Kitabı oxu: «Муслим Магомаев. Голос на все времена»

Şrift:

© Совэкспортфильм / Legion-Media

© Захарчук М.А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Вместо предисловия

В начале шестидесятых о себе в полный голос заявили Людмила Зыкина, Елена Образцова, Николай Кондратюк, Тамара Милашкина, Эдита Пьеха, Майя Кристалинская, Лариса Мондрус, Валерий Ободзинский и многие другие певцы. И конечно же, Муслим Магомаев. То, что он явил собой удивительный музыкальный феномен, поняли все и сразу, как специалисты, так и простые слушатели: рабочие, колхозники, ученые, военные, интеллигенция. Словом, весь Советский Союз.

Никогда не забуду первого выступления по телевидению молодого певца перед всесоюзной аудиторией. На сцене только что построенного Кремлевского дворца съездов Муслим спел уже известную песню «Бухенвальдский набат»: «Люди мира, на минуту встаньте!» То было исполнение, от которого мурашки бежали по коже. Была мощь катарсисной красоты, до сих пор нами и не слыханной. Драматическая экспрессия пения росла, пульсируя, от фразы к фразе, как реквием: «Берегите, берегите, берегите мир!» А для нас тогда это был главный жизненный императив. Наши люди, в своем подавляющем большинстве еще помнившие страшные ужасы войны, глубинным естеством своим откликались на «Набат». И потому именно Магомаев, охватывавший широчайший диапазон – от песенного набата до шлягерной «Королевы красоты», – так славно лег на душу всему великому советскому народу. О нем сразу и бурно заговорили не только специалисты – миллионы советских людей. Он в кратчайшее время стал наипопулярнейшим певцом страны. Без его участия не обходился ни один радио– или телевизионный концерт. Пластинки с записями Магомаева раскупались мгновенно, а билеты на его концерты всегда доставались «с боями».

Первая встреча

Летом 1973 года я в звании лейтенанта прибыл для прохождения службы в окружной газете Бакинского округа противовоздушной обороны «На страже». Забегая наперед, скажу, что пять лет, проведенных в столице солнечного Азербайджана, едва ли не лучшие годы из всей моей прожитой жизни. И не только потому, что я там женился, там родилась моя первая дочь. В Баку мне работалось и жилось так задорно, приподнято и счастливо, как это бывает только в хороших книгах и старых фильмах. Объяснить сейчас внятно, почему так утверждаю, я не возьмусь. Наверное, потому, что был молод, энергия била через край. Но об одном обстоятельстве упомяну непременно.

Дело в том, что как раз в эти времена Азербайджанскую партийную организацию возглавил Гейдар Алиевич Алиев – руководитель, как говорится, милостью Божьей. За годы так называемой перестройки о нем мы были наслышаны всякого. Но честно признаюсь, ни одному плохому слову об этом человеке я не верил, потому что знавал его лично. Все же пять лет работал, служил под его пусть и очень высоким, но все-таки непосредственным партийным руководством. Алиев был, во-первых, членом военного совета самого большого военного округа СССР. Относился к этой своей обязанности не формально. На заседаниях военного совета мы часто встречались. А во-вторых, он вообще очень душевно, я бы даже сказал по-отечески, относился к нашему брату – военному. Может быть, потому что и самому ему пришлось послужить, но еще больше, наверное, оттого, что забота о людях всегда являлась для него первейшей заботой. Такой пример: офицеры, служившие не только в столице, но и во всем Азербайджане, обеспечивались жильем в течение двух-трех месяцев. Алиев лично держал «жилищный вопрос военных» под контролем и лично взыскивал с нерадивых.

