание. Обмен поклонами завершил официальную часть открытия праздника. В знак начала всеобщего веселья, ограниченного только рамками здравомыслия, Чормаган сел поджав под себя ноги. Тот час вдоль рядов побежали молодые уланы, разнося гостям кумыс или араку, по желанию. Когда возгласы пирующих стали громче, а разум тише, Чормаган с двумя своими верными помощниками, незаметно удалились, чтобы не сковывать воинов своим присутствием.

Пир будет идти три дня, что бы все воины Орды и те, которые в дозоре и те, которые стоят на часах в боевом охранении, могли отдохнуть, и насладиться свежим Боодогом. Таков закон монголов, ибо нельзя от воина требовать исполнительности в бою, обделяя его радостями на отдыхе.

Чормаган с советниками расположились в юрте, стоявшей на восточном краю Орды, рядом с загоном для боевых лошадей. Место было выбрано не случайно даже самый пьяный монгол, потерявший человеческий облик, не пойдёт к боевым лошадям пугать их своим пьяным перегаром. Кроме того, в случае неожиданного нападения можно будет идти сразу в бой или спасться бегством на отдохнувших лошадях, (тупая безрассудная смелость не приветствовалась монголами) поэтому в этой юрте можно было продолжить совет, не опасаясь неожиданностей.

Раббан-ага и Коркуз устроившись поудобнее, рядом с очагом впали в приятную полудрёму, возраст всё таки, и казалось совсем потеряли интерес к обсуждению каких либо важных дел. Чормаган не стал укорять своих друзей в лености, он дал им возможность отдохнуть от дел и себе, разумеется, тоже. Абу-ль-Фарадж ибн Гарун, он же Григорий Иоанн Бар-Эбрей семилетний сын известного нам лекаря Харуна бен Тума аль-Малати, осторожно ступал босыми ногами по спине могущественного Чормагана, массируя тому позвоночник. Чормаган жмурился и постанывал от удовольствия, глядя на задремавших друзей, он думал, не стоит ли и им рекомендовать старого Харун бен Тума аль-Малати в качестве награды за труды и преданность.

Мальчик перестал ходить по спине, встал на одну ногу, пяткой другой ноги вдруг резко ударил Чормагана по пятому позвонку. Темник чуть не потерял сознание от резкой боли, но через мгновение боль ушла и лишь юношеская лёгкость осталась в его теле. Чормаган не уставал удивляться умениям отца и сына. Он уже решил, что пока орда будет стоять в этих краях, он будет возить мальчишку с собой. Мальчику в радость смотреть на новое, а ему старику время от времени спину вправлять тоже полезно. Условие, его отца, старого Харуна, непрерывное обучения лекарским умениям сына – Абу-ль-Фарадж ибн Гаруна, он – Чормаган выполнит. Чормаган успел полюбить этого умного сорванца, упрямо называвшего его Баба Ага – Дедушка, несмотря на все его звания, должности и авторитет. Закончив массаж, мальчик заботливо прикрыл разгорячённую спину пациента шерстяным одеялом и сам, улёгшись рядом, сразу уснул, наверное, мечтая о судьбе великого завоевателя. Чормаган еще некоторое время задумчиво наблюдал за мерцанием угольков в очаге, пока не задремал сам.

Все трое умудрённых жизнью воинов проснулись одновременно в тот час, когда ночь уже ушла, а солнце еще не начало свой победоносный путь по небосводу. Трудная жизнь в степи, с ранней молодости, заставила их вставать в такую рань, когда животные, как и люди крепко спят и поэтому наиболее уязвимы для хищников. Там, в это время, в далёком детстве, в Монголии они, вооружившись одной камчой, выходили в степь охранять стада от волков. Считалось, что подросток вполне мог справиться с одним волком, и не было большой необходимости взрослому мужчине прерывать свой сон ради одного волка, вот если нападёт целая стая, тогда мужчины могут и помочь мальчикам. Веками выработанное разделение труда в семье, где мужчина защитник, – воин, не тративший попусту свои силы на простую работу, помогало выжить в суровых условиях полупустынь Монголии. Когда мальчики взрослели и становились мужчинами, это время суток наиболее подходило для умыкания невест или коней, то есть для доказательства всей степи, что вырос батыр – богатырь – воин. В походах эта привычка, рано вставать, помогала проверять посты и спасала много жизней.

Три старых конокрада не делая лишнего шума, оседлали своих лошадей и никем не замеченные выехали из лагеря. Когда они отъехали на четыре ли⁸³, Чормаган повернул свою лошадь к главным воротам Орды его друзья, не задавая вопросов, сделали то же самое. Подъехав к воротам, он ударом камчой в гонг вызвал начальника караула. Взволнованный улан, в полном вооружении через несколько мгновений, изумлённо смотрел на своего начальника стоявшего по другую сторону ворот в окружении своих советников. Чормаган, негромко, что-бы не разбудить спящую смену приказал ему,

– Меня не будить, и не искать. Мой приказ,– подготовить несколько бурдюков воды, которые нужно будет привезти на мою днёвку. Я с друзьями еду на охоту. Отдав приказания Чормаган, вместе с Коркузом и Раббан – агой с достоинством удалились в степь. Несколько ли они проехали в молчании, охоться возле ставки, было глупо. Всё зверье, напуганное таким количеством людей, разбежалось на десять ли от ставки. Пользуясь тем, что до места охоты еще нужно было проехать около шести ли, Чормаган продолжил начатый, ранее в юрте, разговор.

–Интересно, когда бы мимо нас прошли три лошади?– спросил Чормаган.

– Никогда,– ответил Раббан – ага.

– Никогда?– переспросил Чормаган.

Потом добавил, – Но мы, же прошли через весь лагерь, почему нас никто не задержал? Если бы мы крали лошадей, монголы пошли бы домой пешком! Разве я не прав!?

– Ты прав, – согласились его советники.

–А почему так? А потому, что молодые не могут красть коней, их никто не учил этому. Они могут только воевать и убивать. Но это плохо, еще одно такое поколение и пасти скот будет некому, и монголы уйдут в небытие как народ табгач⁸⁴, который, возгордившись своими военными победами, ушел из степи, и был уничтожен покорёнными ими китайцами. Мы этого хотим?

– Нет.

– Поэтому, я и хочу дать монголам несколько лет мира, пусть даже вдали от нашей степи.

– Как ты это сделаешь Чори? – спросил Коркуз.

– Я решил отправить послов к далекому государю….

Но продолжить ему свою мысль не удалось здоровый, откормленный заяц двухлетка, презирая смерть и словно насмехаясь над неповоротливостью людей, пересёк путь охотников. Чормаган взвизгнул в охотничьем раже и, хлестнув лошадь, ринулся в погоню.

Раббан – ага тоже хлестнул свою лошадь, намереваясь составить компанию своему начальнику и другу, но увидя, что Коркуз стоит на месте, натянув поводья, остановил лошадь, и вопросительно посмотрел на друга.

– Пусть едет один, он худой и ловкий, ему охота гонять зайцев пусть и гоняет, – Объяснил своё поведение, толстоватому Раббан – аге – главному интенданту трехбунчужной монгольской орды, Коркуз – казначей этой же боевой единицы.

– Вспомни, как еще во время первой войны с меркитами, он погнался за бунчуком Кызыл хана, и добыл его, а мы с тобой медленно теснили охранника Бури хана, одетого в шёлковый халат и добыли его,– продолжил Коркуз.

– Кого добыли? Халат или хана? – переспросил Раббан-ага. любивший точность во всём, особенно в изложении давних событий своей героической жизни, и особенно в их дружеской редакции.

– И то, и другое, халат взял я, штаны и седло – ты, выкуп за хана делили уже на троих с новым десятником, бросившим в ноги Темучина⁸⁵ бунчук Кызыл хана, сделанный из хвоста дохлой клячи, старого татарина Туры, – немного сердясь на забывчивость друга, сказал Коркуз.

– Ты, имя того нового десятника, взявшего треть не принадлежавшей ему добычи, не забыл?– поинтересовался Раббан –ага.

– Нет. Этот новый десятник сейчас гоняет зайцев, наверное, потому что их хвосты напоминают ему размер, того первого взятого в бою, бунчука,– ответил Коркуз

– Вот может и сейчас, как и тогда он вернётся и получит повышение или выкуп? – предположил Раббан – ага

– Он прежде получит тебя, – старого дурака в шелковом халате, набитого салом и ленью, вместо новой должности. Какую должность может получить этот сын бедной шаманки и не чингизид к тому же? Все, что могло дать ему небо, оно ему дало, – отчитал друга Коркуз

– Да я что-то не вижу тут хана в шёлковых шароварах, за которого мы, стоя тут могли бы получить выкуп,– согласился Раббан-акга

–Его тут просто не было, и нет,– подтвердил Коркуз

– Так зачем же ты не поехал вслед за Чори и меня остановил? – спросил Раббан-Ага

– О Тенгре и Уч ыдук⁸⁶, помилосердствуйте, у этого старика сил, просто усидеть в седле, осталось на час – полтора, а он за зайцами гоняться собрался. Ты чего есть будешь, на обед Раббан, достопочтенный – ага. Наш начальник по великому своему уму дал команду нукерам привезти воды в двух бурдюках, заметь, не вина или кумыс, а именно воды. Чистой, холодной воды, от которой кишки мерзнут в брюхе.

– Те, те, так чего? – лепетал Раббан – ага, главный интендант.

– Нам надо добыть обед для нас. Для троих уставших стариков. И мы сможем это сделать только вместе, если один будет гнать зверя, а другой в него стрелять,– пояснил Коркуз.

– Ого,– только и смог ответить Раббан-ага.

Вместе они подробно осмотрели местность, потом, немного посовещавшись, разделились. Коркуз взяв собой еще двух пристяжных лошадей – для шума, не спеша, поехал вверх по склону небольшого холма, а Раббан-ага встал, спрятавшись за куст акации, – на номер. Вскоре с вершины холма раздался свист и три лошади, подгоняемые умелым охотником Коркузом, ринулись, вниз наводя ужас на всех обитателей маленькой долины. Раббан – ага терпеливо стоявший на номере, в засаде, пропустил мимо; семейство дикобразов, выводок диких свиней без кабана, одного волка и четырёх шакалов. Его выдержка и терпенье были вознаграждены прекрасным самцом трехлеткой безоарового козла, которого он прибил одним дротиком.

Пока его друг, умнейший Коркуз, ловил глупых лошадей, почему-то разбежавшихся в разные стороны, он неторопливо разделывал тушу козла. После того как пойманные лошади были стреножены, друзья пошли собирать дрова. Вскоре весёлые огоньки разгоравшегося костра возвестили уцелевших обитателей долины о том, что их новые хозяева начали готовить обед. Раббан – ага разделывал тушу козла по всем правилам. Собственно мясо он не трогал, вначале он осторожно, снял кожу, которую разложил подобно скатерти на земле, потом он очистил тушу от жира, который он сложил отдельно, слева от себя. Китайцы сказали бы с восхода солнца. Внутренности; сердце, печень части лёгкого, он сложил отдельно, но рядом с жиром. Остальные внутренности он выбросил, не поленившись отойти от лагеря на сто шагов. Голову и мясо он положил на западную сторону шкуры. Одобрительны взглядом, Коркуз оценил разделку туши в соответствии с общепринятыми в степи обычаями. С востока – направления, откуда всходит солнце, лежало то, что можно было съесть, сейчас, с запада – направления туда, куда солнце заходит, лежало то, что можно было съесть завтра. Свеже забитое мясо,– твёрдое и сохранит твёрдость даже после долгой варки. В степи, где воды не много, люди берегли воду, и старались варить то, что варится быстро. Поэтому убоине, монголы, равно как и другие кочевые народы давали возможность отлежаться сутки, что бы мясо стало мягче и не требовало много воды, и главное дров для приготовления. Сейчас Раббан-ага вывернул желудок козла на изнанку, перевязал один его конец сухожилием, другой немного расширил надрезом, куда положил сало. Пока он занимался желудком его друг, мелко резал сердце печень и лёгкое козла. Вскоре Раббан – ага, под своё одобрительное ворчание, отправил мелко нарезанные внутренности в желудок, куда добавил полупереваренной травы из желудка козла, предусмотрительно оставленной им для приправы. Всё это он энергично встряхнул, завязал концы желудка сухожилием, и положил его в костёр. Огонь весёлым, одобрительным потрескиванием дал знать людям, что он доволен, новой пищей и она ничуть не хуже сухих дров, которые он так любил. Мясо друзья завернули в шкуру.

Коркуз вдыхая дым, говорил, не скрывая своего восхищения талантом друга.

– Да, Доортур ты готовишь лучше всех, ясно, почему великий Чингиз любил тебя и прощал многое.

–Чингиз любил меня за то, что всегда, даже в походе, вы выглядели явственно лучше, чем другие уланы. Хотя, делов-то всего было, делить всё поровну и честно, и есть всем разом, в одно время,– ответил на комплимент друга немного обиженный Раббан – ага.

Он считал, что только природный ум и смекалка дали ему возможность занять этот высокий пост – главного администратора орды, а не простое умение приготовления, пусть и самого любимого блюда Чингисхана. Обиженно посапывая, он все-таки успевал ловко переворачивать Доотур, заставляя его покрываться ровной корочкой. Вскоре, когда урчание в желудке Коркуза стало слышно в трех шагах от костра Раббан-ага, сдул с плоского камня пыль и выверенным движением, путь немного картинным, выложил на этот «стол» готовое блюдо.

–Правда, же, двое телят третьего не ждут, а сосут матку, когда хотят? – спросил измученный голодом казначей, давая понять своему другу интенданту, что не мешало бы, начать есть, не дожидаясь Чормагана.

–Сейчас остынет. Есть горячее это не Фэн шуй. – ответил Раббан ага в крещении Симеон.

–Зелёное и белое есть нельзя вообще,– ответил другу Коркуз, давая понять, что он тоже помнит все наставления китайской кухни, в которой нельзя было смешивать цвета пищи.

–Вот ты, сейчас и не ешь, зелёное и красное!– посоветовал Раббан-ага

–Я не китаец, чтобы не есть это!– ответил Коркуз

–Ты и не монгол, что бы есть! – парировал Раббан – ага

–Если я в сотне, то я монгол,– настаивал Коркуз

–Ты не в сотне уже лет десять!! ты вообще уже не воин – дурень!! – гнул свою линию Раббан – ага

–Но всё равно, я уже монгол! – продолжал Коркуз

– Ты скорее еще не монгол и уже не уйгур! – сказал Раббан -ага

–Как скажешь,– ответил страждущий еды Коркуз и терпеливо стал ждать соизволения от Раббан-аги в принятии пищи.

Когда тень от куста акации удлинилась на один палец, победитель – почтенный и мудрый Раббан-ага вытащил лепёшку, переложил на неё готовое блюдо, осторожно разрезал его и милостиво протянул полагающуюся казначею одну треть. Коркуз перекрестившись, взял, и шумно вдыхая носом, аромат принялся трапезничать. На неодобрительный взгляд своего товарища он ответил,

– Не успею пережевать второй кусок, как он явится, не бойся.

И точно Чормаган явился, словно из неоткуда, не обращая внимания на то, что его друзья начали обед без него. Истребовав себе свою долю, он, молча, не отвлекаясь на такие мелочи, как непочтительность, к его начальственному авторитету, явно выраженную началом приёма пищи без его команды, начал торопливо есть.

–Куда он сейчас торопится? Скоро войны подвезут воду, мы омоем тушу барана водой с перцем, камни к этому времени раскалятся, пока я буду готовить, мы опять проголодаемся, потом отобедаем, а там и ночь. Чего ему торопится и куда? Вообще куда мы всё торопимся, и зачем-то, гнались за Хорезм шахом, то за его сыном, – думал про себя Раббан – ага, неторопливо, мелкими кусочками поглощая приготовленное им самим лакомство. Занятый своими полными жизненного опыта мыслями и вопрошениями, он не сразу понял, что его командир вот уже несколько раз тряся его за плечо, указывает ему на коня, в седельных сумках которого было, что-то приготовлено.

–А? переспросил он, медленно возвращая своё сознание с высот философии, на грешную землю поэтому, не вполне отчётливо еще понимая, что от него требуют.

– Оставь его Чори, я сам принесу зайцев,– останавливая друга, сказал Коркуз, и направился к коню Чормагана. Чормаган перестал трясти плечо Раббан – аги по просьбе Коркуза и принялся подбрасывать в костёр дрова. Пламя, радостным потрескиванием, живо откликнулось на этот знак внимания. Брошенные ветром, в его лицо, искры от разгорающегося вновь костра окончательно прервали мыслительный процесс в голове Раббан-аги и заставили его полностью вернуться с вершин этики к обыденной жизни, и вновь стать поваром, и забыть про политику. Пока Раббан-ага приходил в себя от несвоевременных мыслей, Коркуз вытащил из седельных сумок трёх зайцев, с которых он по пути обратно к костру прямо на ходу умело и быстро снял шкуры. Правда, свежевать тушки он стал уже на шкуре барана, а не на весу, годы уже не те, всё-таки, внимательно следя за тем, чтобы ненароком не раздавить ни желчь, ни мочевой пузырь. Вскоре каждый получил по тушке, зайца и удобно расположившись вокруг костра, они стали готовить зайчатину, каждый по своему вкусу, точнее по степени прожарки. Коркуз, например, любил мясо без корочки, но и без крови, Раббан-ага с корочкой, но с кровью, лишь Чори любил зайца такой степени прожарки, что и корочка хрустит, и косточки тоже хрустят подобно семечкам лесных орехов. Старики так увлеклись приготовлением зайчатины, что заметили разъезд только на расстоянии одной трети от полёта стрелы.

–Во время, молодцы,– похвалил улан Чормаган, пока они были на достаточном отдалении, что не могли слышать его похвалы. Полководец должен быть скуп на похвалу, особенно, в обыденное время постоя. Его товарищи дружным бормотанием так же выразили своё одобрение. Командир разъезда остановил отделение в десяти саженях от костра, и, сойдя с коня почтительно – шагом направился к костру. Не дойдя четырёх шагов до костра, он снял лисью шапку с жёлтым шёлковым верхом и склонил голову в ожидании приказа. Чормаган встал и подошёл к десятнику, что означало одно, командир готов принять доклад о состоянии Орды на стоянке. Десятник лишь сказал, что всё хорошо, и попросил дать новые указания об устроении жизни Орды.

–Раббан – ага распорядись,– сказал Чормаган и присел к костру, где его зайчатина стала приобретать коричневый цвет, что означало лишь одно, она вскоре будет вкусной, такой же вкусной и хрустящей как та зайчатина, которую он любил, есть с раннего детства. Чормаган не хотел терять эти редкие мгновения наслаждений. Раббан-ага торопливо сунул свою зайчатину Коркузу и принялся выслушивать доклад десятника.

Десятник по поручению куренных сотников вопрошал дозволения поить лошадей водой из стоячих озер, где она не такая холодная, как в реках и ручьях, так же просил разрешения выпускать лошадей на выгон в сады, где много плодов пропадало зря. Урожай было некому собирать. На все вопросы и просьбы десятника он ответил отказом. Вода в озерах была не такая холодная, но жёлтый цвет и большое количество помёта и следов от животных принадлежавших местному населению, приходивших на водопой, внушали Раббан-аге сомнения в безопасности её употребления. Он приказал речную воду набирать в бурдюки, выдерживать часа два и лишь, потом давать лошадям. Конечно, так было гораздо труднее напоить весь табун, но безопасней. Никто не знал, сколько времени придётся ждать для ремонта кавалерии или прибытия подкреплений из Монголии. В такое время мор среди коней смерти подобен. Вот почему Раббан – ага перестраховывался. По этой же причине он запретил под страхом наказания двадцатью палками любого провинившегося выпускать в сады на выпас лошадей или ослов. Животное часто передалась яблоками, и умирало в страшных мучениях от несварения. Как-то в молодости, когда он был молодым сотником, служившим в северном Китае, в пятидесяти ли к югу от великой стены. Раббан ага чуть не лишился половины лошадей своей сотни, а с ними и своей головы, если бы старый товарищ добрым советом, отказаться от выпаса в садах, не спас сотню лошадей, и его одну голову. Раббан-ага не повторял своих ошибок, поэтому общий выпас был запрещён. Но никто не запрещал воину подбирать плоды с земли вычищать их от гнили и есть самому, и из своих рук делиться лакомством со своим боевым конём. Десятник, молча, выслушал повеления и молча сев на лошадь, направился в сторону орды. Четверо других всадников встали, по периметру вокруг костра, на дозор. Остальные начали неторопливо готовить временную стоянку для командиров, вернее для штаба Орды. Они не торопливо распаковывали вьюки, ставили небольшие шатры и самое главное,– они подвесили над огнём казан и наполнили его чистой водой взятой из реки гораздо выше лагеря. Наблюдая за работой квартирьеров Чормаган, наконец-то продолжил, прерванную зайцем, свою утреннюю речь.

–Посольство уйдёт вместе с теми двумя рыцарями, что ищут пресвитера, которого уже лет как шестьдесят нет на свете. Посольство повезёт письмо – ответ к великим государям западного мира от нас. Мы будем предлагать свою дружбу.

–Как ты это сделаешь, если говоришь об этом так открыто?– спросил Коркуз.

– И далеко ли дойдёт посольство в стране, где власти, кроме власти, ножа, седла и копья нет?– спросил Раббан – ага, указывая своему товарищу, на то, что мира у монголов не с кем не было.

– Ты дашь им пол тумена в сопровождение? Где у нас эти пол тумена? Мы линию держим только потому, что в этой стране войско можно вести только по несельским дорогам,– не унимался старый Раббан –ага интендант, забывая о своей зайчатине, которую его друг – казначей Коркуз уже стал есть, жмуря глаза от удовольствия.

– Ие, чего кричишь зря. Ешь зайчатину и слушай!– сказал Чормаган Раббан-аге. Указание о зайчатине несколько встревожило Коркуза съевшего половину доли друга, Раббан-ага взял зайчатину у Коркуза, не обращая внимания на её количество, от волнения. Коркуз, вздохнув, довольный пересел на другое место, якобы от дыма.

Чормаган продолжил,

–Это так и надо, что бы все знали. Все знают, что идёт посольство, но не знают зачем. Все и враги, и недруги, и даже безразличные, будут думать зачем? Может в этом посольстве есть выгода и для них? Они пошлют своих людей выяснить! Неуверенность врагов или недругов позволит посольству пройти эти земли, а дальше связи рыцарей и авторитет их государей помогут пройти далее. Ведь дошли же рыцари сюда без войска?

–Что повезёт посольство?– спросил Коркуз. Ему надо было, как казначею, знать, сколько денег надо готовить на подарки. Он поэтому и волновался.

– Посольство повезёт письмо,– ответил Чормаган.

– Как письмо? Одно письмо? Кому письмо?– Спросил Раббан-ага не поверивший в своё счастье, что ему придётся снаряжать не сотню в поход, а лишь два десятка улан.

–Да, одно письмо, вернее для большей уверенности два письма,– пояснил Чормаган.

–Зачем два?– переспросил Раббан ага, мысленно уже удвоивший количество улан необходимых для посольства с двумя письмами. Ведь если письма два, то и количество людей удвоится и количество лошадей.

–Если, одно письмо пропадёт, а оно должно пропасть или быть выкраденным и прочитанным нашими врагами, то второе должно дойти до получателя,– ответил Чормаган, открывая только им тайну посольства.

–Мудро!– согласились оба главных советника успешно окончивших школу дезинформационных военных действий в Китае, где поражение означало смерть.

–Чтобы никто не понял, где, правда мы должны написать письмо так, чтобы только получатель догадался где, правда, а где ложь, а враги и недруги нет. Надо сделать так, что бы они усомнились в своих знаниях о нас и в наших силах. Потом когда они начнут искать правду и найдут её, время будет утеряно, а монголы получат год, а может и более отдыха.

–Мудро,– согласился Коркуз,– только скажи, к какому государю пойдёт посольство, и мы поможем тебе написать письмо от пресвитера Иоанна.

–Думаю, наследному князю франков. Он молод. И верит в бога. Мне сказали, что он часто держит пост и слушается свою мать!– поделился своими мыслями Чормаган.

– Последнее, хорошо. Если сын слушает мать, – значит у него есть стыд. Это хорошо. – согласился Раббан –ага.

– Ага – просто сказал Коркуз, его всё удовлетворяло и количество послов и количество денег, которые он сможет сэкономить на этом предприятии.

– Я пошлю Джуру с двумя сотнями в сторону Дамаска. Посольство пойдёт следом, как мои гонцы с распоряжением и предписаниями. Через три перехода они уйдут в степь, Джура будет их искать, и не найдёт. Он получит наказание за нерадение на службе, но как мой зять, пусть все так думают, не сильное. Я его отряд отправлю в Монголию.– Досказал свою мысль Чормаган.

–Хорошо, но кто повезёт письма, еще не написанные тобой, мудрейший? – спросил Раббан-ага.

– Письма повезут, твои близнецы Илия и Елисей. Как я помню, в них течёт кровь ханов в отличие от тебя. – Ответил Раббан-аге Чормаган.

– Как прикажешь!– Ответил, опечаленный Раббан-ага. Он немного был обижен таким решением. У него одного были мальчики, у Чормагана девочки, пусть красивые, но девочки. У Коркуза вообще не было детей, во всяком случае, законных. Он чувствовал, что друзья ревнуют его к его мальчикам. Но ведь небо в своей милости даёт грешным только то, что они заслужили. Чего ревновать? Тем более, что старики они уже все, но внуки есть у них, а у него еще нет. Не сподобились его «стражи⁸⁷» родить ему внука, девочки конечно хорошо, но все-таки внук как-то особенно хорошо и на душе спокойней, особенно когда к лику Господа готовишься направиться. От скорбных мыслей его отвлёкла рубиновая струя, льющаяся в пиалу из фигуристого серебряного кувшина с тонким изогнутым носиком. Неизвестный старик протягивал ему наполняющуюся пиалу, а красивый мальчик – любимец Чормагана, наливал в неё из другого кувшина прозрачную воду.

–Пей, это поможет и тебе, и мне тоже, и Коркузу,– говорил другу Чормаган.

– Сейчас вода охладит вино, а вино разгонит кровь. Мы снова захотим есть. Поедим. А, после, тогда и напишем письмо, а эти люди нам помогут.– Продолжал уговаривать своего соратника и друга Чормаган, указывая на мальчика Абу-ль-Фарадж ибн Гаруна и его отца старого лекаря Харуна бин Тума аль-Малати.

Как-то не заметно обед перешёл в военный совет, на котором были обговорены вопросы, связанные с посольствами, а именно; какими путями пойдут посольства, сколько людей возьмут в сопровождение? Как будет организована обратная связь, и самое главное был утверждён текст письма и что особенно важно, где оно будет спрятано от слишком любопытных глаз?

Последнее было самое значимое, связь во все времена была слабым звеном при начале любой военной кампании, достаточно было перехватить гонца, и отряд не успевал к началу боя, и сражение проигрывалось, а потом и вся кампания катилась в неизвестном направлении.

Во избежание этого письмо было решено, по совету мальчика Абу-ль-Фарадж ибн Гаруна, поместить на самом видном месте, так его никто не украдёт.

–Ведь редко находят то, что лежит на открытом месте. Вот мой отец часто ищет чалму, которая у него на голове, – пояснял своё предложение мальчик.

Поэтому письмо, поместили на кожаном футляре, написав послание к королю в технике теснения, упрятав его среди узоров и изображений зверей и жизни святых.

В футляр, для отвода глаз, был помещен текст, написанный на тонкой, но очень плотной бумаге тремя видами чернил;– золотыми красными и синими. Письмо начиналось словами, написанными золотыми чернилами, – «Пресвитер Иоанн, всемогуществом Божьим и властью Господа нашего Иисуса Христа Царь царей, Повелитель повелителей желает своему другу Мануилу, князю Константинопольскому, здравствовать и благоденствовать по милости Божией………».

Письмо получилось весомым, в прямом смысле этого слова, то есть весило более двух фунтов и это без футляра и печатей. Оно имело; почти три локтя длиной и локоть шириною, а когда его свернули и свиток завернули в шёлковую ткань небесного цвета с золотой вышивкой, изображающей летящего голубя, то оно вообще стало производить неизгладимое впечатление своим видом (важного документа) и внушало доверие, и священный трепет. Сам же текст истинного письма был оттиснут на кожаном футляре, и гласил,

– «Наследному владыке франков, Я деспот востока пойду на Град божий через четыре года, на литургию. Жду тебя там на Пасху».

Сам футляр сделали из бычьей кожи толстой и прочной. Он представлял собой цилиндр четыре дюйма в диаметре и имел длину в один локоть с половиной ладони. Это было сделано, чтобы уместить тяжёлые медные печати внутри футляра. Печати располагались на дне крышек, которыми закрывался футляр с двух сторон. Для сохранности писем футляры залили красным воском и прочно связали две крышки шелковыми золотыми нитями.

Особенно нужно сказать о художественной композиции украшавшей футляр. Сам по себе золочёный орнамент не представлял собой ничего интересного; так, лоза винограда, переплетающая розу. В центре футляра мастер изобразил ослика с большой переметной сумой, размером три на два дюйма, на которой и было оттиснуто главное послание.⁸⁸

Письмо получилось таким красивым, что, по словам строго Харуна бин Тума аль-Малати, кстати, принимавшего непосредственное участие в его написании на греческом языке и дальнейшем переводе на латинский и арабский языки, могло быть написанным, и в синклите императора.

В приготовлениях к походу, пусть даже и маленькому, время летит так быстро, что порой, и не замечаешь, как, ведь нужно сделать так много. К примеру, Раббан – ага, он же в крещении Симеон, должен заказать благодарственные службы, поставить свечи; во здравие послов, во здравие друзей своих, и главное во здравие принимающих сторон. Последнее самое трудное. Ну, кто подскажет, рабу Божьему Симеону, за кого молиться, если принимающая дружественная сторона расколота на две враждующие половинки халкиндонитов и монофизитов⁸⁹.

