Kitabı oxu: «Русский Гамлет. Трагическая история Павла I»

Name: Русский Гамлет. Трагическая история Павла I
Author: Михаил Вострышев
ISBN: 978-5-00180-288-4

Şrift:

Детские годы

В Петербурге 21 августа 1745 года совершилось бракосочетание наследника российского престола великого князя Петра Федоровича с великой княгиней Екатериной Алексеевной, урожденной принцессой Софией Фредерикой Ангальт-Цербстской.

Лишь после девяти лет замужества, 20 сентября 1754 года, у Екатерины родился первенец. Бабка, императрица Елизавета Петровна, забрала грудного малыша от матери и нарекла Павлом: мол, отец мой Петр Великий, и хочу внука кликать Павлом, затем, что у Бога апостолы Петр и Павел завсегда рядышком.

Радость охватила весь двор – кончатся отныне дворцовые перевороты, не прольется кровь, когда придет черед сменить старую императрицу – на престол сядет ее племянник Петр Федорович, а следом его сын Павел Петрович. Одну лишь великую княгиню Екатерину Алексеевну душила тоска – она виделась с сыном лишь мельком, украдкой. Мать с ужасом узнавала, что няни и мамушки кутают ее малыша до семи потов, кормят словно на убой, бьют ему низкие поклоны и стращают рассказами про домовых и привидения.

В течение полугода, до начала Великого поста 1755 года, не утихали придворные празднества по случаю появления на свет будущего императора. Виновник же торжеств большей частью почивал в покоях Елизаветы Петровны, окруженный ее заботой и любовью. Спустя многие годы обида матери, что у нее с первых дней забрали сына, не забылась, и она вспоминала, что «излишними заботами ребенка буквально душили. Его поместили в чрезвычайно жаркой комнате, в фланелевых пеленках, в колыбели, обитой мехом черных лисиц. Покрывали его стеганым на вате атласным одеялом, сверх которого постилали другое одеяло из розового бархата, подбитого мехом черных лисиц. Впоследствии я сама много раз видела его таким образом уложенного. Пот выступал у него по лицу и по всему телу, вследствие чего, когда он несколько подрос, то малейшее дуновение воздуха причиняло ему простуду и делало его больным. Кроме того, он окружен был множеством старушек, лишенных всякого смысла, которые своим неуместным усердием причиняли ему несравненно более физического и нравственного зла, нежели добра».

Великий князь Петр Федорович и великая княгиня Екатерина Алексеевна

Матери приходилось тайком расспрашивать прислугу императрицы о собственном ребенке. Лишь в самом конце царствования Елизаветы Петровны ей позволили видаться с ним один раз в неделю. Отец же, великий князь Петр Федорович, всегда был равнодушен и к жене, и к сыну.

Родившейся 9 декабря 1757 году великой княгиней Анной, сестрой Павла Петровича, тоже с первых дней завладела Елизавета Петровна. Но чрезмерная забота императрицы о малышке не пошли ей на пользу, и спустя шестнадцать месяцев Анна умерла.

Удаление от собственных детей и вынужденное безделье развили в Екатерине Алексеевне честолюбивые мечты о политическом поприще. Она грезила российской короной, для чего занялась своим просвещением и особенно много времени уделяла с трудом постигаемому русскому языку.

Великий князь Павел Петрович, от рождения нервный ребенок, лишенный материнской ласки и отцовской дружбы, рос в ненормальных условиях. Многочисленная челядь, вертевшаяся вокруг него, не могла заменить родителей и своей назойливостью и ханжеством только раздражала мальчика. Он рос испуганным; стоило лишь хлопнуть дверью, чтобы загнать его под стол. Несмотря на это, в докладных записках лейб-медик Павел Захарович Кондоиди уверял императрицу, что «благоверного нашего государя великого князя Павла Петровича вседрожайшее здоровье, Господу споспешествующему за молитвами вашего императорского величества, продолжается саможелательно и во всем благополучно».

На пятом году жизни воспитание великого князя было поручено бывшему поверенному при версальском дворе церемониймейстеру Федору Дмитриевичу Бехтереву (умер в 1761 году), который приказал одевать Павла Петровича, как взрослого – в кафтан и парик, и начал учить его грамоте. Мальчика уверяли, что о его поведении и учебе рассылают особую газету, и он должен стараться, чтобы не ударить лицом в грязь перед королевскими дворами Европы.

Получившему начатки знаний великому князю 29 июня 1760 года для получения глубокого образования назначили нового главного воспитателя – генерал-поручика и камергера (с 1767 года графа) Никиту Ивановича Панина (1718–1783). Он был добрый, с небольшой ленцой, просвещенный вельможа, который, в отличие от большинства придворной знати, горячо любил Россию. Многие годы Панин нес дипломатическую службу за границей, где преуспел в изучении наук и изящных манер, к тому же был честным независимым человеком, благодаря чему мог без предубеждения относиться к своему воспитаннику.

Первым делом Никита Иванович, невзирая на слезы великого князя, удалил от него многочисленных нянюшек и дядюшек – людей безграмотных, завистливых и льстивых. Следующим шагом было приучение воспитанника общаться в среде придворных дам и кавалеров, для чего их стали приглашать к Павлу Петровичу обедать, танцевать и развлекаться. Правда, самое любимое развлечение великого князя – заставлять лакеев маршировать по комнате – Панин категорически запретил.

В записке о воспитании своего подопечного, которую одобрила императрица Елизавета Петровна, Панин указывал: «По моему слабому понятию, в настоящем нежном детстве его императорского высочества должно наипаче поспешествовать плодам научения закона, ограждением его добрыми нравами, нравоучительным просвещением в нем произрастающих мыслей и рассуждений, к чему особливо математические понятия полезны, ибо они, очищая рассудок, больше приучают к основанию правды, нежели все другие основания разума. Но дабы неуважаемую поспешностью не изнурить или не отяготить нежные органы его императорского высочества, то надлежит все умеривать его летами и оказывающимися сорожденными способностями, так чтобы вначале все обучения не прямою наукою, но больше наставлениями производимы были. Тоже разумеется и о всех других, как о нужных, так и о украшающих разум любопытных науках и знаниях. Между первыми, где гистория будучи по справедливости почитаема лучшим руководством для тех, кои рождены к общему благополучию, и потому она достойна особливого места в сем воспитании и начаться должна без упущения времени нарочными краткими и внятными сочинениями, предпочтительно о своем отечестве…»¹

Далее Панин предлагает обучать на первых порах великого князя изящной речи, «чтоб его высочество не привыкал к употреблению подлых наречий и слов», французскому и немецкому языкам, танцам, рисованию и кавалерийским экзерцициям, что по-нынешнему называется конным спортом.

Елизавета Петровна скончалась 25 декабря 1761 года, когда Павлу Петровичу шел восьмой год. Он вышел из заточения в бабушкиных комнатах и ждал материнской любви. Увы, мать отвыкла от сына. На трон по завещанию императрицы вступил ее племянник, отец Павла Петровича – Петр III. Наконец сбылись грезы Екатерины Алексеевны – она стала супругой всемогущего российского монарха. Увы, ее положение при дворе не намного улучшилось, ибо муж ее открыто презирал. Но недаром его лукавая женушка уже шестнадцатый год жила в России – она доподлинно знала, кому в этой стране принадлежит реальная власть и умела подольститься к сильным мира сего.

Петр III, как нарочно, делал все возможное, чтобы разжечь к себе нелюбовь подданных. В храмах он кривлялся, царский дворец превратил в кабак, окружил себя непотребными людишками да иноземцами, живущими не по православному, а по Лютеру. Смекалки хватило лишь на то, чтобы бросить кость дворянам – 18 февраля 1862 года появился манифест, отменивший их обязательную воинскую службу. Следом, 21 февраля, новый император подписал самый гуманный указ XVIII века – об уничтожении Тайной канцелярии с ее повседневными доносами, пытками и казнями. Но последовавшие позже указы и распоряжения, особенно направленные против православного духовенства, вызвали уже не восторг, а ропот. Полностью же себя осрамил государь, когда ни с того ни с сего подарил Пруссии земли, завоеванные русской кровью. Не последнее место в копившейся злобе его русских подданных заняло пренебрежительное отношение к жене и сыну. Хотя Петр III по натуре не был злым человеком, скорее даже добрым, но его характер портило легкомысленное отношение к жизни и государственному служению. Однажды, когда сын попался ему на глаза, император даже поцеловал его. При этом сказал: «Из него со временем выйдет добрый малый. Пусть пока он остается под прежним надзором, но я скоро сделаю другое распоряжение и постараюсь, чтобы он получил иное, лучшее воспитание, военное вместо женского».

Не успел…

Наследник престола

Когда Петр III пьянствовал в Ораниенбауме и Петергофе, обиженная им гвардия низложила его и провозгласила самодержицей очаровавшую обещаниями привилегированные петербургские полки Екатерину Алексеевну. В знаменательный день 28 июня 1762 года она вышла на балкон Зимнего дворца, держа за руку наследника цесаревича Павла Петровича, как бы давая этим понять, что теперь не придется гадать, кто будет править вместе с нею и после нее. Тотчас Екатерина Алексеевна во главе гвардейских войск выступила в Петергоф, где веселился свергнутый император, оставив Сенату «с полной доверенностью под стражу отечество, народ и сына своего».

Петр III, завидев воинскую силу, безропотно отрекся от престола, был взят под стражу и заточен в крепость Ропшу. Здесь его спустя несколько дней тайно и без шума удавили. Народу же объявили, что бывший император «впал в прежестокую колику» (боли в животе), отчего и скончался. Конечно, до придворных и даже до малолетнего Павла Петровича скоро дошли слухи об истинных подробностях смерти отца. Между сыном и матерью пролегла первая незримая тень, наложившая печать на все их дальнейшие взаимоотношения. Поверенный в делах Франции Беранже сообщает из России 31 июля 1764 года герцогу Праслину подробности об опасных наклонностях 9-летнего великого князя, что он «спрашивал одного из камердинеров, почему умертвили его отца, и почему мать возвели на принадлежащий ему по праву престол. Он прибавил также, что когда вырастет, то сумеет потребовать обо всем этом отчет. Этот ребенок слишком часто позволяет себе подобные высказывания, и о них, конечно, было доложено императрице».

Хотя молодая императрица, робевшая перед Паниным, не вмешивалась в воспитание сына, она настояла поручить доктору Крузе исследовать нервное здоровье наследника. Продираясь через чащу старинных медицинских терминов его записей, можно лишь с уверенностью сказать, что нервными припадками великий князь страдал с рождения.

Торжество коронации Екатерины II состоялось в Москве 22 сентября 1862 года, а 1 октября Павел Петрович тяжело заболел, и его жизнь более недели находилась под угрозой. Все эти дни мать не отходила от сына ни на шаг, боясь, может быть, не столько за него, сколько за себя. Она чувствовала, что многие видят в ней самодержавную правительницу только из-за наследника. К тому же поползли слухи, что, мол, она сначала убила мужа, а теперь взялась за сына. Но, наконец, Павел Петрович встал с постели. В честь его выздоровления в Москве устроили веселые торжества, заложили здание Павловской больницы и выбили медаль с профилем цесаревича и надписью: «Свобождаяся сам от болезни о больных помышляет».

Обучение наследника после воцарения матери стало более напряженным и обширным. Внятную характеристику его главному воспитателю и методам воспитания дает князь П.А. Вяземский: «Воспитатель молодого великого князя, Панин, всецело оставаясь, как он был, дипломатом и министром иностранных дел, не только руководился в области политики русскими стремлениями и началами, но он был чисто русский, с ног до головы. Ум его напитан был народными, историческим и литературными преданиями. Ничто, касавшееся России, не оставалось для него чуждым или безразличным. Поэтому-то он любил свою страну не тою тепловатой любовью, не тем корыстным и эгоистическим инстинктом человека, занимающего видное место и любящего свое отечество, потому что он любит власть, но он любил Россию той пламенной и животворной преданностью, которая возможна лишь тогда, когда человек привязан к своей родине всеми узами, всем сродством, порождающими общность интересов и симпатий; общность, в которой выливаются в одной и той же любви прошедшее, настоящее и будущее отечества. Только тогда можно любить и хорошо служить своей стране и своему народу, сознавая в тоже время их недостатки, странности и пороки и борясь против них всеми своими силами и всеми имеющимися в распоряжении средствами. Всякая другая любовь – любовь слепая, бесплодная, безрассудная и даже пагубная.

Что касается до воспитания молодого князя, то можно заметить, что…

1. Он был воспитан в среде общественной и умственной, быть может, немного не по возрасту для него, но, во всяком случае, в среде, способной развить его ум, просветить его душу и дать ему серьезное практическое и вполне национальное направление, знакомившее его с лучшими людьми страны, ставившее в соприкосновение со всеми дарованиями и выдающимися талантами эпохи. Одним словом, в среде, способной привязать его ко всем нравственным силам страны, в которой он будет некогда государем.

Разговоры, которые велись у него за столом и в его присутствии, быть может, неуместные и чересчур эксцентричные, были, однако, вообще поучительны и привлекательны. Они отличались большой свободой ума и откровенностью мнений, что должно было возбуждать и укреплять суждения молодого великого князя, и приучать его выслушивать и уважать правду. Это общество – нужно принять это особенно во внимание – не состояло из недовольных и лиц оппозиции, а напротив того, состояло из людей, горячо преданных своей государыне и своему отечеству. Поэтому-то они и позволяли себе свободно выражаться, и не боялись скомпрометировать себя и повредить делу монархии, порицая то, что им казалось достойным порицания и противным истинным пользам родины, которую они любили прежде всего.

2. Военный элемент не преобладал в воспитании и среди лиц, окружавших юного великого князя. Военные упражнения не отвлекали его от занятий. Его не приучали быть прежде всего военным. Конечно, будущий монарх такого великого государства, как Россия, не мог оставаться чуждым того, что должно отчасти составлять силу и безопасность государства. Но его обучали военному делу с высшей точки зрения, а не погружали в мельчайшие практические подробности, которые только могли бы сбить и ложно направить ум ребенка. Ему отнюдь не вменяли в важнейшие и первейшие обязанности то, что на самом деле для него было бы ничем иным, как забавою, и неизбежно должно было бы отвлечь его от занятий более серьезных и помешало бы приготовиться к исполнению несравненно более суровых и священных обязанностей.

3. Религиозное воспитание великого князя было особенно тщательно. Кроме своих уроков, архимандрит Платон, бывший впоследствии украшением нашей Церкви, занимался каждое воскресенье и каждый праздник благочестивым чтением с учеником своим. Он был допущен в его общество и часто обедал у него, вследствие чего отношения великого князя к своему законоучителю и духовнику были не только в известных случаях духовные, а в других официальные, но постоянно и вне духовно-служебных обязанностей имели характер задушевный. Платон говорил проповеди при дворе. Истины, которые он высказывал во имя слова Божия, имели самое лучшее и благотворное влияние на ум юного великого князя и на весь двор».²

Излишняя откровенность Панина с воспитанником оказала великому князю, кроме нужных познаний, и медвежью услугу. В мальчике росло убеждение, что отец пострадал несправедливо, а мать похитила его власть, которая по дедовским обычаям и допетровским законам должна была переходить от отца к старшему сыну. Но даже по изменениям Петра I к закону о престолонаследии, Екатерина Алексеевна могла воссесть на царский трон только по завещанию императора Петра III, чего, конечно же, никогда бы не случилось. И эти чувства, посеянные в душе мальчика воспитателем, великому князю пришлось таить в себе тридцать с лишним лет!