Не скажу, что в годы моей службы в Азербайджане был коммунизм, но «хорошо развитой социализм» наличествовал – точно. За десятилетия службы в военной журналистике я объездил и облетал великий Советский Союз вдоль и поперек, но нигде не встречал более богатых, щедрых и доступных рынков, чем те, которые роскошествовали в Баку при Алиеве. Да и вообще мы не ведали, что такое «острота продовольственного вопроса». В бакинских магазинах продавалось все, что было необходимо для жизни, включая такую диковинку, как бытовые кондиционеры. Можно только догадываться, какие усилия приходилось тратить Алиеву на то, чтобы люди в республике жили сносно и безбедно. Впрочем, чего там догадываться. Сам я несколько раз видел Гейдара Алиевича, прохаживающегося со свитой по бакинским рынкам, магазинам и стройкам. Знали все и то, что «пахал» Алиев на своем высоком партийном посту по 16–18 часов в сутки. И то, что крутой был мужик, – тоже ни для кого секретом не являлось. При нем так называемая «социалистическая законность» отстаивалась многими судебными разбирательствами, прогремевшими на всю страну. Ни в одной другой республике Советского Союза не наблюдалось ничего подобного.

И в то же время Алиев с восточной льстивостью и роскошью принимал в Азербайджане «дорогого и горячо любимого Леонида Ильича Брежнева» – тоже факт. От той невиданной даже в те годы сервильности нашего Первого я однажды серьезно пострадал. Меня, самого молодого сотрудника, выдвинули на премию Союза журналистов СССР «Золотое перо». И моя кандидатура (впервые за всю историю газеты «На страже») прошла все сита проверок, согласований. На половину возможно причитающейся премии в размере 500 рублей я устроил шикарный сабантуй для всей редакции. А премию в авральном порядке по личному распоряжению Алиева, разумеется, безо всяких согласований, дали двум журналистам, написавшим брошюру о пребывании в Азербайджане «дорогого Леонида Ильича Брежнева». У нас в редакции работал сын помощника Гейдара Алиевича. Со слов Виктора я знал, как Алиев часами репетировал перед зеркалом приветственную речь в честь Генсека. Как говорится, из песни слова не выбросишь.

Собственно, благодаря Гейдару Алиевичу я и познакомился с Муслимом Магомаевым. Случилось это на приеме, который партийное руководство республики устроило для военных, проходящих службу в Азербайджане накануне Дня Советской армии и Военно-морского флота. Пообщались мы тогда с певцом накоротке. Тем не менее в солдатской газете появилась моя небольшая заметка, посвященная творчеству Муслима Магомаева. Ничего интересного, необычного в той публикации не было и быть не могло. Начинающий журналист, я лишь повторил в основном всем известные факты о том, что «жизнь мальчика с детства была связана с музыкой», что, наслушавшись пластинок с записью прославленных итальянских теноров – Карузо и Джилоди, он «уходил на берег моря и часами там в одиночестве пробовал свой голос». Естественно, я упомянул и о том, что свой творческий путь Магомаев начинал солистом ансамбля песни и пляски Бакинского округа ПВО и что поэтому он «всегда и с большим удовольствием встречается именно с воинами нашего приграничного округа, несущего боевую службу».

Сейчас вот набираю эти строки с понятной и естественной снисходительностью к написанному, к самому себе, а в те годы, помнится, очень даже гордился тем обстоятельством, что такой популярный и знаменитый певец отвечал на мои вопросы, что мы вместе с ним даже сфотографировались. Магомаев в те времена хоть и жил уже в Москве, но в Баку наезжал очень часто, поскольку числился в штате Азербайджанского театра оперы и балета имени М. Ф. Ахундова. Там я регулярно слушал его исполнение в операх «Свадьба Фигаро», «Волшебная флейта», «Риголетто», «Севильский цирюльник», «Отелло», «Паяцы», «Фауст». В 1975 году певец стал художественным руководителем Азербайджанского государственного эстрадно-симфонического оркестра. В театре мы тоже однажды встретились с Магомаевым. Правда, встреча та была очень мимолетной, не оставившей в памяти певца ни малейшего следа. Однако много лет спустя щедрой судьбе угодно было распорядиться так, чтобы наши с Магомаевым пути-дороги вновь пересеклись – на сей раз куда как по более важному поводу, и я этим обстоятельством откровенно горжусь…

Отцов командир

Во время службы в бакинской газете я поступил в Военно-политическую академию, а после ее окончания меня зачислили в штат редакции газеты «Красная звезда». И вот однажды ко мне, к тому времени уже майору, заместителю редактора по отделу информации, пришел полковник в отставке Георгий Гаврилович Похлебаев. В одной из крымских газет он прочитал о том, что отец известного певца Муслима Магомаева погиб и похоронен в Польше. Но Георгий Гаврилович командовал в годы Великой Отечественной войны 823-м артиллерийским Сталинским полком 301-й Сталинской стрелковой дивизии, где служил старший сержант Магомет Магомаев, и поэтому знает точно: разведчик погиб в Германии, неподалеку от знаменитого Трептов-парка. Похлебаев и похоронку родственникам в Баку подписывал. Так что это далеко не пустяк, мимо которого можно пройти фронтовику стороной и как бы ничего не заметить.