И еще как узнать, кому молиться, что бы головы посланников сохранить? Святому духу, Отцу? Сыну? Как молиться? Сидя? Стоя? Какому святому свечки ставить во здравие друзей – союзников, и нужно ли ставить их вообще? Он не досыпал ночами, заставляя всех священников и богословов рассказывать ему о символе веры принятом у тех или иных народов. Умом, не отягощённым предубеждениями и запретами, он понял, что схимникам-богумилам, несмотря на то что они кресты носят и Святой Троице молятся как христиане, свечи во их здравие ставить нельзя, и держаться от них нужно как можно дальше, а при встрече лучше истребить их. Но как соотнести это истребление с мирным характером посольства он не знал. Он так же не знал, как платить богумилам за услуги проводников, если вдруг православные армяне – павликиане откажутся вести посольство через горы, а нечестивые богумилы проведут? Кроме всего прочего он должен был составить и график движения посольств, что бы они, или хотя бы одно из них, вернулись во время, за год до начала общего похода с тем, что бы успеть сообщить в Орду сведения, добытые посольством! Чори, на время, благоразумно, ушел в тень и не стал мешать деятельности своего друга, своим присутствием. Скряга Коркуз через три дня, после тяжёлой внутренней борьбы самим с собой, вместо мешочка с медными монетами, молча, принёс мешочек с серебряными монетами, и, сопя, положил его по левую руку Раббан-аги, после чего тихо удалился. Он, стараясь быть незаметным, приходил каждый вечер, осведомляясь, у охраны, не взял ли кто безотчётно денег без спроса, если вдруг при вечернем осмотре мешочек оказался пустым, сразу менял его на полный.

Как ни старились Симеоновы друзья и подчинённые, но подготовка похода требовала всё большего времени и казалась, будет закончена только через два месяца, что было неприемлемо. Камнем преткновения, срывавшим все мыслимые сроки отправки, послужил вопрос об обеспечении посольств путевыми росписями, т.е. сборниками, содержавшими краткие сведения, о странах через, которые посольства должны пройти. Как говорил Чормаган, – Даже заяц, смотрит куда прыгать,– и напрочь отказывался отправлять посольства без росписей.

Посольства, из-за успехов или провалов, которых, возможно будет зависеть кампания по освобождению Гроба Господня, не могут быть отправлены в путь без описания пути следования, т.е. без путевых росписей, где указаны; расстояния и время пребывания в пути, и время отдыха!!! Было из-за чего досадовать. Положение спас мальчик Абу-ль-Фарадж ибн Гарун. Он, посмотрев как-то во время утренней молитвы, по прошествии недели подготовки посольств, на землистый цвет лица Раббан – аги, отлучился из Орды, правда, испросив сопровождающего и пропуск на день у Чормагана. Он вернулся вечером того же дня с незнакомцем, назвавшимся Абу Мухаммадом Муслихом ад-Дином ибн Абд Аллахом Саади из города Шираза, знавшим; арабский язык, латынь, франкский. А самое главное прошедшим многие дороги и пути, и имевшим опыт проживания среди многих, других народов. То, что этот опыт проживания среди различных народов и в разных странах, включал в себя в основном опыт сидения по различным тюрьмам, и монастырям, главнокомандующих орды не встревожило. Главное он имел знания, и он хотел делиться ими. Через десять дней работы путевые росписи были готовы, тогда Саади отложил калам и, улыбаясь, сказал,

– Я нестерпимо жажду, кравчий! Скорей наполни чашу нам.

Как только страдающий бездельем Абу-ль-Фарадж услышал это, то он сразу побежал в юрту к отцу за лечебным вином и холодной горной водой, что бы утолить жажду поэта. Там он встретился с Чормаганом, который принимал общеукрепляющие процедуры, направленные на избавление от соляных отложений в области шейных позвонков, то есть попросту лежал и с удовольствием принимал массаж шеи. Известия о том, что самое главное препятствие устранено, и посольства могут отправляться в путь, не заставило его прервать процедуру, ибо лишний час, или два тут уже роли не играет, так, как посольства теперь отправятся на месяц раньше крайнего срока. Он лишь сказал посланцу, принёсшему добрую весть,

– Иди к Коркузу и спроси вина из моих бурдюков, тех, четырёх, темных, сделанных из кожи гиссарских баранов. Ну и еще, веди его к себе. Я тоже скоро приду.

Минут через сорок помолодевший и довольный Чормаган, при сабле, открыл полог юрты Раббан-аги, где располагался штаб подготовки посольства. Увидя главнокомандующего с оружием все встали и молча, отдали честь, приклонив головы. Он, обойдя по солнцу, очаг, сел на предназначенное ему место в северной наиболее почётной части юрты, и приготовился слушать доклад своего подчинённого о готовности посольств. Раббан – ага так же не любивший лишних слов, вместо витиеватого доклада описывающего все трудности выполнения задания и самоотверженность исполнителей, которых необходимо было, конечно же, наградить, сразу и обильно, молча, протянул Чормагану четыре тетради в скромном хромовом переплёте. Чормаган открыл наугад и стал читать по-монгольски написанный уйгурским алфавитом текст,

– …….там турки взимают дань за проход, по четверти серебряной монеты за караван, в день. ….Провожатый доведет до моря и договорится о переправе, правда сумму за провоз можно уменьшить вдвое! ……Всадник на лошади два медяка, всадник, ведущий лошадь три. …….Спят франки раздетыми на общих кроватях в гостиных дворах…….Молится путнику лучше в преддверии⁹⁰ церкви….

Затем он подозвал к себе батыров – послов Илию и Елисея вручил им по тетрадке каждому. Одну из оставшихся двух, он приказал отправить немедленно в Орду, выделив для этого три десятка улан, другую он оставил у себя, повелев привязать её намертво к древку своего шести бунчужного знамени. Закончив официальную часть, Чормаган позвал Коркуза, скромно стоявшего с двумя бурдюками у входа в юрту. Коркуз нехотя вошёл внутрь, с каждым шагом теряя всякую надежду сохранить бурдюки для себя.

Чормаган кивнул, и большая белая фарфоровая пиала наполнилась темно-красным почти чёрным вином, сделанным из сорта винограда Тойфи. Наполненную вином пиалу мальчик Абу-ль-Фарадж с поклоном протянул Муслих ад-Дину из города Шираза. Тот с поклоном взял пиалу двумя руками и, выпив, так же с поклоном отдал мальчику пустую пиалу. Чормаган в знак признательности наполнил пиалу золотыми. Когда ширазец попытался отказаться от золота, Чормаган ответил,

– Это не плата, это пиала тебе в подарок, – чем заставил принять пиалу с золотом.

Следующую чашу с вином, а потом и с золотом получил сам Харун бин Тума аль-Малати, потом мастер, изготовивший футляры, потом Коркуз, правда ему достались три пиалы с вином и ни одной золота, но это мелочи для казначея всей Орды. Ведь золото не кончается так быстро, как хорошее вино. Раббан – ага выпил только одну пиалу, и сразу опьянел. Он уснул, приклонив голову на левое плечо Чормагана.

Чормаган взмахом руки, чтобы не разбудить друга, объявил малый Наддом, праздник, приуроченный к прощанию с посольством. Темники, тихо выходя из юрты, в полголоса стали подзывать сотников и отдавать приказания к подготовке праздника.

Странный это был праздник, было мало улыбок и веселья, не везде слышался смех и песни. К полудню на трёх играх; лучников, всадников и борцов состязающиеся стороны переругались, а некоторые наиболее ретивые даже подрались. Так силач Ботыр Долгорсурэн проиграл бой шестнадцатилетнему улану Баяну Угли потому, что подвернул правую бросковую ногу на камешке. Стрелок из личной гвардии Чингизхана Мирган Тулой не попал стрелой в кольцо с расстояния тридцать шагов из – за соринки, попавшей в глаз. Любимец лошадей Дамдин Сухе упал с лошади идущей рысью пред началом скачек, так как та не вовремя споткнулась о кустик травы. Везде на любом состязании посольские уланы оказывались победителями в результате таких «несчастий». Эти победы им не понравились, они перед отправкой в неведомое хотели оставить о себе честную память. Победитель Ботыра Долгорсурэна с такой живностью отказался принимать пояс победителя, что невзначай, по недоразумения толкнул локтём побеждённого чуть пониже живота. В ответ, чтобы как-то без грубости и насилия остановить натиск победителя, побеждённый Ботыр Долгорсурэн дал ему щелбан и победитель, плюхнувшись задом в пыль, заплакал от стыда. Через минуту он вскочил и с криком побежал в курень искать меч, заблаговременно спрятанный темником Иртышем по приказу Чормагана, чтобы вызвать обидчика на смертный бой. Похожие случаи случались по всей Орде празднующей Наддом. После полудня, когда количество обиженных и оскорблённых перевалило за сто человек. Обиженные и оскорблённые пришли за истинной к хранителю ясы – военному прокурору или верховному судье, если привести этот титул в соответствии с современной иерархией чинов. Чормаган в походе исполнявший и эту роль – военного прокурора, объявил своё решение или лучше сказать приговор, а точнее приказ, что все обиды причиненные воинами отрядов Илии и Елисея монгольскому войску, будут рассматриваться после завершения посольства.

Обиженные и оскорблённые молча, разошлись по куреням на ночь.

Утром с первыми лучами солнца начался торжественный молебен за успех начинания. Мулла, повернувшись в сторону Мекки, первым вознёс хвалу Аллаху и попросил его быть милостивым с путниками. Затем шаманы звонко ударили в бубны, и молитва к Великому Тенгре вознеслась вместе с дымом жертвенного костра. Отец Суркхаил⁹¹ последним вознес глаза к небу, последним не потому, что христиан не любили, а потому, что ему нужно было дольше готовиться к литургии, чем всем остальным. Живя в Орде на военном положении, которое не терпит медлительности, пастыри вынужденно пришли к взаимопониманию. Так учитывая, что мусульманину для молитвы нужно только снять сапоги и расстелить коврик, на, что времени много не требовалось, он и начинал утренние молитвы. Шаманам нужно только развести костер и нагреть бубен для звонкости, они, поэтому начинали вторыми. Христианскому батюшке, помимо проскомидии нужно было: разжечь кадило для чего нужно найти угли, ими делились не злобные шаманы, батюшка их брал, других то углей горячих не было и хотя бы раз распеться с хором. На все уходило больше времени, чем у мусульман и шаманов – язычников вместе взятых, поэтому пока эти молились и били в бубен, батюшка готовился. Зато, когда все было готово, и служба началась сильный глас, от которого словно от ветра колыхались Ордынские бунчуки, возносил к небесам,

– Спаси ны, Сыне Божий, во святых Дивен Сый, поющия Ти: Аллилуия. А правоверные в купе с язычниками и огнепоклонниками любовались красотой голоса и обряда, не мешая его плавного течения.

После обязательных молитв ко всем хорошим богам, Чормаган подошел к сидящим на конях Илии и Елисею, и вручил каждому по трёхбунчужной хоругви. С этого момента они представляют Орду в далёких землях и хоругвь в их руках это символ Орды. Для монгола нет разницы между победоносным стягом Чингиз хана и этими знамёнами. За поругание того или другого полагалась смерть.

Илия и Елисей подняли знамена в знак принятия власти и начала своей миссии. Орда построилась по куреням, воины, молча, подняли над головами сабли в знак почтения и прощания. Когда посольства скрылись с глаз, а войска разошлись по своим делам, войны старались не смотреть друг другу в глаза, что бы как бы невзначай не смутить боевого товарища своими слезами.

Раббан – ага страдал больше всех, в возбуждении он бродил по Орде три ночи подряд, пока Харун бин Тума аль-Малати не дал ему опиумной настойки. Он проспал два дня. Сон старика был тяжёл, несмотря на принятое лекарство и заботы друзей. На третий день полог его юрты отодвинул Абу Мухаммад Муслихом ад-Дин ибн Абд Аллахом Саади. Он вошел к Симеону в сопровождении священника Суркхаила. Саади был в одежде странника с сумой и посохом. Священник в мирском в сапогах, коротком кавалерийском камзоле и прямым китайским мечом династии поздней Тан, на правом боку, он был левша. Больной сухими губами пытался произнести слова приветствия, но смог сказать только,

– Салям.

Саади поднёс пальцы к губам, давая этим знаком понять, что они выражают больному глубокое почтение и понимание, но говорить будет он один. Саади сказал,

–Мне известно от твоих друзей, что ты хочешь вернуться в Туран и там, среди гор и долин уйти от мира, подобно тому, как это делают индусы в Гималаях. Я не стану тебя отговаривать, ты старше и мудрее меня. Но мне думается, что, прежде чем идти нужно вылечить тело и душу.

Раббан – ага в крещении Симеон, опустил глаза в знак принятия тезиса странника.

Саади продолжил,

– Вот лучший дар, что сотворил Аллах. Вот прими, «Назидательные маснави», этот человек писания, так он назвал священника, расскажет, о чем книга. Большего для тебя никто сделать не сможет. Я отписал своим друзьям – дервишам о посольстве. Твоим детям помогут. Они несут мир на кончиках своих копий. Странно звучит, но это так. Ты пришёл сюда воином, а тебя называют устроителем. Мой друг Георгий (Харун бин Тума аль-Малати) известил меня, что Ты строишь тут церковь, вот моя доля, прими. На эти пять золотых построй каменную беседку для путников у ворот церкви. А теперь прощай».

Саади с поклоном вышел из юрты Симеона и, повернувшись спиной к заходящему солнцу, быстрым шагом пошел в сторону восходящей луны. Луна теплым светом освещала путь страннику, тьма все поглощала за его спиной, лишь маленький огонёк из юрты Симеона призывно горел маяком во тьме, в ожидании возвращения странника.

Саади прожил долгую и счастливую жизнь, написал много книг и всегда с уважением относился к людям других верований и обычаев. Так говорили его ученики, но это уже другая история.

О деяниях полководца Чормагана и его друзей, Раббан – аги,– в крещении Симеона – главного администратора орды, и помощника – казначея Коркуза – Георгия, нам более не известно. Но вырытые ими колодцы и построенные караван сараи до сих пор исправно служат путникам вот уже восемьсот лет.

Хранительница Камино!

Её полное имя Элеонора Кристина Констанца Екатерина (де) Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, синьора Ордино (виконтесса Андорры), дама д, Альбре, маркиза Монт де Морсан, виконтесса де Фезенсак, хранительница Камино (Камино путь паломников в Сант Яго де Компостелло), Устроительница (кастелянша) замков Брей и Монтеро.

Её отцом был король, а мама королева, именно король и королева, и бабушка её была королевой, и дедушка был королём, как по-отцовской, так и по-материнской линиях. Но сама она, так законной королевой и не стала. Она не стала даже законной графиней. В анналах нет так же упоминаний и о её гербе. Её жизнь была сплошной тайной, а её родственники к тому же сделали все, чтобы сохранить тайну и забыть о существовании самой этой тайны.

Но, несмотря на желания всех венценосных особ Европы, она была, и было у неё королевство, и были благодарные подданные. И еще, она вела войны, как все в то время. Но часто их выигрывала как немногие. А самое главное в её жизни была Любовь. Любовь, которую не смогли скрыть: ни заговор молчания её венценосных родственников-королей, ни её родственников– прелатов– князей церкви. Благодаря её Любви мы знаем и помним её.

Сказано в Библии,– «Отцы наши грешили: их уже нет, а мы несем наказание за беззакония их».⁹² И поспорить нельзя, со святым писанием, но придется, факты упрямая вещь, ей одной пришлось отвечать не только за грехи отцов, но за грехи дедов её. А ведь все они стояли во главе воинства христианского и всю жизнь свою положили во имя торжества креста над полумесяцем. Удивительно все и странно. И если бы Саул не стал Павлом, то и верить в подобное никто бы не стал.

Все началось, из за того, что не вовремя скончался Cанчо III король Кастилии. Его официальный сын от брака с Бланкой Наваррской в 1158 году возрасте трёх лет стал королём Кастилии Альфонсом VIII Лас Навас де Толоса по прозванью Благородный. До совершеннолетия (1169 г.) регентом был его дядя, король Леона Фернандо II. Кроме того, опеку над юным королем осуществляли члены влиятельных кастильских семей Лара и Кастро. Это было сделано, для того чтобы дядя не присовокупил королевство племянника к себе и естественно не конфисковал земли Лара и Кастро в свою казну. После совершеннолетия став окончательно королём Альфонсом VIII, он начал тяготиться семейной опекой. С помощью королей-родственников он повёл борьбу с семьями Лара и Кастро.

Борьба с семьями Лара и Кастро не помешала Альфонсо вступить в выгодный брак в 1176 году с Элеонорой, дочерью Генриха II Плантагенета, короля Англии ставшего его верным союзником. То, что Генрих считался королём Англии, и до Пиренейского полуострова было далеко, и сухопутная граница отсутствовала, как-то никого не удивило. Женатый король часто и успешно воевал, со своими родственниками, а кроме своих родственников еще и с альмохадами, именно он победил мусульман у Куэнки в 1177году. Эта победа позволила ему через три года сбросить ненавистное ярмо Лара и Кастро, а так же в 1179 году заключить в Касорле договор с Арагоном, по которому к Кастилии отошли Алава и Гипускоа. Победа у Хукара 1183 году добавила ему ещё славы и авторитета. Но полный разгром при Аларкосе в 1195 году, где король, едва избежал плена, все его достижения борьбы с маврами и родственниками свел на нет. Разбитый король принялся искать действенных союзников, путём заключения брака. От союза с Элеонорой он имел двенадцать детей:

Беренгария (1180 – 1246),

Санчо (1181 – ?),

Санча (1182 – 1184)

Уррака (1186 – 1220),

Бланка (1188 – 1252),

Фердинанд (1189 – 1211),

Мафальда (1191 – 1204),

Энрике (1192 – конец 1190-х),

Констанса (1196 – конец 1190-х),

Элеонора (1202 – 1244),

Энрике I (1204 – 1217),

Констанса (? – 1243).

И поэтому, в смысле заключения политических союзов, посредством династических барков, разгуляться было с кем.

Многие из его детей умерли в младенчестве, другие удачно прожили свою жизнь. Нас, прежде всего, из всех его детей будет интересовать старшая дочь – Беренгария прозванная Кастильской или Великой. Её, папенька король Альфонс VIII Лас Навас де Толоса по прозванью Благородный, в 1197 году, выдал замуж за короля Леона Альфонсо IX прозванного Мокробородый, который приходился её двоюродным братом. Спустя семь лет брак был аннулирован папой Римским Иннокентием III ввиду близкого родства. После этого Беренгария вернулась ко двору своего отца Альфонса VIII Кастильского.

Но это возвращение было уже, после того как его зять, король Леона Альфонсо IX Мокробородый перестал, вместе с неверными маврами, воевать земли Альфонсо VIII короля Кастилии. Что король Леона Альфонсо IX исправно до свадьбы делал, пользуясь тем, что король Кастилии Альфонсо VIII Лас Навас де Толоса, разбитый маврами и им в 1195 году в битве при Аларкосе, был слаб. Как мы видим, свадебная игра Альфонса VIII стоила свеч. Кроме того, король Кастилии Альфонсо VIII активно поощрял заселение отнятых у мусульман территорий и основание там укрепленных монастырей. Новым городам, предоставлялись дополнительные льготы и права. За, что его любили в народе.

От брака с Беренгарией дочери короля Альфонсо VIII кастильского король Леона Альфонсо IX Мокробородый имел пятерых детей:

Леонор (1198/1199-31 октября 1210),

Фернандо (1200—1252),⁹³

Альфонсо, граф Молина (1203—1272),

Беренгария Леонская (1204—1237)⁹⁴,

Констанция (1200 или 1205-7 сентября 1242)⁹⁵.

Их судьбы мало отличались от судеб других отпрысков монарших домов за исключением одной его дочери известной под именем Констанции. Странно, но совпало так, что и у Альфонсо VIII кастильского тоже была дочь по имени Констанса, тоже умершая в 1242/43 году в монастыре.

Король Леона Альфонсо IX любил свою супругу Беренгарию Кастильсткую и был ей верен. Да именно так! Несмотря на интердикт, наложенный папой Целестином III, и развод сделанный папой Иннокентием III, они встречались. Последней, у них, в 1217 году на свет появилась Элеонора Кристина Констанца Екатерина де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья.

Элеонорой её назвали в честь бабки и прабабки, Кристиной во имя святой мученицы,⁹⁶ Констанцией тоже в память о родственнице. Екатериной в честь святой покровительницы, в день памяти, которой её отец Альфонсо IX отвевал у мавров замок и преподнёс его вместе с долиной, рекой и лесом, своей дочери во владение за три месяца до её рождения. Это сделано было для того, чтобы другие родственники не обделили сироту после смерти родителей. Чтобы избежать очередного папского интердикта её отец Альфонсо IX Леонский объявил, что Екатерина де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья есть Констанса – законная дочь его тестя Альфонсо VIII Кастильского и Элеоноры Плантагенет.⁹⁷ Ему никто не посмел возразить, так как в 1217 году его любимая Беренгария, после гибели короля Кастилии, её брата Энрике Кастильского, стала королевой Кастилии.

Правила она недолго, в том же году передав корону своему сыну Фердинанду, но она успела сделать законнорожденной свою любимую крошку Элеонору, к радости отца. Девочку отправили в Лас Хуэглас, «на пока»,– как изволил выразиться её старший брат король Фернандо⁹⁸ отправлявшийся на войну с графом Альваро Нуньесом де Лара, который, вспомнив былое, опять предъявил права на Кастильскую корону. В монастыре её все звали Констанца потому, что ребенок постоянно улыбался. Она была записана в послушницы и, как и всякая послушница несла послушание, которое выражалось в участии в круглосуточных молитвах – службах. Делалось это так: её приносили в часовню, укладывали на скамью рядом с кафедрой и оставляли вместе с сестрой читавшей молитвы. Ночью младенец не спал, а радостно гулюкал, пуская слюни, глядя на пламя свечи большими глазами. Что бы она не кричала, ей давали кусочек козьего сыра, который она с радостью высасывала до конца послушания, длившегося, как правило, до двух часов ночи. Никогда в храме ребёнок не плакал. И даже ни разу не испачкал пелёнки. Кроме как к чуду это отнести нельзя. Так бы и продолжалась послушание Констанцы, если бы в очередной раз король Альфонс IX Леонский не предъявил права на владения Фердинанда III Кастильского. То, что указанный Фердинанд был сыном упомянутого выше Альфонса VIII, никого не удивило. Дети детьми, а вопросы трона они,– вопросы трона всегда, и никаких сантиментов, иначе война. В этот раз, претендующие на королевство, стороны успешно договорились. 26 августа 1218 года Фердинанд и Альфонс заключили мирный договор в Торо, в котором также договорились о расширении своих владений, – за счёт мавров. То, что мавры были союзниками, как Фердинанда III, так и Альфонса IX, естественно тоже никого не обескуражило. Союз был взаимовыгодным, а поэтому успешным и Фердинанд в итоге стал королём Кастилии и Леона. Пострадала только маленькая Констанца, как наследница Кастилии или Леона, она была опасна равно как королю Леона, так и королю Кастилии, то есть как папе своему, так и брату. От пострижения в монахини её спасло только то, что мать королева Беренгария не зря называлась Великой. Королева нашла силы объяснить папе и сыну о несправедливости, богопротивности их мыслей.

Констанцу от греха подальше хотели отправить в Португалию ко двору Альфонсо Толстого, но 1220 году скончалась его жена Уракка, тётка Констанцы. Король Альфонсо Толстый, сославшись на то, что своим детям делить землю тяжело, предложил подарить Констанце монастырь в управление, только, что отвоеванный им у мавров. Беренгария отвергла монаршую милость своего свояка, который, к слову, вскоре умер. Понимая всю сложность положения Констанцы, её мать решилась на отчаянный шаг. Она отправила её к своей младшей сестре Бланке жене графа д. Артуа наследного принца Людовика. Тут можно сказать она попала в яблочко, её решение было настолько удачным, что даже не верилось.

Людовик граф д. Артуа, еще принц, решил воссоединить свои владения в единое целое для чего он должен был завоевать Англию. Что он и сделал. Но для удержания завоеваний в Англии должен быть найден династический повод. Желание подданных Иоанна Безземельного короля Англии сменить короля, в то время являлось законной причиной для войны, но в то же время не могло служить законным подтверждением сохранения завоёванных земель. Это было доказано англичанами, которые после смерти Иоанна Безземельного в 1216 году, вдруг признали наследником Английской короны и всех её земель его девятилетнего сына Генриха III. Людовику графу д. Артуа, некоронованному королю Англии, пришлось вернуться на континент. Письмо Беренгарии с просьбой принять участие в судьбе бедной родственницы – внучки королевы Англии, владевшей только одним владением Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья в Испании, пришлось как нельзя кстати. Принц Людовик – граф д. Артуа и его жена Бланка сделали все возможное, что бы маленькая Констанция Екатерина де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, как можно быстрее оказалась при их дворе.

В 1222 году маленькая девочка прибыла ко двору короля Франции Людовика VIII Льва, где в честь прабабки её стали называть Элеонорой дама д. Альбре⁹⁹. Самим графством Альбре она, конечно, не владела, но носить титул право имела, так как Элеонора Аквитанская титулы передала французской короне, в отличие от земель, которые она отдала королю Англии Генриху II Плантагенету. Девочку начали готовить к жизни в Англии. Ей была представлена нянька из Кента и два пажа из Замка Кенилворт, что в Уорикшире.¹⁰⁰ Но тут опять вмешалось провидение. Людовик, славившийся своей набожностью, став королём, по просьбе папы римского, взял под свою руку земли, завоёванные Симоном IV де Монфор, которые приемники Симона не могли удержать. Получив новые земли, Людовик был вынужден как-то управлять ими. Поэтому, для юридического включения Окситании в королевский домен был предпринят новый, успешный крестовый поход. Но для полного – фактического усмирения Окситании одной военной силы мало. Нужно было нечто новое. Такое «новое», которое объединило бы всю Окситанию, если бы не в единое целое, то хотя бы дало возможность считать такое объединение с королевским доменом Богоугодным. Людовик и его жена прекрасно понимали, что управлять с помощью копья и меча нельзя, управлять можно только с помощью пера и пергамента. Для такого управления нужно навязать добрую волю новым подданным, которые не по доброй воле стали его подданными. Но как это сделать? Противостояние в Окситании продолжалось.

Помог в решении этого вопроса королю Людовику, сам того не ведая, отец Элеоноры Констанцы Альфонсо IX Леонский, даровав ей в 1226 году Титул – Хранительница Камино.

Камино,– так назывался путь паломников в Сант Яго де Компостелло. Как только при французском дворе узнали, что маленькая Элеонора стала хранительницей Камино, то английский проект был, сразу отодвинут в сторону, а король Людовика VIII Лев объявил первостепенном делом государственной важности, обеспечения беспрепятственного перехода паломников, по его землям включая Окситанию. Для чего он намеревался отправить хранительницу Камино вместе с двадцатью рыцарями к дому Фуа с, которым успешно воевал.

Однако Король Людовика VIII, одержав очередную победу над Раймундом VII Фуа, вскоре умер возле Тулузы, так и не узнав о судьбе своего проекта объедения Окситании с помощью общей идеи охраны пути Камино. Графы Фуа могли оспорить волю умершего короля даже подкреплённую двадцатью рыцарями. Но выступить против всех: нового Французского короля, короля Кастилии, короля Леона, и двух советниц королей, её мамы Беренгарии и её тётки Бланки,¹⁰¹ а так, же папы, и всего христианского мира они не могли, да и не хотели, так как паломники давали доход всем. Поэтому, выдержав отлучение от церкви в 1227 году и приличествующую паузу дом Фуа, уже в 1229 году встретил девочку радушно, тем более, что геральдические цвета Фуа совпадали с цветами Кастилии, где, к слову сказать, правила Бургундская династия, не любившая дом Фуа.

Через месяц по прибытии в Каркассон Хранительницу отправили в монастырь возле города Кагор, для обучения грамоте, песням и куртуазности. Эскорт из королевских рыцарей остался при графе Фуа, для обеспечения его лояльности новому королю Людовику IX, чему род Фуа был «несказанно рад». Понимая невозможность в данных обстоятельствах достижения своей главной, тайной цели, превращения графства в герцогство, а потом и в королевство, военными средствами граф Фуа решил идти другим путем и решать земельные тяжбы законными средствами, через суд. С этой благой целью увеличения своего графства до территории герцогства он возобновил старые тяжбы с епископом Урхельским Понсом де Виламуром, вернее с его предшественником епископом Пере де Пуигвертом. Вина епископа была в том, что он занял кафедру после смерти победоносного Берната де Виламура успешно бившего войска графов Фуа. Епископ Пере вскоре умер, успев только направить своего представителя к папе с объяснениями по выдвинутым против его кафедры обвинениям. Преемником Пере де Пуигверта стал Понс де Виламур, отозвавший посланника и выставивший на границах с графством вооружённые стражи. Удивлённые таким оборотом графы Фуа, направили прошение королю Людовику IX с просьбой об оказании помощи паломникам, которых не пропускает в Сант Яго де Компостелло злостный враг истинного христианского обряда епископ Урхельский Понс де Виламур. Король обязан был положительно ответить на просьбу своего нового вассала и направить войска к границам епископства, в противном случае все победы его отца будут подвергнуты сомнению. Лояльность новых подданных может быть утеряна и вся Окситания может выступить против короля, не соблюдающего заветы своего отца и не охраняющего путь паломников. Однако король, вернее Бланка Кастильская усмотрела в этом обращении о помощи прямую угрозу своему сыну и его трону. Ведь то, что просили графы Фуа, означало войну с бургундским домом, правящим в Кастилии и Леоне, то есть войну со своими родственниками. Война, бесспорно, заденет и Британские острова, так как потомство Элеоноры Аквитанской занимают престолы и там. Бланка решила вызвать епископа на переговоры с целью выработать обоюдно выгодное решение именно для епископа и короля Франции. Графов Фуа приглашать на переговоры никто не хотел. Всё-таки действенное участие в альбигойской ереси на стороне еретиков против власти папы и короля заставляла высокие переговаривающиеся стороны с некоторым подозрением относиться к вновь обращенным христианам из древнего рода Фуа. Вдруг их возвращение к истинной вере, и клятвы верности королю лишь обольщение доверчивых? Уверенно опровергнуть подобные сомнения, равно как и поверить им никто не мог или точнее, никто не хотел брать на себя ответственность как в вопросе обвинения в лживости клятв Фуа, так и в вопросах снятия всяких обвинений в лживости. Но графы Фуа были готовы к такому развитию событий. Как только епископ Урхельский появился в границах Франции, графы Фуа объявили, что целью появления епископа является нарушение прав их воспитанницы, сироты Элеоноры Констанции Екатерины де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, дамы д. Альбре хранительницы Камино, в части обеспечения безопасности паломников, идущих в Сант Яго де Компостелло из Бургундии, Прованса, Савойи, и северной Италии. Так как маленькая Элеонора находилась в их монастыре и именно дому Фуа была доверена её охрана, иначе, зачем король прислал двадцать рыцарей, то весь дом Фуа обязан был присутствовать на переговорах затрагивающих судьбу их Воспитанницы и всего пути Камино, естественно. Кроме того, дом Фуа этим объявлением целей прибытия епископа на переговоры, поднимал вопрос о возможности перехода земель Урхельского епископства под своё управление. В случае, если будет доказана недееспособность или нежелание епископа обеспечить безопасность паломникам. Конечно, епископ Урхельский отдавал отчет об опасности исходящей от дома Фуа и страстно жалел, что Бернату де Виламуру в 1203 году лишь смерть помешала стереть с лица земли графский род Фуа.