Среди других наставников Павла Петровича следует выделить Семена Андреевича Порошина. Он состоял при наследнике престола с середины 1762 года. В 1768 году, вследствие дворцовых интриг, он был удален от двора, получил в командование пехотный полк и скоропостижно скончался 12 сентября 1769 года, на 29-м году жизни. По поводу его преждевременной кончины историк С.М. Соловьев заметил: «Исчез один из самых светлых русских образов второй половины XVIII века, начато было хорошее слово, хорошее дело и порвано в самом начале».

Хорошее слово – это дневник Порошина о своей службе при Павле Петровиче, хорошее дело – обучение великого князя.

Чтобы понять и объяснить порою странные и непоследовательные поступки и приказы сорокадвухлетнего императора Павла I, нужно внимательно вчитаться в слова сдержанного и наблюдательного Порошина, посвященные десятилетнему цесаревичу.

«Давно уже, давно, т. е. в 1762 году представлялось ему, что двести человек дворян набрано, кои все служили на конях. В сем корпусе был он в воображении своем сперва ефрейт-капралом, потом вахмистром, и оную должность отправлял еще в то время, как мы отсюда в оном годе в Москву ехали. Вот как мы издалека взяли историю воображения его высочества! Из оного корпуса сделался пехотный корпус в шестистах, потом в семистах человек. В оном его высочество был будто прапорщик. Сей корпус превратился в полк дворян, из 12000 человек состоящий. Тут его высочество был поручиком и на ординации у генерала князя Александра Голицына. Отселе попал он в гвардию, в Измайловский полк, в сержанты, и был при турецком посланнике. Потом очутился в сухопутном кадетском корпусе кадетом. Оттуда выпущен в Новгородский карабинерный полк поручиком, а теперь в том же полку ротмистром. Таким образом, его высочество, в воображении своем переходя из состояния в состояние, отправляет разные должности, и тем в праздное время себя иногда забавляет».

Павел Петрович составлял списки всех войск, в которых воображал себя на службе, назначал туда полковников из числа офицеров, которых знал лично, а Порошина над всем «оным в воображении пребывающим войском изволил учредить шефом».

Под обаянием обычаев рыцарской чести, вычитанных в «Истории об ордене мальтийских кавалеров», он мечтал сам стать мальтийским кавалером или посланником на Мальте. Благодаря необыкновенной силе воображения, переносившей его в любое время в воображаемый мир, великий князь легче уживался с повседневной тусклой реальностью.

Подобно большинству исключительно впечатлительным натурам, Павел Петрович легко привязывался к людям, но и быстро остывал почти ко всем новым друзьям. «Его высочество, – записывает Порошин, – будучи живого сложения и имея наичеловеколюбнейшее сердце, вдруг влюбляется почти в человека, который ему понравится. Но как никакие усильные движения долго продолжаться не могут, если побуждающей какой силы при том не будет, то и в сем случае оная крутая прилипчивость должна утверждена и сохранена быть прямо любви достойными свойствами того, который имел счастье полюбиться. Словом сказать, гораздо легче его высочеству вдруг весьма понравиться, нежели навсегда соблюсти посредственную, не токмо великую и горячую от него дружбу и милость».

Впечатлительностью и неверием в то, что люди могут вымолвить заведомую ложь, следует объяснить легкое согласие Павла Петровича с чужим мнением. (Даже став императором, Павел I так и не научился лгать, чем резко отличался от своих предшественниц на царском троне.)

«Примечу, – записывает Порошин, – что часто на его высочество имеют великое действие разговоры, касающиеся до какого-нибудь отсутствующего, которые ему услышать случится. Неоднократно наблюдал я, что когда при нем говорят что в пользу или похвалу какого-нибудь человека, такого человека после увидя, его высочество особливо склонен к нему является. Когда же, напротив того, говорят о ком невыгодно и хулительно, а особливо не прямо к его высочеству с речью адресуясь, но будто в разговоре мимоходом, то такого государь великий князь после увидя, холоден к нему кажется».

Во всех действия цесаревича, подмечал Порошин, замечалась нервная торопливость. Он спешил раздеться, чтобы лечь спать, поспешно усаживался за стол и наскоро проглатывал пищу, быстро ходил, а когда им овладевало какое-либо желание, старался исполнить его моментально, без рассуждений. Оттого и в характере его свили себе гнездо нетерпение и скоропалительная мелочная обида.

«За столом особливое сделалось приключение, – замечает наблюдательный Порошин. – Его высочество попросил с одного блюда себе кушать. Никита Иванович отказал ему. Досадно то показалось великому князю, рассердился он и, положа ложку, отворотился от Никиты Ивановича. Его превосходительство в наказание за сию неучтивость и за сие упрямство вывел великого князя из-за стола во внутренние его покои и приказал, чтобы он оставался там с дежурными кавалерами. Пожуря за то его высочество, пошел Никита Иванович опять за стол, и там несколько еще времени сидели. Государь цесаревич, между тем, плакал и негодовал».

К этим характеристикам можно добавить, что по ним нельзя определить, вырастит ли из мальчика талантливый государственный деятель или никчемный неврастеник. Зато из следующей сцены можно заключить, что уже с детства в характере Павла Петровича таились зачатки по-настоящему здравомыслящего человека.

Как-то утром великий князь пожелал надеть свой зеленый бархатный кафтан. Камердинер доложил, что кафтан уже стар, и не прикажет ли его высочество принести другой, новый. Но Павел Петрович гневно выслал его из комнаты, приказав не перечить, а исполнять приказание.

– А ведь Карла XII мы за упрямство не любим, – заметил находившийся тут Порошин. – Вы приказали, позабыв, что кафтан стар. А, когда вам подсказали, отчего бы не переменить своего мнения?

Павел Петрович смутился, велел крикнуть камердинера и сказал, что он прав – зеленый кафтан стар, пусть дадут поновее.

«Из сей поступки, – заключает Порошин, – сделал я наблюдение, что очень возможно исправлять в его высочестве случающиеся иногда за ним погрешности и склонить его к познанию доброго. Надобно знать только, как за то браться».

Если характер великого князя со временем мог претерпеть изменения к лучшему (чего, впрочем, не произошло), то в уме и остроумии десятилетнего Павла Петровича сомневаться не приходится.

Однажды Никита Иванович Панин спросил великого князя:

– Как вы думаете, лучше повелевать или повиноваться?

– Все свое время имеет. В иное лучше повелевать, в иное – повиноваться. – И добавил: – Мне кажется, кто не умеет повиноваться, не умеет и повелевать.

В другой раз великий князь участвовал в генеральной репетиции балета, который ставили на дворцовой сцене под руководством танцовщика Гранже. Не успел Павел Петрович выйти на сцену, как ему принялись хлопать. Августейший танцор оробел и сбился с такта, из-за чего пришлось повторить сцену. После представления великий князь добродушно посетовал:

– Не успел я выйти, уже аплодируют. То-то уж настоящие персики. Ой, двор, двор!

Когда было получено сообщение о кончине австрийского императора, за обедом стали сочувствовать великому князю, имевшего титул тамошнего принца, и выражать надежду, что новый император проявит благосклонность к нему.

– Что вы ко мне пристали? – возмутился Павел Петрович. – Какой я немецкий принц? Я – великий князь российский!

Судя по приведенным Порошиным фактам из жизни великого князя, Россия должна была обрести в будущем блистательного императора. Лев Толстой, познакомившись с порошинскими записками, назвал их драгоценнейшей книгой и решил серьезно заняться изучением жизни императора Павла I. «Я нашел своего исторического героя – писал он о своем новом литературном замысле П.И. Бартеневу. – И ежели бы Бог дал жизни, досуга и сил, я бы попробовал написать его историю».

К сожалению, великий писатель не осуществил своего намерения. А большинство историков, в угоду то ли времени, то ли властям, а, может быть, и просто по недомыслию, превозносили и продолжают превозносить по сей день Екатерину II, очерняя при этом сложный и привлекательный образ Павла I.

Когда Екатерина II путешествовала по Прибалтийскому краю, поручик Мирович пытался освободить свергнутого с царского престола и томившегося с 1741 года в Шлиссельбургской крепости императора Ивана VI. Но тюремщики успели исполнить приказ здравствующей императрицы и умертвили ни в чем, кроме своего высокородного рождения, неповинного узника. Императрица отнеслась спокойно к этой трагедии, продолжала веселиться на балах, а по возвращению в Петербург казнила Мировича, а тело его сожгли «купно с эшафотом».

Совсем по иному отнесся к злому делу впечатлительный великий князь. «Всякое внезапное или чрезвычайное происшествие весьма трогает его высочество, – записывает Порошин. – В таком случае живое воображение и ночью не дает ему покою. Когда о совершившейся 15 числа сего месяца над бунтовщиком Мировичем казни изволили его высочество услышать, также опочивал ночью весьма худо».³

Понятно, что в записках, которые Порошин не скрывал от других, он не смел ни слова сказать об отношении своего воспитанника к убийству Ивана VI. Но нетрудно догадаться, что оно произвело на цесаревича еще большее впечатление, чем казнь Мировича.

Обучение Павла Петровича чередовалось с играми в шахматы, бильярд, волан (перебрасывание ракетками пробкового полшарика с перьями). Всеми этими играми не брезговали при дворе даже седовласые первые сановники. Немалое значение в воспитании имели частые спектакли на придворной сцене, где ставились балеты, комические оперы и драмы. Павел Петрович сам нередко выходил на сцену и даже пробовал свои силы в сочинении шуточной трагедии, среди персонажей которой были его собаки Султан и Филидор.

Подмечал высокорожденный мальчик и фривольные нравы двора. Как-то, шутя, после обеда один из вельмож заметил, цесаревичу скоро настанет пора жениться. Он покраснел от стыдливости и, сильно волнуясь, выпалил:

– Как я женюсь, то жену свою очень любить стану и ревновать буду. Рог мне иметь крайне не хочется.

Влюбляться в барышень великий князь начал лет с одиннадцати, танцевать приглашал самых хорошеньких и тщательно следил, чтобы его букли, чулки и кафтан выглядели франтовато.

«За чаем, – рассказывает Порошин, – изволил разговаривать со мною о вчерашнем маскараде, и сказывал мне, между прочим, какие у него были разговоры с Верой Николаевной. Он называл ее вчерась червонной десяткой, подавая тем знать, что она многим отдает свое сердце. Она говорила, что одно только имеет и, следовательно, дать его не может более, как одному. Государь цесаревич спрашивал у нее: “Отдано ли сие сердце кому или нет?” И как она сказала, что отдано, то еще изволил спрашивать, что если бы он ее кругом обошел, то нашел бы ее сердце? Она говорила, что оно так к нему близко, что и обойти нельзя».

Как и большинство мальчиков, Павел Петрович любил играть в войну. Но если обыкновенный ребенок скакал по лужам верхом на палке, воображая себя полководцем, то великий князь ездил в Красное Село смотреть парады войск и, получая знаки почтения от военных, реально ощущал себя полководцем.

Биографы обвиняют его в излишней склонности с юных лет к военному делу, строевому шагу, армейскому мундиру. Но он не был исключением, еще Петр I посвящал весь свой детский досуг маневрам и стрельбе во главе своего потешного войска. Почти все мужчины Дома Романовых, вплоть до падения монархии в 1917 году, даже в зрелом возрасте не переставали играть в солдатики, только не в оловянных, а вполне живых. Для этого в Петербурге существовали гвардейские полки, которые не столько обучались военному делу, сколько «военному балету» – умению красоваться на бесчисленных парадах.

В 1767 году императрица отправилась в поездку по Волге и взяла с собой сына, мечтавшего проплыть до Астрахани на галере. Но не успели, пока еще посуху, добраться до Москвы, как Павел Петрович тяжело заболел, и мать отправилась в плавание без него. Горю наследника не было придела. Хорошо, что оно быстро иссякает, пока ты молод и полон грез.

Известный английский доктор Димедаль, прививший оспу императрице и ее сыну, писал в воспоминаниях: «Цесаревич и великий князь, единственный сын ее величества, росту среднего, имеет прекрасные черты лица и очень хорошо сложен. Его телосложение нежное, что происходит, как я полагаю, от сильной любви к нему и излишних о нем попечений со стороны тех, которые имели надзор над первыми годами наследника и надежды России. Несмотря на это, он очень ловок, силен и крепок, приветлив, весел и очень рассудителен, что нетрудно заметить из его разговоров, в которых очень много остроумия».

Императрица Елизавета Петровна

Несмотря на отменное здоровье, в июне 1771 года великий князь слег в постель с сильной горячкой. «Слух о павловой болезни еще в самом начале ее, – сообщает современник, – подобно пламени лютого пожара, из единого дома в другой пронесся мгновенно. В единый час ощутили все душевное уныние».

Если не двор, видевший залог своего благосостояния исключительно в императрице, то все остальное население Петербурга и Москвы в страхе ждали исхода схватки со смертью цесаревича. Но его крепкое здоровье справилось с болезнью, что послужило поводом к всенародному ликованию.

«Настал конец страданию нашему, о, россияне! – восклицал известный литератор Д.И. Фонвизин. – Исчез страх, и восхищается дух веселием. Се Павел, отечества надежда, драгоценный и единый залог нашего спокойствия, является очам нашим, исшедши из опасности жизни своея, ко оживлению нашему. Боже серцеведец! Зри слезы, извлеченные благодарностию за Твое к нам милосердие. А ты, великий князь, зри слезы радости, из очей наших льющиеся».

Характеризуя далее наследника престола, Фонвизин указывает, что «кротость нрава ни на единый миг не прерывалась лютостью болезни. Каждый знак воли его, каждое слово изъявляло доброту его сердца. Да не исходяи вечно из памяти россиян сии его слова, исшедшие из сердца и прерываемые скорбию. Мне то мучительно, говорил он, что народ беспокоится сею болезнию. Таковое к народу его чувство есть неложное предзнаменование блаженства россиян и в позднейшие времена».

Конечно, панегирики XVIII века – ненадежный документ. Их цель – невзирая на правду жизни, восторгаться высокорожденной особой. Но все же кое-какую информацию из панегирика Фонвизина можно выудить: он упорно повторяет о присущей великому князю доброте.

Рано узнав об убийстве отца и случившейся день в день два года спустя «шлиссельбургской нелепы» – кровавой расправы в каземате с императором Иоанном VI, Павел Петрович стал опасаться покушения на свою жизнь. Почти каждую ночь в его болезненном мозгу рисовались жуткие картины резни, пыток. Он начал замечать за собой, что внезапно впадает в гнев, в животную трусливость, как, впрочем, в иные часы и в бесшабашную храбрость, беспредельные кротость и доброту. Он пытался невзначай выяснить – случается ли подобное с другими? Но взрослые отшучивались, не желая вспоминать свои юные годы, сверстники сторонились наследника, а книги молчали. Павел Петрович решил, что его странности исключительны, и с годами все больше и больше сторонился нормальных людей, замыкался в себе.