Автор материала, опубликованного в газете, внушал доверие и слогом, и ученой степенью. С другой стороны, у меня не было никаких оснований сомневаться в искренности бывшего фронтового офицера-артиллериста, который, кстати, отлично помнил то грозовое время и довольно обстоятельно отвечал на все мои перекрестные вопросы, в том числе и на такой: «А почему вы до сих пор нигде и никому не говорили, что у вас служил отец Магомаева?»

От не самого моего тактичного вопроса фронтовик от удивления даже пожал плечами. Да не приходилось, дескать, как-то. И что в том такого особенного? Откровенно говоря, он и дальше помалкивал бы, не попадись ему случайно на глаза злополучная публикация-фальшивка. И вообще не о нем тут должна вестись речь. Важно, чтобы была восстановлена справедливость в отношении бойца, который хоть и не стал официально героем, но достоин этого высокого звания как никто другой. Да, было и такое: Магомета представляли к званию Героя Советского Союза за бои на Украине, но по разнарядке на полк не пришло ни одной столь высокой награды. К слову, именно от Похлебаева я впервые узнал, что, оказывается, на высшее звание существовала строгая разнарядка после того, как за форсирование Днепра единовременно присвоили Героев сразу 2438 бойцам и офицерам.

Мы обменялись с Георгием Гавриловичем координатами. Твердо я пообещал ему написать материал об этой непростой истории. Для начала пришлось отправиться в Центральный архив Министерства обороны СССР. Поиск мой не занял много времени, поскольку на руках имелись полные исходные данные. Вскоре я уже списывал из алфавитной картотеки безвозвратных потерь сержантов и солдат Красной армии за 1941–1945 годы следующие сведения: «Командир отделения разведки 823-го артиллерийского Сталинского полка 301-й стрелковой Сталинской дивизии старший сержант Магомаев Магомет Муслимович, 1916 года рождения, член ВКП(б), уроженец города Баку, улица Январская, дом 19/113, призван Бакинским ГВК 07.07.1941 г. Убит 24.04.45 г. Захоронен на северо-западной окраине стадиона г. Кюстрина (Германия). Основание: вх. 69002 С от 27.06.45 г.».

Таким образом, бывший командир артиллерийского полка оказался прав. Мне оставалось сообщить коллегам из крымской газеты о допущенной их автором неточности, написать заметку в газету и на том поставить точку. Однако перед этим я решил разыскать Муслима Магомаева и узнать: известна ли ему такая история?

Сознательно опускаю здесь перипетии того, как мне удалось выйти на певца, хотя сама по себе это тоже увлекательная история: всю жизнь он, оказывается, вынужден был прятаться от не в меру надоедливых поклонников и потому регулярно, порой раз в месяц, менял номер своего домашнего телефона. Даже близкие друзья его из-за этой чехарды периодически не могли с ним связаться. Что поделаешь – дурная изнанка популярности. Ему порой даже не верилось, что все это на самом деле происходило с ним и что он сумел выдержать столь неимоверный пресс известности. Слава – штука капризная. Она и в то время проявляла себя самым невероятным образом, но у него было уже совсем иное отношение к подобному явлению. Впрочем, это тема отдельного разговора…