Так же епископ понимал, что нужно искать нечто новое, доселе неизвестное действие, которое остановит на века аппетиты дома Фуа и его наследников. Поэтому он, после долгих раздумий неожиданно заявил королеве матери Бланке, что ему довольно только одного духовного меча, и на владение мирским мечом он не претендует¹⁰²!!! Поэтому на оммаж к королю Франции епископ Урхельский не поедет, король-то ведь не папа. Сделав это заявление, епископ в вопросе перехода земель, в конце концов, переиграл дом Фуа.

Графы Фуа не могли поверить в своё счастье, что их противник отступился от борьбы, и немедленно отправились за утверждением своих прав на новые, спорные земли урхельского епископата к королю Франции. Ответ королевской канцелярии их обескуражил. Грамота за подписью и печатями короля гласила, что эта спорная земля – известная королю Франции по документам, как Принципат Андорра, в 805 году получила от императора Великую Хартию, дарующую свободу принципату. Король, естественно, оспорить решение вышестоящего имперского, начальства не имеет права. Только император имеет право отменить дарованную им самим в 805 году Хартию. Но, король Людовик IX обязуется просьбу своих верных вассалов из дома Фуа, об отмене Хартии, всенепременно донести до сведения ближайшего императора, и приложит все силы для восстановления справедливости. Пока справедливость не восстановлена, графу надлежит предать управление Камино, в части проходящей по его землям под управление единственной правообладательнице, – Элеоноре Констанции Екатерины де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, дамы д. Альбре хранительницы Камино.

Как следствие Элеонора Констанция Екатерина де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, дама д. Альбре хранительница Камино получала от короля Франции титул Виконтессы Ордино и Сент-Жулии де Лория¹⁰³. В подкрепление этих требований, королевскую грамоту Роже Бернару II де Фуа (Великому) вручил неуёмный Тибо IV Трубадур граф Шампанский, безнадёжно влюблённый в Бланку Кастильскую и поэтому готовый на всяческие безумства в пользу своей дамы сердца. Роже Бернар намёк понял и безропотно принял предлагаемое ему решение проблемы охраны Камино, тем более, что земли действительно были спорные и никому на эту местность окончательно установить свои права не удалось. Население спорных земель уж очень было своеобразным. Епископ Урхеля вынужденно довольствовался оммажем в 12 головок сыра, 12 каплунов, 12 куропаток, 6 окороков  и большего от населения спорных земель, и не просил.

В отместку за то, что король Франции лишил его возможности увеличения своего домена за счёт земель испанского Урхеля. Роже Бернар II де Фуа Великий, приказал отбыть Элеоноре Констанции Екатерине де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, даме д. Альбре хранительницы Камино, Виконтессе Ордино и Сент Жулии де Лория на место исполнения своей главной обязанности дарованной ей небом. А именно обеспечения безопасности паломников на землях Принципата Андорра. В сопровождение она получила; двух пажей, четырех служек, одну даму, восемь лошадей, и шесть осликов. Был октябрь, когда она тронулась в путь. Аббатиса со слезами благословила свою послушницу в путь, и в знак презрения к графскому дому Фуа, за убийство беззащитной сироты, написала прошение к епископу Кагора с просьбой принять её монастырь под юрисдикцию римского первосвященника. Епископ Кагора являющийся по совместительству еще и графом немедля, то есть не информирую римского первосвященника, и сделал. Епископ известил графов Фуа о том, что их монастырь по местному праву переходит под юрисдикцию графов Кагора, со всеми своими доходами и крестьянами. Король незамедлительно утвердил данное решение своего верного кагорского вассала. Реакция графа Фуа нам неизвестна, но после этого случая его нападки на имущество церкви только усилились.

Аббатиса была права, обвиняя графа в убийстве сироты по многим причинам.

Первая. Дороги тогда представляли просто пути или направления. Путешествовали в основном по рекам, так было удобнее и безопаснее. Можно было плыть днями, не приставая к берегу и не оплачивая право прохода по землям. Разбойникам так же было труднее напасть на лодки, нежели на караван из всадников. Девочка вынуждена путешествовать по суше, так как реки в горы не текут. Разбойникам не составляло никакого труда ограбить маленький караван и убить путешественников, что бы никто не узнал о содеянном.

Вторая. Граф не представил провожатых, а они были нужны, так как никто не знал пути к Пиренеям и через. Было время проведения сельских работ, и никто не хотел бросать их, так как от них зависело благосостояние на следующий год. Закрома должны быть заполнены и неважно, чьи это закрома графа или крестьянина, урожай то один и собрать его нужно в срок, а в чьи амбары его грузить это уже второй вопрос. Рассчитывать на согласие проводника, провести караван к Пиренеям, в это время было равно находке золотого в грязи.

Граф не имея возможности противостоять королю, решил отыграться на сироте. Если сгинет хранительница Камино, то сгинет и идея Людовика VIII, о присоединении Окситании, то есть Лангедока.

К Пиренеям она подошла в ноябре в сопровождении: одного пажа двух служек и восьми осликов. Остальные участники эскорта воспользовались своим правом сменить господина. Она въехала на перевал на ослике по имени Ло, вслед за ней шел служка, неся крест. Следом следовал паж на ослике, держа в руке геральдический щит, указывающий всем на происхождение путников. Другой служка вел остальных осликов груженных припасами и оружием, оставшимся от ушедших слуг. Они начали подъем без проводников сами, потому, что крестьяне отказались идти в такую позднюю осень в горы. И еще потому, что они не понимали какую опасность, таят горы, и еще дети верили, что Бог поможет им – безгрешным в преодолении гор. Первые дни подъема на Пиренеи прошли прекрасно, было безветренно и солнечно, особенно на самом верху перевала. Но когда они начали спускаться в долину, полил дождь и спустился туман. Вернее сами дети спустились в облака, которые скапливались возле вершин, не имея возможности их перевалить. Только отдав часть влаги, облака с трудом преодолевали вершины гор. (1200 метровый перевал). Не видя конца белесой пелене, дети были вынуждены, остановится, кое-как, поставив матерчатые навесы на растяжках, что бы хоть как-то спастись от дождя и сырости. Они забрались под навес, чтобы переждать непогоду. Навес немного спасал от сырости, но не спасал от ветра и холода. Ночью, случилось несчастье, напугавшись невесть чего, часть осликов разбежалось. Ослики разбежались, но оставили поклажу, утром другие нагруженные в два раза больше прежнего отказались идти в туман. Дождь висел недвижимой серой стеной, перемежаясь с пластами белого тумана такого густого, что если сесть на ослика, то его хвост терялся в тумане.

Испуганная Эля, выйдя из палатки, встала на колени и стала молиться о ниспослании прощения их грешным душам. Девочка во время молитвы расплакалась потому, что не смогла исполнить просьбу тётушки и принести в этот дикий край закон. Молитвы, которые она знала, закончились, и день заканчивался тоже, когда с полуденной стороны перевала послышалось блеянье баранов и показалось стадо, ведомое белым козлом с большими рогами. Пастуха видно не было. Стадо прошло мимо, не обращая внимания на маленький лагерь и молящуюся девочку. Вскоре все стихло. Эля, наплакавшись вволю, ударами ног и затрещинами привела своих вассалов в чувство и заставила всех молиться. Когда совсем стемнело, на дороге раздалось пение, и появилось нечто в козьих шкурах. Так как это нечто расталкивало туман и шло на двух ногах, то Эля подумала, что это либо враг рода человеческого, либо пастух. Она удвоила молитвенный пыл, чтобы спастись от дьявола молитвой. Когда Нечто подошло поближе, до молящихся донёсся запах козьих шкур и навоза, что соответствовало приметам, по которым можно было отличить творение созданное по образу и подобию божьему от врага рода человеческого, пахнущего серой. Эля смело вышла навстречу незнакомцу, шедшему твердым шагом человека знающего дорогу и ничего не боящегося.

Детские голоса, читающие молитвы, заставили его остановиться, и подойти к палатке и стоящей возле неё девочке в розовом платье. Эля, хранительница Камино, замёрзшая и поэтому шмыгающая носом, обратилась к незнакомцу по-французски, он промолчал, затем она спросила на кастильском наречии. Молчаливый Незнакомец вздохнул в ответ и вдруг спросил,

–Воды?– глупее вопроса или просьбы нельзя было вообразить, вода была везде, её было много.

–Да,– ответила она по-окситански¹⁰⁴.

Он протянул руку, Эля взяла чашу, предназначенную для причастия, и наполнила её вином, так как запасы питьевой воды закончились и весь отряд пил вот уже третьи сутки вино. Как превратить туман в воду никто тогда не знал. (Нечего винить детей!). Незнакомец выпил большую чашу, предназначенную для причастия всего соборного клира, и ушёл.

Утром стадо так же прошествовало мимо, но уже в другом направлении вверх. Незнакомец также прошествовал мимо, так же выпив чашу вина. Вечером повторилось тоже самое. За ночь им стало хуже. Дети начали кашлять, их стал бить озноб, но найти спасение от сырости они не могли, вокруг не было дров, но самое главное у них не было огнива, чтобы хоть как-то попытаться развести огонь. Они то и дело прижимались к осликам, что бы как-то согреться. Появление незнакомцев или даже диких зверей их уже не пугало, они так обессилили, что чувство страха их покинуло. Ночью в пятницу вдруг вышла луна, и стало так холодно, что одежда покрылась тонкой ледяной коркой. Ослики стали кричать словно прощаясь. Дети помолились и, выпив из чаши для причастия вина, помолившись, простили друг дружке все обиды. И молча приготовились к встрече с Господом. Тут со стороны спуска послышалась возня, шум и глубоко утробное рычание. Две остромордые тени, с горящими глазами показались на дороге освещенной лунным светом.

– Стая! Волки! Вот и всё! Конец!– подумала хранительница Камино.

Вдруг волчья тень, теплым языком облизала её щёки, и радостно тявкнула. Потом появились несколько фигур в плащах, и шляпах, которые быстро собрали лагерь, нагрузили осликов, и бережно подняв детей на руки, начали спуск вниз. Засыпающая хранительница Камино, пред сном только, успела предать самый большой мех с вином самому главному из спасителей, так ей показалось.

Спуск продолжался недолго, всего минут двадцать. Детям, всего-то, не хватило терпения или удачливости, что бы завернув за небольшой уступ горы, увидеть внизу в ста футах селение и провести ночи в тепле, и неге. Горы подшутили над посольством. Ветер, постоянно дувший в северном направлении чуть вверх по склону перевала, относил звуки и запах селения чуть в сторону и дети их не слышали. По этой же причине селяне не могли услышать детей. Лишь запах хорошего вина, которым благоухало дыхание пастуха, заставил их как-то призадуматься. Пастух честно ответил на все расспросы,

– Что в течение двух суток вино ему давала фея в розовом платье. Другой, кто-либо, не мог в начале зимы идти через горы. Это же истина.

Староста вначале не поверил ему, так как стадо было спокойно и пришло все. Фея не польстилась даже на молоденьких ягнят с сочным мясом, которое можно есть без соли. Но на следующий день все повторилось. Староста был вынужден засомневаться. Он, кроме того, засомневался еще и потому, что днями ранее пришли в селение невесть откуда взявшиеся ослики с кожаной упряжью, такой, какой в этих местах никто не делал. Совпадение случайностей; от пьяного пастуха до осликов с богатой упряжью, не давали ему покоя. Он начал волноваться, некая тайна – неизвестность, грозила обрушить обычное течение сельской жизни. Вот именно тайна его и пугала. Староста решил пустить по следу пастуха общинных собак, но пастухи с северного склона взяли их для охоты на кабана. Другая свора была приходской. Староста обратился к священнику с просьбой принять личное участие; молитвой и крестным ходом, в предприятии по возвращении ему покоя, то есть в разрешении этой тайны. И дать приходскую свору для поиска феи в розовом, которая наливает вино большими чашами для некоторых пастухов. (Староста тоже пастух, но пас своих овец, к своему несчастью, в это время на восточном склоне, где трава всегда сочнее). Священник, наотрез отказался, лично искать фею с помощью молитвы и крёстного хода, но приходских собак дал.

–Ну, а вдруг, что, если фея ложь, то вино может быть истиной. То есть божьим даром, дарованным мне, для причастия, на всю зиму. – Думалось ему.

Через день, когда взошла луна, предвещавшая начало зимы и закрытие перевала. Селяне, ведомые только старостой, без священника и его благословления, но с его сворой собак, пущенных вперёд, горы все-таки, и лишняя предосторожность не помешает, в любом случае, пошли вверх по перевалу искать фею в розовом платье. Которую и нашли в полузабытьи в четверти мили от своего селения¹⁰⁵.

Хуже всего пришлось старосте, когда его жена и другие матроны увидели больных детей, ему пришлось открыть все общественные амбары, количеством двух. И дать общинных дров в общинный дом для общей помывки, для оздоровления и отогревания детей. Любые отказы принимались женщинами как бунт, а его женой как нарушения закона Божьего. В конце концов, староста не выдержал и кинул вериги своей власти, – ключи от общинных дверей, жене и сбежал в часовню к священнику, который честной молитвой старался изгнать злой дух в розовом платье из селения.

Священник, во время молитвы, для звучности голоса, каждую строфу святого писания, сопровождал небольшим глотком яблочного вина. Учитывая, количество строк в Писании, своевременное появление старосты, в этот раз, спасло священника от видений, изредка преследующих его на следующий день после молитвенного подвига. Отче благословил, полукопчёную баранью заднюю, правую ногу, (левая, всегда у баранов толчковая, и поэтому жестковата), и лепешку. Кувшин с вином староста нашел сам. Через двадцать минут дуэт праведников распугал всю нечисть на милю в округ.

Ажиотаж и суета вокруг найдёнышей объяснились, прежде всего, тем, что редко кто вообще приходил в селение, а если и приходил, то не имел таких нарядов, в которые была одет эта девочка и её сопровождающие. Приходившие были в основном любо пастухами либо воинами. И те и другие не могли рассказать женщинам Эль Серрат о том, какие наряды носили при дворе графов Фуа или о том в каких нарядах приходили на исповедь к епископу Урхельскому – святому человеку, отъявленные грешницы из общины Сант-Жулия-де-Лория. Пока грелась вода в большом каменном котле, ведь детей надо было отогреть и пока мужчины носили холодную воду из речки, ведь воды нужно было много, так как детей тоже было много. Ослики так же хотели пить и что бы не забыли их, они начали реветь противными голосами и ревели до тех пор, пока не были напоены водой и накормлены.

В общем, пока шли подготовительные работы, женщины из селения Эль Серрат во главе с тётушкой Туше – жены старосты обсудили её первое – розовое платье. Затем, когда вода приспела, и можно было отогревать девочку, они обнаружили еще одно, но цвета неба расшитое золотыми лилиями. Пока пораженные богатством и красотой платья юной путешественницы кумушки во главе с мадам Туше обсудили второй наряд вода почему-то стала холодной. Но тетушка Туше тут быстро нашла выход, она предложила положить девочку в котел и нагреть его, так будет быстрее. С девочки сняли второе платье, нижнее белье не было подвергнуто тщательному обсуждению из–за боязни сварить ребёнка. Дождавшись, когда кожа ребёнка порозовеет, они достали девочку из котла и натёрли медом, смешанным с настоями трав и яблочным вином. Затем они завернули её мохнатую льняную простыню, и укутали в козьи шкуры, и лишь убедившись в том, что от двери не дует, они положили её на лавку, которую придвинули как можно ближе к очагу, в котором тепло тлели угли. Затем они принялись обсуждать её багаж, но уже в пол голоса, что бы не разбудить гостью. Багаж они разложили сушиться на лавки, а часть повесили на стены Большого общинного дома. Занятые феей они чуть не забыли её трёх сопровождающих, которых доверили своим младшим помощницам. Вспомнить об их существовании их заставили тишина, которая стаяла в Младшем Большом доме, предназначенном для молодёжи. Когда немного взволнованные необычной тишиной тётушки открыли туда дверь, они увидели, как молоденькие селянки обсуждали мужские достоинства молодых слуг феи. У девчонок лишь хватило сил раздеть молодых людей, но омыть их и одеть они не смогли, смущение их останавливало. Старуха Жарико, поставленная всем селением следить за целомудрием молодых в Младшем Большом доме была увлечена общим порывом обсуждения нарядов феи и попросту убежала оттуда к своим товаркам,– на минуточку,– как она сказала потом. Оттолкнув смущенную молодую поросль, опытные и зрелые дамы принялись за дело, то есть за лечение трёх молодых путешественников. Правда, надо сказать не каждой из них удалось скрыть похотливый огонёк в глазах. Уж очень хороши были молодые спутники феи. Другими они быть и не могли по определению, правда, ведь????

В конце концов, где-то за час до рассвета все, умаявшись, угомонились, тётушка Туше с товарками, в эту ночь, отказавшись с мужьями разделить постель, остались спать в Большом доме, под предлогом охраны здоровья гостьи. Правда мужья не очень беспокоились таковым поведением, ибо жизнь в горах научила их быть терпеливыми и сносить капризы погоды, равно как и капризы женщин.

–Ещё не известно кто капризней, ветер в горах или ветер в голове красавицы,– любили поговаривать они. Поэтому мужчины, когда суета достигла высшей точки и они стали чаще попадаться под ноги мчащимся туда сюда женщинам и мешать, тем делать добро – лечить путников, потихоньку стали собираться у ворот дома священника, стоящего немного на отшибе рядом с кладбищем. Из приоткрытых окон дома на всю округу неслось,– Тебя бога хвалим! На два голоса. Что давала надежду отверженным обрести приют до окончания ночи здесь

Староста открыл дверь, так как священник мог ходить, только имея третью точку опоры. Шестеро мужчин во главе с мельником прошли в дом и, перекрестившись на святую книгу, достали, кто, чем успел разжиться перед уходом из дома. Оглядев молитвенное собрание оценивающим оком, священник односложно сказал,

– Мало,– перевернул страницу Библии.

Мельник как живущий рядом пошел за еще одним кувшином яблочной настойки, который и принёс через несколько минут, не выпив ни глотка, даже для пробы.

–Все как вымерли, в домах никого не видно, никто не спросил куда иду, куда несу вино, никто не попросил плеснуть в свою кружку для пробы,– сказал он,– объяснив тем самым свой быстрый приход назад.

– Наваждение,– пробормотал священник.

–Давайте-ка братья для борьбы с наваждением прочтём книгу Иова, о верности Богу,– предложил священник и, не дожидаясь согласия, принялся за чтение, не обращая внимания на селян стремившихся нагнать упущенное время и войти в такое же состояние, как староста и священник.

После чтения второй главы все погрузились в глубокий сон. Утром священник один открыл двери храма и совершил один службу, ибо служба свершается, не зависимо от желания или состояния, а по совести и служению. Лишь солнце в зените разбудило селение. Даже овцы так были напуганы ночными действиями, что стояли в овчарне тихо и не разбудили пастуха на рассвете своим блеяньем. Матроны освободившись от пут сна побежали готовить обед. Время завтрака давно минуло. Тетушка Туше осталась наблюдать за сном феи. Вскоре девочка открыла глаза и спросила,

–Где я?

– В Эль Серрате, паррокии Ордино, княжества Андорра, – ответила тетушка.

Девочка, по-видимому, не был полностью готова принять информацию и, замолчав недолго, вдруг спросила по-испански,

–Девиз?

Потом произнёсла,– Кастилия и Леон!

–Virtvs Vnita Fortior, (что значит, Единство даёт силу), – ответила тетушка Туше, что бы не ударит лицом в грязь пред гостьей, надо сказать, это все, что она знала по латыни. И то только потому, что мыла большую сельскую печать, которую хранили в углу под полом в потайном месте. Девочка опять замолчала, потом попросила подробнее рассказать о месте, и о людях. Тетушке показался чудовищным её язык, ей послышалась

– Прсю кажите о жжено муж земли ту. (Прошу вас расскажите о мужьях и жёнах земли этой.)

Немного задумавшись, она ответила,

–Княжество, община, веруем в Христа. Нас много, мы вольные, платим только епископу. Рады людям – честным христианам.

Девочка с трудом разобрала эту тарабарщину где, вместо К, говорили Х, где вместо О, говорили УО. Но когда поняла, она хлопнула в ладошки и попросила есть. Тётушка радостно вскрикнув побежала делиться этой новостью с товарками, позабыв о просьбе девочки. Правда эту новость она сообщила только жене мельника, живущей на другой стороне улицы. И быстро, – через пол часа они вернулись гружёные снедью. Увидя как ребенок стал есть, они расплакались, умиляясь красотой и нежностью ребёнка. До самого вечера селяне заглядывали в окна Большого дома, любуясь красотой девочки.

Вечером все собрались на общинный ужин, где девочка, одетая в синее платье, шитое золотыми лилиями представилась,

–Элеонора Констанца Екатерина де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, дама д. Альбре хранительница Камино, Виконтесса Ордино и Сент Жулии де Лория.

Из всего пышного титула селяне смогли разобрать только виконтесса Ордино и спросили её

–По какому праву она стала главой Ордино, когда у них есть свой староста?

–По праву рождения,– ответила девочка и рассказала свою историю. Сначала её мало кто понял, но когда привели священника и с его помощью, она еще три раза рассказала; о себе, о своей семье, о подлости дома Фуа. О юном, и набожном короле Франции, который беспокоится о безопасном пути для паломников, стремящихся искупить свои грехи у гроба святого Якова. Поэтому он отправил её – хранительницу Камино, установить власть истины и прекратить грабежи людей стремящихся спасти свою душу молитвой и послушанием.

–Видно это промысел Божий пославший красоту к нам, мы не грабили паломников, а взяли у графа Фуа плату за провод его войск через горы. -Ответил староста за всех.

–Ведь паломники с мечами не бывают?– спросил её староста.

Этот вопрос, почему-то развеселило селян из Ордино. Пока те смеялись несколько раз, задавая друг – другу этот вопрос на разные лады. Элеонора велела принести её геральдический щит и библию. Когда верный оруженосец принёс просимое. Она встала и сказала.

– Вы жители общины Ордино доказали мне, что не грабили паломников, поэтому я хочу услышать клятву в верности Вере.

Староста жестом руки остановил нарастающий гул недовольных голосов, затем спросил.

–Если мы дадим тебе клятву верности, что дашь нам ты?

– Я сообщу своему брату королю, что вы добрые христиане, и он даст вам законы защищающие слабых. Я сообщу своим сестрам в монастырях, что вы добрые христиане и они будут молиться за вас и просить папу о вас. Я скажу купцам, что вы добрые христиане и купцы привезут вам много товаров, ибо торговать лучше с добрыми людьми.– Ответила Элеонора. Хранительница Камино.

– В знак того, что король послал меня сюда, я предаю вам его подарок два ослика гружёных товарами, а для церкви я привезла чашу для причастия и вино из города Кагор,– продолжила она.

Староста взмахом руки остановил гул одобрения и сказал,

– Мы живём не одни, нас семь общин, и тебя взаправду направили не только к нам, поэтому мы подумаем над твоими словами, и мы не будем решать за других, у нас говорят – «никто же и в правду не решает, когда ужинать соседу».

Правительница Камино согласилась с его словами, её же согласия так никто и не спросил. Однако ослики были разгружены и накормлены, её вещи ей вернули высушенными, а, кроме того, её кормили такими вкусными сырами и пирогами, что ей и уходить никуда не хотелось.

На следующий день гонцы был отправлены в остальные общины принципата Андорра, а самый главный на коне, для важности и быстроты передвижения, к архиепископу Понсу де Виламуру в славный город Сео-де-Уржель. Все гонцы вернулись к вечеру того же дня, кроме посла уехавшему к епископу. Посол остался на ночь не потому, что не успевал вернуться до захода солнца в Ордино, нет, он остался там для важности, и поднятия авторитета принципата в глазах жителей урхельской долины. Ну, какой же ты посол независимой страны, если все дела делаешь за час или два? Ну и, кроме того, ему просто захотелось узнать какие новости есть в мире, что бы потом пересказать их селянам, ведь когда еще выпадет такой случай приехать в Урхель, да еще за счёт принципата. Андоррцы, как и все Баски прижимисты.

На следующий день к вечеру представители общин – паррокий, вигье, начали собираться в большом доме. Каждый из прибывших счёл своим долгом выразить; свою признательность за визит хранительницы Камино в принципат Андорру и своё восхищение её красотой и смелостью. Это выражалось в том, что входивший представитель – вигье, оставлял рядом с её щитом горшочек с мёдом и гусиным жиром. А восхищение красотой проявлялось в длительном поклоне, который позволял ему рассмотреть девочку подробнее. Восхищение смелостью выражалось длительными вздохами, восторженными возгласами и взмахами рук.

Хранительница Камино восприняла это как должное и пыталась хмуря брови, придать своему виду важность, но большие серые глаза так сильно сияли любопытством, что брови то и дело удивлённо вскидывались вверх, и важность улетучивалась не оставляя и следа.

После прихода пятого вигье, по-видимому, из паррокии Сент Жулии де Лория потому, что он очень долго смотрел на герб Элеоноры, сравнивая его с чем-то нарисованном на дощечке, как то само собой началось совещание. Предводительствовал на нём староста Эль Серрата по совместительству первый синдик принципата. Синдик должность главная, но не важная синдиками были поочерёдно вигье паррокий, если конечно вигье соглашался нести еще и обязанности синдика. К слову не так их и мало было. В миру староста не согласился бы с этой морокой, но тут он был просто обязан быть главным, это ведь он принимал гостей и он созвал совет. Он, вкратце объяснив, в чем дело, потребовал от каждого вигье мнения об этом деле.

Но староста Сент Жулии де Лория вдруг сказал по-испански,

– Лучше пусть посол сам расскажет о цели. Вигье Ордино, он же староста Эль Серрата, пересказал хранительнице просьбу вигье Сент Жулии де Лория на своём ужасном французском. Как потом рассказывали все присутствующие, вспоминая это собрание, тут случилось маленькое чудо. Девочка вдруг ответили на испанском,

– Дон Вигье Сент Жулии де Лория, я Элеонора Констанция Екатерина де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, дочь Альфонсо VIII короля Кастилии, дама д. Альбре, Виконтесса Ордино и Сент Жулии де Лория, была послана Роже Бернаром II графом де Фуа, по прозванию Великий в принципат Андорра для охраны паломников, идущих в Сант Яго де Кампостелло, от неверных разбойников, так как я была назначена своим дядей королём Альфонсом IX Леонским¹⁰⁶, Хранительницей Камино – пути паломников. Защищать паломников мой дочерний долг, как дочери короля, так и дочери нашего Спасителя. Граф Фуа послал меня в княжество Андорру по просьбе короля Франции и его матери, моей старшей сестры Бланки Кастильской. Король помнит грамоты данные принципату его предками и императором Карлом и не хочет нарушать их. От вас он требует того же.

Затем она повторила тоже самое по – окситански и по-французски. Вигье склонили головы в знак того, что поняли сказанное и в знак уважения к особе Хранительницы Камино и её предкам. Затем слово взял опят вигье Сент Жулии де Лория, он спросил,

–Чем Ваша высокая особа докажет праведность своих слов?

– Я пришла сюда без провожатых, меня вела святая Богородица, через земли Фуа, потом в горах меня вел святой Николай, а спас святой Спиридон. Вот мои доказательства! И еще!!! Вы многих видели пришедших в ноябре к вам в долину?

Вигье приклонили головы в знак своего согласия с доводами Хранительницы

Однако вигье Сент Жулии де Лория, снова встал и спросил,

–Не могла ли высокая гостья доказать своё высокое положение вещами, соответствующими её высокому положению?

– Дон видно думает, что дочь короля Леона Альфонса, забыла обычаи своей родины и не привезла своим подданным подарков, в знак своего расположения к ним?? Вы дон вигье Сент Жулии де Лория так думаете? Ну, что ж, это не так. Во дворе стоят два ослика груженые подарками – шелковыми тканями по два локтя на паррокью, и сосудами для причастия на каждую паррокью по сосуду. А так же король Франции лично вам шлёт по паре медных подсвечников, опять каждой паррокье по паре. От себя лично я привезла мех вина из города Кагор, из монастыря, где проживала, неся послушание.

Эта маленькая речь сопровождалась тем, что служки распаковывали перемётные сумы и отдавали каждому прибывшему вигье по комплекту подарков, в конце они выставили на стол, вокруг которого располагались вигье мех с вином. Тут возникла некоторая неловкость, вигье паррокии Сент Жулии де Лория первый протянул подаренный сосуд для причастий к меху с вином, не двусмысленно давая понять, что ему хочется испробовать последний довод Хранительницы. Староста Ордино успел только спросить,

– А!!! Остальные как?

– Чего?– удивлённо переспросил он. Затем, перемигнувшись со священником, изрёк ,– Sero venientibus ossa¹⁰⁷!

И решительным движением вскрыл мех. Вино, видно долго томившееся в заключение, радостно вырвалось наружу кроваво красной струёй, неся летний аромат долины реки Ло. Староста, несмотря на возраст и тот факт, что одной рукой он держал мех, ловко подставил сосуд ля причастия под струю и мигом, наполнив его, сразу отправил драгоценное содержимое в рот. Он успел наполнить бокал еще раз, потом был оттеснен другими Вигье. В следующий раз, он смог наполнить свой бокал, только при помощи священника, минут через тридцать скрытой борьбы с другими жаждущими вигье, но от этого не менее упорной.

Как только вино кончилось, а это случилось через полчаса после начала процесса начатого вигье Сент Жулии де Лория. Опустив разом, бокалы уже пустые, вигье с поклоном стали пробиваться к выходу из большого дома. У порога они останавливались и с поклонам приседали, выражая признательность Хранительнице Камино, но не Виконтессе Ордино и Сент Жулии де Лория. Если бы они выражали свою признательность виконтессе, то они бы сначала целовали подол её платья, стоя на коленях, а уж потом кланялись при выходе из высокого собрания. По правде сказать, собрание не закончилось, оно просто переместилось на площадь, где уже во всю шла подготовка к продолжению уже общего собрания, всех жителей общины Ордино. Для этой цели был убит бычок трёхлетка по имени Климент, или просто Кли. Проблема была в следующем, жители Ордино любили своих бычков. Быки паслись отдельно от стада, каждый в своей маленькой долине. Иначе они бы перебили бы друг-друга в выяснении отношений кто сильнее, и имеет право на всех коров пароккии. Быков было четыре. Два шестилетки, один двухлетка и трехлётка Кли. Шестилетних быков бить не стали, мясо твердое и вонючее. Обязанности свои они исполняли хорошо и могли исполнять их еще лет шесть. Двухлетка еще был мал и тощ. Вот так судьба бычка с именем Климента была решена в силу обстоятельств. Его забили на рассвете еще до начала торжественного заседания. Сноровисто и быстро пастухи очистили требуху от грязи и кинули в котлы с кипящей водой. Через часа два туда же полетел и следующая порция сбоя. К окончанию официальной части все уже было готово и бульон и требуха. Тетушка Туше, руководившая женской половиной Ордино, умело накрыла стол для важных гостей, и только тогда, когда последний вигье вышел из большого дома и сел за стол, она выставила на стол три кувшина с яблочной настойкой. Что доказывало её ум и прозорливость. Правда увидя как её муж вышел, не совсем твердо, стоя на ногах, она в сердцах обругала его. Ну, кто же мог знать про дар виконтессы так, что ругалась она зря, но простим её, она же просто женщина.