Тем временем венценосная мать занималась войнами, составлением законов, перепиской с философами, веселыми празднествами и влюбленными в нее офицерами. Сын был помехой, умалением славы, живым укором, и государыня милостиво прощала вельмож, научившихся открыто презирать и ловко оскорблять наследника.

Высшие сановники, купавшиеся в роскоши и веселье, дарованных им Екатериной, с самодовольным презрением слушали рассказы о бедности и аскетизме двора наследника престола. Они смеялись над тем, что Павел просится на войну, а мать не пускает его, что она не дает сыну и сотой доли тех денег, которыми ссужает побывавших в ее постели Станислава Понятовского, Григория Орлова, Александра Васильчикова, Григория Потемкина, Петра Завадовского, Семена Зорича, Ивана Римского-Корсакова, Александра Ланского, Александра Ермолова, Александра Дмитриева-Мамонова, Платона Зубова.

Смеялись, что, несмотря ни на что, наследник оставался послушным сыном и, как ребенок, шалел от счастья, если мать его ненароком похвалит.

Смеялись опале и гонениям, как из рога изобилия сыпавшимся на придворных, осмелившихся стать друзьями Павла Петровича.

Смеялись над страстью наследника к военной муштре и солдафонским манерам, над нежеланием познавать иных женщин, кроме жены, над фантазиями, подчас выдаваемыми им за действительность.

Смеялись над его горячностью, исступленными порывами, пылкими признаниями и по-детски наивными, искренними поступками.

Смеялись, наконец, над его мыслями, словами, делами, над курносым носом, нарочитой царственной осанкой, военной походкой.

Смеялись в лицо и за спиной.

Верный друг – жена

В день 20 сентября 1772 года Павлу Петровичу исполнилось восемнадцать лет. Многие думали, что отныне управление государством полностью или хотя бы частично перейдет к тому, кому царский трон принадлежит по праву рождения и по допетровским законам престолонаследия. Но мать и ее окружение не собирались делиться властью с кем бы то ни было. Поэтому день совершеннолетия цесаревича прошел незаметно, без торжеств, наград и назначений. Ожидали переворота, бунта. Но великий князь не только не стал застрельщиком в дворцовых интригах, но продолжал испытывать уважительные и даже нежные чувства к матери.

«Во вторник я возвращаюсь в город с моим сыном, – пишет Екатерина 24 августа 1772 года госпоже Бьельке, – который не хочет уже оставлять меня ни на шаг, и которого я имею честь так хорошо забавлять, что он за столом иногда переменяет записки, чтобы сидеть со мною рядом».

Вскоре, однако, началось очередное охлаждение между матерью и сыном из-за его ненависти к ее фавориту графу Г.Г. Орлову. Екатерина, приметив это, не только не отдалила от себя графа, но даже потакала его оскорбительным выходкам по отношению к великому князю.

Павел Петрович все больше замыкался в себе, болезненно переживая равнодушие матери, насмешки близких к ней вельмож и отсутствие верных друзей. Он становился мнительным и печальным; всюду искал любви, сердечности, привязанности, а натыкался на холодное презрение или лицемерие. Одиночество пугало, но ничего иного для него не оставалось. И если возле Павла Петровича появлялся, на его взгляд, искренний человек, он готов был без размышления броситься к нему на шею.

«Дружба наша, – признавался цесаревич в письме графу А.К. Разумовскому, – произвела во мне чудо. Я начинаю отрешаться от моей прежней подозрительности. Но вы должны продолжать быть настойчивыми по отношению ко мне, потому что вам приходится действовать против десятилетней привычки и вести борьбу против того, что боязливость и обычное стеснение вкоренили во мне».

Шекспировский принц Гамлет почувствовал страх, что после убийства отца он стал в королевстве второстепенным, никому не нужным человеком. После долгий раздумий Гамлет решил вступить на путь борьбы если не за свои права, то хотя бы против коварством добившегося величия отчима. Гамлета спасало то, что трагедию жизни он ощутил уже будучи взрослым юношей, и, значит, умевшим думать не только сердцем, но и разумом. Великий князь Павел Петрович с семилетнего возраста жил с гамлетовским комплексом. И мать, наконец, поняла, что надо дать ему что-то взамен трона, чем-то заинтересовать его. И она решила: женой! После долгих раздумий императрица остановила свой выбор на семействе ландграфа Людвига Гессен-Дармштадтского и, списавшись, послала за ними особую эскадру.

Павел Петрович считался завидным женихом не только благодаря своему титулу наследника российского трона. «Великому князю есть, чем заставить полюбить себя молодой особой другого пола, – пишет в середине 1773 года граф Сольмс своему другу Ассебургу. – Не будучи большого роста, он красив лицом, безукоризненно хорошо сложен, приятен в разговоре и в обхождении, мягок, в высшей степени вежлив, предупредителен и веселого нрава. В этом красивом теле обитает душа прекраснейшая, честнейшая, великодушнейшая, и в тоже время чистейшая и невиннейшая, знающая зло лишь с дурной стороны, знающая его лишь настолько, чтобы преисполниться решимости избегать его для себя самой и чтобы порицать его в других. Одним словом, нельзя в достаточной степени нахвалиться великим князем, и да сохранит в нем Бог те же чувства, которые он питает теперь».

Ландграфиня Гессен-Дармштадсткая в сопровождении трех дочерей – Амалии, Вильгельмины и Луизы – прибыла в Гатчину 15 июня 1773 года, и оттуда перебралась на временное жительство в Царское Село. Павел Петрович при первой же встрече выбрал принцессу Вильгельмину. Брака с нею желал и его воспитатель граф Н.И. Панин, и, главное, германский император Фридрих Великий, мечтавший о крепкой дружбе с Россией.

«Удовольствия, танцы, наряды, общество подруг, игры, наконец, все, что обыкновенно возбуждает живость страстей, не затрагивает ее, – характеризовал Вильгельмину Ассебург. – Среди всех этих удовольствий принцесса остается сосредоточенной в самой себе и, когда принимает в них участие, то дает понять, что делает это более из угождения, чем по наклонности. Есть ли это нечувствительность или руководит ею в этом случае боязнь показаться ребенком? Не знаю, что сказать, и простодушно признаюсь, что основные черты этого характера для меня еще покрыты завесой. Никто на нее не жалуется, ей оказывают такое же доверие, как принцессам – ее сестрам. Ландграфиня отличает ее, наставники выхваляют способности ее ума и обходительность нрава. Она не выказывает капризов, она, хотя холодна, но равна со всеми, и ни один из ее поступков еще не опровергнул моего мнения, что сердце ее чисто, сдержанно и добродетельно, но что его поработило честолюбие».

После миропомазания 15 августа 1773 года принцессу нарекли Натальей Алексеевной, и бракосочетание состоялось 29 сентября того же года в Казанском соборе.

«Почитая по справедливости и по всесветному обыкновению воспитание великого князя тем само собою оконченным», императрица, наконец, смогла удалить от сына его обер-гофмейстера графа Н.И. Панина, про которого знала от приближенных, что он ждет передачи Павлу Петровичу от нее царского престола или, по крайней мере, допущению его к управлению государством.

Радостные свадебные торжества длились две недели, конец которых омрачило известие о появившемся мятежнике Пугачеве, назвавшим себя Петром III, будто бы уцелевшим и решившим вернуть себе незаконно похищенную женой царскую корону. Придворные бросали любопытные взгляды на Павла Петровича: он-то что думает о появлении самозванного отца?

Но наследник российского престола в эти страдные для отечества дни был полностью равнодушен к государственным делам и благу отечества. Он находился наверху блаженства, обретя в жене верного друга, которому можно поверять свои тайны, мечты и разочарования.

Императрица, довольная, что ее сын не помышляет о власти, всецело погрузившись в радости семейной жизни, на все лады расхваливала невестку: «Я обязана великой княгине возвращением мне сына, и отныне всю жизнь употреблю на то, чтоб отплатить ей за услугу»; «Эта молодая принцесса наделена прекрасными качествами, я ею крайне довольна, муж ее обожает, и все ее любят».

Присматривать за молодыми Екатерина приставила, вместо своевольного графа Н.И. Панина, своего верного слугу и фискала генерал-аншефа Николая Ивановича Салтыкова (1736–1816) – приветливого и набожного вельможу, твердо знавшего придворную науку и умевшего в нужный момент быть мстительным.

«Он будет представлять вам иностранцев и других лиц, – писала о новом назначении мать сыну, – он будет заведовать вашим столом и прислугою, смотреть за порядком и внешностью, требующейся при дворе. Это человек, преисполненный честности и кротости, которым были довольны везде, где он был употребляем, поэтому я не сомневаюсь, что вы поладите, и что он поведением своим постарается заслужить ваше благорасположение, которое прошу вас ему оказывать.

Ваши поступки очень невинны, я это знаю и убеждена в том. Но вы очень молоды, общество смотрит на вас во все глаза, а оно – судья строгий. Чернь во всех странах не делает различия между молодым человеком и принцем. Поведение первого, к несчастью, слишком часто служит к помрачению доброй славы второго. С женитьбою кончилось ваше воспитание, отныне невозможно оставлять вас долее в положении ребенка, и в двадцать лет держать вас под опекою. Общество увидит вас одного, и с жадностью следить будет за вашим поведением. В свете все подвергается критике, не думайте, чтобы пощадили вам либо меня. Обо мне скажут: она предоставила этого неопытного человека самому себе на его страх, она оставляет его, окруженным молодыми людьми и льстивыми царедворцами, которые развратят его и испортят его ум и сердце. О вас же будут судить, смотря по благоразумию или неосмотрительности ваших поступков. Но подождите немного. Это уж мое дело вывести вас из затруднения, и унять это общество и льстивы, и болтающих царедворцев, которые желают, чтобы вы были Катоном в двадцать лет, и которые стали бы негодовать, коль скоро вы бы им сделались. Вот что я должна сделать: я определяю к вам генерала Салтыкова, который, не имея звания гофмаршала вашего двора, будет исполнять его обязанности, как увидите из приложенной записки, в которой я подробно перечисляю его обязанности. Сверх того, приходите ко мне за советом так часто, как вы признаете в нем необходимость, я скажу вам правду со всей искренностью, к какой только способна, а вы никогда не оставайтесь недовольным, выслушав ее. Понимаете!»⁴

Всей правды, конечно, самодержавная мать никогда говорить сыну не собиралась. Чувствуется, что она боится, что сын с женитьбой получает некоторую свободу и может хотя бы отчасти потеснить ее в разборе важных государственных дел. Поэтому императрица сочла необходимым держать сына на коротком поводке и быть в курсе всех его мыслей и дел.

Назначением к нему нового опекуна Павел Петрович, конечно, остался недоволен. Особенно его раздражали, и не без основания, слухи, что граф Салтыков приставлен к нему соглядатаем, и будет доносить императрице и каждом шаге ее сына. Но время залечивает раны. Граф умел подольститься к любому, если считал это выгодным для себя. Поэтому вскоре его связала с цесаревичем дружба, хотя он не оставил и службы тайного доносчика.

Всепоглощающая любовь к молодой жене спустя несколько месяцев после свадьбы обернулась спокойной и милой супружеской жизнью. Павел Петрович обрел возможность оглядываться по сторонам и замечать, что он все также остается не у дел, а страною правят сменяющие друг друга фавориты матери – Г.Г. Орлов, А.С. Васильчиков, Г.А. Потемкин… Великий князь становился все более раздражительным, ругал внешнюю и внутреннюю государственную политику матушки, о чем доносители постоянно извещали императрицу, и она в отместку еще более отдаляла сына от себя и от государственных дел.

Изменилось отношение Екатерины и к невестке. «Великая княгиня постоянно больна, – сетует она Гримму в письме от 27 декабря 1774 года. – Да и как же ей и не быть больной? Все у этой дамы доведено до крайности. Если она гуляет пешком, то двадцать верст, если танцует, то двадцать контрдансов и столько же менуэтов, не считая аллемандов. Чтобы избегнуть жары в комнатах, их вовсе не топят, если кто-нибудь трет себе лицо льдом, то все тело становится лицом. Одним словом, середина во всем очень далека от нас. Опасаясь злых, мы не доверяем целой земле и не слушаем ни хороших, ни дурных советов. Коротко сказать, до сих пор нет ни добродушия, ни осторожности, ни благоразумия во всем этом, и Бог знает, что из этого будет, так как никого не слушают, и все хотят делать по-своему. Вообразите, что спустя полтора года и более мы еще не говорим ни слова по-русски, мы хотим, чтоб нас учили, но мы не хотим посвятить на это минуту прилежания в день. Во всем одно верхопрахство: мы терпеть не можем ни того, ни этого. Долгов у нас вдвое, чем состояния, а едва ли, кто в Европе столько получает. Но заметим: никогда не следует отчаиваться в молодых людях, не надо слишком много ворчать».⁵

Екатерина кокетничает с Гриммом: наговорив кучу гадостей про невестку, она делает реверанс, который должен показать ее доброту и снисходительность – «не следует отчаиваться в молодых людях». Но весь предыдущий злобный текст недвусмысленно говорит, что императрица ненавидит и будет продолжать ненавидеть невестку.

Горе и новое счастье

Для императорского двора 1775 год начался хорошо: казнен самозванный император Емелька Пугачев, победоносная война с Турцией увенчана выгодным для России Кучук-Кайнарджийским миром, Екатерина своей ласковостью и наградами приворожила даже тех вельмож, которые были недовольны началом ее царствования. Огорчал лишь великокняжеский двор: частое общение Павла Петровича на торжествах с простым народом, который был от него без ума; нескрываемое недовольство Натальи Александровны незавидной участью мужа по сравнению с осыпанными подарками и должностями фаворитами императрицы; политические интриги ближайшего друга цесаревича графа А.К. Разумовского.

Но все семейные раздоры отошли на второй план, когда приблизилась пора для Екатерины стать бабушкой. Увы, ожидаемое счастье обернулось трагедией – при родах в апреле 1776 года умерли и младенец, и его мать.

Обезумивший Павел Петрович переломал всю мебель в своих комнатах, пытался выброситься из окна, запретил предавать тело супруги земле, утверждая, что она жива. Потом он впал в меланхолию.

Зато деятельная мать не сидела, сложа руки. Она решительно принялась за приискание новой невесты, ибо теперь ее не отпускала мечта заиметь внука. В письме к Гримму Екатерина пересказала, как спустя несколько месяцев после приключившейся трагедии в игривой манере стала готовить сына с новому браку.

«Я начала с того, что предложила путешествие, перемену мест, а потом сказала: мертвых не воскресить, надо думать о живых. Разве оттого, что воображали себя счастливым, но потеряли эту уверенность, следует отчаиваться в возможности снова возвратить ее? Итак, станем искать эту другую.

– Но кого?

– О, у меня есть в кармане! Да-да, и еще какая прелесть!

И вот любопытство сразу возбуждено.

– Кто она? Какова она? Брюнетка, блондинка, маленькая, большая?

– Кроткая, хорошенькая, прелестная. Одним словом, сокровище; сокровище приносит с собой радость.