Конечно, Магомаев не помнил наших бакинских встреч: подобных общений у него до невероятности много. А что касается отца, то Муслим знал, что он погиб в Кюстрине. Но тут целая история, которую в двух словах не изложишь. Случилось так, что боевые друзья отвезли и похоронили своего однополчанина на территории Польши, за несколько десятков километров от места его гибели. Почему – точно не установлено. Вот и получилось, что в архив ушли одни данные, а в семью Магомаевых – другие. Но и это еще не все. На плане, сделанном сразу после захоронения отца, его могила была точно привязана к железнодорожному полотну, проходившему возле небольшой польской деревеньки. Откуда было знать исполнителю, да и родным Магомаева, что железнодорожное полотно, сама деревенька вскоре будут снесены по планам «социалистического переустройства Польши». Поэтому первоначально поиски могилы Магомаева велись сразу в нескольких воеводствах: Зеленогурском, Вроцлавском… Понадобилось немало времени, пока, наконец, польские товарищи установили точно: местность, где находятся могилы советских воинов из 823-го полка, в том числе могила Магомета Магомаева, – Кшивин Грыфиньски.

В 1952 году все останки из находящихся здесь могил были эксгумированы и поляками перезахоронены в братских могилах на кладбище в Хойне. Это такое, специально построенное место погребения советских бойцов, отдавших свои жизни в борьбе с фашизмом. Ныне там покоятся 3985 советских воинов. Многие фамилии удалось установить точно. Среди павших бойцов похоронен и Магомет Магомаев.

– Сведения эти многократно проверены и перепроверены, – рассказывал Муслим. – Но тем не менее я чрезвычайно благодарен Георгию Гавриловичу за память о моем отце. В нашем обширном семейном архиве хранятся многие письма его собственные и от его боевых друзей, командиров. Однако о том, что ныне здравствует и командир отцовского полка, я слышу впервые. А надо ли вам говорить, что каждая новость, связанная с отцом, с его товарищами, боевыми побратимами, для меня чрезвычайно важна и дорога…

С молодеческим задором я тогда ковал железо, пока оно горячо, и попросил певца дать мне на какое-то время тот самый обширный семейный архив. Или хотя бы небольшую его часть. Там наверняка ведь найдется многое такое, что безусловно украсит мою будущую публикацию.

Муслим замолчал, как-то поспешнее, чем обычно он это делал, закурил. Он вообще, когда увлеченно говорил, мог прикуривать следующую сигарету от еще не потухшей. А мне почему-то вдруг стало неловко и за уверенную прямолинейность своей просьбы, и за суетность своих, как мне представлялось, сугубо профессиональных вопросов, и даже за то, что я отнимаю время у столь популярного человека и его жены, которая уже несла нам бакинский чай.

Появление Тамары Ильиничны Синявской, жены Муслима Магомаева, немного разрядило обстановку. Мы вновь стали вспоминать Баку. У каждого он был свой, единственный и неповторимый, но вот общие знакомые нашлись. Однако какая-то еле уловимая неловкость все же оставалась, что меня и заставило засобираться. Уже прощаясь, Муслим Магометович заметил:

– Очень надеюсь, что вы меня поймете правильно. Все, что касается памяти отца, для меня очень личное. Честно, не люблю я о таком распространяться. Правда, когда-то очень давно дядя мой Джамалэддин давал журналистам из бакинской газеты, по-моему, «Вышка» некоторые отцовские письма, но вот мне этого делать не приходилось. Так что ваше предложение, как бы сказать… Словом, извините еще раз великодушно, но, очень надеюсь, вы меня понимаете…

Ну, конечно, я уже все понимал даже без излишней детализации. Хотя как сказать. Видно, мне, опять же по молодости, лишь казалось, что все понимаю. А до конца постичь чувства, переживаемые тем же Муслимом Магомаевым, дано было, наверное, лишь человеку, который, как и он, не помнил своего отца, потому что ни разу в жизни его не видел.

В той ситуации уже точно можно было ставить точку. Собственно, Муслим Магометович поступил очень правильно, рассуждал я. С какой стати он должен был давать мне, пусть и не первому встречному, но все-таки постороннему человеку хотя бы те же отцовские фронтовые письма? И потом, где у него гарантия, что я буду обращаться с ними бережно? Но с другой стороны, мне, конечно же, было жаль того, что вот такую великолепную публикацию уже почти держал в руках и она ускользнула!