Требуху съели быстро, так же быстро осушили и кувшины, к концу торжественного завтрака прибыл посол из Урхеля, в сопровождении посла из Ордино. Посол привёз в дар от архиепископа два бурдюка молодого вина и благословление. Потом прибыли вигье из Канилье и ла Массана. Эта троица с опозданием пошла, выражать свое почтение хранительнице пути Камино, а представитель Урхельского епископа падре Гильем Арно де Монтеферьер выразил полное почтение виконтессе. Сказывалось его происхождение из благородных. Девочке – виконтессе пришлось все повторить вновь прибывшим, но вместо кагорского вина тем пришлось довольствоваться местным яблочным. Тут выручил падре, он приказал открыть привезённый им бурдюк с вином и наполнить бокалы. Конечно, это был не кагор и цвет так себе, мутноватый, но это было вино, и это был знак внимания, и признания со стороны духовного владыки Андорры. Хотя слово владыка Андорры, к Андорре не подходит, у Андорры не было владык. Все подняли кубки в знак почтения друг к другу. После ритуального осушения кубков, опоздавшая троица, выйдя из большого дома, присоединилась к пирующим точнее к обсуждающим политическую проблему патрициям. Такими важными выгладили вигье, словно патриции только что пришедшие на обеденный перерыв из сената. Им, как опоздавшим пришлось довольствоваться только языком и печенью. Падре и тут оказался на высоте, он незаметно от Тетушки Туше пронёс под сутаной мех с остатками вина, и честно после молитвы, вполне краткой и искренней, поделился им с другими заседающими. Консенсус и, правда, были восстановлены. Насытившись за обильным завтраком вигье, дружно встали и пошли на обедню, куда была приглашена и владетельная особа. Крупные вопросы нужно обсуждать после общения с Всевышним. Это золотое правило спасало Андоррцев от многих ошибок и позволяло им сохранить волю.

Служба прошла торжественно, новые подсвечники стояли в алтаре и радовали глаз своим блеском, чаша была наполнена вином, и использована по прямому назначению. Элеонора стояла на коленях, опираясь на щит, два пажа в синих курточках поддерживали её нежно за руки. Многие искренне прослезились, глядя на это. После,– Аминь,– все вышли из церкви в молчании, некоторые тихо вздыхали и крестились. Такого благовейного отношения к службе, среди своих верных прихожан, священник Ордино наблюдал первый раз за десять лет службы.

Благоговейная тишина повисла над Эль Серратом, все селяне разбились на маленькие, перешептывающиеся между собой группы людей, между, которыми бродили неприкаянные вигье. Стоило одному остановиться возле группы шептальщиков, как группа переставала шептаться и чинно, и медленно перемещалась подальше от любопытствующего вигье. Вскоре после нескольких часов спонтанных перемещений вигье оказались окружёнными селянами, и блокированными посреди площади, уйти им не было никакой возможности. Понемногу шёпот стал затихать, и над площадью опустилась тишина, не сулившая ничего хорошего окружённому начальствующему меньшинству.

Еще несколько часов такого ожидания могло привести к тому, что молчание вигье будет расценено, как неуважение вигье к воле большинства собравшегося тут на площади вольных людей, которые собрались для того что бы выслушать волю вольных людей из уст наиболее мудрых и представительных вольных людей. То, что вигье – эти самые умные и самые представительные вольные люди не могли предположить, что захотят от них услышать другие вольные люди Андорры, как-то других вольных людей и не беспокоило. Не беспокоило потому, что для волнений и волеизъявлений и существовали вигье. Для других целей они по большому счету вольными людьми и не использовались, так как было себе дороже. К примеру, у вигье никогда не спрашивали про погоду и войну, так как вероятность ошибок в ответах была настолько великой, что порой одна паррокья готовилась к зиме запираясь в домах вместе со скотом, чтобы тот не померз на пастбищах, а другая собиралась в поход к соседям за молодым окотом, на пастбища, через перевал, занесённый снегом.

Староста Эль Серрата не стал доводить молчание соратников до опасной черты, за которой следовало позорное изгнание с должности вигье, за неуважение к вольному народу по указанной выше причине, и как истинный староста знающий мысли и чаянья своих избирателей он спросил у соратников.

– Друзья, что говорит ваше сердце об этом случае?

Вигье Андорры ла Велья ответил,

– Сердце радуется доброте наших друзей из Ордино.

– Правильно ли мы поступили, оказав помощь посланцу короля?– продолжил староста Эль Серрата.

– Это дело ваше и паррокии Сент Жулии де Лория. Путь Камино идет по вашим землям. Других земель в грамоте короля нет. – Ответил вигье Андорры ла Велья.

– Может ли Андорра ла Велья, закрыть путь Камино?– продолжил староста.

– Наши права вольных людей подтвердил император. Вольные люди не откажут в помощи страждущим путникам. Вольный человек неволить не может!– ответил вигье Андорры ла Велья.

– Значит, вольные люди Андорры согласны с тем, что король даровал нам титул виконства?– спросил староста.

– По закону каждый вигье скажет волю своей паррокии, тут, при всех, и, если он ошибётся, то будет изгнан,– ответил вигье Андорра ла Велья.

Первым ответил вигье Сант Жулия де Лория,

– Да,– и в знак доброй своей воли принёс ей зелёную ветку сосны.

–Да, – ответили другие вигье, и каждый принёс ей в дар по веточке.

–Да, – ответил падре Гильем Арно де Монтеферьер и осенил её крестным знамением, а еще в знак восхищения её смелостью и красотой подарил ей красивый синий цветок, названия которого, она так и не узнала.

Эля стояла не зная, что делать дальше ей еще никогда не приходилась принимать клятву верности от своих подданных. Да и было ли это клятвой верности, она не могла понять, по виду это действо скорее напоминало какое-то судилище, где возможно судили её.

Над площадью опять повисла тишина. Вигье тоже не знали, что делать дальше. После таких ответов, как правило, епископ предлагал поцеловать своим подданным вольным людям, в знак верности перстень, но он же лицо духовное, а тут девочка. Может поцелуй её перстня оскорбит её и нанесёт урон её чистоте и невинности? Как она потом опозоренная выйдет замуж? Все замолчали, обдумывая выход из этой неприятности. Потому, что никто из вольных жителей принципата, своим неприличным поцелуем, не хотел ломать судьбу такой красивой правительнице.

Прервать тишину, и тем самым взять всю ответственность на себя, решился посланник епископа Падре Гильем Арно де Монтеферьер. Он с поклоном обратился к виконтессе,

–Желает ли сиятельная госпожа принести клятву верности своим подданным, – свободным людям?

Может любой другой рыцарь или барон, задумался над словами клирика, который предлагал ему, служить своим подданным на равных правах, исключая обязательные повинности в пользу синьора, но Виконтесса, еще не обученная жизнью к ложным клятвам, сказала, что лежало у неё на сердце.

– Я Элеонора Констанция Екатерина де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, дочь Альфонсо VIII короля Кастилии, дама д. Альбре, Виконтесса Ордино и Сент Жулии де Лория, клянусь служить вольным людям паррокий Ордино и Сент Жулии де Лория с благодарностью за их христианские добродетели, так же как они будут служить мне.

Произнеся эти слова, она положила руку на библию и осенила себя крестным знамением.

–Мы согласны считать тебя нашей виконтессой и принять на себя обязанности подобающие виконству, определенные Богом, исполняемые королём и тобой, – ответили вигье Ордино и Сент Жулии де Лория на клятву своей владетельной госпожи. Ответили в унисон вигье, так же положив руки на библию и осеняя слова, своей клятвы крестным знамением, в знак честности своих слов. После слов вигье, все присутствующие граждане Андорры осенили себя крёстным знамением и прочитали краткую благодарственную молитву, как их учил в проповедях священник.

Сам же священник Эль Серрата, еще Минут пять, после клятвы, молча, сосредоточенно что-то скрипел пером на листке пергамента. Ему никто старался не мешать так как он еще исполнял обязанности секретаря общины, и вел всю летопись и делопроизводство своего прихода. Вот и сейчас он был занят тем, что составлял договорную грамоту между Виконтессой и её подданными.

Как только последнее,– Аминь, было поставлено на листе пергамента, он разжёг свечку из красного воска. Ловко, несмотря на ветер, капнул воск точно на ту часть документа, где находились подписи высоких договаривающих сторон, не задев ни преамбулы, ни основного текста. Затем он приложил свою церковно-приходскую печать на красную восковую кляксу и быстро повторил операцию, поставив кляксу для печати представителя епископа. Представитель епископа картинно приложил перстень с арагонским крестом. Но поистине высочайшее мастерство, в подготовке документа, священник проявил тогда, когда подготовил пять мест для приложения печатей представителей остальных пяти паррокий. Вигье чинно, как и подобает народным представителям, несущим всю тягость ярма государственного устроения приложили каждый по печати. Подданные поклоном попросили сделать тоже и свою госпожу, но у неё не оказалось печати. Опять возникло некоторое замешательство. Пронёсся шепот,

– Надо послать за герольдом, чтобы спросить, как поступать в таких случаях.

Учитывая, что до ближайшего герольда путь закрыт до апреля следующего года, все как-то приуныли. Священник Эль Серрата предложил, как ему казалось, наиболее приемлемый выход.

– Пусть Сударыня даст прядь волос и приложит палец к воску.

Представитель епископа кивнул головой в знак согласия. Маленькая виконтесса имела очень редкий цвет волос, который мы в наше время можем увидеть лишь на картинах Тициана, такие волосы тогда назывались,– золотой волос львицы. Конечно в Андорре, где большинство населения имело цвет волос вороньего крыла, найти вторые такие яркие волосы было трудно, и поэтому можно было не опасаться подделки. Глядя на представителя, вигье, сами не понимая до конца, что делают, опустили головы в знак согласия.

– К этому священнику надо присмотреться, умных людей очень мало. Как ловко в соответствии с писанием он нашел выход, такого умницу надо в совет епископства. – Подумал падре Гильем Арно де Монтеферьер.

Паж торжественно срезал прядь волос, ножницами для стрижки овец, других в Андорре просто не было. Он торжественно передал срезанную прядь священнику, тот положил волосы на пергамент, поднёс свечу и воск капнул на прядь, не теряя ни секунды, иначе воск затвердеет, Виконтесса, приложив указательный пальчик к пергаменту, и морщась от боли, вотировала просьбу своих вольных подданных, принять их под своё покровительство. Так вольные люди Ордино и Сент Жулии де Лория стали гражданами одноимённого виконства, то есть виконства Ордино и Сент Жулия де Лория, а Элеонора их госпожой и верховным судиёй представляющих их интересы перед королём и Богом.

Так в два часа по – полудня, 8 числа, месяца ноября, в пятницу, на собор архистратига Михаила,¹⁰⁸ удачно закончилась миссия, дочери Альфонсо VIII короля Кастилии, Элеоноры Констанции Екатерины де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, дамы д. Альбре, Виконтессы Ордино и Сент Жулии де Лория, по исполнению своей главной обязанности, дарованной ей небом, а именно обеспечения безопасности паломников на землях вольных людей принципата Андорры. Священник Эль Серрата, что бы не вводить в искушение голодных граждан, андоррцы не любили долго поститься, вместо торжественной мессы, в честь заключения конкордата, прочел краткую молитву и простым крёстным знамением поставил точку в официальной части собрания.

Вздох радости пронёсся над площадью, все присутствующие разом принялись осматривать свои ножи, пробовать на палец их остроту и в нетерпении переминаться с ноги на ногу, в ожидании знака к началу всеобщей трапезы. Бык был расчленён и давно уже готов к поеданию. Костры разложены, камни накалены.

Тут необходимо рассказать, почему нетерпение, в общем-то, спокойных жителей Андорры, вырвалось из глубины души вздохом радости. В то время, как правило, большие праздники, проводились под открытым небом, так как не было больших зданий, которые смогли бы вместить, ну скажем сотню другую человек. Именно столько собралось на площади Эль Серрата. От долгого стояния на ветру все присутствующие испытывали неудобство. На дворе стоял ноябрь, пусть и не зима еще, но все-таки горы и поэтому было довольно холодно плюс 8 по Цельсию. Гостям и хозяевам хотелось согреться. Но главное в том, что камни уже накалились. Конечно, речь идет не о простых камнях, а о тех, которые служили вольным людям и представляли очень ценный инструмент в быту горных жителей. Эти камни были плоскими и имели в диаметре около фута, при толщине от двух до трёх дюймов.

Такие камни, в те времена, использовались жителями паррокии Ордино равно как и паррокии Сант Жулии де Лория, да и всей Андорры для приготовления пищи. Железных сковородок тогда в Андорре не было. Каменные сковороды были редки. Глиняные сковородки хрупки и поэтому недолговечны, особенно когда идёшь в горы. Кушать же горячую пищу в холодных горах хотелось всегда, поэтому андоррцы носили с собой плоские камни заменявшие им сковороды. Каждый андоррец знал свой камень «в лицо» и не отдавал его другому человеку никогда. Андоррцы могли поделиться последней лепешкой, но не камнем, на котором эта лепёшка была выпечена.

Камень клали в костёр на угли, ждали минут десять, если надо было приготовить ячменную лепёшку, если же мясо, то тогда ждали минут двадцать.

Когда церемония началась, на площади разожгли костры, дрова превратились в угли уже ближе к обеду. Потом каждый присутствующий андоррец положил в угли свой камень. Необходимых двадцать минут прошло тогда, когда Элеонора приложила свой палец к грамоте, если – бы священник начал бы мессу, а это часа два, то угли прогорели – бы, а камин остыли, и нужно было бы начать все сначала, но это пол беды. Беда в том, что дрова кончались, послать за новой партией было некуда – горы.

Вот теперь, когда было все готово, андоррцы по – старшинству стали подходить к расчленённой на четыре части туши быка. Одну заднюю ногу опытная хозяйка эль Серрата,– тетушка Туше на глазах у всех, отнесла в общинный ледник со словами,

– Пастухи вернуться, им тоже отпраздновать захочется.

Ей никто не посмел возразить. Затем к другой, оставшейся задней части подошли дети со своими маленькими ножами и, помогая, друг дружке, старшие младшим, отрезали по куску мяса длиной в пол фута и толщиною в два, три пальца. После дети, так же подошли к столам, где в деревянных мисках находились; насыпанная горкой соль, мука, в более глубоких мисках был налит яблочный уксус, винный уксус, и черный перец, сказывалось близость мавров, где специи не были в дефиците. Каждый ребенок обмакнул свой кусок в ту приправу, которая была ему по вкусу, некоторые из-за любопытства смешали все приправы воедино и вымазали этой жижей свои куски, им никто не посмел помешать. Андоррцы раз и навсегда решили для себя, что ребенок должен сам обучиться всему, взрослые же должны только направлять его и беречь от глупостей и грехов, совершаемых по незнанию. Дети важно, опять же самостоятельно положили каждый по куску мяса на свой камень. Вот только тогда тетушка Туше, с товарками оттеснили немного детей от огня, не дай бог ребенку обжечься, и быстро переворачивали куски с мясом, что бы они не подгорели и прожарились хорошо, что бы дети не страдали от тяжести в желудках. Так же под её руководством водой в отношении один к трём, было разбавлено яблочное вино для потребления его детьми. Через десять минут дети, под наблюдением взрослых, сидели у костров, но на безопасном расстоянии, куда не долетали искры, но было еще тепло и ели мясо, добрым словом вспоминая Климента бычка и человека, по незнанию. Как только дети отошли от бычка, так сразу подошли многодетные мамы, им ведь нужно было смотреть за детьми. Потом старики, им ведь нужно было самое мягкое мясо, зубы не у всех были в сохранности,– возраст. Потом, за дело принялись мужчины, и в самом конце к останкам быка были допущены вигье и виконтесса. Вигье знали, что у виконтессы нет своего камня, а отсутствие своего камня расценивалось андоррцами как неприличный проступок. Чтобы выйти из затруднительного положения священник принёс из дома четыре глиняных миски покрытых глазурью с арабской вязью. На мисках священник процарапал по кресту, что бы было видно, что это христианская посуда. Эти сосуды в количество трёх штук сохранились, их можно увидеть в старой церкви Эль Серрата.

Класть на угли такое сокровище никто не решился и поэтому каждый вигье отрезал от своего им лично приготовленного куска мяса половину, для неё, и её свиты. Это мясо было положено в глиняные миски и обильно приправлено горными травами. Эля смогла съесть только два кусочка нежной говядины, как её сморил сон и она, задремав, чуть не упала головой в свою миску. Староста эль Серрата успел подхватить её и осторожно отнёс в большой дом, куда вскоре прибежали; тетушка Туше и её подружки, для исполнения вечернего туалета своей госпожи. Они раздели её и положили в нагретую постель, и остались там до рассвета в качестве охраны. Вот именно с этих пор в Андорре появилась женская гвардия.

Праздник закончился только во вторник……

Виконтесса осталась в Эль Серрате, так как горные переходы в сторону Франции были завалены снегом.

Как говорили пастухи,

– До середины апреля лучше и не думать идти туда.

Под опекой тетушки Туше ей некого или нечего опасаться. Тетушка вырастила двух сыновей и уже нянчила трех внуков, причем самый старший был ровесник Эли. Она уже недели через три пребывания виконтессы в Ордино, называла её своей внучкой. Соотвественно и берегла она её так же. Элю и её свиту разместили в большом доме, но поставили там перегородки между очагами. Получилось очень удобно и функционально Эллины апартаменты располагались в дальнем восточном конце дома, где был малый очаг. Деревянными перегородками отделили пространство для Эли площадью восемь на десять футов, причём очаг находился у капитальной стены строго посередине. Правая сторона, где не было окна отведена под спальню, там поставили кровать. Казна виконтессы находилась под её кроватью там же и ночной горшок.

Левая сторона с окном, была предназначена для приемов, там стоял табурет, предполагалось, что виконтесса будет принимать своих подданных сидя, а они соотвественно будут стоять. Окно по случаю зимы было закрыто ставнями и света не пропускало. Для придания большей торжественности тронной зале на закрытое окно тетушка Туше навесила платье виконтессы, получилось очень торжественно и мило. Вся остальная свита разместилась в большом доме на лавках, расставленных вдоль стен. Большой очаг давал много света и тепла так, что никто и не жаловался. Молодая прислуга вскоре перебралась в дома, где были дочери на выданье,– на смотрины. По тогдашним обычаям не возбранялась на смотринах жить молодым вместе, без венчания. Так сказать в пробном браке, который, как правило, заключался после помолвки. Молодые вели с родителями общее хозяйство, спали вместе, а если девочка вдруг начинала, носить животик, то все считали это счастьем и молодых венчали в церкви. Ну не рождаться же дитю без папы, когда войны и мора нет. Зимой подобные казусы случались не редко. Церковь в лице архиепископа и священника относилась к этому с пониманием, и вообще не считало этот обычай греховным.

Чтобы маленькой виконтессе не было страшно и скучно от одиночества, тетушка Туше просто стала жить у неё в большом доме, куда вслед за бабушкой потянулись её внуки. Она лишь изредка наведывалась в свой дом, доверив его ведение своим невесткам. Староста-муж особо не возражал, так как это давало ему возможность гораздо чаще, чем при присутствующей дома жене, посещать вечерние мужские службы у священника. И распевать гимны, рассуждая о необходимости введения в Андорре готского обряда.¹⁰⁹

В январе виконтессу пригласили в Сант Жулию де Лория для обоюдного ознакомления. Тётушка её одну не отпустила и отправилась с ней тем более, что там жила её свояченица. В Сант Жулии де Лория они прожили полтора месяца и вернулись домой в середине февраля с подарками. Священник Сант Жулии де Лория сочинил несколько месс для виконтессы, которые долго пользовались успехом и были включены в качестве образцовых, в пособие для священников, самим епископом города Урхеля!!

Роже Бернар II де Фуа Великий не получая никаких известий о судьбе Элеоноры Констанции Екатерины де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, дамы д. Альбре хранительницы Камино, Виконтессы Ордино и Сант Жулии де Лория, испытывал чувство радости и начал тихо готовиться к войне против Андорры и епископа Урхеля. Для начала боевых действий нужен был повод, и он принялся искать его. С середины феврали по апрель месяц его стряпчие искали в архивах упоминания о недоимках и об оскорблениях нанесённых андоррцами их величеству. Но все тщетно. В конце концов, он просто приказал своим людям выйти и собрать дань с Андорры в мае месяце, вместо октября. Что было преступлением, так как налоги собирались осенью после сбора урожая. Сбор осеннего налога весной означал, что осенью собирать будет нечего, и служил поводом к восстанию против власти богопротивного синьора.

Через недели три посланные слуги вернулись и сообщили графу, что Элеонора Констанция Екатерина де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, дама д. Альбре хранительница Камино, Виконтесса Ордино и Сант Жулии де Лория запретила давать означенную дань ему, так как она распорядилась отдать её паломникам идущим Камино, для пропитания. Граф стойко перенес новый удар судьбы и по совету своего духовника отложил вмешательства в дела Андорры на неопределенный срок.

Видя, что поползновения графа на права андоррцев получили достойный отпор, другие паррокии начали задумываться о введении власти виконтессы и у себя. Для этой цели они собрали общее собрание в Андорре ла Велья. По итогам, которого было принято решение, отправить послов к королю Франции и к графу Урхельскому, с уведомлением о желании Андоррцев основать свою династию,– Андорра де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья во главе с виконтессой Ордино и Сант Жулии де Лория, которая по милости божьей, и по молитвам андоррцев, должна называться,– Элеонорой Андорра де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья первая. Все бы сложилось, так как и хотели андоррцы, потому, что королю Франции Андорра была не очень и нужна. Он своих целей,– умиротворения Окситании уже практически добился. И епископу Урхельскому тоже воевать с княжеством не с руки, арабы все еще находились на Пиренейском полуострове и порой наносили чувствительные удары по войскам благочестивых государей. Так бы и появилась в истории Европы ещё одна династия, но обстоятельства не позволили этому случиться. В 1231 году графом Урхельским стал Хайме первый Завоеватель, по совместительству носящий корону Арагона. Он не мог позволить возникнуть еще одному центру государственности на данной ему богом территории в управление. Гонцы с письмами, о невозможности приятия волеизъявления андоррцев, были направлены к королю Франции, Папе римскому. Бланке Кастильской,– королеве матери, не надо было объяснять, где Арагон граничит с Кастилией и Леоном, поэтому из Нормандии, где находился в это время двор, Элеонору вежливо, но настоятельно попросили вернуться ко двору под предлогом, что «тетушка соскучилась». В 1233 году она вернулась к королеве, весь путь её из Андорры в Иль де Франс был устлан восторгами простых людей до которых дошёл слух о Элеоноре Справедливой и её правлении во время, которого святые сходили с небес на землю, что бы увидеть благочестивую деву – государыню.

Её прибытие пришлось, как нельзя кстати, король остро нуждался в своих людях на местах. Буквально в день её появления при дворе заканчивалось дело графа Тибо шампанского, – трубадура. Суть его, как такового состояла, прежде всего, в том, что вассалы графа, – бароны принесли ему оммаж в виде копий и мечей. После чего выгнали его лесничих и его кастелянов с территории графства. Граф, естественно, укротить своих подданных сам не мог, ибо это были вооружённые подданные, и он зависел от них больше, нежели они от него. Вследствие чего он и вынужден был просить помощи верховного своего сюзерена – короля. Король, вернее королева мать не отказала своему верному вассалу, рыцарю и родственнику. (Королева мать Бланка, будучи старше Тибо шампанского на тринадцать лет, доводилась ему двоюродной тетей.) Ей нравились стихи племянника, которые он посвятил ей, еще при жизни её мужа Людовика VII Льва, не убоявшись гнева живого мужа.

«Вот я решился у нее спросить

Довольно нежно и довольно прямо,

За что теперь я удостоен

Совсем другого взгляда.

В ответ она мне с ходу

Твердит, начав смеяться:

Я не могу вас слушать,

О, сколько ж можно петь.

Ко мне подходит ближе, и я молю:

– О, сжальтесь. –

Она в ответ с улыбкой,

Смахнув слезу, мне шепчет:

– Не говорите, сударь, об этом никому…»

Впрочем, эта помеха вскоре была устранена, король помер в 1226г., как говорили не без участия верного рыцаря, его верной жены Бланки,– Тибальда (Тибо) шампанского. Впрочем, это сплетни, граф нежно любил её и всегда оберегал её, и её сына от баронской вольницы, и императора. Бланка помнила добро, особенно тогда, когда это добро помогало увеличить земельный фонд казны государства и особенно домен короля, то есть её сына. По её настоятельной просьбе сын дал графу войско, и мятеж был благополучно подавлен. Никто из зачинщиков не был казнён, и ни одно поместье или замок не был разграблен, ибо так повелел всемилостивейший король. Бароны, пользуясь безграничной милостью короля, выпросили себе прощенье и были прощены, даже более того, король разрешил им принести клятву верности и ему, чтобы он мог всегда защитить их от произвола графов шампанских, что бароны с радостью и сделали. До их светлых голов только через полгода дошло, что принеся клятву королю, они стали его подданными и стали жить по его законам, распрощавшись с половиной своих привилегий. Но было уже слишком поздно, во всех замках Тибо шампанского стояли королевские гарнизоны. Осталось только решить проблему с легитимизацией управления новой королевской территорией. Дело немного осложнялось тем, что помимо графа Тибо на эту землю претендовала его кузина королева Кипра, которой не хотелось быть лишенной наследства. Она попросила 40 тысяч ливров отступного, что король ей и дал. Он, ведь как верховный сюзерен по закону и так ей должен был отдать приданое, либо деньгами, либо землёй. Король выбрал деньги. Теперь Тибо должен был не кузине, а королю, так как средства кузине по закону и по совести должен был выделить он, а не король. Тибо этого не сделал, посчитав, что Крит далеко и крестоносцам и так там хорошо возле гроба Господня. Да, Крит был далеко, и королева не могла вернуть своё приданое, но король близко и королевские войска стоят в его замках, и от желания графа, отдавать долг или не отдавать, мало, что зависело. Так как это всегда бывает с честными и благочестивыми людьми, король обогатился взяв, по закону, под свою руку графства Блуа, Шарт, Сансерр и виконство Шатоден, а в замках Брей и Монтеро, он оставил свои гарнизоны.

Если с графствами было более и, или менее ясно, кого ставить во главе их, то с замками не очень. Так как графство это земля, а земля это урожай и еда, а замок это укрепление без земли и естественно без еды. И, что бы замок исполнял свое предназначение, представителя власти короля на данной территории, ему, – замку, нужен был управитель, который смог бы окрестных синьоров обязать нести продуктовую повинность в пользу короля и обеспечить замок провиантом. Снабжать королевские гарнизоны провиантом, естественно лучше, без угрозы применения военной силы. Идеально было бы основать в замках аббатства, но чрезмерное увеличение церковного, не облагаемого налогами, земельного клина, в центре королевских владений, не совсем подходило набожному королю. В этой обстановке появление бедной, но уже известной родственницы было подобно манне небесной. Король своим именным указом обязал вассалов замка Брей беречь хранительницу Камино, взамен он милостиво разрешал им отправиться в паломничество к гробу святого Якова в любое время. И это действительно королевская милость, ибо крестьян не отпускали во время работ порой даже в церковь, а рыцарь не мог уйти с военной службы. И если кто вдруг занемогал от грехов, то не мог в это время, идти за спасением к гробу святого Якова. Теперь же, после королевской милости, любой болезный мог спастись, если не телом то душой, уйдя в паломничество либо с работ, либо со службы.

Так летом 1234 года в титулатуре Элеоноры появился титул кастелянша – управительница Брей. Бароны в этот раз всё поняли быстро. Если они откажутся охранять хранительницу Камино, то папа вкупе с королём может объявить крестовый поход против них, пример с Лангедоком был так сказать на лицо, поэтому они через две неделе в домовой церкви замка Монтеро принесли клятву верности Элеоноре, как представительнице короля.

Сразу после клятвы её опять, «по просьбе тётушки», привезли ко двору. Королю искали невесту и под прикрытием этих поисков, королева мать решила найти партию для молодой Элеоноры. Если бы не случился казус, навсегда испортивший доверительные отношения между тетушкой и племянницей. Дело было так.

Тибо граф шампанский занятый сочинением очередного творения в честь Бланки Кастильской,– своей дамы сердца, увидел девушку, вернее девочку сидящую на ослике и перо, восхвалявшее Бланку, выпало из его рук. Через трое суток поста и молитв, он с распущенными волосами, босой, в плаще паломника предстал перед Бланкой. Королева мать думавшая, как и ранее услышать от него куртуазные мольбы о неразделённой любви, приготовилась слушать, снисходительно поглядывая на коленопреклоненного паломника. Для большей убедительности своей неприступности, чтобы никто не говорил, что она наедине была с графом, она не отпустила своих фрейлин. Все с нетерпением ждали еще одного шедевра трубадура, когда он вдруг начал свою речь не с перечисления достоинств дамы сердца, а с перечисления своих титулов и подвигов. Под своды залы замка в Сансе, вознеслось,

– Я Теобальдо Великий, король Наварры, граф Шампани, прошу вас обещать мне руку вашей племянницы златовласой Элеоноры Кристины Констанцы Екатерины де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, синьоры Ордино, дамы д. Альбре. хранительница Камино, Устроительницы Брей……..

Дама из дома Коменж – Сесилия де Фуа успела подставить плечо королеве, чем уберегла её от падения. Но она не смогла, уберечь королеву от чувства обиды нахлынувшей на неё. Королева мать плакала и не стеснялась своих слёз. Граф не мог более продолжить и в недоумении стоял посреди зала. Только по прошествие нескольких тягостных минут королева, вытерев глаза от слёз, смогла ему ответить.

– Вы, король? В костюме паломника? Вот и исполняйте долг паломника.

Она указала ему на дверь левой рукой, спрятав правую за спину, давая понять, что отныне он лишен права прикасаться к ней.