Это вызывает улыбку. Слово за слово, призывается третье лицо, некий путешественник, столь проворный, что за ним никто не угоняется, прибывший недавно как раз для того, чтобы утешать и развлекать. И вот он делается посредником, начинаются переговоры. Курьер послан, курьер возвращается, устраивается путешествие, приготовляется свидание, и все это совершается с неслыханною быстротою. И вот удрученные сердца успокаиваются, грусть еще не отходит, но неизбежно рассеивается приготовлениями к путешествию, которое необходимо для здоровья и развлечения.

– Дайте нам пока портрет, в этом нет беды.

– Портрет? Мало таких, какие нравятся. Живопись не производит впечатления.

Первый курьер привозит портрет. На что он? Портрет может произвести неблагоприятное впечатление. Пусть он лучше остается в своем ящике. И вот портрет целую неделю лежит завернутым там, где его положили, когда он был привезен, – на моем столе, возле моей чернильницы.

– Что же он, красив?

– Смотря по вкусу. Моему вкусу он вполне удовлетворяет.

Однако, на него посмотрели, немедленно положили в карман, и снова на него посмотрели. Наконец он наполнял собою и ускорял приготовления к путешествию. И вот они в дороге… Я не знаю, но с 1767 года я всегда чувствовала преобладающее влечение к этой девице. Рассудок, который, как вы знаете, часто вводит в заблуждение инстинкт, заставил меня предпочесть другую, потому что большая молодость не дозволяла устроить дело тотчас. И вот именно в то время, когда казалось, что я ее потеряла навсегда, самое несчастное событие возвращает меня к предмету моей страсти».

Императрица говорит о виртембергской принцессе Софии Доротее Августе, на которой еще до первого брака сына она остановила свой взгляд. К ней в Берлин и отправился 13 июня 1776 года цесаревич в сопровождении генерал-фельдмаршала графа П.А. Румянцева-Задунайского и других сановников.

Путешествие по Пруссии было похоже на триумфальное шествие, почести умиляли великого князя. Но особенно его потрясла берлинская встреча с императором Фридрихом Великим, которому в приветственной речи он сказал, что, наконец, исполнилась его давняя мечта «видеть величайшего героя, удивление нашего века и удивление потомства». Фридрих ответил, что он не заслужил столь лестных похвал, и представляет собой лишь хворого седовласого старца, обрадованного приездом к нему сына лучшего своего друга Екатерины.

О своем пребывании в Берлине Павел Петрович писал матери 11 июля 1776 года: «Вчера ввечеру приехал благополучно, где я и был принят с такими почестями, с какими, как сказывают, ни один из коронованных глав не был принят. Королю вручил письмо вашего величества, и повеления ваши к нему исполнил. Он мне на сие отозвался, что ваше величество не можете иметь человека привязаннее и благороднее его. После того был у королевы, и видел всех принцесс. Судите о моем состоянии. Потом был куртаг и концерт, на котором я играл в пикет с королевой. После сего был ужин, где я сидел между ею и королем. Король со мною много говорил и вертел меня с разных сторон.

Гисторическое описание окончив, донесу о другом. Вчера, как скоро приехав, взошел к себе в покои, то пришел ко мне будущий тесть с двумя сыновьями своими. Я нашел его в таких расположениях, каких я описать не могу. Мы оба со слезами говорили долго. Вашему величеству известны расположения сердца моего, с какими поехал. Но за долг считаю вам первой открывать всегда самые скрытные чувства сердца своего, и за первое удовольствие оное поставляю. Я нашел невесту свою такову, какову только желать мысленно себе мог: недурна собою, велика, стройна, незастенчива, отвечает умно и расторопно. И уже извещен я, что если ли она сделала действо в сердце моем, то не без чувства и она с своей стороны осталась».⁶

Сговор состоялся, и спустя два дня Павел Петрович сообщает в письме матери о своей невесте: «Знаниями наполнена, и что меня вчера удивило, так разговор ее со мною о геометрии, отзываясь, что сия наука потребна, чтоб приучиться рассуждать основательно. Весьма проста в обращении, любит быть дома и упражняться чтением или музыкою, жадничает учиться по-русски, зная, сколь сие нужно и помня пример предместницы ее».

Спустя еще неделю верноподданный сын посылает следующую депешу: «Имя ваше здесь в таком почтении, какого изъяснить нельзя, и радость в сию минуту по причине того, что изволили меня сюда отправить, неописана, и вы не изволите поверить всему тому, что я вам о сем изустно донесу. Министры французский и австрийский дуются и распустили про нас слух, не будучи в состоянии про меня иного сказать, как что я горбат. Но думаю, что теперь перестали о сем говорить… Я еду отсюда в будущий понедельник через Рейнсберг, невеста моя последует за мною дней чрез пять».

Настал день отъезда. В присутствии Фридриха Великого наследник прусского престола и Павел Петрович поклялись друг другу в вечной дружбе, и наследник российского престола с самыми добрыми воспоминаниями о Пруссии пустился в обратный путь.⁷

Фридрих Великий, как и полагается в подобных случаях, написал Екатерине II восторженный отзыв о ее сыне. Но в своих трудах он оставил более реалистический портрет русского гостя, который оказался пророческим: «Мы не можем пройти молчанием суждение, высказанное знатоками относительно характера этого молодого принца. Он показался гордым, высокомерным и резким, что заставило тех, кто знает Россию, опасаться, чтобы ему не было трудно удержаться на престоле, на котором, будучи призван управлять народом грубым и диким, избалованным к тому же мягким управлением нескольких императриц, он может подвергнуться участи, одинаковой с участью его несчастного отца».

Павел Петрович вернулся в Царское Село, и спустя две недели, 31 августа 1776 года, в свое новое отечество прибыла принцесса София Доротея Августа, дочь герцога Фридриха Евгения Вюртемберг-Монбельярского. Императрица ее увидела впервые и осталась довольна: «Она именно такая, какую можно было желать. Стройная, как нимфа, цвет лица – смесь лилии и розы, прелестнейшая кожа в свете, высокий рост с соразмерною полнотою и легкость поступи. Кротость, доброта сердца и искренность выражаются у нее на лице. Все от нее в восторге, и тот, кто не полюбит ее, будет не прав, так как она создана для этого и делает все, чтобы быть любимой. Словом, моя принцесса представляет собою все, что я желала, и вот я довольна».

Великий князь Павел Петрович в учебной комнате

Архиепископ Платон (Левшин), русский златоуст, как прозвали его при дворе, преподал Софии Доротеи азы православной веры, и после миропомазания, совершенного через две недели после приезда, прусскую принцессу нарекли Марией Федоровной. На следующий день состоялось обручение, и Павел Петрович получил от Марии Федоровны записку: «Клянусь этой бумагой всю мою жизнь любить, обожать вас и постоянно быть нежно привязанной к вам. Ничто в мире не заставит меня измениться по отношению к вам. Таковы чувства вашего навеки нежного и вернейшего друга и невесты».

Бракосочетание совершилось 26 сентября 1776 года в церкви Зимнего дворца, и молодожены уехали жить в Царское Село.

Великокняжеский двор был малочислен, вельможи не стремились к нему – здесь не посулят наград и не помогут получить следующий чин, ибо никакой реальной власти не имеют, и, кажется, даже не стремятся к ней. Мария Федоровна, если в чем и проявляла настойчивость, так только в заступничестве за своих братьев и сестер.

«Здесь у нас ничего нового нет, – сообщал цесаревич одному из немногих своих верных друзей графу Н.И. Панину, – все чего-нибудь ждем, не имея ничего перед глазами. Опасаемся, не имея страха, смеемся несмешному и пр.».

Никита Иванович стал другом и доверительным корреспондентом также Марии Федоровны. Переезжая 9 сентября 1777 года в Зимний дворец, она кручинилась ему: «Я покидаю Царское Село с живейшим чувством сожаления. Воздух свободы, которым дышат там, принес мне пользу, которую я не в состоянии выразить. Он принес также пользу в физическом и нравственном отношениях моему обожаемому мужу. И мы покидаем все это, чтобы на восемь месяцев запереть себя в городе… Конечно, я чрезвычайно люблю наш прекрасный город Петербург, и я также охотно жила бы а нем, как и здесь, если бы мы могли там хоть несколько более делать то, что нам хочется. Но, увы, вы знаете лучше меня, что это такое».

И все же унывать было некогда – ждали первенца. Сын появился на свет 12 декабря 1777 года, и бабушка нарекла его Александром. Но радость родителей сменилась горем, когда Екатерина, по примеру Елизаветы, забрала грудного младенца от родителей в свои покои, решив самолично заняться его воспитанием. Отцу и матери только в указанные часы разрешалось видеться с сыном. Павел Петрович воспылал гневом, Мария Федоровна затаила обиду на свекровь. Из-за этого бунта императрица сменила милостивое отношение к сыну и невестке на открытое презрение.

Одно из немногочисленных дел, каким могла утешиться великокняжеская чета, было обустройство подаренных им Екатериной в честь рождения первенца земель под Петербургом.

Павловское (позже – Павловск), получившее в начале царствования Павла I статус города, в 1777 году состояло из двух охотничьих домиков Крик и Крак, невдалеке от реки Славянки, и девственных лесов и болот. Первым делом, стали прокладывать шоссе к Царскому Селу, где в летние месяцы проживала императрица, и строить дворец Пауллюст (Павлова утеха). Вернее, не дворец, а усадьбу помещика средней руки – двухэтажный деревянный дом из полутора десятков комнат: передняя, уборная, спальня, кабинет, Турецкая комната, Галерея, Китайская комната, кабинет Павла Петровича, камердинерская, фрейлинская, столовая, круглое зало и еще четыре комнаты. Уже в 1778 году на высоком берегу Славянки вырос второй дом – более просторный и величественный.

Всю свою энергию Павел Петрович и Мария Федоровна вкладывали в обустройство окрестностей. В благодарность императрице за подаренные земли они выстроили на небольшой лужайке, окруженной деревьями, Храм Дружбы – мраморную ротонду, окруженною колоннадой, где находился «портрет стоячий ее величества государыни Екатерины Алексеевны, белый, мраморный, в шишаке и в руке с вызолоченным копием, в виде Минервы, под которым пьедестал из пудожского камня».

Храм Дружбы предполагалось использовать для завтраков и ужинов, поэтому на противоположном берегу Славянки выстроили домик из бревен и кирпича, служивший кухней. Вокруг были посажены дубы, клены, березы, ели и плакучие ивы. На привезенном сюда из Петергофа сибирском кедре прикрепили табличку, что это дерево под номером один великого князя Павла Петровича. Однажды кедр раскололо надвое молнией. Но он, в отличие от своего хозяина, выжил, о чем местные жители не забывали в течение всего XIX века.

Было начато множество других построек. Денег же не хватало, и многие заветные мечты великокняжеской чете не удалось воплотить в жизнь.

«Мы, нижеподписавшиеся, – обращались к императрице сын и невестка, – прибегаем к милости нашей любезной и доброй матушки с мольбой – снисходительно принять наше откровенное признание в большой денежной нужде, в которой мы находимся, приключенной, впрочем, содержанием наших загородных жилищ и необходимостью оканчивать начатые работы. Мы делаем признание в нужде, в какой находимся, Той, которой известны все наши чувства и, в особенности, наше уважение и доверие. Вполне уповая на Ваши милости, мы с покорностью примем и отказ, довольные тем, что в отношении Вас поступили с доверием. Останемся с почтением и покорностью».

Саркастический ответ императрицы не заставил себя ждать: «Любезные дети. Вы, конечно, можете судить о том, приятно ли мне видеть вас в нужде. Должно полагать, что вас постоянно обкрадывают, вследствие чего вы терпите нужду, хотя у вас и нет недостатка ни в чем. Прощайте, обнимаю вас».

И все же нельзя держать наследника престола в черном теле, понимала императрица. Да и по своему характеру она не была ни жадной, ни мстительной – просто жила своей жизнью, в которой не нашлось места сыну.

В Павловском появились просеки и аллеи, пирамидальные тополя, кипарисы, редкие цветы, которые Мария Федоровна выписывала из Европы. Возле дороги, ведущей в Царское Село, для тропических растений выстроили Каменную оранжерею. В память о детстве Марии Федоровны, проведенном в резиденциях герцогов Вюртембургских, было возведено несколько построек. Напротив Пауллюста выросла Хижина отшельника, напоминавшая, как в Этюпе дядя будущей русской великой княгини, переодевшись отшельником, предсказывал ей судьбу. Еще появилась Хижина угольщика, внешне похожая на шалаш, обросший мхом. Зато внутри она сверкала бронзой, золотом и фарфором, как и подобный домик в парке Гогенгейма. То же можно сказать о Старом Шале – одноэтажной круглой избушке под соломенной крышей, отделанной внутри с необыкновенным изыском, украшенной зеркалами, искусной живописью, наборным паркетом, мраморными с золотом табуретами и другими причудами.

Для чистых душ уединенье —
Отрада неба на земле.
Ее найдем, о, друг мой милый,
Здесь, в этом простеньком Шале.

Здесь, под соломенною крышей,
Вдали от суеты дворцов —
Не надо будет нам порфиры,
Не надо царских нам венцов.

Я буду здесь твоей пастушкой,
Ты будешь пастушком моим.
И больше, чем в палатах царских,
О, друг мой, будешь ты любим.

Не надо здесь хвалы придворных,
Их льстивых приторных речей —
Хвалы нам будут петь здесь птицы,
Весною – пляшущий ручей.

В трудах с тобой среди природы
Здесь мир и счастье обретем,
Забудем свет, его измены…
Вот наш Шале. Войдем, войдем!..⁸

Великокняжеские «пастух и пастушка» создавали сказку, и намеревались в ней жить без помех реальности. Все в округе было выдержано в пасторальных тонах. Как и большинство русских помещичьих усадеб, Павловское строилось не для деятельного труда, не для экономического процветания окрестных сел, а исключительно для забавы, спасения от скуки, ухода из действительности в идиллию.

Впервые посетивший Россию в 1780 году бельгиец принц де Линь, писал о Павле Петровиче, что он способен к труду, но слишком часто меняет мнения и фаворитов, так что не в состоянии обзавестись ни толковым советником, ни преданной любовницей. Он быстр в действиях, пылок, непоследователен, так что в один прекрасный день может стать опасным для венценосной матери. Ум его блуждает, суждения зависят от игры случая, он недоверчив и обидчив, несговорчив в делах. И хотя великий князь – поборник справедливости, горячность не позволяет ему отличить правду ото лжи.

Летом 1780 года под именем графа Фалькенштейна Петербург посетил австрийский император Иосиф II. Еще до встречи с Павлом Петровичем глава габсбургского дома с симпатией отозвался о нем: «Я люблю в нем ту точность, с которой, как все меня уверяют, отправляет все дела, какие он на себе имеет. Таковая точность есть вещь редкая в молодых людях, но она нужна, и в особах его состояния тем полезнее, что, без сомнения, и сделанное удержит, и недоконченное совершит».

При встрече Иосиф II пришел в восторг от Марии Федоровны и писал матери, что если бы десять лет тому назад он встретил подобную принцессу, то, не колеблясь, женился бы на ней.