Теперь можете себе представить, дорогой читатель, всю гамму моих чувств, когда на следующий день Муслим Магометович сам мне позвонил:

– Вы не поверите, но я всю ночь не спал, все думал над вашим предложением, – зарокотал его единственный, неповторимый баритон. – И вот к какому выводу пришел. Жизнь и смерть отца – явление как бы самоценное. Оно поэтому всегда будет выше, значимее любых моих сомнений, чувств и переживаний. Другими словами, я не вправе ни как-то стимулировать обнародование его биографии, ни тем более чинить этому какие-то препятствия. Видно, так звезды расположились, чтобы нашелся отцовский командир и чтобы вас заинтересовала отцовская биография. Я же никакого отношения к этому не имел. Так что приезжайте, архив в вашем распоряжении.

Публикация в «Красной звезде»

Очень споро я подготовил большой материал для «Красной звезды» «Свой долг исполню до конца…». Был он целиком построен на основе фронтовых писем Магомета Магомаева. Был и опубликован. В Азербайджане об отце Муслима Магомаева пусть и немногие люди, но все-таки были наслышаны. А вот в центральной печати о подвиге боевого разведчика, отца знаменитого певца, я рассказал впервые. Понятно отсюда, какой горячий отклик нашла та публикация в сердцах простых советских людей, которые так искренне и так душевно любили этого представителя солнечного Азербайджана, как, наверное, никакого иного певца в стране. Со всех концов Советского Союза и даже из-за границы пошли десятки тысяч откликов. На одном из них позволю себе остановиться подробно, в серьезной надежде на читательское понимание.

«Уважаемые товарищи!

В связи с подготовкой к печати 2-го издания книги «Память» обращаемся с просьбой к корреспонденту газеты «Красная звезда» майору М. Захарчуку выразить согласие использовать опубликованный им материал «Свой долг исполню до конца…» в 1-м томе 2-го издания «Памяти» («Красная звезда», 12.5.1984). Одновременно просим связаться с народным артистом М. М. Магомаевым и просить его любезно предоставить нам фотографию его отца – сержанта Магомета Муслимовича Магомаева, прах которого покоится в городе Хойна Щецинского воеводства. Ответ на нашу просьбу просим присылать по адресу: 00–976, г. Варшава–13, почтовый ящик 77, Янушу Пшимановскому».

Да-да, дорогой мой читатель, письмо это пришло от того самого легендарного Пшимановского, автора великолепной повести «Четыре танкиста и собака», по мотивам которой поставлен и одноименный многосерийный телефильм. Януш, впрочем, прославился не только своим бесспорным литературным дарованием. В годы войны он служил и воевал в составе нашей 62-й бригады морской пехоты. А земную жизнь пройдя за половину, взялся вообще за титанический труд – издание книги «Память» обо всех 627 тысячах погибших на территории Польши солдат и офицеров Красной армии.

Поначалу, еще в советские времена, ему помогали в этом благородном деле некоторые общественные и государственные организации, как в Польше, так и в Советском Союзе. Первое издание книги содержало списки мест захоронений 78 тысяч 556 советских солдат. На второе издание не нашлось помощников ни среди соотечественников энтузиаста, ни среди граждан к тому времени уже распадающегося Советского Союза.

Здесь позволю себе процитировать выдержку из собственной статьи «Зияющая высота памяти» в «Литературной газете» от 20.07.1994 года: «Правда оказалась, увы, не менее горька, чем память. Она заключается в том, что понапрасну Януш заложил свой дом, спустил все свои многолетние сбережения на подготовку книги «Память». Лежит сейчас его рукопись на дискетках невостребованной. Я наводил справки: «Память» никто и не думает выпускать. Для этого потребовались бы астрономические суммы денег, которых нет у агентства, преемника АПН (Агентства печати «Новости»). Нет средств и у Министерства обороны России, о чем Януша, как я установил, уведомили. А Воениздат так просто на ладан дышит. Так что не познакомились мои соотечественники с этой бесценной книгой памяти ни накануне 50-летия со дня начала Великой Отечественной, ни накануне 50-летия Победы. Под грудами бесформенных обломков оказались Советский Союз, соцсодружество, а вместе с ними и не очень кипучая, но хоть как-то организованная работа бывших государственных структур по увековечению памяти погибших. На некоторое время мы вообще о ней позабыли. Компьютерной техники у нас навалом, а человеческой чуткости нет. И это тоже чистая, но скорбная правда.