Король, как был в одежде паломника, так и пошёл прочь из города, не удосужившись даже обуться. Он так и вернулся в Наварру в одежде паломника. Вскоре Эля получила резной ларец, в котором находился свёрнутый лист пергамента, перевязанный шёлковой ленточкой, небесно голубого цвета. Она развернула его и прочитала,

«Когда умрем мы с вами,

К несчастью вашему, но к счастью моему,

Любовь, как прежде, будет мучить свет,

Все к счастью вашему, к несчастью моему.

И прежней в мире пользоваться властью,

Все, к счастью вашему, к несчастью моему.

– Пресветлая, лишь страсть меня живит,

Всё к счастью вашему, к несчастью моему.

Хоть каждый взор ваш сердце мне и ранит;

Все к счастью вашему, к несчастью моему.

Счастливый, что люблю, счастлив я на вид,

Деяньями светлыми для вас я занят.

Всё к счастью вашему, к несчастью моему.

В прекрасных дамах недостатка нет,

К несчастью вашему, но к счастью моему.

Но лучше вас, уж бог не сотворит,

Всё к счастью вашему к несчастью моему.

Да, да! Умрем, и уж любви не станет,

К несчастью вашему, но к счастью моему».

Эля испугалась, от письма веяло чем-то незнакомым и непонятным. Она не знала, что делать, но ей так хотелось еще и еще читать эти строки. Она несколько ночей не спала пытаясь понять кто и зачем написал для неё это лэ,¹¹⁰ но так и не найдя ответа, вечером в четверг пришли в опочивальню королевы матери.

Бланка уже отпустила своих дам и находилась в комнате только с монахиней цистерианкой. Эля, без церемониального поклона, присела на кровать и передала ей пергамент. Бланка несколько раз прочитала лэ, потом, откинув одеяло, пригласила родственницу лечь рядом с собой, как это было принято в Испании, когда родители оставляли детей одних. Эля, доверчиво прижавшись к теткиному плечу, уснула под молитвы монахини. Утром Бланка еще до утренней службы отправилась в покои сына. Через часа два королевский секретарь вынес из покоев короля грамоту, которую вручил герольду для передачи её по означенному на ней адресу. Ближе к обедне герольд с поклоном передал Элеоноре приказ короля гласивший,

– Облачиться в одежды послушницы, дабы более не смущать своей красотой его подданных. Постоянно находиться в свите королевы матери в качестве послушницы, общаться только с монахами или рыцарями монашествующих орденов, что бы, не впитать скверну греховного мира, и что бы стать первой монахиней основанного королевой монастыря тогда, когда это будет угодно Богу.

На вечерней службе, уже в одежде послушницы Эля стояла рядом с королевой, её глаза еще мокрые от слез светились благодарностью. Эля была благодарна королеве, прежде всего за то, что она спасла её от неведомого. Теперь каждый вечер, когда монахиня чтица уставала читать Священное писание, Эля заменяла её.

Этот случай, по взаимному согласию короля и королевы матери, был предан забвению и упоминался при дворе только как досадливая случайность происшедшая с Тибо шампанским и дамой д. Альбре. Однако уже на следующий год Тибо стал созывать под свое знамя всех недовольных королем и надо сказать, что таковых оказалось не так уж и мало, в частности фландрские рыцари изъявили страстное желание сразиться за честь дамы д. Альбре. Кроме них владетели Бургундского дома тоже изъявили желание вернуть даме д, Альбре, незаконно отданные английской короне французским королём, земли. Как известно, что, если упоминается Англия, так сразу упоминают Бретонцев как их извечных противников. И в этом случае было все так же, граф Бретонский присоединился к союзу против англичан, читай французской короны. И дружная компания стала планировать летнюю кампанию. Но так как король еще не распустил свое ополчение, а казне было достаточно средств, чтобы не распускать его и далее, то указанная троица, вовремя оценив соотношение сил, бросились к папе с просьбой даровать им звание крестоносцев, и отправить их на восток. Что и было исполнено. Кроме того, чтобы фландрские рыцари более не стремились к обладанию новых земель за счет французской короны, Людовик женил Робера д. Артуа на дочери Генриха II герцога Брабантского. По сему случаю были устроены празднества в Компьени.

Пока указанные события неспешно развивались, с Элеонорой произошло небольшое приключение.

Как-то перед вечерней службой, когда она готовила место для королевы в церкви, попросту прибирала скамью и следила за тем чтобы никто не взял богатый молитвенник королевы без королевского благословления, незнакомый рыцарь попросил её приглядеть за его оружием пока он будет исповедоваться.

–Кеннет Мейнард тан Халтон Кавдорский эрл Ранкорн,– представился он.

Эля взяла меч и плащ и почему-то дрожащим голосом сказала,

–Как пожелаете сударь………

В эту службу Эля так истово молилась, как никогда ранее. Ночью она не смогла прочесть и четверти абзаца. Обеспокоенная Королева спросила её,

–Что случилось милое дитя?

Эля чуть не плача рассказала, что сегодня видела в молельне святого Георгия в образе воина церкви носящего имя Кеннет Мейнард тан Халтон Кавдорский эрл Ранкорн.

–Я хочу служить Богу вместе с ним. Благословите, отпустите меня, я пойду в святой поход и буду лечить страждущих молитвой и делом.

Эля плакала все сильнее и сильнее её рыдания и просьбы прерывались возгласами,

–Бог мой!!

В конце концов, она, неестественно глубоко вздохнув, потеряла сознание. Дня два девушка металась в горячке и все королевские лекари не смогли ей помочь, Король объявил молебен о даровании ей выздоровления и двухдневный пост. По прошествии молебна епископ Понс Де Виламур, приглашённый ко двору на очередную тяжбу с домом Фуа, попросил короля о соизволении осмотреть болезную послушницу.

После осмотра, он велел, привести молодого крестоносца и вслух произнести клятву служения святой деве Марии. Кеннет Мейнард тан Халтон Кавдорский эрл Ранкорн сделал это с вдохновенной радостью. Больная, как только услышала, что рыцарь служит только матери Божьей, престала метаться в горячке, а после вкушения святых даров и благословления Епископа мирно уснула.

При дворе этот случай расценили как чудо с дамой д. Альбре и рыцарем Мейнардом Благочестивым из ордена Тамплиеров. Король повелел отразить это в книгах и изобразить в притворе церкви девы Марии в Компьени.

После молитвы епископа больная быстро пошла на поправку. Через два дня епископ принёс ей: 2 головки сыра, 2 каплуна, 2 куропатки, 1 окорок, и две марки серебром, и пергамент с клятвой верности от своих подданных вольных людей Андорры из паррокий Ордино, и сен Сен Лория. Откушав сыра и каплуна, Эля встала с кровати и приказала принести наряды, приличествующие хранительнице Камино и виконтессы Ордино и сен Жулия де Лория. На следующий день к заутрене, служить королеве пришла молодая прекрасная дама, к подолу платья которой многие рыцари, в знак своего восхищения, приклонили свои колена.

Королева мать не стала возражать против присутствия молодой и красивой дамы во время мессы, напротив она всячески способствовала тому, что Элеонора как можно чаще показывалась в её обществе. Король, заметив присутствие «новой» прелестницы в окружении королевы матери. Прелестницы явно нарушавшей его повеление о Послушнице, попытался выяснить, чем, собственно говоря, было вызвано её появление и все последующие действия, включающие и явную недавнюю опалу Элеоноры.

– Сын мой,– ответила ему королева мать,– вы среди дел государства и так мало уделяете внимание своей свите, и её виду, что я должна указать Вам на это. Моя «прелестница», как вы её изволите называть, по навету ваших людей, являет собой пример целомудрия и красоты, на ней одето все приличествующее её происхождению. Атлас, она носит как хранительница Камино, голубой пояс, как родственница короля, а белый шелковый шарф приличествует ей носить, как напоминание об обете, послушницы, принадлежать Богу и быть его служанкой, как Мария из Магдалы. Скажите Ваше Высочество, почему служанка вашей жены простушка из Флершамбо, носит шелковый пояс, расшитый серебром, а вы не следите за выполнением своих распоряжений о роскоши для простолюдинок? Вы не обратили на это внимание, хотя видитесь с этой простушкой каждый день, когда идете на мессу с королевой? Мадам из рода доброго Комменж и та не всякая может носить такое сокровище.

Король, улыбнувшись, ответил,

– Матушка, обещайте мне что вы и далее будите, следить за нарядами наших слуг. Правота ваша сродни правоте Божьей матери. Давайте помолимся сегодня об этом в благодарственном молебне и забудем навсегда об этом недоразумении. Я же порошу вас все– таки, что бы дама д, Альбре она же Элеонора Констанция Екатерина де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, хранительница Камино, Виконтесса Ордино и Сент Жулии де Лория, всегда на время святой мессы находилась возле вас матушка, держа в руках молитвенник, что бы своей красотой свидетельствовать о красоте слова Господня. И на этом моём решении давайте остановимся, – заявил король довольно твердым тоном, слегка повышая голос в конце своей маленькой речи. Королева мать поклонилась в ответ.

Так как инцидент был исчерпан, ко всеобщему удовольствию, жизнь при дворе пошла своим чередом, утром месса, потом государственные дела, потом обедня, потом обед, потом ужин, потом вечеря. Часто ужин был заменяем вечерней мессой по просьбе короля. Этот распорядок был, изредка нарушаем турнирами или выступлением трубадуров. Двор осенью 1236 года находился еще в Компьени, когда случилось событие, изменившее жизнь Элеоноры дамы д. Альбре.

Понс Де Виламур, приглашённый ко двору на очередную тяжбу с домом Фуа, попросил королеву о соизволении поговорить с её племянницей о судьбе вверенных ей господом подданных. Получив разрешение, он провел в беседе с ней около часа. Тема беседы или точнее разговора была следующая.– «Налоги и Повинности вольных жителей паррокий Андорры в пользу Камино». Прелат мягко увещевал прекрасную госпожу в необходимости увеличения налогов и сбора их в серебряной монете. Как правило, сюзерены тех времен не всегда правильно разбирались в вопросах политэкономии и часто отдавали на откуп налоги, и свои привилегии, о чем позже жалели. Но в этом случае владетельная госпожа не вняла увещеваниям прелата, как потом он сказал,– «гласу божественной мудрости об устроение мирских дел». И отказалась на отрез повышать налоги, и собирать их в серебре, взамен она настоятельно рекомендовала ввести общие работы для всех граждан Андорры для починки дорог и мостов через ручьи.

Причем мосты через ручьи делать только таких размеров, чтобы несколько гружёных ослов могли пройти за раз по ним. С этим прелату пришлось согласиться и он, отправляясь по его словам возблагодарить господа, за мудрость правительницы (да именно так!!!) Камино, что бы как – то скрыть своё поражение в переговорах, словно по неосторожности обмолвился о том, что король сейчас принимает послов от пресвитера Иоанна. А представляет ему их, ей известный Кеннет Мейнард тан Халтон Кавдорский эрл Ранкорн, и что она может пройти с ним в залу для приемов, куда она бы не прошла бы, никогда без королевы матери. Бровки разлетайки удивлённо вскинулись вверх, словно крылья ласточки и хранительница Камино приклонила колени в знак благодарности. Она все-таки была молодой женщиной и как все женщины любопытна. Учтиво подав даме руку, прелат повел её в большую залу, специально отведённую для заседаний королевского совета. Большая зала отличалась от других покоев не только своими размерами, но и тем, что была побелена. Для писцов были устроены специальные места на балконах связанных между собой деревянными галереями. На одну из таких галерей прелат и препроводил хранительницу Камино. Забыв поблагодарить сопровождающее лицо, Эля с любопытством стала рассматривать разыгрываемое перед её глазами государственной важности действо. Ни король, ни рыцарь разбившей ей сердце, не привлекли её внимание, она их видела не однократно, и увидит ещё, никуда они не денутся из своего королевства, а вот послы пресвитера это другое дело, они могут уехать и никогда не вернуться более. Поэтому она рассматривала их с вниманием и интересом. Она более оживилась, когда стали приносить подарки королю и читать послание. Впрочем, на само послание она не обратила внимания, так как все они были, по её мнению, одинаковы. Все послания говорили о мире, но почему-то вели к войне. Вот подарки другое дело, красивая вещь говорит только о своей красоте и, ну, и еще о вкусе хозяйки. Ей очень понравился кожаный футляр для послания из тесненной кожи. Такие она видела у себя на родине, когда мавры приходили мириться с синьорами или наоборот, когда синьоры приходили мириться к маврам. В таких футлярах, как правило, хранились написанные на шёлке клятвы верности. Несколько штук шёлка зеленого цвета и византийской работы ночная рубашка, так же заслужили её благосклонного взора. Потом она внимательно осмотрела все посольство, – «ничего нового», отметила она про себя. И лишь когда луч солнца освятил лицо главного посла, стоявшего неподалёку от короля, она осознала, что ничего более красивого, она в жизни не видела. У Эли вдруг занемели ноги, она вынуждена была опереться на перила, и только через минут двадцать смогла перевести взгляд на короля.

Аудиенция к этому времени уже заканчивалась, король, сидя на кресле изображавшему трон, внимательно слушая монаха переводившего его ответную речь послу. Наконец переводчик поклонился, давая тем самым поить, что король кончил говорить. Посол, подождав приличествующее количество минут его сану, сказал в ответ, что-то по гречески. Эля невольно вся напряглась, что бы услышать его голос. Он, показался ей довольно приятным, но с сильными ударениями,– хай, эй, как в слове, – Экклесия, – церковь. (Он произнёс как ХАЙклессиЭЙ)

Переводчик перевел слова посла,

– Мы христиане, дети одной матери и, как дети бываем разные, но мы все чтим свою мать.

Эля чуть не упала.

– Он не только красив, он христианин,– подумала она, перед тем, как впасть в какое-то странное, сладостное состояние – полузабытья.

Эля пришла себя только в городской церкви возле алтаря, стоя на коленях и молившись деве Марии. Как она туда попала, она не могла вспомнить, да и не хотела. Она молилась только об одном, – О благодарности Деве за возможность предстать перед своим возлюбленным. После службы она пришла в свои покои и принялась мечтать о своем счастье, и о Божьем промысле, приславшем ей семейное счастье. Что родит она четверых или троих, ему своему избранному, и будет ему верна, даже тогда, когда он попадет в опалу. В том, что её избранник обязательно попадёт в опалу и подвергнется смертельной опасности, она не сомневалась. Такой красивый и заметный, конечно он будет возбуждать зависть тупых и глупых вассалов. И они его оклевещут, и она поедет с ним на край света, и будет его беречь. На грешную землю в грешную жизнь её вернул настойчивый стук в дверь и голос старшей кастелянши,

– Сударыня, вас госпожа ждёт на утреннюю службу.

Элеонора приоткрыла дверь, только лишь настолько и для того лишь только, чтобы приказать кастелянше принести кувшин холодной воды и среднюю кадушку, а так же две простыни. Затем она сама открыла ставни, утренний мягкий свет наполнил комнату, рассеяв предрассветный полумрак. Несмотря на тяжесть, кованый ларец был выдвинут единолично Элеонорой на середину комнаты и открыт. Им обычно управлялись две служанки, так как для одной это было довольно тяжёлое дело. Она быстро выложила платья из ларя и каждое положило отдельно от другого. Затем она начала придирчиво осматривать нижнее бельё – по существу это те же платья, но только без меховой оторочки, и которые были расшиты только в тех местах, которые были разрешены к показу в церкви, в приличествующие дни, и только по разрешению приличествующей старшей дамы. Ведь, если вассал будет одет богаче господина, то станет не ясно кто господин, а кто вассал и так же неясно станет, кому первому идти в церковь, кому первому прикасаться святых таинств. Нижние платья она так же разложила отдельно одно от другого. В конце концов, дело дошло и до ночных рубашек, правда, они только назывались так. Так как спали в те времена обнажёнными, и эти рубашки, как правило, лежали поверх одеяла и надевались в первую очередь, если господину нужно было идти по нужде. Но так как они использовались ночью, в отличие от других платьев, их и называли ночными. Она надела свою самую любимую ночную рубашку с высоким воротником, украшенным едва заметной золотой вышивкой. Потом она решила облачиться в платье из шерстяной ткани, сделанной из шерсти рыжих баранов. Края второго платья были оверложены синей лентой расшитой серебром. Венчать ансамбль должно тяжёлое платье в виде хламиды обильно обшитое мехом бобров из далёкой Польши, лиф платья был украшен тяжёлой золотой росписью на темы святого писания. Правда, художник, тут невольно или невольно пошутил, изобразив на платье молодой девицы несколько сцен грехопадения. Тем самым, возможно давая понять, благородным рыцарям – претендентам, о том, что хозяйка платья уже готова к греху. Конечно, надевать такое платье на утреннюю службу, да еще в пост, было не совсем к месту, если не сказать, что подобный наряд в данный момент был просто не приличен. Но для дамы д. Альбре и владетельнице Камино, это все уже было не существенно. Она хотела понравиться своему избраннику, а он должен (как ей думалось) оценив её смелость, не медля, предложив ей руку и сердце, увезти её к себе, ну или на крайний случай, в какой – ни будь из её замков. Ну и что, что замки не совсем её, Элю не взволновало, ведь её бабка Элеонора Аквитанская и в 80 лет обороняла чужой замок, где жила со своим избранником, от своего сына, тоже короля, к слову.

Служанки острожным стуком попросили разрешение внести в комнату испрашиваемое госпожой имущество, а именно, кувшин чистой воды, кадушку и простыни. Пока они занимались расстановкой в комнате этого не хитрого инвентаря, а это было сложно, так как комната была небольшая, а посреди стоял ларь и раскиданы платья. Элеонора отлучилась ненадолго якобы по нужде, а сама быстрым шагом пересекла коридор и вошла в соседнее помещение, где хранился ларец с поясами самой королевы матери. Открыв, его своим ключом она, выбрала пояс из парчи небесно голубого цвета и длиной в полторы сажени. Почти бегом она вернулась в свою комнату, быстро скинула ночное платье и, окунув один край простыни в воду начала им обтираться. Обтереть спину она доверила самой старой, а поэтому самой опытной служанке. Затем она, на голое тело, надела шелковый передник, – очень действенное средство от насекомых, поверх которого она надела две юбки изо льна. Выбранное ей ночное платье очень кстати пришлось по её фигуре. Второе платье заняло больше времени, так как длину рукавов пришлось выбирать в соответствии с постом, и не совсем оголять ноги по этой же причине. Минут через десять последнее платье было зашнуровано. Эля встала и, подняв руки, позволила подпоясать себя поясом королевы матери. Пояс она завязала большим узлом, названным фризским. Пояс был повязан чуть выше талии, а узел располагался ниже, живописно опускаясь к причинному месту, концы пояса волочились по полу, образуя как бы единое целое с рукавами, подчеркивая тем самым покорность хозяйки, опустившей руки в знак покорности провидению. На голову она надела скромное хлопчатое покрывало белого цвета, которое держалось на голове стальным обручем,– напоминанием о терновом венце Спасителя. Смиренно сложив руки на груди, она пошла на службу. Одна из прислужниц, самая, старя, а потому самая надежная, несла забытый Элей молитвенник, с миниатюрами времен Карла Великого, во избежание скандала. Вдруг королева мать спросит его у Элеоноры.

Эля не ошиблась, её избранник находился уже в нартексе чуть поодаль королевского места, как раз на расстоянии вытянутой руки от неё. Королева мать, её тетушка хотела, было высказаться по поводу вызывающе неприличного наряда своей дамы, имеющей одну обязанность при дворе, носить на службу за ней её молитвенник, но появление её сына с главным мажордомом и папским легатом, заставило её отложить экзекуции. В довершении всего Понс де Виламур, этот несносный епископ Урхельский, одетый по последней моде, приклонил колена и нежно прикоснулся губами к краю её пояса, в знак восхищения. Папский посланник, оглядев наряд еще не представленной ему дамы, шепотом спросил,– Кто она?

Получив ответ, промолвил тихо, но так чтобы все слышали,

– Эта дама д. Альбре,– подвижница. Она даже в своей красоте, и неге приличествующей ей по праву рождения не забывает о муках Спасителя. Нам надлежит только принять это, и молиться о спасении совместно.

Произнеся это, прелат благословил её, тем самым, дав сигнал к началу мессы. Элеонора поклонилась нему, выразив признательность. Королева мать сдержано улыбнулась, давая понять, что еще ничего не кончено. Её избранник-посол лишь полуобернувшись, осмотрел её наряд, и казалась, ей улыбнулся. Как отнестись к такому поведению она не знала, но решила про себя, что эта полуулыбка, всяко лучше, чем ничего.

Месса шла своим чередом, как вдруг в церковь вошли несколько вооруженных людей, одни в восточных нарядах, другие в плащах тамплиеров. Одетые в восточные платья, остались в нартексе храма, а тамплиеры решительно прошли к королю и, преклонив колена, окружили его. Стоит ли говорить, что конец службы прошел, скомкано. Все хотели знать, чем вызвано все это. Легат, видя смятение в сердцах верующих, перекрестил всех разом и сказал

–Аминь.

После чего спросил у Кеннета Мейнарда тана Халтон Кавдорского эрла Ранкорна.

–Кто право дал тебе врываться в храм и мешать общению с Господом?

– Ваша светлость, опасность, угрожавшая королю, заставила меня нарушить все запреты, но спасти помазанника Божьего я обязан пусть даже ценой отречения от благ Господних – святых даров, даруемых нам грешным, нашей доброй матерью церковью во имя нашего спасения,– ответил рыцарь.

–Поясни сказанное,– приказал прелат.

– Дошло до нас, что королю христианскому грозит смерть и решили мы защитить его и мать нашу святую церковь. Мы вот уже несколько лет ведём переговоры с врагом врагов наших Старцем Горы. Он дал нам знать, что враги всего рода человеческого – нечестивые язычники монголы, под видом посольства хотят убить главу христиан западных – короля Людовика. И помешать христианам, остановить натиск мусульман, на отвоеванные нами святыни.

Речь рыцаря звучала, убедительно, а когда он в конце речи после слов,– «главу христиан западных – короля Людовика»,– преклонил колени, все поддавшись единому порыву, начали креститься и кричать,– смерть монголам!!

– Вот его люди они посланы на защиту короля самим Старцем, – с этими словами он пригласил взмахом руки людей облачённых в восточные одежды, ожидающих приглашения в притворе. Они вошли, смиренно кланяясь, вдруг один из них неуловимо быстро взмахнув рукой, кинул нож в посла. Тот казалась, был уже давно готов к этому и, не вынимая меча из ножен легким движением левой руки, прикрытой только плащом, отбил летящий неотвратимо клинок. После чего, два рыцаря схватили метавшего нож человека и вывели его на площадь пред церковью, где незамедлительно убили, воткнув в его грудь по ножу, за то, что тот обнажил оружие в присутствие христианского государя.

– Вот доказательства, этот сарацин пожертвовал жизнью, обнажив клинок в церкви, чтобы показать преданность королю, и указать на истинного убийцу,– продолжил Кеннет Мейнард.

– Это ложь, а не доказательства, – вдруг ответил посол.

– Этот человек, ел и пил со мной из одной чаши, а теперь он возводит на меня понапраслину, пусть нас рассудит суд Божий, а мои люди после суда беспрепятственно уйдут из вашего королевства, они же не хотели убить короля, – продолжил посол.

Епископ Урхеля, знавший порядки востока не понаслышке, а так сказать непосредственно из первых рук, промолвил про себя,

– Умен, очень умен, не стал оскорбления посла доводить до войны, а перевёл все в личное дело,– ссору друзей.

Он случайно увидел лицо Элеоноры, без еденной кровинки и поспешил к ней. Взял её за руку, он был все-таки в сане, и ему можно было это сделать. И произнес,

–Не бойся, дитя моё, за ним победа, он говорит правду.

Король медлил, он не знал, как поступить, тут вмешалась королева мать Бланка Кастильская. Она знавшая, что такое,– честь витязя сказала.

–Пусть Бог им будет судия!

–Да будет так,– поспешил поддержать свою мать король.

Ни о каком спокойном течении устоявшейся придворной жизни после этой службы и речи быть не могло, даже повара – хлебопёки так увлеклись обсуждением этого случая, что хлеб оставленный без должного присмотра в печи пригорел, и король вынуждено довольствовался подгорелым хлебом, и еще неделю спустя.¹¹¹ Лишь герольды, сосредоточенно снуя по коридорам замка, во весь голос обсуждали детали предыдущей схватки, вернее не детали, а приличествующие для подобного случая действия, – кому и сколько раз кланяться, и кому, какие обряды уместны во время суда божьего, а кому нет. Что может навредить королевской чести, а что нет? Кому надлежит разнимать участников суда? Ведь это не просто бойня – это суд, и без монаха не обойтись. Но монахи оружия не приемлют. Так, что тогда надлежит делать монаху на ристалище, и, что делать с самим монахом? Учитывая что герольдов было около двадцати, а замок все-таки не такой огромный, как Лувр, шум они производили изрядный, и даже ночь не остановили их рвения. В конце концов, весь этот геральдический шум так надоел королю, что король, пред сном, приказал, утром очисть внутренний двор замка для ристалища, а всех присутствующих обязал сидеть на балконах и вниз не спускаться. Повеление короля было объявлено герольдам, и тем ничего не оставалась, как разойтись по своим покоям, и молча готовиться к утренней уборке выделенной для божьего суда территории. Эля все это время простояла на коленях в покоях королевы матери, не выпуская из рук каролингского молитвенника и читая молитвы. Бланка Кастильская несколько раз подходила к ней и нежно гладила её по голове, давая тем самым понять, что и ей знакомы такие переживания.

Как ни странно, но утром вчерашней суеты уже не наблюдалось, сначала, как обычно служба, потом Божий суд. В общем, дело знакомое, все в той или иной манере были знакомы с поединками и знали правила их проведения. Повара чтобы не повторять вчерашней ошибки предусмотрительно начали готовить в основном варёные блюда, которые трудно было испортить нарушением температурного режима. Подгоревший хлеб всех заставлял морщиться и вредил их репутации. Гораздо спокойней было поставить девять горшков в печь, а самим смотреть на ристалище из окон кухни, которая находилась на первом этаже и предоставляла поварам, и немногим другим счастливчикам возможность все видеть. Подбросив печь несколько лишних поленьев, и предав горшки с супами и жидкими подливами Божьему провидению, повара прильнули к окнам. Увиденное их не разочаровало. Рыцарь в блестящих доспехах на прекрасном коне стоял на светлой стороне двора и принимал последние благословление. Его противник в невиданном ими ранее доспехе ярко синего цвета и прямым мечом стоял в тени угловой башни. Дождавшись окончания обряда благословления своего противника, он повернулся к нему. Рыцарь намеривавшийся пустить коня вскачь, увидя, что его противник пеш, резко потянул поводья на себя. Конь замотал головой и остановился. Герольды увидя заминку в ходе, казалось бы, обыденного действа, попытались спуститься на ристалище, но копейщики в исполнения вчерашнего повеления короля никого не пустили. В конце концов, старший герольд махнул рукой давая тем самым конному рыцарю разрешение на атаку пешего. Рыцарь опустил поводья и легко пришпорил коня. Животное, почувствовав относительную свободу сразу пошло вперёд. Но и посол тоже не стоял на месте, подняв меч на изготовку, он скорым шагом шел навстречу конному всаднику. Все присутствующие подумали, что сейчас рыцарь сомнёт посла, но тут случилось странное, посол, подняв свой щит на уровень глаз, немного убыстрил свой шаг, и, столкнувшись с конем, продолжил свой путь, а конь, запутавшись в своих ногах, упал на бок. Рыцарь, перед падением коня, едва успел правую ногу вытащить из стремени. Вставая, он; от злости ударил коня кулаком, вытащил меч и, развернувшись, стал готовиться к атаке на посла. Посол дошел до конца ристалища, так и не обернувшись на поверженного всадника. В конце ристалища он резко повернулся, затем зачем-то оставил щит у стены и, подняв меч, пошел в сторону рыцаря. Он поднимал меч только два раза, первый раз, когда отразил встречный удар рыцаря, второй раз, через шаг после. Его удар, по шлему рыцаря, был нанесен плашмя, но с такой силой, что рыцарь еще четыре долгих шага рубил своим мечом пустоту пред собой. Потом он опустился на колени, затем резко повалился на бок. Причем все было сделано послом, не снижая скорости шага. Как и первый раз, посол, не оборачиваясь, дошел до конца двора и лишь, потом развернулся к противнику лицом, намериваясь построить свой путь в обратном направлении. Папский легат, во избежание убийства поверженного воина, поднял руку, в знак окончания суда Божьего, и король, не медля, поднял руку, в знак окончания рыцарского поединка. Все-таки разделение властей существовало, и не гоже было светской власти отставать от духовной в вопросах милосердия. Ведь по законам того времени, поверженный рыцарь мог заплатить жизнью за проигрыш в ристалище. Здесь необходимо сделать пояснение для современного читателя. Суд Божий как бы состоял из двух частей, первая часть находилась под патронажем церкви, и там действовали законы милосердия, то есть, если клирик останавливал бой, то считалось, что суд произошел и поверженный считался наказанным самим Божьим промыслом. Но, после окончания Божьего суда вступали правила обыкновенного поединка, то есть светские правила, согласно которым, поверженного соперника можно было убить, если победивший, вдруг, этого возжелает. Так вот, что бы этого не произошло, король и поспешил сразу остановить бой, не дожидаясь, когда посол – победитель вернется к рыцарю, возможно даже и с намерением просто перерезать проигравшему горло, что не так уж редко и случалась.

Все присутствующие были несколько разочарованы скоротечностью боя, лишь Эля, сидевшая у ног королевы матери, так как не могла стоять от волнения за судьбу своего любимого, утирала слезы радости. Первым ушел король в окружении свиты, потом легат, затем мажордом и стряпчие монахи, только повара долго еще не отходили от окна, по-видимому, надеясь на чудесное продолжение действа. Лишь один Ги де Туроту управляющий замком Трувер поспешно спустился во двор, нарушая приказ короля, и подойдя к послу, спросил его,

–Как такое можно? Свалить коня и всадника без помощи чуда или дьявола?

– Возьми щит и иди на меня, и ты тоже упадёшь, и все узнаешь, – ответил посол.

Кастелян, вооружившись щитом, пошел на посла, посол, подождав пока до кастеляна останется два шага, резко шагнул ему на встречу и толкнул его правда не очень сильно, но кастелян упал. Подавая ему руку, посол сказал,

– Я тебя толкнул, когда ты стоял на одной ноге, поэтому ты и упал. Лошадь я толкнул, когда она стояла на двух ногах вот она и упала тоже. Как видишь, чуда тут нет, равно как и черта. Вот если бы он немного поторопился и послал коня вскачь, то тогда бы я проиграл, человек не остановит скачущего коня. Если хочешь, я научу тебя такому удару, каким я сразил рыцаря, но только потом, не хочу чтобы все видели, – сказал посол на прощание и в знак добрых намерений.