Екатерина, под впечатлением обаятельного императора-путешественника, склонялась теперь к более тесному союзу с Австрией в ущерб Пруссии. Две случайно уцелевших страницы из обширных дневников Марии Федоровны повествуют о беседах в 1781 году императрицы с великокняжеской четой об Иосифе II.⁹

«19 мая. Заговорили о жарком ветре, обыкновенно дующим в Риме в июне месяце, и это послужило поводом к общему разговору об Италии. Затем она говорила об императоре и совершенных им путешествиях, высказывая, что он очень хорошо сделал, употребив имевшееся у него время на путешествия; что это дало ему массу знаний и что, конечно, он не был бы таким, каков он есть, если бы не видел так много. Потому что, прибавила она, если бы он оставался в тесной сфере, в которой находился, то никогда не мог бы приобрести столько познаний, так как, если человек постоянно остается у себя и сталкивается с одними и теми же условиями, умственный кругозор его суживается. Тогда как, напротив того, под влиянием путешествий, вследствие сравнения¹⁰ различных предметов, рассудок развивается. Нет ничего лучшего, как судить при помощи сравнений, а это возможно лишь тогда, когда путешествуешь.

Мы вполне одобрили, что она сказала относительно императора, и, в особенности, все, касавшееся пользы, извлеченной им из своих путешествий. А великий князь прибавил, что как счастливы те из лиц его положения, которые могут делать то же самое и таким же образом, как он, что он ввел в моду путешествия. На это она возразила, что шведский и датский короли сделали то же самое, что в Китае все наследники должны объезжать различные провинции с теми же целями, как и император, и что это делается для того, чтобы не дать умственному кругозору сузиться, и иметь более предметов для сравнения».

Императрица несколько раз возобновляла с сыном и невесткой разговор о пользе путешествия, а те, в свою очередь, смекнув, что появилась возможность хотя бы за границей насытиться свободой, стали мягко, но настойчиво намекать о своем желании поехать посмотреть Европу. Чтобы подольститься к императрице и не получить категорического отказа, они уверяли, что главной целью будет посещение Иосифа II в Вене. Екатерина не только не отказала, а сама без обиняков предложила им попутешествовать в ближайшее время. Тут уж насторожился Павел Петрович, испугавшись, что во время отъезда мать лишит его наследственных прав на престол. Но мать была в эти дни особенно милостива к нему, что всегда действовало на сына успокаивающе.

Екатерина сообщила о предстоящей поездке ставшему ее лучшим другом Иосифу II в письме от 4 июля 1781 года: «Позволю себе на этот раз побеседовать с вашим императорским величеством о предмете, особенно близко меня занимающим. Таково действие великого примера! Несколько времени тому назад сын мой заявил мне о своем желании посетить иностранные земли и, в особенности, Италию. Я могла только согласиться на такое желание, столь благоприятное для увеличения его познаний. Осмеливаюсь просить ваше императорское величество разрешить проезд его через ваши владения и позволить ему и его супруге представиться вам этой зимою в Вене. Они выедут отсюда, как следует полагать, в конце сентября, так как привитие оспы моим внукам должно предшествовать путешествию. Маршрутом от Могилева и Киева до Брод для них послужит прошлогодний путь графа Фалькенштейна. С истинным удовольствием я передаю их в ваши руки. Преисполненная доверия, я не сомневаюсь, что они воспользуются у вас священными правами гостеприимства, и надеюсь, что дружба ваша доставит им подобный же прием у его королевского высочества великого герцога Тосканского».¹¹

Путешествие по Европе

Под именем графа и графини Северных великокняжеская чета 19 сентября 1781 года выехала из Петербурга. Императрица согласилась даже, чтобы они посетили Париж. Но любое упоминание о Берлине, то есть ставшей ей ненавистной Пруссии, с гневом отвергла. Пришлось подчиниться.

За четырнадцать месяцев путешествия Павел Петрович и Мария Федоровна увидели Вену, Триест, Венецию, Падую, Болонью, Анкону, Рим, Неаполь, Флоренцию, Ливорно, Парму, Милан, Турин, Лион, Париж, Версаль, Лейден, Нидерланды, Спа, Ахен, Франкфурт, Монбельяр, Швейцарию, Штутгарт, Брюн, Краков, Белосток, Гродно, Ковно, Митаву и Ригу. Во всех городах они встречали радушный прием. Всюду они посещали модные магазины, лавки антикваров, мастерские художников. Они покупали для своих дворцов в Павловском картины, мебель, ковры, бронзу, ткани для драпировки стен.

За границей в характере великого князя многие иностранцы подмечали черты, о которых в России было принято умалчивать. «Павел желал нравиться, – вспоминал граф Сегюр. – Он был образован, в нем замечались большая живость ума и благодарная возвышенность характера. Но вскоре (и для этого не потребовалось долгих наблюдений) во всем его облике, в особенности тогда, когда он говорил о своем настоящем и будущем положении, можно было рассмотреть беспокойство, подвижность, недоверчивость, крайнюю впечатлительность. Одним словом, те странности, которые явились впоследствии причинами его ошибок, его несправедливостей и его несчастий. Во всяком другом положении, чем то, в котором он очутился, он мог бы делать людей счастливыми, и сам мог бы быть счастлив. Но для подобного человека престол и, в особенности русский, должен был оказаться лишь страшным подводным камнем, на который он мог подняться только с сознанием, что скоро и насильно будет низвергнут с него в пучину. Склонный к увлечениям, он увлекался кем-либо со странной быстротою, и затем столь же легко покидал и забывал его. История всех царей, низложенных с престола или убитых, была для него мыслью, неотступно преследовавшей его и ни на минуту не покидавшей его. Эти воспоминания возвращались, точно привидение, которое, беспрестанно преследуя его, сбивало его ум и затемняло его разум».

Граф Сегюр отчасти прав, воспоминания об убитом отце постоянно преследовали великого князя еще в России, где об этой трагедии говорили полушепотом. Но не привидения преследовали Павла Петровича, а жуткая реальность, что в России, где самодержец почитался полубогом, императора Петра III придушили так буднично, как будто свернули голову курице. И об этом нельзя было не думать сыну.

В Вене, в самом начале путешествия, из-за этой больной темы чуть не вышел казус. В придворном театре в присутствии Павла Петровича должны были играть «Гамлета». Но актера Брокмана перед началом представления вдруг пронзила мысль, что в зале и без сцены уже есть один Гамлет – русский великий князь, отец которого, как и шекспировского героя, был убит, и убийцы заняли придворные должности возле трона вдовы. Спектакль был вовремя отменен, и Иосиф II в благодарность за подсказку послал Брокману пятьдесят дукатов.¹²

В остальном пребывание Павла Петровича в Вене прошло без сучка и задоринки. «Скажу вам насчет моего здесь пребывания, – писал он барону Сакену, – что мы живем, как нельзя лучше, осыпанные любезностями императора и пользуясь вниманием со стороны прочих. Вообще, это прелестное место, в особенности, когда находишься в кругу своего семейства. Я желал бы удвоиться или утроиться, чтобы успеть все видеть и сделать… Мы прилагаем все усилия, чтобы проявить нашу признательность. Но зато у нас нет почти ни минуты покоя как для того, чтобы выполнить обязанности, налагаемые на нас оказываемыми нам вниманием и вежливостью, так и для того, чтобы не упустить чего-либо замечательного по части интересных предметов. А правду сказать, государственная машина здесь слишком хороша и велика, чтобы на каждом шагу не представлять чего-либо интересного, в особенности же, ввиду большой аналогии ее, в общем, с нашей. Начиная с главы, есть, что изучать для моего ремесла».

Понравился и Рим. «Здешнее пребывание наше, – сообщает Павел Петрович архиепископу Платону, – приятно со стороны древностей, художеств и самой летней погоды».

Во Флоренции великий князь встретился и завел пылкую откровенную беседу с великим герцогом Леопольдом Тосканским, братом австрийского императора Иосифа II. Он осудил захватническую политику своей матери и сыпал угрозами в адрес ее фаворитов. Но уже на следующий день, понимая свою оплошность и боясь мести со стороны соглядатаев матери, за обедом ничего не ел, боясь, что его отравят.

Своей элегантностью, умом и детской искренностью, часто переходившей в восторженность и привязанность к людям, развлекавших и знакомивших его с достопримечательностями, великий князь покорил сердца многих. Особенно роскошный прием ему был оказан во Франции. «В Версале великий князь производил впечатление, что знает французский двор, как свой собственный, – подметил Гримм. – В мастерских наших художников (в особенности, он осмотрел с величайшим вниманием мастерские Грёза и Гудона) он обнаружил такое знание искусств, которое только могло сделать его похвалу более ценной для художников. В наших лицеях, академиях своими похвалами и вопросами он доказал, что не было ни одного рода таланта и работ, который не возбуждал бы его внимания, и что он давно знал всех людей, знания или добродетели которых делали честь их веку и их стране. Его беседы и все слова, которые остались в памяти, обнаружили не только весьма проницательный, весьма образованный ум, но и утонченное понимание всех оттенков наших обычаев и всех тонкостей нашего языка».

Но повсюду кружили соглядатаи матери, доносившие в Петербург о блестящем впечатлении, которое производил при европейских дворах ее сын-наследник, о его неосторожных словах, в которых великий князь хулил государственное управление России. Екатерина, не смея наказать сына, вымещала зло на его немногочисленных друзьях. Она полагала, что раз они часто беседовали с великим князем, то, естественно, не могли не касаться неприятных для императрицы вопросов.

– Правда ли, – спросил Павла Петровича французский король Людовик XVI, – что в вашей свите нет лица, на которое вы могли бы положиться?

– Я был бы очень недоволен, – ответил великий князь, – если бы возле меня находился какой-нибудь привязанный ко мне пудель. Прежде, чем мы оставили бы Париж, моя мать велела бы бросить его в Сену с камнем на шее.

Самым тихим местом, где великокняжеская чета почувствовало себя раскованно и окруженными исключительно друзьями, стал Этюп – скромная резиденция родителей Марии Федоровны. «Мы уже восемь дней живем в семейном своем кругу, – писал Павел Петрович графу Н.П. Румянцеву. – Это совсем новое для меня чувство, тем более сладкое, что оно имеет своим источником сердце, а не ум».

Но всему хорошему приходит когда-нибудь конец – пора было возвращаться в Россию. Посетив еще раз на обратном пути Вену, граф и графиня Северные в октябре 1782 года пересекли границу отечества. Опережая неторопливых путешественников, в Петербург летела депеша Екатерине от Иосифа II: «Мне кажется, что путешествие, которое только что совершили их императорские высочества, действительно принесло им пользу и, я думаю, не ошибусь, если осмелюсь утверждать вашему императорскому величеству, что они возвратятся с несравненно более приятным обращением и что недоверие, подозрительность и склонность к возможной мелочности исчезнут у них, насколько это допустят прежние привычки и окружающие их лица, которые одни только и вселяли подобные взгляды».

Более искренен австрийский император был со своим братом Леопольдом: «По всей вероятности, великий князь после возвращения встретит, быть может, более неприятностей, чем он испытывал ранее, до своего путешествия».

Гатчинский затворник

Так оно и случилось. В Петербурге Павла Петровича встретили после более чем годичного отсутствия куда холоднее, чем в европейских столицах. Он погрузился еще в большее уединение, чем до поездки. Тем более, что его друга П.А. Бибикова сослали в Астрахань, другого друга князя А.Б. Куракина отправили жить в его саратовские деревни. Ко всему прочему, 31 марта 1783 года скончался его наставник с малых лет и защитник перед императрицей граф Н.И. Панин.

На следующий день после рождения у цесаревича Павла Петровича и его супруги Марии Федоровны дочери Александры самодержица Екатерина забрала внучку к себе и старалась не допускать к ней родителей – точно так же, как раньше поступила с внуками Александром и Константином. Сыну же, как бы в утешение, пожаловала мызу Гатчина с увеселительным замком, со всеми мебелями, мраморными статуями, оружейной, оранжереей и двадцатью близлежащими деревеньками с пустошами.

Павел Петрович, конечно же, понял, что мать желает пореже встречаться в своей столице с сыном, и с грустью отправился на житье в подаренный дом за тридцать три версты от Петербурга.

Больше всего в Гатчине его бесило, что поместье куплено у наследников покойного князя Григория Орлова, долгое время бывшего у матери в фаворе. Цесаревич и мертвому не мог простить светлейшему красавцу, делившему с императрицей и власть, и ложе, высокомерного презрения к себе, бессовестного грабежа государственной казны, всемогущества. Теперь наследник престола вымещал долго копившиеся обиды на бывшей орловской усадьбе, с диким упорством переделывая в округе все, созданное князем.

Павел Петрович надстроил и переделал внутри Гатчинский дворец, луг под окнами превратил в плац, обнеся его рвом и бастионной стенкой с амбразурами для пушек. Через дворцовый парк проложил прямые, посыпанные гравием дорожки, спустил в Белое и Серебряное озера «боевые эскадры» – полтора десятка яхт и яликов. Ему захотелось завести, по примеру молодого Петра I, «потешное войско», и он набрал к себе на службу с полсотни иноземных бродяг, уверявших, что хаживали в строю у Фридриха Великого, да сотню оголодавших российских провинциалов, готовых за кусок хлеба на все, даже пудрить голову и от зари до заката маршировать.

В окрестных деревнях Павел Петрович понаставил шлагбаумов, окрашенных полосами в черный, красный и белый цвета, и часовых при них. Возле изб гатчинских обывателей одна за другой стали подниматься казармы, конюшни, заставы.

Народ поначалу ворчал на полуосадное положение и обилие служилых людей, от которых происходило немало беспокойств. Но плетью обуха не перешибешь, к тому же наследник российской короны начал проявлять заботу о простолюдинах: открыл на свой счет школу, посодействовал в создании стеклянного заводика, суконной фабрики и шляпной мастерской, выстроил четыре церкви, чтоб каждый молился на свой лад: православную, общую лютеранскую, римско-католическую и финскую.

Поразмыслив, местные жители простили своему благодетелю «прусские замашки» и злословили о военных нововведениях лишь сгоряча. В благостном же состоянии добродушно посмеивались над бесконечными учениями с барабанным боем и пальбою, называя их чудачествами богатого помещика, и гордились, что их господин – наследник престола, будущий русский император.

Граф Никита Иванович Панин

Множество предзнаменований и пророчеств издавна соединялось с именем Павла Петровича, о его жизни беспрестанно судачили и в деревенских избах, и на постоялых дворах, и в замках европейских государей.

Императрица с усмешкой наблюдала за новым увлечением сына и радовалась, что он не вертится под ногами и не мешает ей наслаждаться самодержавной властью. Она уже была не той неопытной вдовушкой, как в 1762 году, когда приходилось всего страшиться и льстить даже нелюбимым вельможам. Теперь она могла царствовать, милуя и наказывая по своему разумению и управлять страной даже лежа на боку. Успех сопутствовал ей, ибо она уже не почти никого не боялась и привечала опытных в государственных делах людей. К России отошел Крым, был подписан Георгиевский трактат, по которому Грузия вошла в состав России. Наконец в 1785 году появилась Жалованная грамота дворян, по которой они имели право вести паразитический образ жизни и при этом иметь безграничную власть над крестьянами и их доходами. После этого все дворяне стали боготворить свою государыню.