Конечно, денег нет, конечно, экономика лопнула, а вместе с ней и «нерентабельная» дружба народов. Оправданий здесь хоть отбавляй. Но ведь это не чьи-нибудь – наши собственные отцы, деды, братья и сестры «в полях за Вислой сонной лежат в земле сырой», не абстрактная «память о прошлом», а реальные люди, их имена и фамилии, от которых произошли сегодняшние политики и политиканы, бизнесмены и рэкетиры, издатели и вице-премьеры… Холодно им там и неуютно, неучтенным, безвестным, ненайденным. А еще холоднее нашим детям, у которых отбирают живую, теплую память. И хоть кому-то должно быть стыдно, что страна наша завалена сексуальной и детективной макулатурой, а три тома родных имен издать не на что и некому. Громоздятся в память их победы огромные каменные глыбы, сносятся целые горы возле «столицы мира», закладываются сверкающие храмы – и забывается, что нет ничего памятнее простого человеческого имени.

Еще более стыдно становится за то, что мы не удосужились переписать и издать даже список расстрелянных жертв Катыни. Хоть уж их-то списки, наверное, не надо разбирать на потемневших от снегов-дождей столбцах: где-то в архивных хранилищах лежат тома с именами обреченных…

Много больше в последнее время у нас стали говорить о потерянной гордости, о державности, о величии и огромности. Меньше – о стыде и боли. А еще далеко не все сказано. А еще меньше сделано.

Стыдно перед Янушем Пшимановским. Но ведь и стыд – движущая сила, не так ли?»

Видит Бог, пишу я обо всем этом вовсе не для того, чтобы «себя показать». Но горжусь тем, что познакомил польского писателя и советского певца. Знаю, что они несколько раз встречались. И Магомаев даже перечислял свои средства на благое дело. А вот книга «Память» с именем Магомета Магомаева до сих пор не опубликована. И при нынешнем состоянии польско-советских отношений энтузиазма у меня на сей счет крайне мало. Если не сказать, что его нет и вовсе…

Часть I
«На них запеклась кровь событий…»

Письма – больше, чем воспоминания. На них запеклась кровь событий, это само прошедшее, как оно было, задержанное и нетленное.

Александр Герцен. «Былое и думы»

Вернусь к своему краснозвездовскому материалу о Магомете Магомаеве. Кто хоть немного пишет, тот, как говорится, не даст мне соврать, что обычно после состоявшейся публикации у автора теряется интерес к тому, что было напечатано. Тем более если напечатано в газете, жизнь которой как у бабочки – до следующего дня. Бывают, правда, исключения, но они лишь подтверждают правило. В данном случае я, видно, попал на исключение. А почему – нетрудно догадаться. Все-таки не с обычным героем я столкнулся. Личность фронтового разведчика, погибшего за несколько дней до Победы по каким-то не до конца мне самому понятным причинам, словно не отпускала меня. Причем я думал о своем герое не только как о сыне известного многим азербайджанского композитора1 и не как об отце знаменитого на весь мир певца. В моем незатухающем интересе было нечто совсем иное, бесконечно далекое от сиюминутных, конъюнктурных устремлений или от того, чтобы как-то польстить хотя бы тому же Муслиму Магомаеву.

Вдруг в судьбе одной-единственной семьи мне увиделась, как в капле воды, отраженная судьба всей огромной страны, та фантастическая и космическая, не поддающаяся обычному осмыслению цена, которую заплатило наше тогдашнее общество за свое собственное будущее. В самом деле, разве можно, сообразуясь с обычной житейской логикой, представить себе, что значит потеря для одной страны 27 миллионов ее жителей? Без преувеличения, лучших из лучших, потому что, как правило, молодых. Но разве дано нам до конца понять и постичь, что значит в неразрывной связи поколений – отец, сын, внук – потеря среднего звена? Если дед был одаренным композитором, крупной, незаурядной личностью, а внук стал в высшем смысле достойнейшим продолжателем семейной традиции, то как много мог бы сделать для семьи, для страны, для искусства отец? Никто и никогда не в силах будет ответить на такой гипотетический вопрос. Потому что сын композитора и отец певца отдал свою жизнь для того, чтобы не оборвалась в мире музыка…

Здесь я не стесняюсь высокого стиля и некоей сумбурной шероховатости мыслей, потому что нисколько не сомневаюсь: все равно буду понят моими читателями правильно. Во всяком случае, они не осудят тогдашнего моего желания шаг за шагом, в доступных мне пределах проследить историю семьи Магомаевых. И начал я, насколько возможно, с пристального изучения короткой, но яркой жизни азербайджанского юноши Магомета Магомаева, его семьи.