Несколько слуг из посольской свиты с поклонами подошли к послу и принялись помогать снимать с него кожаный панцирь. Кастелян, поклонившись в знак признательности, отправился в королевские покои, готовиться к полу праздничному застолью, все-таки Божьи суды не каждый день бывают, равно как и великие праздники. И то, что Божий суд пришелся на пост, пусть и не строгий, не умаляло его значения, как значимого повода устроить праздничный ужин для всего двора после вечери. Пусть и не такой большой это был повод для празднества, в сравнении с недавней женитьбой Робера д. Артуа на Марго дочери Генриха второго, но все же вполне достойный повод для того, что бы прийти на ужин в особой, чистой, праздничной, одежде. Лишь один рыцарь остался лежать во дворе, так как король по забывчивости не отменил запрет спускаться на ристалище придворным. Уже ближе к заходу солнца, сжалившийся над поверженным героем, поваренок, прячась в длинной тени башни, вылил на его голову кувшин воды. Оруженосцы унесли своего сюзерена – рыцаря с ристалища лишь после вечерней мессы справедливо рассудив, что повеление короля относится ко дню и не касается ночи. Рыцарь пришел в себя ближе к полуночи, он что-то мычал и махал руками, но это уже не интересовало никого, так как после суда события повернулись так, что никто и не предполагал.

Эля увидя бесспорную победу своего избранника, на радостях так поторопилась вернуться в свои покои, что бы подобрать приличествующий праздничному застолью наряд, что позабыв все правила этикета и королевские ордонансы, запрещавшие ей появляться на территории покоев короля без сопровождения королевы матери, она первая, оставляя королевскую свиту далеко позади, чуть не ли не бегом, направилась по боковой королевской галереи к себе. Немного опешивший король обратился к королеве матери.

– Не одолжите ли вы мне, матушка, свою воспитанницу, я её буду ставить в пример своим медлительным скороходам – гонцам.

– Ваше высочество, мои слуги – ваши слуги, и если вы забудете свой молитвенник, как и я, то не надо посылать за ним гонца. Мы пошлем хранительницу Камино, уж если она нашла безопасный путь для паломников идущим к Сант Яго де Компостелло через Пиренеи, то и путь за вашей книгой со святым писанием она тоже найдет наибезопаснейший .

– Вот как матушка? Тогда нам с вами надо подумать о введении новой должности при нашем дворе,– Должности,– гонца за святым писанием.

– Ваше высочество, я буду, рада обсудить это во время вечернего застолья, с вами и с папским легатом,– сказала с поклоном королева мать, перед тем как расстаться с сыном.

–Хорошо, как вам будет угодно,– ответил благодарный сын.

Не смотря на учтивость сына Бланка, почувствовала в словах Людовика угрозу для своей племянницы.

–Вот только доберусь до покоев, так сразу отправлю назад в Кастилию, – думала она. Но, придя к себе, она обнаружила что её племянница, заперлась у себя в комнате и требует; теплой воды, портного, цирюльника и двух служанок. Бланке стало интересно, и она отправила Элеоноре своих служанок, и цирюльника.

–На пиру все узнаю,– подумала она и не стала больше думать о судьбе Эли.

Однако племянница не думала в бездействии ожидать пира и решения своей судьбы, тогда когда счастье было рядом, вот тут в другом крыле замка, все-таки характер доставшийся ей в наследство от Элеоноры Аквитанской звал её к действиям, а жгучая южная кровь, кроме того, звала её к безумствам.

Во-первых, дождавшись мгновения, когда королева мать устроится у себя в покоях, Эля сама отправилась искать архиепископа Урхельского, он был нужен ей, на этот раз в качестве духовного лица, имеющего определённые преимущества перед мирянами в вопросах заключения брака. Попросту говоря, ей нужен был клирик, который смог бы официально заключить её союз с прекрасным и смелым послом.

Во-вторых, она должна была найти своего суженного и, наконец– то поставить его в известность о том, что он является её избранником и не должен бояться её, равно как и Божьего провидения, пославшего её ему на помощь в этой чужой для него стране.

В третьих она должна была успеть составить договор о том, что управительница Брей вступает в права управления замком Брей де-юре и де– факто. Она как хранительница Камино имела на это право, без согласия епископов – пэров Франции, в отличие от предыдущего владельца Тибо графа Шампанского, обязанного въезжать в свое графство Шампань, только по согласию с епископами. Кроме того, ей нужно было узнать, как начать борьбу; за графство Альбре, маркизат Монт де Морсан и виконтство де Фезенсак сначала де-юре, а потом де-факто.

Понс де Виламур, как истинный придворный, да к тому же южанин и тонкий ценитель провансальской, куртуазной поэзии, не мог заставить долго себя искать, такой красавице какой стала Элеонора.

– Сударыня, вы скоро затмите свою прабабку, как своей красотой, так и своими поклонниками,– сказал он ей вместо приветствия. Потом он, склонившись к ней, сказал шепотом,

– Так в чем же дело? Чем я могу вам помочь? Вы же не просто так нарушаете приказ короля, разгуливая на его половине без сопровождения вашей тетушки и по совместительству королевы матери? Неужели вольные люди вашего Виконства опять терпят притеснения от нашего общего врага из рода Фуа? Или вы решили все-таки взимать налог серебром?

– Ваше преосвященство, всему своё время, но сейчас я ищу не только и не, сколько вас, а скорее человека с вашими способностями, которыми вас наделила наша общая матерь,– святая церковь.

–Так, что же случилось? Может, у королевы матери фрейлина понесла от королевского пажа, или паж королевы матери обрюхатил любимую служанку королевы Франции? И, Бланка Кастильская, чтобы спасти испанского шалунишку от гнева своего сына, хочет связать их узами брака до суда?

Эля, не обращая внимания на скрытую иронию в словах прелата, смело продолжила.

– Нет, разговор пойдет обо мне и моём желании, и я буду говорить с вами на равных, а если не найду понимания, то найду любого другого монаха с которым смогу договориться.

– На равных? Когда же вам дали сан и дали инвеституру? И, что же вы предложите, служителю церкви, давшему обет не стяжательства?

Эля призадумалась, прелат был прав, сана у неё не было, да и не могло быть, но инвеститура – право наделения светской землёй духовенства, для того, что бы духовенство могло содержать себя на доходы от владения не церковной землёй, к тому же не платя налоги королю, у неё была!!

И она ответила!

– Я предложу ему основать монастырь в честь его святого, в любом из приходов расположенных в моих владеньях.

Этой фразой она показала клирику, что как владетельная государыня имеет право говорить с ним,– князем церкви, на равных. И он князь церкви нуждается в её праве светской инвеституры, равно как и она, в его праве, духовной¹¹².

Епископ, имевший от природы острый ум, сразу понял, что Элеонора, как и её прабабка, пойдёт до конца в борьбе за своё счастье, и её ни остановят, ни титул избранника, ни война, ни осуждение всей римской церковью. Поэтому из этого положения он попытался выйти, по возможности ничего не потеряв.

– Дочь моя, не стоит так торопиться, пройдёмте со мной, в моих покоях мы все обсудим. Там так же есть все для составления договора; перо пергамент и чернила трёх цветов, красные, золотые и черные.

– Хорошо ваша светлость,– просто ответила Элеонора, слегка поклонившись в знак уважения к сану епископа.

Епископ готов был встретить взбаламошенную красавицу, или пустую простушку, но никак ни женщину – правительницу. По прошествии часа напряженной беседы, с доводами и контр доводами из Священного Писания, епископ Урхельской епархии собственноручно составил и написал документ в соответствии, с которым Элеонора Кристина Констанца Екатерина де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, синьора Ордино (виконтесса Андорры), дама д. Альбре, маркиза Монт де Морсан, виконтесса де Фезенсак, хранительница Камино (путь паломников в Сант Яго де Компостелло), Устроительница (кастелянша) Брей, объявлялась совершеннолетней и могла; вступать в брак, равно как и во владения, своими землями, как принадлежавшими ранее французской короне, так и не принадлежавшими оной.

На другом листе пергамента, немного меньшего размера, золотыми и красными чернилами им собственноручно было написано обязательство Хранительницы Камино, гласившее,– «что в случае смерти Виконтессы и отсутствия наследников, равно как, и отсутствия у живых наследников Виконтессы официально подтвержденных прав инвеститурой, на владения виконством Андорра, права управления виконством Андорра, передаются епископату Урхельскому, и только ему».

Стряхнув песок с пергаментов, он с грустью ей сказал,

– Я прошу вас только об одном, простить меня за то, что я не смог признаться вам в любви, а нес эту тайну в своём сердце. Я сохраню её и далее. Необходимый вам документ, вам дан,– «Всё к счастью вашему, к несчастью моему»,– процитировал прелат, лэ своего поэтического, и не только поэтического, противника Теобальдо Шампанского.

Эля вздрогнула, услышав то, что считала своей тайной – строки из лэ, посвященные ей, и написанные для неё, и которые она никому не показывала.

– Но откуда?

– Все об этом знают и в каждом замке от Нормандии до Кастилии, вот уже несколько месяцев труверы поют о Вас. К сожалению, я не могу исполнить второе ваше желание, – совершить обряд венчания, ибо в этом случае грамота, данная мною, потеряет свою законность. «Негоже смертному, даже в сане, в одной руке держать два меча – духовный и светский», – говорят святые отцы. Я вам пошлю, на замену, преподобного отца Бартоломео Хельерского что из Джерси.¹¹³ Не обращайте внимания на его нынешнее состояние, он обладает всеми достаточными полномочиями для совершения святого таинства, так как принадлежит к ордену основанному святым Бенедиктом. Он сейчас просто немного устал, но к вечерней службе будет готов. Он долго, но успешно собирал средства на сооружения часовни на своём острове, да и гостеприимство почитателей святого Хельера, из местечка Кот-д’Ор немного его утомило.

Элю немного смутило такая характеристика способностей усталого святого отца Бартоломео Хельерского, что из Джерси, но когда епископ, открыв дверь, ведущую в противоположную, галерею, и указал на тело распростертое, на соломе, которая ночью служила постелью для свиты епископа. Такие соломенные постели были тогда приняты в замках, когда синьор спал в отельных покоях, его свита почивала в коридорах замка на соломе, возле двери сюзерена.

Элеонора воскликнула,-

– Да, Он просто пьян!!!!

Леона всегда думала, что таинство брака,– это, прежде всего чистота и святость, а тут!! Она с отвращением представила, как разящий перегаром монах в грязном подряснике, грязной рукой осенит её и её будущую, чистую красивую жизнь. И вся её жизнь будет такой же грязной!!! Она вздрогнула от отвращения.

– Никто не может запретить монаху, выпить кувшин вина, – так гласит устав святого Бенедикта. Равно как в уставе не означен размер оного. Святой отец, видно, выпил один кувшин после утренней службы, и наверно несколько после исповеди, но обязательно придёт к вечерней мессе, чтобы заслужить право выпить еще. Поверьте, он добрый и честный служитель Господа, – назидательно произнес на прощание, его высокопреосвященство епископ Урхельской епархии Понс де Виламур. И закрыл дверь за Леоной.

Оставшись одной в галереи, спящий святой отец в расчет не брался, по причине своей временной недееспособности Эля призадумалась, получилась так, что первый и третий пункт она уже выполнила, остался только второй. Но самый трудный,– «она должна была найти своего суженного и, наконец– то поставить его в известность о том, что он является её избранником и не должен бояться её, равно как и Божьего провидения, пославшего её ему на помощь в этой чужой для него стране»

Она перекрестилась, и, не смотря на то, что находилась на королевской стороне, куда ей не разрешено было показываться без королевы матери, смело пошла в сторону покоев короля, так как другого пути ведущего к крылу замка, где расположилось посольство, не было. Король занимал среднюю наиболее укрепленную и высокую часть замка, посольства, как правило, размещали в угловых членениях замка, не так сильно укреплённых, и к тому же хорошо просматриваемых со стороны королевских покоев.

Ей повезло, она беспрепятственно, никого не встретив, прошла через; центральный двор и донжон компьенского замка, не так давно сооруженным Филиппом вторым Августом. Так же без труда миновала она и охраняемую дверь, ведущую на территорию замка отведённую посольству.

Войдя на территорию посольства, она была удивлена тем, что там было чисто и тихо, даже от конюшни не несло лошадиным потом, а возле колодца стоявшего посреди двора не было грязи. Более того, двор был весь посыпан песком. Лошади тихим фырканьем отметили её появление. Оглядевшись и никого не увидя, она решила пройти дальше, внутрь хозяйственных построек. Хозяйственные постройки, после последнего укрепления замка, сделанного Филиппом Августом, представляли навесы крытые, где; щепой, а где и соломой. Наиболее капитальные постройки имели по две, местами три капитальные, то есть каменные стены, но все хозяйственных постройки были открыты в сторону двора. Эля решила войти под навес, расположенный напротив конюшни, справедливо рассудив, что за лошадьми все одно нужно наблюдать и конюх пусть даже самый ленивый лошадей без надзора не оставит. Песок непривычно хрустел под ногами.

Эля откинула калитку, сплетённую из ивовых прутьев и, прочитав молитву святому Якову, смело вошла во внутрь. Сделав несколько шагов она остановилась, увиденное удивило её. Она думала, что внутри навеса если и есть, то только два три конюха, а тут! Вдоль стен были установлены такие широкие лавки, которые она никогда не видела, на которых сидели, а в некоторых случаях лежали воины, со своим личным оружием. Хотя пики и луки стояли прислоненные к стенам, но тоже были «под рукой». В углу горел очаг, над которым висел котел, наполненный водой. Так как котел был глубоким то костер, разожженный ближе к стене, полностью скрывался им. Несколько воинов было занято тем, что свежевали кур, хотя крови нигде не было видно. Причем свежевали странно, не ощипывая, а, снимая кожу с курицы вместе с перьями. Две куриные кожи с перьями лежали рядом, из них другой воин выдергивал перья. Каждое перо он зачем-то внимательно осматривал. Куриные внутренности тоже лежали рядом, как только один воин закончил выдергивать перья, он тут же передавал наполовину ощипанную кожицу другому, который внутренности курицы засовывал внутрь, после чего он бросал курицу собакам терпеливо лежащим подле. Оставшиеся перья поднимались с пола и бросались в огонь, так, что после курёнка даже перышка не оставалась. Эля не могла понять, зачем это и лишь приглядевшись, она поняла, что перья идут на оперение стрел. Мастер, сидевший в стороне от костра, ловко прилаживал наиболее хорошие перья к стрелам, виртуозно работая лезвием, то, расширяя надрез на конце стрелы, поворачивая лезвия под углом, то наоборот уменьшая его. За все время осмотра, пока Эля наблюдала за судьбой кур, которым посчастливилось в этот раз попасть на противень, её никто не побеспокоил. Лишь, когда она, убедившись, что из этого места нет хода во внутренние покои замка, повернулась, намериваясь выйти обратно во двор, воин, наиболее близко находившийся от калитки, в которую вошла Эля, встал и открыл калитку перед ней. Эля вышла, воин вышел за ней и с поклоном остановился, ожидая распоряжений или просьб посетительницы. Эля, не зная, что делать далее ждала, когда он её спросит или с поклоном проведет в покои, но воин молчал. В конце концов, через полчаса молчаливого стояния, Эля испугавшись, что её хватиться королева мать или епископ понесет на утверждение королю её грамоту, топнула ножкой и нахмурила брови. Воин молча поклонился и, не выпрямляясь, показал рукой, куда нужно идти. Сам же он, молча пошел за ней, правда перед дверью он обогнал её и, поклонившись ниже прежнего, открыл дверь, ведущую во внутренние покои замка.

Эля хотела сделать шаг, но темнота остановила её. Как правило, в замках было много всяческих приступок, лестниц и порожков единственной целью, которых было замедлить продвижения входящего, ведь не известно кто, зачем и с какими намерениями пришел в замок. Но тут случилось неожиданное, воин вошел первым и быстро вернулся с уже горящими свечами. Ошеломленная, таким проворством, Эля уже без боязни упасть, споткнувшись в темноте о порожек или лестницу, вошла внутрь замка. Свечи давали достаточно света, что бы она смогла внимательно осмотреть свой путь и запомнить его, вдруг придется возвращаться бегом, да еще в темноте. Но буквально после десяти шагов, дверь открылась, и она вошла в помещение, освещенное десятью свечами, и пылающим очагом. Неслыханное расточительство, когда днём, когда и так божьего света хватает христианам, жгут восковые свечи, Хотя может, это так и было задумано, чтобы показать богатство посольства. В зале она увидела только двух человек, сидевших за столами и писавших что то перьями. Воин поклонился им и бесшумно исчез за дверью. Писавшие подняли головы, и, рассмотрев внимательно пришедшую гостью, низко склонили головы в знак почтения, затем один из них в черной одежде не поднимая головы, подошел к Эле, и спросил.

– Чем служить госпоже?

Вопрос естественно был задан по латыни, но для Эли выросшей в Испании перевод не требовался. Она лишь спросила,

– Где гегемон посольства¹¹⁴?

– Сюда сударыня, – ответил человек в черном, и так же, не поднимая головы, повел её наверх, освещая путь свечой в медном подсвечнике, что соответствовало её сану. Ранее Эля бы отметила с удовлетворением, что её принимают в соответствии с её правами и привилегиями, данными ей при рождении. Самой важной из привилегий и добавим одной из самой трудновыполнимой, было освещение пути в опочивальню, восковой свечёй в медном, витом подсвечнике. Не всегда и не везде, сразу, можно было найти восковую свечу и медный витой подсвечник. Как правило, подсвечники были; деревянными или глиняными. Довольно часто хозяева замков, где ей приходилось останавливаться с королевским двором, заменяли медные подсвечники глиняными, но выкрашенными под цвет меди, что бы хоть как-то соответствовать благородному назначению места, где король и двор имели право останавливаться, не теряя своего престижа, выражаемого в частности, и в привилегии освещения пути, лицам королевской крови, в королевскую опочивальню, витым медным подсвечником с восковой свечой. Пока они шли по лестнице, Эля думала лишь об одном, как бы ей не упасть в обморок при виде своего возлюбленного. Что она ему скажет? И на каком языке? Она даже и не думала, вернее не успела подумать об этом. Пройдя несколько шагов по галереи второго этажа, она как-то вдруг очутилась пред открытой дверью, ведущей в малую залу. Она заглянула, а потом, вдохнув воздуха для храбрости, и не помня себя, сделала сразу несколько шагов, и вдруг очутилась, словно в другом мире. Зал наполненной ароматами благовоний и освещенной десятком свечей поразил её. Немного далее, в полусажени от неё, стояла большая бочка в пол роста человека, наполненная чем-то горячим, так как от неё поднимался пар. Её предмет страсти и вожделения стоял в двух саженях от неё, в одной льняной рубахе, льняных штанах, на ногах надеты сафьяновые полтуфли с загнутыми носками и расшитые шелком. Он читал свиток, а несколько человек, по-видимому, писцов или стряпчих, внимательно его слушали и изредка делали записи в каких-то листах. Её сопровождающий, возникший, как-то вдруг, из-под её руки, несколько раз негромко кашлянул, посол обернулся. И тут Эля сделала то что, потом никогда не могла вспомнить. Ей потом об этом рассказал её муж, она вытащила, из рукава своего роскошного платья нож дамской стали, и протянула его послу. Сама же, после чего, осталась стоять, превратившись в живую статую. Посол взял нож, и чуть шевеля губами, прочел арабскую вязь на лезвии ножа,

– Во имя Всемилостивого и Милосердного, яви милость.

Потом, подойдя к свече, он прочел надпись на латыни, вырезанную на костяной рукояти ножа.

– Помилуй меня.

Посол, прочитав надписи, повернулся к пришедшей в его покои незнакомой даме и с поклоном взял её за руку. Вот только это и помнила Эля,– несколько шагов в новый мир и прикосновение к её руке руки любимого. Как её нож, подаренный ей её отцом, оказался в руках посла, она не помнила.

Может, кто другой и удивился бы появлению молодой и красивой женщины среди незнакомых воинов, но только не Илия – глава трехбунчужного посольства, и не его люди. Все они с детства знали историю, как одиннадцатилетняя Бортэ сама нашла и выбрала свою Любовь – мальчика Темуджина из рода Борджигинов. И соотвественно никто из них не стал мешать женщине в поиске хорошего мужа. Нож они восприняли как знак мирных намерений и не более.

Он усадил Элю на средних размеров сундук, часто исполнявший обязанности стула или табурета. Эля же, как только осознала, что с ней ничего не случилась, и она находится всё же на грешной земле, а не в раю. Более того, рядом со своим возлюбленным. Она, несколько раз перекрестившись, что бы отогнать злые мысли от себя, сняла своё фамильное кольцо, выполненное в технике перегородчатой эмали, на котором была изображена золотая башня на алом фоне, и, зажмурив глаза от страха, протянула его своему избраннику. Она только почувствовала, как кольцо было взято, потом наступила тишина. Эля, довольно долго, треть длины средней свечи, просидела с закрытыми глазами, но вскоре любопытство взяло вверх, и она осторожно открыла сначала один глаз потом другой. Увиденное она потом долго вспоминала как самый счастливый миг её жизни. На неё смотрели добрые глаза, источавшие любовь и нежность, и еще её целомудренно, только за талию, как и было приличествующим её рангу, держали крепкие руки. Она в ответ лишь смогла скрестить свои руки на шее любимого, прежде чем впасть в сладостное забытьё, вызванное их первым поцелуем.

Прекрасное мгновенье не длится вечно, и как оно не сладостно его пришлось прервать. Эля осторожно, что бы не обидеть его, немного отстранилась, он тоже расслабил объятия. Их глаза встретились, Эля виновато улыбнулась. Он смог лишь вопросительно поднять брови. Эля встала, кашлянула, для приличия, а потом ударил ногой по сундуку. Люди, находившееся там, разом вскочили и с поклоном стали ждать распоряжения новой владычицы. Она царственным мовением руки призвала слугу в итальянском колпаке и достаточного громко, так, чтобы все слуги её слышали, приказала,

– В среднем членении замка, там, где остановился легат папы, возле третьей двери на соломе лежит монах, разбуди его и приведи сюда. Сказав это, Эля поклонилась своему возлюбленному и улыбнулась, тот не совсем поняв, о чем идет речь, все же кивнул головой в знак согласия. Слуга исчез с поклоном.

Пока его не было, Эля взяла за руку своего рыцаря, и куртуазно поклонившись, как тогда было принято при дворе французского короля, представилась,

–Я есть Элеонора Кристина Констанца Екатерина де Трасьерра-Тьеррас-де-Гранадилья, синьора Ордино (виконтесса Андорры), дама д. Альбре, маркиза Монт де Морсан, виконтесса де Фезенсак. хранительница Камино, Устроительница замка Брей.

Он, улыбнулся и с поклоном ей ответил,

–Абу Симон Илая ибн Ефрат, младший хранитель ясы, имеющий право на трёх бунчужное знамя, темник Трёхстрельных тюрок, анда Сартака сына Бату хана, Младший советник всеобщего курултая, помощник Субегей Боготура. Эля не поняла ни единого титула и вопросительно смотрела в сторону писцов, один наиболее догадливый встал и разъяснил Эли перед кем она стоит, и кого держит за руку.

– Гегемон, – господин сказал, вернее, назвал себя, – Абу Симоном – это просто сын Симеона, Илая собственно его имя, – Илья, по-вашему, по-нашему Ильяс. Ибн Евфрат,– из Евфрата, то есть господин назвал вам сударыня место, где получил назначение послом, а не место, где родился. Господин родился в Китае. Младший хранитель ясы,– что-то вроде военного прокурора. Темник Трехстрельных тюрок, – глава воинской единицы – тьмы, которая набиралась из племени трехстрельных тюрок, по-вашему, наверное, маршал. Анда Сартака, – побратим Сартака, сына Батыя, внука Чингисхана – потрясателя вселенной. Младший советник всеобщего курултая, значит, что – господин имеет пожизненное право высказывать своё мнение во время курултая – всемонгольского собрания, по-вашему, палаты пэров, при принятии решений, имеющих значения для всех монголов. Добавим еще, право первого слово великий хан на курултае не имел. Помощник Субегей Боготура – ну просто адъютант или оруженосец, по личным поручениям соратника Чингиз хана, и лучшего полководца монголов Субегей Боготура.

Эля поняла только; Китай, маршал, член палаты пэров, оруженосец принца крови. Но и понятого ей было достаточно, чтобы осознать, что она выбрала благородного принца, ну если не принца, то хотя бы персону не ниже герцога, и её брак ни папа, ни король расстроить не смогут, даже если захотят объявить ничтожность этого союза по причине мезальянса сторон. Пока ей переводили, кто есть её избранный, вернулся слуга и с поклоном толкнул к ней святого отца Бартоломео Хельерского, что из Джерси.

Святой отец не мог еще до конца понять, кто его разбудил и зачем? Но он твердо знал, что если тебя ведут внутрь замка, то надо идти, ибо, как правило, пиршественные столы накрываю внутри замков, а не снаружи. Снаружи, как правило, ставят виселицы. И поэтому когда вооруженный, но хорошо одетый человек в богатом итальянском колпаке разбудил его, святой отец, не задавая вопросов, последовал за ним в глубь замка.

–Ведь если бы было, что плохое задумано, то прислали бы двух трех, неряшливо одетых слуг с дубинками,– так рассуждал спросонья святой отец, вверяя свою судьбу незнакомцу в итальянском колпаке.

И опыт не обманул его, очутившись в зале, где, средь бела дня, горело аж десять свечей, он удовлетворенный стал ждать дальнейших испытаний. Эля повнимательней осмотрела слугу божьего. И с радостью отметила, что святой отец был довольно чист, ноги его оказались чистыми, сандалии новыми, а в пояс вплетены целых четыре шелковых нити разных цветов; – желтого, зеленого, синего, и алого. Из рукава его выглядывала стола расшитая шелком. Она спросила у постоянно кланявшегося слуги,

– Где алтарь?

Тот не успевая поднять голову, от очередного поклона, указал правой рукой на дверь в противоположной стене. Эля быстрым шагом подошла к ней и решительно открыла её. В малой капелле Компьенского замка, подле алтаря горели свечи, было тепло и уютно. Эля рукой указала монаху, куда ему следует идти, сама же взяв за руку своего маршала, повела его в капеллу вслед за монахом. Однако, войдя в капеллу, святой отец вдруг быстро вышел из неё. Встав возле двери, стражем святого места, он вдруг строго спросил,

– В кого вы веруете?

Вместо ответа он получил пощёчину от Элеоноры – хранительницы Камино посчитавшей такой вопрос верхом бестактности. Затем она, для подтверждения своих полномочий, сунула ему под нос пергамент с подписью архиепископа Урхельского. Монах увидя знакомую печать, смирился, и в знак согласия на все действия в капелле, протянул невесть откуда взявшуюся у него в руке кружку для подаяния. Эля вложила туда два серебряных аббасидских дирхема, святой отец, перекрестившись, принял подношение.

Но тут, так некстати, Илья остановился перед порогом капеллы, ему, наскучила роль статиста в действе, где, судя по всему, решалась и его судьба. Он, что-то сказал своим слугам, они молча встали и взялись за оружие, кланявшийся, перед каждым поручением Эли слуга уже без поклона ринулся вниз по лестнице. Сам Илья взял в руки средних размеров меч, которым было удобно биться в помещениях.

Эля вдруг поняла, что сейчас может случиться нечто ужасное и это нечто ужасное может случиться по её вине. Ее любимый маршал может напасть на короля или того хуже, король нападёт на маршала, или рыцари нападут. А любимый подумает, что это она привела их всех. Время не терпело проволочек, еще мгновение и луки будут натянуты, а двери заперты, а при запертых дверях таинство брака не законно. То что может пролиться много крови, Эля не думала, в таких ситуациях женщина, как правила думает о своей свадьбе, а не таких мелочах как война. И Эля сделала то, что показалась ей наиболее подобающим. Она встала на колени и склонила голову в знак покорности, оголив шею, показывая тем самым, что она во власти своего господина и готова умереть от его меча.

Посланный вниз слуга вернулся, и почтительно склоняясь, что-то сказал Илье. Тот отложил в сторону меч и сказал,

– Расскажи.

Эля как стояла на коленях, так стоя на коленях и не поднимая головы, рассказала ему все. Она рассказала: что она,– дочь Альфонсо Бабосо (мокробородого) и Беренгарии Кастильской, но родилась она, после того как папа Иннокентий III аннулировал их брак ввиду их близкого родства. Хотя в это же время другой папа Целестин III отменил интердикт, но она осталась незаконнорожденной. Что её мать чтобы спасти её отправила к своей сестре, а та использовала её. Что король Луи не любит ее. Что она владеет и замком, и землёй, и управляет людьми, и может выставить на поле боя до сорока человек «конно и ружно». Что она полюбили его и чиста перед ним.

Она не знала, кто перевёл её слова и как. Но когда она плача, от того, что ей не поверил человек, которому она вверила самое ценное, что у неё было в жизни – свою честь, заканчивала историю своей любви и жизни, он поднял её с колен и поцелуями осушил её слёзы. Монах, шмыгая носом, пролепетал,– отпущение грехов,– затем молча вошел в капеллу. Надел столу тем самым, показав всем, что таинство готово свершиться и ничто его не остановит. Ибо чистая, покаявшаяся, и раскаявшаяся душа априори готова к таинству.

Они рука об руку вошли в малую капеллу, монах со знанием дела, споро провел необходимый обряд. После слова,– Аминь,– он быстрым шагом направился к дверям, интересуясь по – пути,– Где же будет пиршество?

Жена повернулась лицом к мужу, и в ожидании, положила свои руки на его грудь в знак покорности. Илья обнял её и поцеловал, это был их первый законный поцелуй. Им хотелось продлить это мгновение, но свита вернее уже не столько свита, сколько свидетели таинства, желали завершения официальной части, посвященной богу, и хотели начала простого человеческого праздника. Илья знавший, что нужно воину в походе не стал удлинять церемонию, а постарался сократить её, правда, не нанося особого вреда церковным канонам и обычаям. Он немного отстранился от жены, но еще крепче сжал её руку, словно просил прощение за невольное отдаление, и, повернувшись к соратникам, поклонился. Затем он осторожно повернул Элю лицом к своим людям и заставил поклониться. Третий поклон они сделали вместе. И как только они склонили головы, так разу десять сабель взмыли вверх, отсекая все прошлое от новой, счастливой жизни, где Илия и Элеонора стали единым целым.

Согласно обычаям, венчанные должны одаривать подружек жены и друзей мужа. Но в этом случае когда, что друзья мужа, что служанки жены представляли единое целое. Молодожёны ограничились скромной благодарностью, для всех присутствующих, выражавшийся в том, что всем присутствующим были прощены все прегрешения и долги. А, кроме того, всем присутствующим было даровано звание,– Слуга хранителя Камино, и все они становились побратимами Илии, и его детей рожденных в браке с Элеонорой.