Обрадованные дворяне славили Екатерину Великую и ее достославное царствование, а Россия впервые за время своего существования влезла в неоплатные международные долги. Повсеместно упали урожаи из-за большого оттока молодых здоровых крестьян в армию. В государственных учреждениях процветали казнокрадство и безделье. Но дворянские свободы при рабском труде остальных сословий и громадная по численности армия создавали иллюзию процветания страны.

Во всех полезных и негодных делах, творившихся в отечестве, наследник престола не принимал никакого участия. Стоило ему сказать при матушке слово о каком-либо государственном деле, как она все делала наоборот.

«Вот я тридцать лет без всякого дела», – жаловался Павел Петрович графу Н.П. Румянцеву.

Чтобы хоть чем-то заняться, великий князь увлекся строевой и военной подготовкой нескольких десятков караульных гатчинских солдат. Всё в его миниатюрном войске было наперекор российской армии – прусские команды, прусские мундиры, прусская военная тактика, усвоенная по книгам. «Одежда и прочий прибор сих солдат – пишет Гарновский, – суть точь в точь так, как будто бы оные нарочно сюда из Пруссии выписаны были… Живучи в Пруссии долгое время, я весьма довольно на тамошние войска нагляделся, и посему смело могу сказать, что помянутый батальон совершенная копия прусских солдат. Выписанный из прусской службы офицер, служащий теперь в здешней капитаном, командует не только сим батальоном, штаб-офицеров не имеющим, но и ворочает наследниковым кирасирским полком, и занимает, как по всему видно, первое место по военным делам, когда, напротив сего, г-н Вадковский первенствует по комнатным».¹³

Невозможно сравнивать военные потехи сорокалетнего цесаревича со стратегией войны, которую разрабатывал председатель военной коллегии, екатеринославский и таврический генерал-губернатор князь Г.А. Потемкин. Такое сравнение было бы столь же несерьезно, как если принять детскую игру в оловянных солдатиков за настоящее сражение. ¹⁴

Павел Петрович приобретал лишь умозрительный опыт как в управлении войсками, так и во всех иных государственных делах. К сожалению, ему казалось, что этого достаточно для удачного и мудрого царствования. В своей правоте он убеждался также, основываясь на историческом опыте – все российские императрицы XVIII века, включая и его мать, вовсе ничего не смыслили в ремесле монарха, когда впервые садились на царский престол. Но он забывал, что они никогда не правили самостоятельно, и во всем полагались на искушенных в государственных делах советников. Те же действовали по старинке, тормозя развитие России в сравнении с европейскими государствами, но зато не совершали ошибок, могущих привести страну к полному краху.

Павел Петрович с его обширными познаниями понимал, что настала пора изменить подобное положение вещей, что страна должна двигаться вперед, оставив позади свое застывшее средневековье. Но он мечтал царствовать исключительно своим, а не чужим умом, не понимая, что опыт и сноровка в управлении столь обширной разноплеменной страной значат гораздо больше, чем самые прогрессивные идеи.

Людей же бывалых, трезво смотрящих на жизнь, кто мог бы стать советчиком не только в будущем царствовании, но и сейчас, когда надо было примириться с матушкой и ее фаворитами, около цесаревича не водилось. Как назло, в 1786 году умер и давнишний его кумир – Фридрих Великий. Кроме того, выгнали с русской службы за жестокое отношение к супруге старшего брата Марии Федоровны принца Фридриха. Вокруг Павла Петровича образовалась бездонная пустота, виноватыми в которой в равной степени были и он, и матушка-императрица, и стоявшие вокруг трона жадные до денег и чинов вельможи.

Все чувства, которые уважают в обыкновенном человеке, – доброта, искренность, честность, приносили цесаревичу только вред. Его уже призирали почти все сановники императорского двора. Презирали почти открыто, ибо Екатерина потворствовала подобному отношению к своему единственному сыну. Теперь ей можно было царствовать спокойно, не опасаясь внезапного дворцового переворота. Ведь не в провинции и не на улицах двух русских столиц, а в залах Зимнего дворца сосредоточена была реальная власть над Россией.

Не опасаясь более за трон, императрица решила совершить путешествие в недавно завоеванный Крым, взяв с собой внуков Александра и Константина. Сын умолял ее не отрывать детей от родителей, предложив два варианта: оставить их в Петербурге или взять с собой, кроме них, и его с супругой. Здесь больше сказалось не его привязанность к сыновьям, которых он видел не чаще одного раза в неделю, а страх еще большего одиночества. Ответ императрицы был категоричным: нет и еще раз нет. Лишь по случайности – накануне отъезда Константин заболел оспой – Екатерина оставила внуков в Петербурге, и 7 января 1787 года отправилась в семимесячное путешествие по России. Перед отъездом она не забыла сделать распоряжение о запрещении сыну вмешиваться в дела воспитания своих детей. Она писала из Крыма Н.И. Салтыкову, чтобы он не допускал никакого вмешательства сына и его жены в воспитание ее внуков, никакого сближения родителей со своими детьми.

Вернувшись из Крыма 11 июля 1787 года, спустя два месяца императрица подписала манифест о новой войне с Турцией. Великий князь, очумевший от безделья и начинавший понимать, что ему необходим опыт жизни, умолял мать отпустить его на войну хотя бы простым волонтером, «который их своей охоты и на своем иждивении при войске служит». Мать, как обычно, лишь посмеялась над новой причудой непутевого взбалмошного сына.

«По издании манифеста об объявлении войны, – писала Екатерина Г.А. Потемкину, не скрывая от него своего презрения к сыну и невестке, – великий князь и великая княгиня писали ко мне, просясь – он в армию волонтером, по примеру 1783 года, а она, чтоб с ним ехать. Я им ответствовала отрицательно – к ней, ссылаясь на письмо к нему, описывая затруднительное и оборонительное настоящее состояние поздней осенью и заботы, в коих оба фельдмаршала находятся, и коих умножают еще болезни и дороговизна, и неурожаи в пропитании. Хваля, впрочем, его намерение. На сие письмо я получила еще письмо от него с повторной просьбой, на которое я отвечала, что превосходные причины, описанные в первом моем письме, принуждают меня ему отсоветовать нынешний год отъезд волонтером в армию. После сего письма оба были весьма довольны остаться, расславляя только, что ехать хотели».

Но великокняжеская чета отнюдь не осталась довольна отказом и продолжала упорствовать в просьбах об отправлении их на войну. На этот раз Екатерина изменила своему обычному игривому стилю письма, за исключением словосочетания «дорогого сына», и раздраженно выговаривала невестке: «Дело в том, что следует слушаться рассудка и повиноваться ему. Я вам советовала не думать об этом путешествии, уже сказала это и повторяю. Могу только прибавить к этому, что если вам так трудно расстаться и быть друг без друга, то вместо бесконечных стенаний, всего лучше вам обоим остаться в Петербурге – вам и моему дорогому сыну. Тогда исполнятся желания и ваши, и мои, и империи. К тому же, я не вижу никакой надобности в путешествии моего дорогого сына, находя в том более опасности, нежели существенной пользы. Так как, во всяком случае, порицанию подвергнусь я одна, то весьма охотно принимаю его на себя, и буду сама говорить, что не пустила вас обоих».

В последнее время Павел Петрович чаще и чаще надувал щеки. Он все сильнее жаждал власти, жаждал управлять Россией и, как ему казалось, мог бы стать твердым и всевидящим самодержцем, наподобие Петра Великого, исправить многочисленные огрехи его преемников. Но мать не допускала сына, наследника престола, даже до мелких дел!

Прадеда Павел Петрович боготворил и нередко встречался с ним во сне и наяву. Однажды, когда еще жил в Петербурге, цесаревич вышел из дворца инкогнито, в сопровождении лишь графа Куракина и двух слуг. Стояла теплая весна, светлые долгие вечера. Куракин весело задирал прохожих своими полупристойными шутками, а его царственный друг был настроен религиозно и потому ушел несколько вперед, чтобы смех не оскорблял мистических дум.

День догорел. Луна светила ярко, тени лежали длинные и густые. При повороте в одну из улиц цесаревич заметил в углублении дверей двухэтажного каменного дома высокого человека, завернутого в испанский плащ, в военной, надвинутой на глаза шляпе. Он вышел из своего убежища и молча пошел с левой стороны от наследника престола. Его шаги издавали странный звук, будто камень ударял о камень, от тела шел ледяной холод. Когда незнакомец прикасался к одежде Павла Петровича, тело наследника сотрясалось от дрожи. Наконец цесаревич, как бы невзначай обернувшись и стараясь придать голосу беспечность, бросил Куракину:

– Мы имеем странного спутника.

– Где? – удивился граф.

– Как видишь, он идет слева от меня, и к тому же преизрядно гремит и толкается.

Куракин изумился, не зная, что и подумать – то ли над ним подшучивают, то ли… Но нет, этого быть не может, наследник всегда отличался крепким здоровьем.

– Ваше высочество, – глупо улыбнулся Куракин, пытаясь понять, как себя вести в данной ситуации, – вы идете у самой стены, там и собаке места не найдется.

Павел Петрович протянул руку – действительно камень. Но этот камень имел очертания человека и продолжал шагать, издавая звук, будто ударяли в глухой колокол. Наконец незнакомец обернулся, и цесаревич увидел обращенный к нему взгляд грустных бездонных глаз. Из-под плаща, закрывавшего рот спутника, раздался тягуче-торжественный, замогильный голос:

– Павел!

– Что тебе нужно, призрак?

Цесаревича сильно лихорадило – не то от страха, не то от холода.

– Бедный Павел! – ласковый голос задрожал от сострадания.

Цесаревичу стало жалко себя; удивленный, он остановился. Незнакомец тоже. Повернулись друг к другу. Слуги и Куракин как будто нарочно не показывались. Сзади осталось здание Сената, спереди был большой мост через Неву. Река казалась спокойной, но было в этом что-то зловещее, Нева затаилась, чтобы подманить жертву, подпустить поближе к себе и уж тогда наброситься со всей мощью.

– Кто ты: друг или недруг? – Цесаревич уже справился с ознобом, его согрел ласковый участливый голос спутника. Никто, казалось Павлу Петровичу, ни одно живое существо с самого рождения не жалело его так искренне, без злобы на других и без корысти для себя. – Откройся мне, странный человек. Нужна ли тебе моя помощь?

– Бедный Павел! – Опять дрожь пробежала по телу цесаревича, дрожь от странного голоса и ледяного дыхания незнакомца. – Я тот, кто любит тебя и жалеет. Не привязывайся крепко к бренному миру – ты не останешься в нем надолго. Но пока живешь – живи правдиво и не презирай укоров своей совести. Они будут освещать твой тернистый путь. Скоро рассвет – прощай! Я иногда буду встречаться с тобой.

Шляпа незнакомца сама собой приподнялась, цесаревич увидел орлиный взор, смуглый лоб и строгую улыбку своего прадеда. О многом надо было его спросить, но, ошеломленный, правнук замер и очнулся, лишь когда Петр Великий исчез.

– Ты и сейчас ничего не видел и не слышал? – обернулся Павел Петрович к подошедшему Куракину.

– Не-ет, – растерянно пролепетал граф. – Впрочем, что-то холодное и странное тут есть. Наверное, от реки несет.

– Нет, – загадочно улыбнулся цесаревич, – не с реки.

С тех пор прадед являлся Павлу Петровичу каждую весну, а на площади, где они разговорились впервые, матушка вдруг приказала воздвигнуть конную статую великого самодержца. Цесаревич, конечно же, догадывался, кто натолкнул ее на это решение.

«Чем же велик Петр? – размышлял Павел Петрович в своем гатчинском кабинете. – В первую очередь, железной дисциплиной. Он не прощал подданным безделья, лжи, лихоимства, он крепкой железной рукой держал бразды самодержавия. Он не имел иного интереса, кроме интереса государства. А сейчас дела идут вкривь и вкось, потому что у каждого личные виды, каждый заботится о своем благополучии. Когда я взойду на трон, то не стану никому потакать. Пусть меня лучше ненавидят за правое дело, чем любят за неправое».

Павел Петрович подошел к отцовскому в полный рост портрету, который, несмотря на многочисленные намеки матери, не желал убирать с глаз долой. С огорчением он признался самому себе, что не было в отце силы и трудолюбия Петра Великого, не было настоящей любви к этому чужому для него государству: «Слепая доверчивость погубила тебя. Когда я окажусь на троне, буду всегда настороже. Я слишком опытен, отец, и слишком много страдал, чтобы меня можно было так же легко, как тебя, обманывать и, в конце концов, убить. Я научился скрытности, чего не умел ты. Матушка была моим лучшим учителем, поручив своим ухажерам следить за каждым моим шагом. Она даже своего духовника ко мне подсылает, чтобы он ей доносил, в чем я признаюсь на исповеди. Мои письма, прежде чем отправить адресату, вскрываются и прочитываются. Мой единственный друг – граф Никита Панин – давно в могиле. Князь Репнин далеко, фельдмаршал граф Румянцев болеет в своем малоросском имении. Всех, кого бы я ни приблизил, матушка с завидным упорством отсылает или в тюрьму, или за границу. И всегда находит предлог, будто бы все вершится для моей же пользы: будь то истребление масонства или предотвращение дуэли. Мне кажется, заведи я собаку и полюби ее, она ее тут же утопит. Сын для нее ничто! Но я не забыл о гордости, о своих правах на русский престол и не намерен унижаться перед ее лакеями. Они это понимают и мстят, наговаривая на меня. В последний год матушка совсем перестала меня замечать, ни в чем не спрашивает совета, как будто я умер. Но я надеюсь, что все впереди и потомство отнесется ко мне беспристрастно. Ведь должна же быть награда за страдания и сохраненную честь? Конечно же, должна – Бог все видит!»

Военные баталии и придворные интриги

Отчуждение императрицы от наследника престола становилось вопиющим. Не видя в сыне ничего, похожего на себя, и понимая, что цесаревич не станет продолжателем ее дел, Екатерина увлеклась изучением законов о престолонаследии, намереваясь объявить наследником престола, минуя сына, внука Александра. Павел Петрович, в свою очередь, вместе с Марией Федоровной подписал тайный акт о восстановлении старинных законов престолонаследия, отмененных Петром I. В нем цесаревич особо указал, что не жена и никто другой, а только старший сын царствующего монарха может занять престол после смерти самодержца. Цесаревич пожелал, чтобы закон, а не случай, как это было на протяжении всего XVIII века, распоряжался передачей царской власти, и хотел избежать в дальнейшем дворцовых переворотов и борьбы за верховную власть. На этот тайный документ, конечно, повлияла жалость Павла Петровича к себе самому. Ведь он мечтал о будущей деятельность на благо отечества в качестве самодержца, но не был уверен, что мать не назначит себе другого преемника. Когда каждый день с опаской думаешь, что тебя вот-вот лишат даже мечты о царском престоле, невольно начинаешь придумывать способы, как избежать этой несправедливости.¹⁵

В конце концов, великий князь утомил мать просьбами отправить его на войну, и она согласилась. Только, конечно, без Марии Федоровны. Назначили даже день отъезда – 7 февраля 1788 года. Но вскоре последовал новый отказ, так как Екатерина узнала о новой беременности невестки. Она заявила, что хоть до родов осталось еще полгода, но муж не имеет права оставлять жену в таком положении.