Повесть о фронтовом разведчике

Повесть «СВОЙ ДОЛГ ИСПОЛНЮ ЧЕСТНО…» – первое в моей жизни большое документальное литературное полотно о фронтовом артиллерийском разведчике – я тоже написал сравнительно быстро – что-то месяца за три или чуть больше. И мне казалось, что получилась она у меня неплохо. Показал Муслиму Магомаеву. Он читал ее долго, я уже собрался было узнать, почему молчит, но он сам позвонил и попросил меня прийти. Детали и подробности того, что и как он говорил, я уже подзабыл основательно и задним числом приписывать певцу свои суждения не собираюсь. Тем более что в целом ничего утешительного он мне не сообщил. Муслиму Магометовичу моя работа откровенно не понравилась. Много пафоса, говорил, мало конкретики, интересных, содержательных мыслей и все такое прочее. Видя мое расстройство, успокаивал, подсказывал, что, на его взгляд, следовало исправить, что переписать основательно, а что и выбросить. Особенно певцу не понравилось, как я на основании отцовских писем «реконструировал» его взаимоотношения с супругой. Певец излагал примерно следующее претензии. Возможно, говорил он, отцовские упреки моей матери, только исходя из его писем, и справедливы. Очень может быть, что и все происходило так, как вы написали. Но у вас нет даже намека на мнение и аргументы моей матери. И тут я вам категорически помочь не смогу, потому что и сам их не знаю. Таким образом, получается, что «выслушана» как бы только одна сторона, а другая откровенно проманкирована. Поэтому я твердо убежден: весь этот затянувшийся фрагмент следует выбросить… Были у певца и другие, существенные замечания. Все их я тщательно, сколько позволило мне тогдашнее мое литературное умение, зафиксировал, а потом и воплотил в жизнь, практически полностью переписав изначальный вариант повести. Но переписывал ее уже несколько лет. Если быть совсем уж точным, то шесть лет.

Известно, что пинок под зад – это, как правило, больно. Но иногда есть еще и возможность немножко взлететь. По крайней мере, замечания Магомаева именно так, благотворно, тогда на меня подействовали. Наверняка и потому, что в целом они были благожелательными. Довольно жесткий, если не сказать резкий человек, в чем я не раз убеждался, он ведь мог запросто меня урезонить, примерно так: извините, мол, мил человек, но вы еще не обладаете теми нужными способностями, чтобы писать такие серьезные вещи.

Однажды я подготовил небольшой материал о творчестве певца, в котором обильно использовал сведения из публикации Марии Игнатьевой в газете тогда еще «Советской культуре». И только в одном месте сослался на коллегу. Муслим Магомаев почти гневно отверг мою рукопись, заметив, что он самоцитированием в жизни не занимался. И вернул мне неподписанный материал. А вот машинописную копию моей документальной повести себе оставил. Это был добрый знак: значит, он мне поверил. Окончательно я убедился в этом много лет спустя, где-то накануне миллениума, когда Муслим Магометович однажды позвонил: «Михаил, меня тут издательство «Вагриус» уговорило написать автобиографическую книгу в заманчивую серию «Мой XX век». Вы не будете возражать, если я воспользуюсь некоторыми фрагментами из вашей повести об отце, в частности его письмами в той редакции, какой вы их обработали?»

Вам, читатель, даже трудно представить мою радость. Прямо-таки с восторгом я выпалил: «Муслим, дорогой, да хоть всю повесть используйте, я только за честь почту!» – «Ну зачем же мне вас лишать авторства. Вы его вполне заслужили. Скажу даже больше. Если бы вы сочли все мной ранее вам сказанное по поводу вашего труда исключительно придирками и пропустили их мимо ушей, все равно нынешний текст уже можно печатать. А дело совершенствования оно такое – бесконечное. Это я и по себе очень хорошо знаю».