Монголы – воины, знали, что такое смерть в походе, как часто она приходит. И поэтому всегда знали, что эта женщина может стать последней женой, с такой же долей вероятности, как и то, что она может стать второй, а потом и третьей женой прославленного воина, которому посчастливилось выжить в войне. Поэтому они претендовали на звание побратимых именно применительно к данному случаю, так как через месяц или два все могло перемениться по воле рока, за грехи их.

Нам не следует думать, что им были чужды человеческие стремления, как только события начали разворачиваться по благоприятному сценарию, один из писарей незаметно прокрался к двери и исчез.

Он принёс благую весть своим друзьям, стоявшим в наряде, – Ильяс женится на дивной пери, такой красивой, что жены императора уродины перед ней. Там внизу быстро прикололи трех баранов, ощипали с десяток кур, и выпекли свежих лепешек. Несколько улан не сговариваясь, разметали свои седельные сумки, и достали самое ценное, что у них было – несколько туесков меда. Коего набралось фунта четыре. На свежую еще горячую лепешку они положили четыре унции сливочного масла, а сверху пролили мёдом.

Так они сделали свадебный хлеб, который сразу отнесли наверх. К слову сказать, молодые получили его во время, именно тогда, когда они согласно обычаю, должны были его разломить и угостить друг – друга в знак начала сладкой семейной жизни.

И конечно благочестивому отцу никто не дал уйти далее чем до двери. Он не успел взяться за дверную ручку, как к нему подбежали два улана, один с кувшином другой с двухпинтовым бокалом. На его глазах, не теряя понапрасну времени на пустые вопросы,

– Что пьёт монах в это время года и суток, сообразно данному обету или нескольким данным обетам?– они налили ему полный бокал и дали выпить.

Дождавшись последнего глотка, они вежливо, но настойчиво оттерли его от двери и усадили за стол, где его уже ждала куриная ножка в чесночно-медовом соусе и мальчик с кувшином. Отче благословил всех и всё разом, и, не отвлекаясь более на таинства, посвятил весь вечер изучению нравов и застольных обычаев своей новой паствы.

Как и во всех странах, молодожены сидели во главе стола, главный распорядитель – сотник Мансур из рода Киан, руководил застольем, внимательно следя за соблюдением всех обычаев которые можно было соблюсти в походных условиях и в окружении врагов. После того как муж угостил жену молоком, мёдом, и молодой бараниной именно бараниной, а не козлятиной. Она же в ответ поднесла воду, соль и баранью голову, что должно было символизировать покорность жены перед умом и авторитетом мужа. Он скомандовал окончание церемонии. Ильясу он вручил камчу, что бы тот смирил «трепетную лань». Ильяс делая вид, что бьёт Элеонору, повел её под насмешки и советы своих улан наверх. Эля деланно сопротивлялась и хмурила брови показывая всем, что она не знает о чем идет речь. Наверху Ильяс отдал камчу служанке и, проведя Элю в комнату, оставил её там, в окружении четырёх женщин, которые, не мешкая, стали раздевать её. Давая советы. Никаких трудностей с Элей не возникло потому, что она, будучи рожденной, в Испании с детства слушала рассказы о доблестных рыцарях Альмохадов, о ренегатах и смелом Сиде, знала, что воин должен усмирить свою жену перед своими вассалами. Иначе как он будет ими командовать в бою, если он не может заставить подчиняться себе слабую женщину. Её несколько смутило то, что он оставил её с женщинами, а не остался сам. Но так как он был так прекрасен, то она подумала, что есть еще дела, может, король вызвал его, но теперь, это не страшно. Он её муж и она дождется его, ну, а сели он не придёт, то завтра ему не поздоровится. Пока Эля так рассуждала, служанки раздели её и уложили на кровать. Затем они начали мазать ее тело чем-то резко пахнущим, изредка поговаривая,– «красиво, красивая».

Она не сопротивлялась потому, что знала, что пред тем как стать женой и королевой любая принцесса проходила через руки таких вот служанок. Ей часто рассказывала, её тетка Бланка – королева мать, как перед первой их ночью с тогда еще седьмым графом Артуа, ей рассказали историю о женитьбе короля Филиппа II Августа, состоявшейся 14 августа 1193 года на Ингеборге Датской, и об отвержении её на следующий день 15 августа по необъяснимым причинам. Аннулировал этот брак Филиппу пришлось на ассамблее епископов 5 ноября 1193 года. И что потом, для того что бы этого более не повторилось, ассамблея 6 ноября приняла решение о досмотре невесты перед брачным ложем и освидетельствованием её натуры на предмет соответствия общепринятым канонам женского естества. Поэтому сразу после свадебного пира её голую осматривали епископы и аббатисы. Лишь, после того как был составлен акт, свидетельствующий о наличии у Бланки детородных органов в соответствии с заявленным в её брачном договоре полом, её отпустили в спальню к графу.

Она лишь немного поволновалась, когда острая бритва коснулась низа её живота, но убаюканная умелыми руками других женщин впала в покойное полузабытьё. Когда все кончилось, она обнаружила, что на её теле не осталось ни одного волоска, кроме маленькой стрелки коротких рыжих волосков на лобке. Потом, в конце церемонии, её одели в тонкий халат из неизвестной ей ткани. (Хотя это было обыкновенное хлопчатобумажное полотно, но очень и очень тонкое). Женщины на прощание что-то одобрительно пробормотали, и с поклонами удалились.

За все время пока длился пред брачный туалет, в зале произошли значительные изменения, посреди зала появилась большая бочка способная вместить двух человек разом. На очаге грелись несколько больших кувшинов с водой. Подле окна был накрыт стол, правда, окно было закрыто ставнями, но в ставнях были вырезаны небольшие фигурные отверстия, в форме ромбов и кругов, пропускавшие достаточно света. С постели был убран балдахин, и вся она была убрана покрывалом из беличьих шкур, в подушки было набито свежее сено. Довершали праздничное великолепие несколько курительниц с ароматами трав, собранных на берегах Инда. Как только уходящие женщины открыли дверь, так появился Илья одетый тоже в белое и лёгкое белье, правда на голове у нег была чалма, но тоже белая. Перед тем как выйти старшая и наиболее уважаемая из служанок сказала ему.

– Повезло тебе, молодая еще не объезженная кобылица ждет тебя в твоем загоне. Господин, будь осторожен и внимателен сегодня.

Наконец дверь закрылась, они остались одни. Эли вдруг стало холодно. Илья обнял её, она непроизвольно чихнула, умильно поведя носиком. Он поднял ей и понёс в большую бочку. Теплая вода нежно и заботливо приняла её. Он опустился рядом почти бесшумно. Тонкое платье поднялось наверх, оставляя неприкрытой её наготу. Илья, нежно, целуя ее, медленно вошел в неё. Ей было все это необычно, и вода делавшее её тело почти невесомой, и муж нежно любящей. Потом он помог ей выйти и насухо вытер её тело сухой простыней, которая была повязана у него на голове в виде чалмы. Накинув на её плечи шелковый халат, он усадил её за стол. Пока они ели служанки тихо поменяли воду в бочке и удалились. Илья взял её на руки и отнес на кровать, где долгим поцелуем пожелал ей долго и приятного сна. Эля была несколько удивлена, произошедшая с ней её первая брачная ночь разительно отличалась от тех первых брачных ночей, наполненных болью и страхом, про которые ей рассказывали её сестры.

Был еще один очень удивлённый человек подобным течением первой брачной ночи, а именно Бартоломео Хельерский, что из Джерси. Он, будучи опытным паломником, видевшим много чего на своем жизненном пути, не мог понять тихого спокойного течения ночи, где влюблённые спят отдельно от своих господ, гостей и слуг, и им никто не помогает ни советом, ни действием. Как, к примеру, тут случилось недавно, недалеко от Компьени, на свадьбе мельника, где он следил за таинством брака со стороны невесты. Пол деревни наблюдали за действиями мельника в постели и спорили, сразу ли он приколет Клозетт или со второго раза. Или на свадьбе барона Верона Младшего из Джерси, где лично барон – Верон Старший, своими руками направлял детоделательный орган своего сына – барона Верона Младшего, в утробу невестки, что бы лично потом показать, своим служкам, стоявшим тут же плотным кольцом, вокруг супружеского ложа, кровь своей невестки на своих руках. Мать невесты, только мило улыбалась этому и говорила дочери.

–Немного, еще немного в сторону, барону – Старшему,– именно Старшему, – неудобно, у их высочества рука затекает…..

И послушная дочь делала «В сторону» все для того, что бы рука барона старшего не затекла.

Утром, когда солнце уже высушило ночную росу, но еще не думала приближаться к полудню, Эля проснулась. Она была одна в постели.

–Значит он занят делами, а я проспала утреннюю службу, и тетушка не получит свой молитвенник. – Подумала она.

Короткая молитва, быстрый утренний туалет и она была готова к и исполнению своих дневных обязанностей жены и дамы двора её величества королевы матери. Но тут раскрылась дверь, вошла служанка с кувшином горячей воды, который опорожнила в деревянную бочку, потом вошла вторая служанка так же с кувшином, содержащим что-то горячее и пахучее. Правда, пахло приятно. Служанки подошли к ней и ловкими движения разоблачили её, потом так же быстро, и ловко погрузили её в пахучую воду, со словами,

– Господину нравится запах яблок и персика.

Так же быстро они вытерли её мохнатой простыней, до состояния легкой розовости кожи, и уложили в постель уже убранную новыми простынями и подушками,

–Когда они только успели,– подумала Эля, отдаваясь легкой дреме. Сквозь дрему он чувствовала как сильные руки, запомнившиеся ей вчера, приподняли её, а сладкие губы наградили поцелуем. Она немного отстранилась, ибо негоже принцессе грешить днем пусть даже с мужем, да ещё без молитвы и разговора с духовником. Но что-то неподвластное её воле и обычаям заставило её откинуться и ухватиться руками за шею Ильи….

Женский крик разбудил сытых псов, мирно дремавших под навесом внутреннего двора.

Еще один человек испытывал чувство непонятности происходящего обряда-святой отец Бартоломео Хельерский, что из Джерси. Он видевший за свою жизнь много свадеб просто по долгу своего положения среди своей паствы, был удивлён происходившим вокруг. Во первых как только молодые удалились, ему налили внеочередной бокал вина, быстро выпитый им. Потом когда принесли горячую баранину, ему дали голову барана на отдельной лепешке¹¹⁵ заменявшей деревянную тарелку, хотя ему хотелось лопатки. Уланы с вожделением смотрели, как он разделывал голову и были несказанно рады, когда он позволили им съесть один бараний глаз на двоих и одно ухо тоже на двоих, и в конце доесть всю голову. Окружавшие собутыльники смотрели на это как-то странно. Лишь, когда его уланы доели останки головы и их товарищи с поклоном поднесли им по бокалу вина, он понял, что окружавшие смотрели на его улан с чувством зависти. Это открытие добавило ему самоуважения. После второй смены блюд святой думал, что вот-вот начнётся действо с песнями и рассказами о подвигах. Однако главный распорядитель– сотник Мансур из рода Киан, вдруг встал и попросил святого отца в знак окончания праздника прочитать благодарственную молитву Господу. После последнего,– Аминь,– сотник выпил бокал и перевернул его, показав всем, что не осталось ни капли. Присутствующие сделали то же самое, правда, немного растерявшемуся отцу Бартоломео Хельерскому его уланы преподнесли еще по два бокала, в знак уважения. Он естественно не возражал и выпил. Потом его сопроводили в спальню, где он был, расположен на отдельной лавке и укрыт хорошим одеялом. Что бы святой отец ночью не утруждал себя дальним хождением по нужде, уланами была поставлена ночная ваза. Отче, глубоко вздохнув, отправился в царство Морфея.

На следующий день святой отец проснулся, как и всегда за полчаса до утренней службы. Вино было хорошее, поэтому особых последствий не было. Он привел себя в порядок, тщательно вымыл не только лицо, но все тело, благо услужливые уланы принесли кувшин теплой воды. Когда борода и волосы были тщательно причёсаны, святой отец открыл малую капеллу и начал готовиться к службе. Два улана стали помогать ему по мере своих сил. Отец не возражал, но когда они приблизились на опасное расстояние к алтарю, святой отец решительно вывел их. Но тут случилось странное, один из улан показывая на икону с изображением святого Бенедикта Нурсийского приговаривал,

– Пендикта ибн Нурси.

Потом другой, указывая руками на троицу сказал,

– Уч идук.¹¹⁶

Ну, а в конце, они оба показали кресты, правда не католические, а несторианские или точнее сказать укороченные лапчатые кресты более известные как кресты Святого Георгия. Всего этого оказалось достаточным, что бы святой отец позволили им участвовать в службе, на правах церковных служек. Вскоре в капеллу пришли страждущие и кающиеся, и началась служба. Правда очень и очень странная. Молитвы на латыни перемежались тюркскими возгласами и песнопениями, но никого из присутствующих это не задевало. Паства усиленно молилась, лишь в конце, когда святой отец начал причащаться возникла заминка. Паства недвусмысленно дала понять, что тоже хочет причаститься кровью и плотью Христовой¹¹⁷. Отец Бартоломео Хельерский, что из Джерси стоял в замешательстве. Отказать вооруженной пастве, он не смел, грешить не хотел, а объяснить в чем дело не успевал. Тут его выручили уланы – служки. Один взял чашу, другой просфору, потом чаша была предана по кругу для причастия, просфора разломана и так же передана каждому причастившемуся. Таким образом святой отец не нарушил свой обряд, а воины получили святое причастие и могли более не бояться смерти без покаяния. После службы все пошли к столу, где их ждали три вида блюд и кувшины с вином. Все расселись и терпеливо стали ждать благословление трапезы от святого отца. Святому отцу было странно такое продолжение праздника, но он свершил требуемое действо и принялся за еду. Ему казалось, что все присутствующие ждут чего-то, он только не мог понять чего. В молчании прошло две перемены блюд и когда были выпиты почти все выставленные на стол кувшины, вдруг дикий, утробный женский крик разрезал тишину застолья. Сотник сразу вскочил и со словами,

– Ур. Ур¹¹⁸,– обнял своего соседа.

Все сидевшие за столом вдруг преобразились, были налиты еще бокалы, и сразу опорожнены, появились музыкальные инструменты и полились песни, наиболее неугомонные пустились в пляс. Улан, наклонившись к удивлённому Отцу Бартоломео Хельерскому, сказал,

– Илияс богатур – мужчина, сделал жене хорошо, ой как хорошо!

Святой отец, перекрестившись по случаю такого дела, решил, не проводить сегодня вечернюю службу. Ибо он по своему опыту знал, что все одно никто не придёт, ну, а если кто и придёт, то придёт пьяным, и диалога с богом о прощении грехов, и о спасении души не получиться. Женские крики, весь день, то смолкали, то усиливались.

На вторые сутки, вечером, пришел мелкий церковный служка с просьбой от папского легата, прекратить по ночам пытать ведьм, кои своими криками не дают уснуть легату.

–Ретивость нужна во всем, равно настолько насколько нужна и мера. Особенно в вопросах поиска истины, и пути возвращения к вере. – Промямлил посланец легата напоследок.

Святой отец ответил,

– Поиск истины, заблудшей душой, есть действо освященное святой церковью и пока страждущая, и ищущая истину душа не найдет её, он остановить эту пытку не вправе.

Изрекши эту сентенцию, он великодушно усадил монашка за стол.

Часа через три легат, с трудом разговорив своего посланника, получил поучительный ответ святого отца, и решил завтра же утром начать расследование услышанной им дерзости на предмет еретичности услышанного им данного тезиса. Правда, крики несчастной жертвы вскоре понемногу кончились, и легат спокойно уснул.

Как мы помним, судьба Элеоноры должна была решаться во время вечернего застолья королем, королевой, и папским легатом, что и случилось. Короли, если это действительно короли, а не марионетки на троне, всегда держат слова. Надо сказать, что Людовик все-таки был больше королём, чем маменькиным сынком на троне поэтому, как только было получено благословление трапезы, он обратился к матери.

–Матушка, где же ваш молитвенник?

– Молитвенник у дамы в чью обязанность входит носить его за мной и читать.

– Когда же мы увидим ваш молитвенник?

–Ваше величество, за столом не место для святой книги!

– Матушка, для книги да не место, но для дамы хранительницы книги, как раз самое место, где же Ваша дама д Альбре?

Королева мать не могла ответить на вопрос сына, и поэтому промолчала.

–Я настоятельно советую вам матушка послать за дамой и за книгой сейчас же. Мы хотим показать книгу и её хранительницу достопочтимому посланнику наместника бога на земле, хранителя ключей Святого Петра.

Сказав это, король поднял бокал вина в честь легата. Тот любезно поклонился.

Королева поклонилась в знак согласия с просьбой сына. Как только служка вышел из залы, на поиски дамы д. Альбре, как туда вошел епископ славного города Урхеля. Он весь светился радостью. Отвесив всем присутствующим церемониальный поклон, он сразу направился к легату, благо сан позволял и обязывал сделать ему это. Подойдя к легату, он шепотом обратился к нему.

– Ваше преосвященство, благоволите ознакомиться с деяниями моими во благо святого престола. И протянул сложенный лист пергамента. Легат, снисходительно посмотрел исписанный лист, но, едва ознакомившись с документом, сразу поднял бокал и заставил епископа сделать тоже.

Выпив, он, едва сдерживая волнение, сказал епископу.

– Ваше рвение и ум будут известны наместнику святого Петра на земле. А сейчас давайте обсудим все это с королем и заручимся его мнением. Нам всё равно, каким…..

Мнение его величества было резко отрицательным. Кто же возрадуется, если, та – чужая земля, которую еще ваши предки рассчитывали прибрать к своим рукам, вдруг ни с того, ни с сего будет отдана церкви? И никогда, да именно, никогда, вы не получите налоги с этой земли.

Всю оставшуюся часть ужина король раздумывал, как укротить епископа Урхельского и вернуть земли вольных людей в свою казну. Однако, он вынужден был признать, что ни собор верных ему епископов, ни его возможности в качестве верховного распорядителя земли всего королевства, не давали ему уверенности, что эта земля вольных людей будет «возвращена в его казну», то есть в то место, где она никогда до этого не числилась. Учитывая, что графом Урхельским, то есть светским владетелем земель Урхельской епархии, стал Хайме Первый Завоеватель, по совместительству носящий корону Арагона, планы забрать в казну то, что ему королю Франции никогда не принадлежало, становились еще более призрачными. Выход нашла матушка. Она просто сказала,

– Сын мой, так пусть нарожает детей, она нашего рода и как вы видите очень к деторождению способного.

–Да матушка, но мне надо отменить мой закон. Гласивший – «Облачиться в одежды послушницы, дабы более не смущать своей красотой его подданных. Постоянно находиться в свите королевы матери в качестве послушницы, общаться только с монахами или рыцарями монашествующих орденов, что бы, не впитать скверну греховного мира, и что бы стать первой монахиней основанного королевой монастыря тогда, когда это будет угодно Богу».

–Так отменяйте.

–Сейчас не могу, канцелярия распущена, печать королевства в сокровищнице, а ключ у кастеляна. Сокровищницу можно открыть только в присутствии кастеляна, маршала и епископа. Все они соберутся только завтра к отъезду легата. Мы же специально отослали их всех в свои владения до отъезда легата, что бы лишить возможности легата навязать нам подписание невыгодного союза с императором.

– Значит надо ждать и молчать! – сказала королева мать

–Да,– ответил король.

И целых два дня никто не искал беглянку, и не интересовался её судьбой. Ну, а когда легат просил, прекратить пытки ведьм, то было уже поздно.

Они вышли, к своим людям, на третий день уже одетые в походные одежды, на Эле был длиннополый кафтан серого цвета и мягкие хромовые сапожки с голенищами из войлока отороченные сафьяном. Илья был одет в тот самый костюм, в котором его и увидела Эля на приеме у короля. Он встал во главе стола и сказал одно слово,

–Курултай.

Отец Бартоломео Хельерский, написал по этому поводу, – «Когда их гегемон созвал этим словом всех на совет, то самый младший из оруженосцев высказывал свое мнение, которое было высушено и записано, и решение, если принималось, то исполнялось всеми, и даже их гегемоном».

Илия поставил пред курултаем один вопрос,

– Когда идем домой?

По обычаю, самый младший из Орды, первый высказал свое мнение.

– Ага, мы пойдем домой, когда выполним приказ курултая.

Все присутствующие присоединились к этому мнению. Сотник лишь дополнил,

– А пока нужно найти место, где ждать встречи с твоим братом. Затем, обменявшись известиями, отослать эстафету в Орду. И лишь потом думать о возвращении. На все это уйдет еще два года.

Все немного приуныли. Никто не мог сказать на сколько продлиться гостеприимство короля, не придаст ли он их своим врагам. Перед каждым возник вопрос,

–Как исполнить приказ курултая?

Тягостное молчание длилось долго. Писец шепотом перевел все Элеоноре. Она сидела чуть поодаль, на отдельным стуле, не на лавке. Она спросила у писца шепотом, может ли она высказать свое мнение перед всеми или только перед своим мужем. Писец ответил.

– Курултай для всех кто в походе, ты с нами в походе, поэтому говори не бойся.

Эля встала и сказала ему,

– Переводи.

Писец перевел её речь слово в слово.

– Я владею землей и замками, которые принадлежат вам, как и вашему господину. Надо идти туда и готовиться к зиме.

Писец старательно перевел все сказанное Элеонорой. Наступило некоторое замешательство, возникающее, как правило, тогда, когда присутствующие обдумывают услышанное. Наконец все замолчали, наступил момент истины.

Все присутствующие уланы, в знак согласия, встали из-за стола и приклонили головы. С этого момента она могла распоряжаться их жизнями, как и её муж. Илья радовался умным словам своей жены.

Осталось последнее, покинуть гостеприимный Компьени, как можно спокойнее, не нарушая обычаев и желаний владетельных особ и их вассалов. Это задача оказалась довольно сложной. Как король, так и его королевство нуждались в Элеоноре, слишком много планов было связано с ней просто потому, что она была дочерью короля. Кроме того, она виконтесса Ордино и владетельная особа Принципата Андорра. Принципата образованного Императорской властью владение, которым ставило её вровень с королями Европы, которые тоже получили свои королевства от имени Императора. Время на раздумывания и составления интриг не было. Нужно было найти нечто такое, что обязало бы короля и его окружение, равно как и папу в необходимости отпустить одного из принцепсов Андорры на все четыре стороны с сохранением всех её привилегий и пожалований. С отпуском на все четыре сторон проблем не было, да и не могло возникнуть, а вот с сохранением всех привилегий и пожалований тут возникали не проблемы, а не преодолимые препятствия. Обдумывая ситуацию Эля, отказалась от обеденной трапезы и в задумчивости бродила по двору посольства. Под такт шагов она непроизвольно стала напевать

«Когда умрем мы с вами,

К несчастью вашему, но к счастью моему,

Любовь, как прежде, будет мучить свет,

Все к счастью вашему, к несчастью моему.

И прежней в мире пользоваться властью,

Все, к счастью вашему, к несчастью моему.

– Пресветлая, лишь страсть меня живит,

Всё к счастью вашему, к несчастью моему.

Хоть каждый взор ваш сердце мне и ранит;

Все к счастью вашему, к несчастью моему.

Счастливый, что люблю, счастлив я на вид,

Деяньями светлыми для вас я занят.

Всё к счастью вашему, к несчастью моему.

В прекрасных дамах недостатка нет,

К несчастью вашему, но к счастью моему.

Но лучше вас, уж бог не сотворит,

Всё к счастью вашему к несчастью моему.

Да, да! Умрем, и уж любви не станет,

К несчастью вашему, но к счастью моему».

Она несколько раз она повторила про себя,

–Деяньями светлыми для вас я занят.

Мысль обратиться за помощью к епископу Урхеля безнадежно влюбленному в неё Понсу де Виламуру в начале показалась ей кощунственной и жестокой. Эля более не хотела мучить своей любовью несчастного прелата. Но, повторяя строку из лэ, он все более и более утверждалась в правильности своей мысли,

– Что, если он её любит, то должен ей помочь, ведь любовь это не только слова, вернее совсем не слова, но дела и поступки.

Звонко щелкнув пальцами, словно кастаньетами она подозвала к себе двух улан и с этим почетным эскортом отправилась в покои епископа.

Епископ принял её милостиво, но все время разговора пытался отвести глаза от её прямого взгляда.

–Вы получите просимое, тут трудности нет, закон на нашей стороне. По праву имперскому, равно как и папскому, вы и я единое целое, в смысле представления государства. Мы двуединые правители и без меня, равно как, и без вас, ни папа, ни император, ни тем более Людовик – славный королёк при достославной королеве матери не могут вам помешать. Поверьте мне. Сегодня вечером вы можете удалиться от двора, и вернуться, когда вам будет угодно.

Эля поразилась уму и мужеству епископа, понимая, что она никогда не сможет отблагодарить его за его жертвенность, она лишь поклонилась ему и молча вышла.

Тем же вечером на торжественном приеме посвященному отъезду папского легата королевский мажордом объявил,

–Владетельные синьоры Принципата Андорра; епископ Урхельский и дама д. Альбре, кастелянша Брей с мужем Илаем Евфратским бароном Труафлеш,¹¹⁹

Владетельные синьоры подошли с поклоном к королю и протянули ему стрелу и соль, своего рода клятву верности, означающую лояльность королю. Король принял и соль, и стрелу. Не прими он их, это означало бы, что он отказывается от прав на принципат. В этом случае; любой граф или епископ, или аббат сейчас присутствующий в пиршественной зале, и имеющий имперское подчинение, мог взять соль и стрелу себе и тем самым перевести Принципат Андорра под руку Императора.

Затем они подошли к папскому легату, где епископ передал Эли кольцо, которое она предала легату, потом она в свою очередь передала посох епископу, который предал посох опять легату. Легат перекрестил и кольцо, и посох и вернул все Эли и епископу. Так в Компьени первый раз был свершен обряд инвеституры. После чего высокие стороны с поклонами расстались.

За ужином король обратился к легату,

–Ваше преосвященство, зачем же так быстро свершать церковную инвеституру, без волеизъявления церковного собора, собранного по нашему велению и соизволению папы?

– По той же причине, по которой вы ваше величество приняли оммаж и фуа¹²⁰ имперского принципата без волеизъявления палаты пэров Франции, собранной по вашему велению, но вотированному Императором.

Король вздохнул, собери он палату, как сразу графы Фуа потребуют назад свои владения, взятые в корону, потому что, он – король не провел обряд взятие их владений по обычаю, а перевел их земли во владение короны только по закону. А графы Тулузские попросят и налоги вернуть им, используя те же доводы, что и графы Фуа¹²¹. Нет, только не это!!

Король понял, что его переиграли. Но его согревало то, что его переиграли в лишь малом, в главном же и большем – нет. Ведь соглашения о разграничении юрисдикции вымороченных владений между королевством Францией и Империей Германской нации так и не было подписано. А это значит, что земли Лотарингии могут со временем стать коронными. Успокоенный мыслями о возможном в дальнейшем приобретении Лотарингии, король продолжил ужин в уже более благостном расположении духа.

Легат вообще ни о чем не думал он отдавал должное молодому вину и жареной зайчатине, которою по уверению повара только утром поймали в компьенском лесу. В общем, все более или менее успокоились лишь Епископ славного города Урхеля, с печалью во взоре смотрел, как посольство уезжает из замка. На все сборы опытным посланникам потребовалось не более получаса. Илия рассчитывал собраться и выехать из замка до закрытия городских ворот, что бы не просить у городских властей разрешения на проезд в неурочное время. Власти могли отказать, под благовидным предлогом сохранения посольства от ночных напастей. А задержка, еще на одну ночь, на территории уже явного врага, не входила в планы молодоженов. Стройной колонной по двое, посольство покинуло гостеприимный Компьени в шесть часов после полудня, за час до закрытия городских ворот. Ни один стражник не побеспокоил их ни, словом ни делом.

Епископ проводил их до первой заставы, точнее до первой пригородной церкви.

Во время прощания с Элеонорой, епископ, глядя ей в глаза, сказал

– Они не простят мне этого никогда, ни король, ни легат, ни папа, но я рад, что помог вам. Прощайте ваши величества

Эля грациозно склонили голову в знак благодарности. …

Илья приложил руку к груди и поклонился в знак признательности: Понсу де Виламуру, графу, епископу Урхельскому и просто честному человеку.

Затем Илья рукой показал направления движения и маленькая орда презирая ночь, и тьму бесстрашно двинулась в поход на Брей.

Епископ с грустью смотрел, как его любовь исчезает во тьме.

У него как-то сразу сложилось несколько строф:

«Ни поглотит тебя, ни ночь, ни тьма.

С тобою пребывает вечный свет светильника любви небесной,

навек связав тебя, меня,

лишь бог с тобой нам судия.

молю прощения у бога я.

за то, что полюбил тебя!

Мой свет светильника ¹²² любви небесной »…..

Однако эта история не закончилась прощанием у придорожной церкви и стихосложением. На следующий день вернее, после утренней службы, но до заседания королевского совета, когда королева мать занималась своим туалетом. Король неожиданно посетил её покои. Он отмахнулся от служанок предложивших ему стул, и неожиданно веселым голосом изрёк.

–Так значит матушка на следующий год нам надо ждать поступлений в нашу казну из Брей. Ведь управительница Брей принесла мне оммаж и фуа?

Королева мать одобрительно посмотрела на сына и спросила,

– Вы правильно мыслите ваше высочество. Я лишь добавлю, что мы вскоре сможем рассчитывать и на поступления от; графства Альбре, маркизата Монт де Морсан и виконтства де Фезенсак.

–Но это же война с их держателями!!?

–Нет, сын мой, это намного хуже, это моя племянница! Она будет строить свое счастье, так же истово, как я свое, с вашим отцом. Вам нужно нанять еще писцов, для приема жалоб, боюсь старые не справятся.

–Но доходы возрастут?

– Да, сын мой, казна королевства пополнится.

–Как хорошо матушка! – На этой веселой ноте король покинул покои королевы матери.

Бланка с легкой грустью сказала тихо.

–Дурачок, казна королевства, а не ваша. Затем она продолжила подготовку к выходу для участия в совете.

Через двадцать дней после указанных событий, королевский совет рассматривал дело о вхождении дамы д. Альбре в право владения замками Брей и Монтеро. На рассмотрение совета были представлены: опись владений дамы д. Альбре, и жалоба от единственного оставшегося в живых вассала предыдущего сюзерена Тибо шампанского. Жалоба сообщала, что во время вхождения дамы д. Альбре в право владения замками Брей и Монтеро для их устроения, все остальные вассалы лишились своих голов и владений, так как отказались принять новую госпожу и принести ей оммаж и фуа. Выслушав докладчика, король по согласованию со своей матушкой приказал,

– Принять к сведению жалобу и опись.