Скорее всего, императрица не столько заботилась о Марии Федоровне, сколько боялась популярности, какую могут создать в армии сыну провинциальные воинские части. Ей же он подходил более в обычной роли гатчинского затворника.

Павлу Петровичу пришлось подчиниться воли матери, хотя он и не преминул указать в письме о своем несогласии с ее решением: «Дражайшая матушка! С прискорбием отношусь к положительному повелению вашего величества, препятствующему моему отъезду, несмотря на все мои доводы. Трудно мне будет полагаться на неопределенную надежду, вами мне подаваемую в таком деле, которое не должен считать прихотью с моей стороны ввиду собственного же вашего одобрения и согласия. Будучи к тому же уполномочен в нем данным мне примером моих современников и равных мне. После всего совершившегося я должен покориться воле вашего величества, но никогда я не буду в состоянии заглушить чувств, меня одушевляющих, в которых мы не властны, ибо эти чувства основываются на чести и убеждении».

Когда 10 марта 1788 года Мария Федоровна разрешилась от бремени дочерью Екатериной, было устранено последнее препятствие отбытия великого князя в действующую армию. «Он собирается к вам в армию, – сообщает Екатерина Г.А. Потемкину, – на что я согласилась, и думает отселе выехать двенадцатого июня, то есть после шести недель через день, буде шведские дела его не задержат. Буде же полоумный король шведский начнет войну с нами, то великий князь останется здесь».

Предчувствия императрицы оказались верными – 30 июня началась война со Швецией. Вот только Павел Петрович не остался в Петербурге, а направился к русскому войску в Финляндию, надеясь принять участие в боях. Возглавляя кирасирский полк, он, наконец, должен был бы увидеть, чем отличается настоящая война от гатчинских маневров. В походе цесаревича сопровождали преданный друг Ф.Ф. Вадковский, командир гатчинского гарнизона барон Штейнвер, капитан Кушелев, лейб-медик Блок и камердинер И.П. Кутайсов.

Приезд в армию начался со ссоры Павла Петровича с главнокомандующим графом В.П. Мусиным-Пушкиным, где роль раздражителя сыграл барон Штейнвер, недовольный отсутствием в русских войсках прусских обычаев.

Сухопутные войска пока не вступали в бой, и великий князь мог упражняться лишь в теоретических умозаключениях, как надо вести военную баталию и как надо переделать русскую армию.

Тем временем победа сопутствовала русскому флоту – 6 июля 1788 года адмирал Грейг в Гогландском сражении разбил шведский флот. Но русские сухопутные войска из-за бездарности своих полководцев не сумели воспользоваться благоприятными обстоятельствами и лишь вытеснили шведов из Финляндии. Никаких крупных боевых действий при этом не произошло, и великий князь, рвавшийся в бой, только однажды оказался невдалеке от перестрелки. Так и не получив военного опыта, если не считать опытом то, что русские генералы показали свое неумение воевать, цесаревич 18 сентября 1788 года вернулся в Петербург.

Куда более славно шли дела на юге против средневековой турецкой армии. Потемкин 6 декабря 1788 года штурмом взял крепость Очаков и продолжал ковать славу русскому оружию. Весь следующий год гром войны не утихал ни на юге, ни на севере. Павел Петрович стал проситься на войну со вновь набиравшими силу шведами. Императрица ответила откровенной насмешкой над сыном: «Вот, мой дорогой сын, мнение, которого вы спрашиваете относительно предстоящей кампании. Она будет оборонительной малой войной и еще скучнее прошлогодней. Вот почему по совести могу вам только посоветовать, чтобы вы вместо того, чтобы вызывать слезы и печаль, разделяли бы в сердце вашей дорогой и прекрасной семьи радость от успехов, которыми Всемогущему, как я надеюсь, угодно будет благословить наше правое дело. Прощайте! Обнимаю вас от всего сердца, тронутая вашим образом действия».

Россия все более нищала под бременем войн, что, впрочем, не сказывалось на блеске императорского двора. Славные победы царствования Екатерины стали уходить в тень на фоне многочисленных дипломатических просчетов. Скончался верный друг союзник Екатерины Иосиф II, и его брат Леопольд, вступив на австрийский трон, пренебрег дружбой с Россией. Пруссия не на шутку угрожала войной. Даже шведы оправились и нанесли русским серьезное поражение, после чего пришлось заключить с ними мир, не получив никакого возмещения за трехлетнюю победоносную войну, унесшую множество русских жизней и капиталов.

Надеяться приходилось только на юг. Суворов 11 декабря 1790 года штурмом овладел турецкой крепостью Измаил. Но и здесь война не собиралась утихать, и, значит, требовала пополнения в солдатах, отправляемых на убой, и деньгах. Империя требовала жертв, и расплачиваться своими жизнями, в основном, приходилось не дворянству, хотя оно в старое время и было создано специально для войны и охраны отечественных рубежей, а русскому мужику, который всегда хотел мирно трудиться, для чего нанял в свое время защищать себя и свою семью от иноземцев основателя знаменитой дворянской династии Рюрика.

Последующие события наносили один за другим удары по императрице, привыкшей царствовать легко, заниматься перепиской с французскими просветителями, взвалив скучные русские дела на Потемкина, его соратников и даже на его врагов, вроде Паниных. Теперь же, когда сметливого светлейшего князя уже не было в живых, императрица не могла решить, что делать с поляками, провозгласившими конституцию и решившими жить самостийно, без указки России.

Было от чего прийти в уныние Екатерине и ее сановникам, из немногочисленного числа смышленых и любящих Россию. К сожалению, императрица, старея, стала окружать себя придворными почти исключительно из числа, кто был поглупее, но зато более покладист. Но Россия, несмотря ни на что, оставалась слишком обширным и выносливым государством. Ее невозможно было разрушить ни бездарным управлением из Петербурга (на местах хоть немного, но подправляли глупые распоряжения верховников), ни непомерными поборами с крестьян (смекалистый мужик пойдет на обман, но не даст в обиду свою семью), ни ненавистью сопредельных государств (те поняли, что воевать могут на своих или приграничных территориях, а в глубине России просто потонут в необъятных пространствах).

С турками, в конце концов, подписали в Яссах 29 декабря 1791 года никчемный мир, и все усилия бросили на вечно досаждавшую соседку Польшу. После разгромов и разделов 1793–1795 годов Польша перестала существовать. Но почему-то до сих пор поляки винят в этом полководца Суворова, выполнявшего лишь долг офицера, а не российскую самодержицу Екатерину, приказавшую уничтожить Польшу. К сожалению, поляки редко вспоминают и то, что сторонником их независимости всегда оставался великий князь Павел Петрович.

Цесаревич все более уединялся в Павловском и Гатчине. Он погрузился в мелочные заботы о своем миниатюрном войске, постепенно доведя его численность до двух с лишним тысяч человек. «Тактика прусская и покрой военной одежды составляли душу сего воинства – замечает современник. – Служба вся полагалась в присаленой голове сколько можно больше, коротенькой трости, непомерной величины шляпе, натянутых сапогах выше колен и перчатках, закрывающих локти. Въезжая в Гатчину, казалось, въезжаешь в прусское владение. При разводах его высочество наблюдал точно тот же порядок, какой наблюдался в Потсдаме во времена Фридриха II. Здесь можно было заметить повторение некоторых анекдотов сего прусского короля с некоторыми прибавлениями, которые сему государю никогда бы в мысль не вошли. Например, Фридрих II во время Семилетней войны одному из полков в наказание оказанной им робости велел отпороть тесьму с их шляп. Подражатель гатчинский одному из своих батальонов за неточное выполнение его воли велел сорвать петлицы с их рукавов и провести, в пример другим, через кухню в их жилища. Запальчивость наследника сказывалась при всех учениях. За ничто офицеров сажали под стражу, лишали чинов, помещая в рядовые, и потом толикая же малость приводила их опять в милость. Всякий день можно было наслышаться новых анекдотов в Петербурге о дворе гатчинском».

Императрица, зная восторженный и незлопамятный характер сына, не опасалась, что он со своими пруссаками решится на государственный переворот. К тому же граф Н.И. Салтыков уверял, что появись хоть искорка преступного замысла, императрице тотчас же донесут. Получалось, что даже выгодно иметь на отдаленном расстоянии сие потешное войско – пусть вельможи удостоверятся в глупости наследника престола. Офицеры же гвардейских полков, почти все из знатных фамилий, с презрением смотрели на безродных гатчинцев и, насмехаясь над их командиром Павлом Петровичем, еще больше превозносили ум и милосердие матушки императрицы.

Среди доморощенных офицеров Павел Петрович особенно отличал за строевую выправку барона Штейнвера, о котором говорил: «Этот будет у меня таков, каким был Лефорт у Петра Великого». Появился и новый любимчик – худородный дворянин Алексей Андреевич Аракчеев, неутомимый в строевой муштре и заучивании артиллерийских артикулов. Портрет последнего хлесткими штрихами набросал Н.А. Саблуков: «По наружности он походил на большую обезьяну в мундире. Он был высок ростом, худощав и жилист, в его складе не было ничего стройного, так как он был очень сутуловат и имел длинную тонкую шею, на которой можно было изучать анатомию жил и мышц. Сверх того, он странным образом морщил подбородок. У него были большие мясистые уши, толстая безобразная голова, всегда наклоненная в сторону. Цвет лица его был нечист, щеки впалые, нос широкий и угловатый, ноздри вздутые, рот огромный, лоб нависший. Наконец, у него были впалые серые глаза, и все выражение его лица представляло странную смесь ума и лукавства».

Венчание на царство Екатерины II

Для военных учений в Павловском соорудили небольшую крепость, а в гатчинские пруды запустили флотилию мелких суденышек. Павла Петрович окружали не только мелкие суда, но и мелкие своекорыстные люди.

Один из любимцев великого князя граф Ростопчин писал российскому послу в Лондоне графу Воронцову, что ничего не может быть более противно, чем благосклонность Павла Петровича. По его словам, великий князь сидит в Павловске с головой, набитой химерами, окруженный людьми, самый честный из которых заслуживает виселицы.

По сравнению с Зимним дворцом и Царским Селом, где все дышало роскошью, весельем и флиртом, в великокняжеских поместьях жизнь протекала суровая и однообразная. Уныние уже наступало при въезде в Гатчину, где путника встречал прусский шлагбаум, окрашенный полосами в черный, красный и белый цвета, и одинокий стражник, наряженный в допотопный прусский мундир. Далее среди болот и лесов виднелись невзрачные казармы и крестьянские поля. Ни тебе нарядных дам, сидящих в античных мраморных ротондах, ни развеселого театра, ни диковинного зверинца. Скромная обстановка Гатчинского дворца вызывала презрительную улыбку екатерининских вельмож, каждый из которых жил куда в большей роскоши.

Но окрестные крестьяне были довольны своим господином. Он устроил для них школу, больницу, содержал на свой счет местное духовенство, ссужал деньгами бедных, содействовал возникновению стеклянного и фарфорового заводов, суконной фабрики, заступался за местное население в судах.

Павла Петровича, в отличие от матери, можно назвать идеальным помещиком. Другое дело, полководцем он оказался никудышным, что подтверждало взлелеянное им гатчинское войско. Но оно и создавалось не умом цесаревича, а его взбалмошными чувствами, как молчаливый протест против военной доктрины Екатерины. Увлечение прусским покроем одежды – это не такое уж страшное зло по сравнению с разбазариванием государственных денег екатерининскими вельможами. Но плохо другое – Павел Петрович все более становился затворником. Он вынашивал мысли, как следует царствовать не в делах или беседах с опытными государственными мужами, а в полном одиночестве, советуясь лишь со своими многочисленными обидами на императорский двор и кодексом рыцарской чести, усвоенным им по трогательным историческим повествованиям.

«Донесу вам, – пишет князю А.Б. Куракину из Гатчины С.И. Плещеев, – что образ жизни нашей неподвижен и непременен, как столб. Верховный выезд, батальонное учение, вахтпарад, прогулка пешая и в повозках, вечерняя посиделка составляют ежедневное наше упражнение. Гостей никого не принимаем, и из круга своего не выходим никогда. Что творится в мире, никто из нас ничего не знает. Когда же что и сведаем, то не всегда верно и опосля всех… Одним словом, мы посвятили себя строгому уединению и довольно оттого все одичали».

Появилась среди немногочисленных друзей Павла Петровича и женщина – Екатерина Ивановна Нелидова (1757–1839), попавшая в фавор в 1791 году. Благодаря прирожденному остроумию и умению вести серьезную откровенную беседу, она завладела душой наследника, между ними установилось нечто вроде платонической любви. Ее стали называть нравственным другом цесаревича. Мария Федоровна поначалу к ней не ревновала. Нелидова, хоть безупречно танцевала и обладала артистическим талантом, но была на редкость некрасива: маленькие подслеповатые глаза, рот до ушей, длинная талия, короткие и кривые ноги. Павла Петровича это не остановило, он, как дитя, привязался к нравственному другу. Начались семейные скандалы, и только сама Нелидова восстановила мир в великокняжеской семье, удалясь в 1793 году в Смольный монастырь, где некогда воспитывалась. Тем не менее, по просьбе цесаревича она время от времени появлялась в Гатчине и скрашивала в беседах его затворническую жизнь.

Единственное, за что уважало окружение императрицы великокняжескую чету – это плодовитость. В отличие от своих предшественников из Дома Романовых, как, впрочем, и царей Дома Рюриковичей, Павел Петрович с Марией Федоровной подарили миру девятерых здоровых детей: Александр (1777–1825), Константин (1779–1831), Александра (1783–1801), Елена (1784–1803), Мария (1786–1859), Екатерина (1788–1818), Анна (1795–1865), Николай (1796–1855) и Михаил (1798–1849). Лишь дочь Ольга (1792–1795) скончалась в младенчестве.

Но дети жили отдельно от родителей, у бабушки. Александр и Константин лишь раз в неделю приезжали к отцу, чтобы покомандовать гатчинскими батальонами. Положение изменилось в 1795 году, когда им, полюбившим военные маневры и парады, разрешили в летнее время посещать Гатчину четыре раза в неделю.

Старший сын Александр, женившийся в 1793 году на Елизавете (принцессе Луизе-Марие-Августе Баденской), из сына все более превращался в соперника. Екатерина решила осуществить заветную мечту и назначить своим преемником, минуя сына, послушного старшего внука. Шведский посол граф Стединг 29 ноября 1793 года отправляет в Стокгольм шифрованную депешу, в которой сообщает, что Павел Петрович продолжает вести себя очень плохо и с каждым днем теряет во мнении не только высшего света, но и народа. Он проникся ревнивой ненавистью к своему старшему сыну, на которого действительно обращены все взгляды, и которому императрица оказывает знаки исключительного расположения.

В 1794 году Екатерина объявила Государственному совету о намерении «устранить сына своего Павла от престола, ссылаясь на его нрав и неспособность». Но самодержица неожиданно встретило хотя и робкое, но противодействие, ведь люди привыкли за тридцать с лишним лет видеть единственным наследником Павла Петровича. Рассудив, что проживет еще долго, императрица не стала пороть горячку. Лучше неторопливо, но неуклонно идти к намеченной цели, постепенно подготавливая России к мысли о новом цесаревиче.