Весь 1236 год Элеонора устроительница Брей и Монтеро посвятила устроению вверенных ей замков. Она установила двухразовое взимание десятины на содержание замков со всех землевладельцев. Так же она озаботилась сохранением и увеличением лесного фонда. Приказав засадить пустоши дубами и запретив вырубку молодого леса. За управлением замками она не заметила первых признаков беременности лишь, после того как она потеряла сознание от приступов дурноты, она поняла, что через полгода станет матерью. Илья был счастлив.

Она разрешилась от бремени неожиданно легко в августе 15 числа, двумя мальчиками. Близнецов назвали Петр и Павел.

Казалось, что, наконец, судьба начала благоволить к несчастной Эли и она, наконец – то обретет свою землю, и свое счастье. Однако в 1237 году королевский герольд возвестил её о том, что маршал Франции едет к ней. Она была польщена. Маршала, как и полагается, встретили в половине дневного пути от Монтеро. Почетный эскорт из шести лучников и четырех копейщиков благополучно препроводил маршала к воротам замка, где в символической форме было повторено совершение обряда оммажа и фуа королю Франции. После чего был устроен знатный обед и игры. Люди маршала одержали четыре победы из пяти и были щедро одарены подарками и призами. На третий день, как и полагалось, маршал огласил причину своего визита и попросил личной аудиенции у посла государства Пресвитера Иоанна.

Эля, чувствуя непонятное беспокойство и волнение, настояла на том, что она будет присутствовать при аудиенции.

Маршал Жан III Клеман, сеньор дю Мец и д’Аржантан долго не начинал свою речь, ожидая, что дама д. Альбре покинет залу, отведенную для переговоров. Но когда Илай Евфратский барон Труафлеш, сказал, ему и всем присутствующим в зале господам, что его жена владеет его войском, так же как и он, то маршал с полоном изложил причину своего визита.

Двумя месяцами ранее от Фридриха II императора священной римской империи пришло письмо с просьбой сопроводить его гостей по территории королевства франков в Испанию. Король выразил свое согласие и оправил ответное письмо. Но тут вмешался «нечестивый». В то же время Людовик принимал посольство от Старца Горы, который предложил свою помощь в избавлении от татар. После обмена грамотами, посольство Старца под предлогом отдыха лошадей отправилось на границу с Бургундией, где, объединившись с рыцарями и баронами Тибо Шампанского, устроило засаду посольству императора. Засада была вся перебита за исключением Кеннета Мейнарда тана Халтон Кавдорского эрла Ранкорна и его шести оруженосцев.

–Мой Король не хочет войны с Империей, Король не хочет войны с татарами, Король хочет спокойствия и мира, и поэтому просит вас барон, и вас дама д. Альбре выступить посредниками в разрешении этого непонятного нам всем инцидента,– закончил с глубоким поклоном свою речь маршал.

Илья ответил,

– Мы готовы выступить завтра во имя восстановления справедливости.

Маршал поклонился в знак согласия с предложением Ильи. Утром колонна из двадцати всадников и сорока пехотинцев при шести телегах выдвинулась из замка Монтеро в сторону Бургундии. Эля оставалась дома. Илья сказал,

– Детей льва должна кормить мать-львица, а не коза-служанка. И поцеловал её на прощание.

Она ждала вестей полгода. Лишь в марте следующего года тот же герольд привез ей известия от мужа и маршала. Как и полагалось герольд основные новости намеревался изложить устно, а в письменном виде было лишь распоряжение короля,– «О сдаче под его руку замков Брей и Монтеро», и письмо Ильи написанное на греческом. Как не терпелось, Эли узнать о судьбе мужа она стоически заставила себя ждать, пока герольд не поест и не отдохнёт. Лишь потом, вечером при свете камина и шести свечей она выслушала рассказ герольда.

Герольд подробно рассказал о битве в графстве Невер, на берегу Луары и о сопутствующих делах.

– Мы встретили посольство императора, как и предполагали, уже при дворе короля. Король окружил посольство всеобъемлющим чаянием и вниманием. Раненых кормили прямо с королевского стола. Глава имперского посольства был славный и богобоязненный муж граф Монте Гаргано второй, неоднократно совершавший паломничества в наш Сен Мишель. Он в молитвах неустанно благодарил божественное провидение за то, что оно представило ему встречу с нашим благочестивым государем. Он поведал нам, что по приказу короля Сицилии он должен провести посольство благочестивых поганых в земли франков до Сен-Мишеля и далее в Испанию к Сант-Яго де Компостелло. Далее посольство должно было само идти до святого города через Каир. Он же должен был оставить посольство в Испании. Когда они покинули пределы империи и начали спуск по реке на барках, на одной ночевке, на них было совершено нападение. Но умелые посольские воины меткими выстрелами отбили разбойников. На следующие день герольд бургундского дома принёс «два меча вызова на бой». Наши благородные мужи выстроились на отмели, и враг нанес им свой страшный удар. Десять рыцарей выдвинулись против центра посольского войска, и пробили его. Тогда граф Монте Гаргано второй начал истово молить бога о справедливости, и случилось чудо, враг бежал. После победы, по Божьему промыслу, наши воины собрали на поле брани; шесть щитов, и пять пар шпор, пять коней, а мелкого скота без счета. Но они потеряли десять человек убитыми, а главное был ранен глава посольства благородный шевалье Елисей. Ваш достопочтенный муж встретился у короля с Елисеем и проговорил с ним более часа, потом они собрали своих воинов и вскоре объявили королю, что ваш благочестивый муж Илия едет далее вместо Елисея. На следующий день Илья отбыл во главе отряда, Елисей же остался у короля. Вскоре, когда у раненого посла начали затягиваться раны, и он уже мог ходить самостоятельно, он попросил встречи у нашего короля и его матери. На встрече он пожелал получить ответ на письмо пресвитера. Король сообщил, что письмо ответное уже отправлено, тогда Елисей ответил, что не видит подготовки войска к походу. На что король ответил, «что Пресвитер о походе не просил в письме его». Елисей рассмеялся и поведал королю, как надо читать письмо. Когда король и мать прочитали,

«Наследному владыке франков, Я деспот востока пойду на Град божий через четыре года, на литургию. Жду тебя там, на Пасху», они испытали чувство стыда. Затем они отправили ответное письмо Пресвитеру с Елисеем, который отбыл месяц назад. Но вскоре к нам пришло известие, что ассасины Старца Горы убили его, в землях империи. Король боится гнева Господня и просит помочь ему молитвой и личным присутствием при дворе. Королю не известна судьба Ильи её мужа, и он беспокоится о благородном бароне Труафлеш.

Выслушав герольда Эля, оставила его в главной зале слушать новые лэ и любоваться акробатами в компании со святым отцом Георгием, тонким ценителем всего прекрасного. Кроме того, четыре юные девушки должны были услаждать музыкальный вкус герольда своими песнями. У себя в покоях, покормив близнецов, Эля открыла письмо мужа и принялась его изучать. Она не успела выучить греческий, но кое, что уже понимала, итогом двух часовых блужданий в темных дебрях невежества стал следующий текст.

«Элькса! жду тебя там, где Танаис рядом с Араксом, на могиле великанов. Передай мне или человеку от меня, тетрадь, что привязана к моему знамени. Ждать буду до осени 6749 года от сотворения мира. Илья».

Эля незамедлительно отдала приказ готовится к походу, но на следующий день, ближе к полудню, в ворота замка Брей вошел отряд королевских стрелков для охраны дамы д. Альбре. Герольд учтиво приказал даме не выходить из своих покоев до особого письма короля. После извещения хозяйки о её дальнейшей судьбе, он, предварительно заперев Элю в покоях, принялся вместе со святым отцом дегустировать; вина из замковых подвалов, а так же тех четырёх молоденьких девушек, так сладостно певших о вечной любви днём ранее. Но тут герольд со святым отцом просчитались, на следующее утро, неизвестно откуда пришедшие вооруженные люди, связали королевских стрелков и заперли, в замковых покоях уже самого герольда. Святой отец избежал заключения, так как в это время служил в приходской сельской церкви вне замка.

Эля поблагодарила всех пришедших ей на помощь людей и освободила всех их от клятвы верности ей, и её мужу. На следующий день, взяв с собой только двух лошадей, и одного ослика она направилась в сторону города Кагор¹²³, где у купцов она хотела узнать путь «до Танаиса, что рядом с Араксом». В шести церквях расположенных на её землях близ Брей и Монтеро прошли службы «О даровании пути мученице Элеоноре».

Эля отправилась в путь, так как учил её муж, на двух лошадях, и одном вьючном ослике. Она с мальчиками расположилась на одной лошади, другая шла на привязи без седла, то есть совсем налегке. Весь груз, состоящий из централа¹²⁴ овса и двух переметных сум с одеждой и документами, она разместила на ослике. Эти создания, как известно более выносливы, чем лошади.

Как и предполагалась, Эля через четыре часа пути дала роздых лошадям, что бы те смогли помочиться. Потом она пересела на другую лошадь. Через следующие четыре часа, на дневке, когда они отдыхали уже один час или около того, она дала лошадям овса и ослику тоже. Вечернюю остановку они сделали возле одинокого колодца, где Эля дала воды лошадям. Предрассветные сумерки они встретили в пути, правда, ослик шел радостнее, так как его сумы с овсом стали легче. Мальчики мирно посапывали в больших переметных сумах рядом с матерью и не беспокоили её. Ей только было сложно менять пеленки на ходу, но Эля тут нашла выход из положения, как и все женщины – кочевых народов до неё. Она грязную пеленку просто привязывала к упряжи, а ветер, и солнце высушивали её за двадцать минут. Трудно было лишь, когда мальчики делали по – большому. В этом случае она просто выбрасывала пеленку. Время было дороже.

Так, не утомляя лошадей галопом, легкой хлынцой то есть около трёх лье¹²⁵ в час, она за переход¹²⁶ с легкостью покрывала расстояние в 45 лье¹²⁷. Галопом она смогла бы сделать только 20 лье за переход, так как после скачки лошади отдыхают, гораздо дольше, нежели люди. Всего же ей необходимо было преодолеть расстояние в сто – сто двадцать лье по прямой, но тогда, как и сейчас прямой трассы связывающей Монтеро и Кагор не существовало, поэтому путь увеличивался раза в полтора. На третий день вечером она распрягла лошадей и освободила ослика от поклажи. Они все отдыхали целую ночь. Утром, накормив лошадей последней мерой овса, она тронулась в путь, намериваясь за этот переход добраться до Кагора. Она просчиталась. Лошади не выдержали беспрерывного десяти часового перехода. На следующую ночь уже пред самым рассветом лошади отказались идти, они легли на землю в крайней усталости, лишь ослик отправился пастись. Днем лошади так и не поднялись. Оставаться с лошадьми, было, опасно, как крестьяне, так и их господа могли проявить интерес к путникам, а любая задержка могло нарушить планы Эли. Поэтому, несмотря на жалость к лошадям, она приняла решение продолжить путь без них. Эля села на ослика и со скоростью полтора лье в час продолжила путь. На следующую ночь ворота монастыря открылись перед уставшей путницей. Матушка настоятельница велела дать орущим мальчикам по ложке кагора, а еле живой матери пол пинты подогретого вина, после чего вся торица уснула, в покоях матушки аббатисы. Лишь ослик не спал, он – счастливый обладатель целой четверти овса и ведра воды наслаждаясь жизнью, ел, стоя в теплых монастырских яслях.

На следующий день, когда утренние службы закончены, а послушания для монахинь еще не начались, матушка игуменья возясь с близнецами, выслушала исповедь своей воспитанницы.

–Что скажу тебе, дитя моё, одной меня мало, нужен епископ и стряпчий. Пока король не нашел тебя, нам нужно подготовиться ко всему возможному. Войско он сюда пока не пошлёт в отличие от своего покойного папеньки Августа. А вот свору судейских может. Ну и не забывай, что во всех замках поют о твоей красоте. Тибо Наваррский расстарался, и это при живой то жене. Вот этот может и войско собрать и сам приехать. Кроме него еще Роже Бернар II де Фуа Великий тоже обиды не забыл. А у нас стены старые, да и колодец тоже, в нем воды нет вот уже два года, так что осаду можем и не выдержать,– подытожила исповедь своей воспитанницы аббатиса – добрейшее создание.

Эля в одежде послушницы, которая ей так шла, промолвила,

– Как скажите, только давайте соберемся сегодня вечером.

– Хорошо, пошлю сейчас к епископу, ему накажу, что бы стряпчего с собой привел.

Монастырь находился на особом – благоприятном положении, так как сам перешел под руку Папы римского со всеми своими угодьями. В благодарность за это папа римский наказал епископу города Кагор поставить аббатство на особое положение и даровать ему привилегии. Одной из привилегий было возможность требовать присутствия Кагорского епископа в аббатстве по желанию аббатисы. Это очень важная привилегия, так как епископ по совместительству занимал пост графа Кагора, то есть светского управителя графства, и он обязан был обеспечивать правовое регулирование жизни своих подданных. Его подданные, за исполнение епископом обязанности правого регулирования их жизни, платили епископу пеню и не малую. Но в те времена существовала правовая норма ограничивающая правоприменительную практику епископа. Откуда она взялась, никто не помнил, как сказано в Анналах пришла с «обычным правом». Этот праворегламентирующий тезис в устной форме звучал примерно так, «Исполнять божий суд надлежит в освещенных стенах». Вне стен Епископ не мог ни вершить суд, ни творить расправу, дух закона не позволял. (Если бы это была норма письменного права, то автор бы написал, – «согласно букве закона»). К примеру, на городской площади, можно было проводить судебные заседания, и свершать казни, так как все равно внутри стен, а вот в поле нельзя,– стен нет. Поэтому для проведения законного процесса неважно какого уголовного или гражданского необходимо было епископу находиться в доме или сооружении. Конечно, за право пребывания в четырёх стенах для исполнения своих обязанностей вне городских стен, епископ должен был платить пеню. Пеня шла в карман владельцев здания или сооружения, где епископ располагался на время исполнения судебных обязанностей. Безусловно, если аббатиса требовала епископа в монастырь на 10 дней, то и суд переезжал в монастырь на 10 дней. В этом случае, пеня от судебной деятельности шла в монастырскую казну, точнее де-юре в папскую, а де-факто в монастырскую. Тут надо добавить, что в случае, когда суд проходил вне стен города, он обходился как истцам, так и ответчикам дешевле, так как не надо было платить завышенную цену за проезд, на суд, сначала через городские ворота, потом епископские, ну и за выезд так же. По этой причине многие селяне просили аббатису вызвать графа в монастырь, к примеру, для оформления гражданских дел по имущественному письменному праву. Кагорцы вот уже более ста лет не доверяли праву «по обычаю», и все сделки старались записать.

Когда до вечерней службы оставалось еще несколько часов, в трапезную аббатства ввалился, бряцая оружием, граф Кагор по совместительству глава всей кагорской паствы. Подходя к аббатисе и её гостье, его несколько раз качнуло из стороны в сторону.

–Укачало, да и жара – пояснил он, церемониально прикладываясь к руке Элеоноры, своей духовной гостье.

Во время церемонии представления Эля с большим трудом подавила улыбку, настолько комично выглядел его высочество или его преосвященство.

Ярко красный колпак с белым куриным пером венчал его седую голову, рубашка темно-зеленого цвета и желтая кожаная куртка покрывала торс графа, а малиновая перевязь для меча с права налево, кровавым рубцом, рассекла грудь доблестного воина. Поверх перевязи покоилось серебряное распятие, начищенное до блеска. Распятие украшено было четырьмя зелеными самоцветами. Пояс, в две пяди толщиной, ярко-голубого цвета, придерживал короткие штаны темно-синего цвета, которые были заправлены в желтые испанские сапоги с красным узором, Шпоры епископа тоже ослепительно блистали.

Теперь мне ясно, почему символ Галлии петух, – подумала про себя Эля, сдвинув бровки для придания более солидного вида.

От предложенной воды граф отмахнулся, так как увидел на столе кувшин с красным вином,

–Урожай с восточного склона?– спросил прелат,

– Да, ваша преосвященство,– ответила хозяйка.

Граф Кагор твердой рукой воина, перелил вино в толстопузую кружку епископа Кагорского. Через два глотка двух пинтовая кружка опустела.

– Очень хорошо, ну теперь обсудим дела мирские, перед службой господней, – продолжил беседу духовно-военный владыка Кагора.

Надо заметить, что вскоре опустевший кувшин был заменен на другой – полный. Граф не церемонясь, обслуживал только себя, справедливо полагая, что согласно его духовному титулу, он имеет полное право не предлагать кровь христову всем другим прочим.

Внимательно ознакомившись со всеми представленными известиями как устными, так и документальными – письменными, он перед третьим кувшином изрёк.

– Оставаться тут даме д. Альбре надолго нет никакого смысла. Даже более того,– опасно. Кагор, как всем известно, принадлежит еще и королю английскому, по велению вашей прабабки тоже Элеоноры, но Аквитанской. Мы же, кроме того, находимся на землях принадлежащих церкви. Я как епископ, поставленный сюда по велению короля Франции, распоряжаюсь ею, но как граф отчитываюсь пред своим сюзереном, – королем Англии. Вас как представительницу правящего во Франции дома Капетингов я, как граф Кагор, – вассал короля Англии должен изгнать с чужой земли, но как прямую наследницу Элеоноры Аквитанской должен обеспечить земельным наделом. Свободной земли у графства Кагор нет. Свободная земля есть только у епископства Кагорского, но как представитель власти папы я вотировать эту сделку не могу. Ибо,– «Что отдано Богу, тем мирянам владеть не должно». На основании выше перечисленного обеспечить ваш скорейший отъезд я просто обязан, во избежание войны и неразберихи. Если же вы откажитесь, то на основании салической правды, мы обязаны вас отправить к старшему мужчине из вашего рода, коим является король Франции. Он же, в свою очередь, во избежание дробления королевского домена, обязан будет отправить вас в монастырь на веки вечные. Да именно так!! Печально. Да? Поверьте, при встрече я скажу королю Наваррскому, что он был абсолютно прав, когда восторгался вашей красотой. Бедный Тибо, потерял и вас, и Шампань. Ну да ладно, перед службой давайте все разом пропустим по стаканчику и закусим печеньем.

– Но ваше преосвященство, куда я одна поеду? На, что я поеду? И, как? Я думала здесь под сенью церкви вырастить своих детей, выполнить наказ мужа, и потом отправиться исполнять свой долг пред матерью церковью, быть хранительницей Камино,– ответила взволнованная Эля.

– Первое, я помогу вам. Проблем с; «куда?», «на что?», и «как?» для вас милочка не будет, так, что наказ мужа вы выполните. Мы скажем, где это указанное место находится. Второе, Камино сами сохраним, как и ваших детей. Мальчикам салическая, правда, только на руку. Поймите, «вы есть особа королевской крови, сбежавшая от своей семьи», я обязан вас заточить в монастырь, как по велению папы, так и по приказу короля, либо по своему желанию на основании обычного права. Нет, я не пойду на службу сейчас, пусть мой викарный епископ служит. Мне надо все вам разъяснить, иначе вы наделаете таких дел, не выходя из этой комнаты, что нам потом опять в доспехи лезть, и с копьем выезжать против двух королей и множества ваших воздыхателей. Мне, дочь моя, уже более духовным мечом размахивать пристало, нежели простым,– сказал прелат.

– Слушаю вас, отче, – промолвила дрогнувшим голосом Элеонора.

Однако ответом ей было молчание, выждав около минуты, она робко подняла глаза на графа, увиденное поразило её. Их преосвященство, склонив голову на перевязь, умильно посапывая, дремал, по-видимому, утомлённый своим монологом. Во сне он умильно шевелили губами как младенец. Эля хотела, было разбудить её, но матушка аббатиса остановила её своим взглядом. Эля повиновалась.

– Наверно она лучше знает как себя вести с графом Кагор, тем более, что лет с двадцать назад она, еще, молодая монахиня была влюблена в молодого аббата и даже согрешила с ним накануне его инвеституры в епископы,– подумала она.

Пока Эля предавалась греховным домыслам про жизнь монашествующих особ, по велению аббатисы стол покрыли свежей скатертью и поставили; блюдо с печеньем, вазу с медом, несколько кувшинчиков с топлёным маслом, и вяленую говядину на большом деревянном подносе. Сушеные фрукты и орехи были просто выложены горками, возле каждого сидящего за столом. Дрёма и причмокивание продолжались еще минут двадцать. Потом граф вздрогнув, продолжил, словно и не прерывал речь, на благочестивый сон.

–И вот во избежание неразберихи, что, как вам известно, опаснее войны, ибо на войне враг явен, а при неразберихе он таен. И кровь, поэтому льется сильнее. Я вас прикажу арестовать прямо сейчас. Сообщу же я об этом, своем деянии, всем королям, как французскому, так и английскому, вкупе с наваррским, и кастильским. Стеречь вас будут мои люди. А через три недели вы свершите дерзкий побег в свои владения, а именно; во владение Альбре, маркизат Монт де Морсан, виконтство де Фезенсак. Для набора армии с целью вернуть себе и детям, Богом данное вам имущество. Сие деяние не противоречит; ни устному, ни письменному праву, ни даже праву по баскскому обычаю……..

Граф остановился, чтобы сделать глубокий вдох для продолжения изложения своего видения, решения проблем неразберихи. Эля испугавшись, что ей не дадут сказать слова в свою защиту и вот так, и осудят молчаливую, и покорную, выпалила.

– Святейшество, ни владение, ни маркизат, ни виконство мне не принадлежат, там сидят вот уже тридцать лет прабабкины бастарды. Какое войско? Там меня и детей просто утопят в море, что бы получить эти земли, и де юре.

Граф также воспользовался паузой, после так необходимого вдоха, он протянул к себе блюдо с говядиной и выбрал самый лакомый кусочек. Отведав говядину и запив вином, он продолжил как будто и не слышал тезисов духовной дочери.

–Думаю вам лучше идти до Тарба. Там спуститесь по Адуру до Вье Буко, там до Байонны, и в залив, а далее до Швеции. Конечно, усердно молитесь во время пути и ваше желание исполниться, если оно угодно Спасителю. Хотя можно обойтись и без молитв. Баски вышли в море много раньше, чем римляне, и задолго до рождения Спасителя, и опыта у них больше. Доставят вас, куда пожелаете либо в Швецию, либо на Готланд. Конечно за плату. А как же иначе? Смерть, это только она ведь бесплатная. За все в жизни надо платить, а за похороны и за требы, тем более.

–Так денег дайте; и на побег, и на корабль, и на оплату моряков. У меня же только восемь золотых,– успела прощебетать Эля.

–Нет, деньги есть – зло, они вам принесут только проблемы, поверьте. Вам собственно много – то и не надо. Охрана вас сама проводит до границ графства, что бы чего не вышло. Далее сами дойдете!

–Как!!! вы шутите, я даже не знаю, как мне идти до Адура.

– Я же вам сказал, дочь моя, вас проводят.

– Да кто меня проводит? Вы граф видно не понимаете, что за мной охотятся три короля, и графы Фуа, графы Тулузские. Я умолчу о владельцах замков Брей и Монтеро.

– Вот успокойтесь, выпейте, как говорят благочестивые язычники и мой друг Вильгельм из славного города Модена, «buono il vino rende gaia cuore di una persona»¹²⁸. Повеселитесь! Я же пока вам все объясню. Первое; пока вы в тюрьме я всех оповещу. И они все три короля: французский, английский и наваррский будут собирать войска. Кто, чтобы вас заточить, кто чтобы вас взять к себе, ну а кто, чтобы показать фигуру своему кузену, тоже королю. Герцог Аквитанской промолчит, ему все это не надо. А графы Фуа и Коменж, да Бог с ними. Они не посмеют выдвинуться далее трех лье от своих владений. Далее, в городах ваших земель скопилось много дел, которые вы должны утвердить или не утвердить. Элеонора Аквитанская оставила вам такую привилегию,– как быть верховной инстанцией в гражданских спорах ваших подданных. Поэтому плату за окончательное вотирование судебных решений вы взять обязаны. Плата высока, в каждом городе по бочке с солью. Итого у вас будет 16 бочек, Четыре вы отправите мне. Ваш батюшка задолжал. Остальные берите себе. В Байонне наймите баска на Голете¹²⁹, вам Испанке это судно более известно как арабский Самбук. Большую Голете не берите. Вам хватит сорока футовой и одно мачтовой. Ибо в это время даже баски на двух мачтовых кораблях в залив не выходят – опасно¹³⁰. И на одно мачтовых тоже опасно, но тут поможет грех зависти. Всякий баск хочет иметь двух мачтовый самбук, для престижа. Вот из-за престижа они вам и помогут. На одно мачтовом самбуке вы и пойдете туда, куда вас послала судьба. Отдайте им за все две бочки, более не давайте. И дайте им так, одну в Байонне, другую там, куда вам надо попасть. Причем при свидетелях делать и то и другое. Я дам вам письмо к папскому легату уже упомянутому мною Вильгельму Моденскому, и он вам поможет. Вот и все. Вино выпили, мясо съели, медом полакомились и все эти деяния наши в пост,– замечу. Поэтому завтра мы все постимся и молимся более усердно.

С этими словами духовный владыка Кагора сделал прощальный поклон и удалился, для сна.

Эля сидела пораженная, она просто не представляла, как это все; и арест, и бегство, может произойти с ней, с прекрасной дамой, чей образ заставлял трубадуров не спать ночами. Матушка аббатиса тихо ушла, стараясь не беспокоить свою духовную доченьку. Эля всю ночь провела в зале, в раздумьях и молитве. Утром она первая вошла в церковь и преклонила колени для молитвы. Она поразилась переменой произошедшей с графом, перед алтарём стоял слуга Божий величественный и строгий, он так вел службу, что порой казалась, что сам апостол Петр говорит его устами. Завтрак был скромен, но все равно с вином и медом, впрочем, Эли уже было все равно, она решила, как можно больше времени провести с детьми, и благодарила бога за предстоящий свой двухнедельный арест.

Через две недели, по дороге ведущей в Ажен, выехала кавалькада из шести рыцарей и двух десятков конных воинов, одного кюре и сорока лучников. Епископ отправил в сопровождение опасной беглянки половину своих сил.

Как известно в Тарб ведут два пути. Первый путь до Монтбана и далее до Тулузы, потом Кастельно Моньоак и до Тарба, он длинный, но безопасный. Второй; через; Ажен, Ош, и далее Тарб, короче на два дня, но уж очень он порой опасный, из–за того, что проходил по землям не синьорий, а кантонов. Эля выбрала второй путь. Она торопилась. Море могло стать преградой. Если она не успеет придти до начала штормов, она может прождать в Байонне месяца два или три. Но как только они минули границы графства, как в первой же древне народ крестных ходом встретил Элеонору Справедливую, виконтессу Ордино и Сент Жулия де Лория. Эля поняла, почему ей больше не нужна была охрана.

Несколько молодых оруженосцев просили её перед расставанием подарить по ленточке из её наряда на память. Старый сержант просто преклонил колено. Окруженная счастливыми селянами она смогла лишь сказать всем им,– Благодарю!! – и бросила мальчикам-пажам по платку, на память. Крестьяне заменили лошадей и на руках понесли Элеонору далее в сторону Оша. Её «бегство» было триумфальным шествием, и если бы она захотела, то собрала бы армию, и неизвестно остались бы короли при своих владениях.

В Тарб она прибыла утром, где вотировала три смертных приговора и ввела в наследство более восьми человек. Городской глава, беспрекословно погрузил в барку бочку с солью и сразу удалился во избежание начала нового судебного процесса, – «О воровстве имущества, невинно убиенных граждан, городской администрацией». Люди, очарованные красотой Эли забыли об этом, многие плакали, искренне жалея маленькую, но справедливую виконтессу. Так ведя суд, и чиня расправу, она за неделю по Адуру добралась до Байонны. Все случилось, как и было сказано Епископом Кагора. Ей иногда бывало стыдно, что она тогда в аббатстве посмеивалась над его нарядом и сравнивала его с петухом.

Городской глава сразу без проволочек отвел её к самому старому и лучшему моряку, и молча удалился, так как при переговорах о цене, и маршруте присутствие чужих людей не приветствовалось. Суеверные «львы моря» – баски считали, что чужой всегда сглазит либо сделку, либо жизнь моряка.

Лев моря оказался пучеглазым и кривоногим мужчиной лет 36. Он выслушал просьбу Элеоноры о найме самой лучшей сорока футовой, одно мачтовой Голете, и попросил время до конца дня на обдумывание предложения. Впрочем, перед прощальным поклоном он, объясняя свою задержку в принятии решения об отплытии, глядя в глаза Элеоноры, заявил.

– О прекрасная, море открыто, но уж очень море, бешенное и не каждый день оно ждет нас. Я буду молиться, и думать, до вечера. Думать о тебе, а молиться о помощи Божьей, что бы ты, о, прекраснейшая госпожа моей души, смогла дойти по морю, туда, куда тебе госпоже надо. Кстати куда госпоже надо?

Эля посмотрела на сопроводительное письмо, вернее на дощечку, прикрепленную к шелковому шнуру, накрепко связывающему письмо. На дощечке был вырезан адрес.– Королевство Швеция, Готланд, Вильгельму из вольной Модены.

–Готланд, – ответила она ему.

–Но госпожа двух здесь бочек мало! Это же в море Мрака. Там мало солнца и дикие люди. Норманны – разбойники оттуда родом, и сколько зла они принесли нам разбоем на море. А там госпожа все такие. Три бочки!!!!.

Эля немного уже разбиралась в тонкостях судоходства все-таки королева, а Кастилия все-таки имеет выход к морю, да и пребывание в торговом Кагоре пошло ей на пользу.

–Две бочки. Я дам только две бочки. Но большие бочки в морскую тонну, – сказала она твердым голосом.

–Госпожа насколько они большие? Повтори!!

–В морскую тонну.

–Ну, если так, тогда, госпожа не ищи другого. До вечера мы погрузимся!

И в знак согласия приложился устами к распятию, висевшему на его груди. Эля в знак согласия тоже поклялась, но на Евангелии.

Бесстрашный моряк свистом позвал прогуливавшегося не очень далеко главного городского администратора, и в его присутствии пожал руку хранительнице Камино в подтверждении сделки. Но, либо по незнанию, либо так из озорства, или лихости, он лишь склонил голову в небрежном поклоне, а не опустился на колени во время скрепления сделки. Две звонкие пощечины с отборными кастильскими ругательствами моментально привели его в чувство и он, опустившись на колени, молил свою королеву Элеонору Кастильскую о прощении. Прощение было даровано, в знак чего он получил короткий меч работы местного кузнеца¹³¹.