Для начала она переговорила с воспитателем старшего внука Лагарпом. Но тот наотрез отказался от попытки внушить своему ученику мысль о его скором короновании, и тотчас был отстранен от службы. Перед отъездом в Швейцарию опальный Лагарп 27 апреля 1795 года посетил Павла Петровича и посоветовал ему поближе сойтись со старшими сыновьями, чтобы иметь в их лице помощников, а не соперников.

Теперь Екатерина попробовала действовать через невестку и, в отсутствии сына, предложила ей уговорить мужа отречься от престола в пользу Александра и скрепить своей подписью готовящийся акт. Мария Федоровна с негодованием отвергла нечестивую сделку.

Несмотря на ряд неудачных попыток, Екатерина не отчаивалась и подготовила особое завещание о передачи императорской власти, в случае своей смерти, внуку, минуя сына. Вот только все откладывала его обнародовать, так как не любила скандальных сцен, которые обязательно должны были последовать после подобного решительного и необычного шага. К тому же, на нее навалились и другие заботы.

После бракосочетания 15 февраля 1796 года великого князя Константина Павловича с Анной Федоровной, урожденной принцессой Саксен-Кобургской, императрица обратила свой взор на внучек. «Теперь у меня женихов больше нет, – пишет она Гримму, – но зато остается пять девиц, из которых младшей только год, но старшей пора замуж. Женихов им придется поискать днем с фонарем. Безобразных мы исключим, дураков тоже. Бедность же не порок. Но внутреннее содержание должно соответствовать очень красивой наружности. Если попадется такой товар на рынке, сообщайте мне о находке».

В августе 1796 года в Петербург прибыл молодой шведский король Густав IV для переговоров о своем браке с дочерью Павла Петровича великой княжной Александрой. Шведский король и русская княжна поладили друг с другом, часто проводили время вместе. Казалось, все сладилось, но российская императрица-бабушка упорствовала, не желая исключать из брачного договора статью о сохранении внучкой православия. В назначенный для бракосочетания час Густав IV из-за этой злополучной статьи не явился в Зимний дворец, отчего у оскорбленной Екатерины приключился первый легкий приступ паралича. Оправившись от болезни, она стала все чаще думать, что настала пора обнародовать свое завещание о лишении сына прав на престол, о чем поведала и внуку Александру Павловичу, и ближайшим сановникам. Но исполнить свою давнюю мечту не успела…

В воскресенье, 2 ноября 1796 года, всероссийская самодержица весело пообедала с внуками и множеством придворных, но в последующие два дня не выходила из своих внутренних апартаментов, чувствуя легкое недомогание. В среду утром…

Кончина императрицы

Случилось это вдруг и до обидного не по-царски. Пятого ноября 1796 года шестидесятисемилетняя русская императрица Екатерина II поднялась с постели в семь утра – немного позже, чем обычно. Погрелась у камина, сварила себе кофе и, сидя на краешке постели, полчашечки через силу проглотила. Тянуло прилечь, поддаться лени, опустить тяжелую нынче голову на мягкую подушку. Но императрица испугалась, что в последние дни ее часто клонит на боковую, а это верный признак болезни (мысль о старости она гнала прочь), и резко поднялась, заставила себя приободриться, притворилась веселою. Тщательно причесалась, натерла лицо румянцем и выбрала платье: длинное, сбегающее с груди к ногам, скрадывающее ее полноту и короткие ноги. Но прежде чем облачиться в утренний наряд, Екатерина в легком пеньюаре пошла за ширмы, в отхожее место. Вдруг ощутила под сердцем легкий толчок, глаза потухли, и всероссийская самодержица рухнула наземь рядом с нужником. Тупо зашумело в голове, Екатерина, собравшись с силами, кликнула Захара Зотова и попыталась подняться на ноги, чтобы ни камердинер, ни примчавшиеся ему на помощь гвардейцы не застали ее в срамном виде.

Но встать почему-то не удавалось, почему-то не суетились вокруг гвардейцы, и даже Захар не шел на зов.

Страх все крепче сжимал сердце. Предали? Бросили? Когда стих первый приступ ужаса, императрица, наконец, догадалась, что едва шевелит губами, оттого и нет переполоха. Там, за дверями спальни, – Захар, лакеи, вельможи, гвардейцы. Все ждут звонка ее колокольчика и гадают, кого она первого одарит беседой в любимый утренний час. Все надеются… И ни один не может догадаться, как больно и страшно ей, как нужны сейчас рядом люди!

Екатерина вошла в гнев на своих подданных, не чувствующих, в каком она оказалась положении. Но скоро кричащая жалость к себе притупила и боль, и злобу.

«Я одна, совсем одна. За все тридцать четыре года царствования не было дня, да что дня – минуты, чтобы я не чувствовала вокруг людей, готовых угождать мне, ищущих повода прислужить. А теперь – никого. Как же так? Где их долг? присяга? честь? Я же императрица. Мне надо помочь. Надо помочь России… Здесь холодно… Твердо… Я могу умереть. Но тогда со мной умрет и Россия. Мне обязаны помочь…»

От страха одиночества и надвигающейся смерти тело государыни зашлось в судороге, по щеке поползла слеза, пальцы мелко задрожали на холодном каменном полу.

Час спустя дворцового истопника, вошедшего подложить дров в камин государыни, испугал глухой животный хрип, и он замер с охапкой поленьев в руках. Тут-то, в просвете между ширм, на полу он увидел пухлую, унизанную драгоценными перстнями руку и закричал. Дверь распахнулась, вбежал растерянный Захар Зотов, а за ним, спешно обнажая сабли, ворвались четверо караульных гвардейцев.

Захар, взглянув на истопника, сразу понял, почему матушка государыня так долго его не звала, и, приказав одному из солдат встать в дверях, с тремя остальными бережно поднял тело. Императрица оказалась до удивления тяжелая, и они решили не вздымать ее на постель, а положить на пол посередине спальни, подсунув под тело сафьяновый матрас.

Управившись, Захар послал двух гвардейцев за Платоном Зубовым и лекарями, строжайше наказав держать по дороге язык за зубами. Он все еще надеялся, что матушка государыня поспит часок и встанет, как ни в чем не бывало, а значит, незачем баламутить народ. Но лишь такой доверчивый и любящий слуга, как Захар Зотов, мог надеяться на выздоровление: грудь и живот государыни беспрестанно, судорожно поднимались и опускались – жизнь стремительно покидала тело.

– Матушка, голубушка, заступница, хоть словечко вымолви, – плакал Захар, бережно прикасаясь губами к бледной царской ладони.

Но как он не был растревожен приключившейся бедой, все-таки заметил, что самый крупный камень с правой руки украден – белела свежая отметина от кольца на безвольном указательном пальце могущественной государыни. И это воровство, совершенное, скорее всего, одним из гвардейцев, переносившим тело, сразу же убедило Захара – императрица умрет.

Светлейший князь Платон Зубов появился из дверей, соединявших через галерею спальню императрицы с его домом. В халате нараспашку, с глазами, полными отчаянья и надежды, он бросился к постели Екатерины и увидел ее на полу, лишь споткнувшись о край матраса.

– Матушка, Катерина, матушка! – истерично запричитал он, опускаясь коленями на матрас.

Перед ним покоилась родная, до боли родная женщина: высокий белый лоб, доброе круглое лицо с кокетливым подбородком и властным ртом, пышные нарумяненные щеки. Нет, она обязана открыть глаза, припасть к его груди и сказать ласковое слово своему сыночку.

– Матушка, Катерина, государыня! Проснись!

Зубов почувствовал, что его тянут за край шлафрока, и зло обернулся. Захар почтительно поклонился – это он тянул – и кивнул в сторону подоспевшего лакея с мундиром князя:

– Не изволите ли одеться, ваше сиятельство? С минуты на минуту ожидается приезд докторов и прочих господ.

– Зачем?.. Кто посмел?.. Гнать всех!

Платон бессмысленно посмотрел по сторонам: на умирающую, Захара, суетящуюся со скорбными лицами прислугу и понял, что ему вновь, как и в начале своей головокружительной карьеры, надо искать дружбы, поддержки у всякого, будь он лакеем или министром, или, на худой конец, хотя бы не возбуждать к себе злобы. Он смело сел на уже прибранную постель императрицы, стянул с себя сапоги и приказал:

– Подавай.

Захар подозвал сослуживцев, Ивана Тюльпина и Ивана Чернова, приказал им помочь князю, а про себя отметил, что светлейший и гибок, и мускулист, и красен лицом, а вот росточком не удался.

Скоро стали прибывать доктора. Лейб-медик Иван Самойлович Рожерсон, а за ним и другие лекаря порешили первым делом отворить кровь. Зубов наотрез отказал им в этом, но когда Рожерсон без обычного почтения, свысока бросил ему, что иначе императрица не дотянет и до вечера, отступился.

– Делайте, что хотите, лишь бы жива осталась, – угрюмо согласился Платон. Хотел добавить, что, мол, если не сбережете государыню – голов вам не сносить, но смолчал, решил не плодить врагов.

Екатерине отворили кровь – она оказалась черной и густой, текла медленно и недолго. Тогда, посовещавшись, всыпали в рот рвотных порошков, а к ногам приложили шпанские мухи. Вскоре лекарства подействовали, императрица открыла глаза, пошевелила ногой и легонечко сжала руку горничной, вытиравшей стекавшую изо рта государыни жидкость червонного цвета.

– Никто не подходит, не тревожит, не заговаривает с нею, – по-французски приказал Рожерсон, и его поняли даже те, кто мог изъясняться лишь по-русски.

– Будет жить? – заискивающе глядя в глаза придворного лекаря, спросил Платон.

– Может, будет, но вернее, что не будет. Апоплексическим ударом поражена голова. Через час-другой мы будем знать точно. Будьте готовы к трагическому исходу. А сейчас – полный покой. И еще раз отворить кровь.

Рожерсон слукавил, он был уверен, что Екатерине не дотянуть до следующего утра.

Лекаря принялись за дело. Захар Зотов вышел объявить о легком недомогании императрицы придворным, уже пронюхавшим про несчастье и нахлынувшим во дворец со всего Петербурга. Они толпились в просторных залах, ожидая с понурыми, но настороженными лицами слухов, сплетен, домыслов. Лишь несколько сановников посчитали возможным для себя войти в спальный покой императрицы и воочию наблюдать агонию великой самодержицы.

Возле императрицы, в головах, сидел, старчески сгорбившись, поседелый, со шрамом на щеке, полученным в молодости в пьяной драке, граф Алексей Орлов-Чесменский. На нем был генеральский мундир без шитья, поверх красовались орденские ленты Андрея Первозванного и Георгия I степени. На днях Орлов приехал из Москвы, где долгие годы жил в праздности и скуке, предпочитая людям охотничьих собак и рысаков со своего конного завода, множа дворцы, деньги, крепостных. Граф собирался не сегодня завтра, по установившемуся зимнику, уехать на житье за границу, развеять на европейском ветру русскую унылость.

Давно уже он был не у дел, ибо орловская гордыня не позволяла признать первенства ни могучего Потемкина Таврического, ни красавца Ланского, ни дуралеюшки Зубова. Теперь бы радоваться – кончилось, нацарствовался Платошка, будет отчет держать перед новым императором. Но Орлов понимал, что его самого ждет еще большая опала. Павел наверняка припомнит ночь с 27 на 28 июня 1762 года, когда император Петр III, по обыкновению, пьянствовал с прусскими любезниками в Ораниенбаумском замке, а сержант гвардии Алексей Орлов примчался в Петергоф, поднял с постели Екатерину и привез в Петербург – царствовать.

Ее супруга – уже отрекшегося от престола – несколькими днями позже Алексей Орлов задушил за толстыми стенами Ропши, без помощи слуг, дабы ни одна живая душа не узнала истины. Екатерина поспешила известить народ о своем вдовстве: «В седьмой день после принятия нашего престола всероссийского получили мы известие, что бывший император Петр III впал в прежестокую колику. Но, к крайнему нашему прискорбию и смущению сердца, вчерашнего дня получили мы другое, что он волею всевышнего Бога скончался».

Поползли слухи, и только глупец верил «прежестокой колике» манифеста…

Павел, конечно же, захочет поквитаться за отца, понимал Орлов. Ему, воспитанному, как и Петр III, по прусскому образцу, не дано понять, что тогда русские дворяне хотели видеть на троне вместо пьяной немецкой обезьяны добродетель, уважающую российские обычаи и православную церковь, хотели, чтобы страною управлял не голштинский сброд, а столбовые дворяне.

У графа начал дергаться правый глаз. Он еще больше сгорбился и тупо следил за агонией великой Екатерины. Возможно ли без нее представить Россию? Кто теперь восстановит Грецию и освободит Египет из-под власти Порты? Кто сумеет непринужденно, с блеском и с царской величавостью принимать у себя европейских государей? Кто сможет лучше Екатерины щедрой рукой и мудрым словом одаривать верных подданных? Никто во веки вечные!

Алексею Орлову впервые вдруг пришло на ум, что и он смертен, и его когда-нибудь одолеет болезнь. Скорбь об умирающей государыне заменилась ощущением скорого конца своей земной жизни, конца всей России…

Перед камином, тупо глядя на игру пламени, стоял граф Александр Самойлов. Тридцать пять лет назад он вступил на службу рядовым в лейб-гвардии Семеновский полк. Но судьба уготовила ему быть не придворным – армейским офицером. Граф воевал против турок, судил Пугачева, покорял Крым, брал Измаил. И надо же было случиться, что, когда привез четыре года назад в Петербург мирный договор с турками, его не отпустили назад, к родной армии, а назначили генерал-прокурором и вдобавок государственным казначеем. Александр Николаевич понимал, что обязан своим возвышением светлой памяти дяди – светлейшего князя Григория Потемкина Таврического. Со временем Самойлов почувствовал, что не годится для придворной службы. Во-первых, потому что ощущал себя здесь новичком, недоучкой, во-вторых, потому что догадывался, что его честным именем прикрывают довольно сомнительные махинации, идущие во вред России. Граф уже решил, что попросит императора Павла вернуть его в армию. Можно в Персию, где сейчас идет война, можно в Швецию, где, наверное, скоро будет. На худой конец, можно и в Польшу, где вечно какие-никакие, а заварухи есть. Хоть куда, лишь бы чувствовать, что ты честен и при деле. Тогда и умереть не боязно. Сгореть, как сухие полешки…

1.То есть история.

2.Митрополит Московский Платон (Левшин, 1737–1812).

3.15 сентября 1764 г.

4.Катон Младший – республиканец в Древнем Риме, противник Цезаря.

5.То есть от великой княгини.

6.Гистория – история.

7.Будущий прусский король Фридрих Вильгельм II.

8.Стихотворение Изабелла Гиневской.

9.После кончины Марии Федоровны ее дневники, исполняя волю покойной, сжег, не читая, в присутствии младшего брата Михаила император Николай I.

10.Екатерина II.

11.У великокняжеских супругов 27 апреля 1779 года родился второй сын – Константин.

12.В России в царствование Екатерины II «Гамлета» никогда не ставили на сцене.