Книгу Магомаева «Любовь моя – мелодия» издательство «Вагриус» выпустило в 1999 году. Лет через десять примерно Муслим Магомаев написал еще одну автобиографическую книгу «Живут во мне воспоминания». На сей раз она вышла в издательстве «ПРОЗА и К». Так вот в двух этих книгах в общей сложности на тридцати трех страницах так или иначе использована моя документальная повесть. Надо ли вам говорить, дорогой читатель, как я горжусь этим обстоятельством. И надеюсь, вы меня поймете тоже верно, если я продолжу делиться с вами некоторыми сведениями о собственной повести. И поверьте, ею я не обольщаюсь ни в малейшей степени. Хотя она и занимает особое место в моей журналистской практике. Все же я один проследил боевой путь фронтового разведчика Магомаева, начиная от его призыва в армию и до его героической смерти в Трептов-парке. Если вы обратитесь к ныне существующим справочникам, то во всех так или иначе будут приводиться сведения о Магомете только из моего труда. Других просто нет в природе. Этим обстоятельствам я тоже радуюсь. Да, мне до сих пор не удалось издать повести отдельной книжицей. Зато фрагменты из нее я опубликовал в 11 окружных, групповых и флотских газетах. Четыре из них: «Советская армия» Группы советских войск в Германии, «Знамя Победы» Северной группы войск, «Красное знамя» Северо-Кавказского военного округа и «Боевая вахта» Тихоокеанского флота опубликовали мою повесть полностью. Выдержки из нее прошли и в десятках, если не сотнях гражданских газет.

Вот лишь один пример – «Азербайджанский Конгресс» от 26 августа 2011 года: «В минувшем июне, 27-го числа, я, возможно, был единственным человеком во всей нашей огромной 140-миллионной стране, кто выпил рюмку за день рождения фронтового разведчика Магомета Муслимовича Магомаева – отца великого певца ХХ века Муслима Магомаева. Тогда исполнилось 95 лет со дня рождения Магомета. О нем я написал повесть «Свой долг исполню честно…». На мое произведение певец отреагировал сдержанно, если не настороженно. И теперь я понимаю почему. Очевидно, моя повесть в ее первоначальном виде не удовлетворяла глубокому и серьезному эстетическому вкусу Магомаева. Правда, он мне никогда не говорил напрямую, типа того, что «вы, Михаил, написали слабую вещь». Но по каким-то мимолетным признакам я это чувствовал. Спустя многие годы я капитально переработал повесть о фронтовом разведчике Магомете Магомаеве и опубликовал ее в нескольких военных газетах. Само собой, отправлял их певцу. Муслим Магометович позвонил мне. Поблагодарил сердечно, как за сами публикации, так и за память об отце. И мне стало понятно, что это был отнюдь не приличествующий «жест по случаю», а как бы косвенное признание того, что на сей раз мой труд пришелся певцу по душе. Еще больше я укрепился в этом, когда Муслим Магомаев обстоятельно процитировал довольно солидные фрагменты моей повести в двух своих книгах «Любовь моя – мелодия» и «Живут во мне воспоминания».

Если быть до конца откровенным, то я и сейчас не могу безоговорочно утверждать, что моя работа о фронтовом разведчике безупречна. Однако то, что она имеет право стать достоянием для широкого круга читателей как в нашей стране, так и в Азербайджане, я глубоко уверен. Как не сомневаюсь и в том, что подобная акция – издание книги о герое минувшей войны на двух языках – как минимум не повредила бы укреплению дружеских отношений между российским и азербайджанским народами. С этой твердой убежденностью я отправился в азербайджанское посольство к советнику по гуманитарным вопросам госпоже Нигяр Ахундовой. Женщина была сильно занята и посоветовала мне обратиться в культурный центр Гейдара Алиева. Отнес я в этот центр диск с повестью, вручив его сотруднику Руфату Джафарову еще в декабре 2010 года. До сих пор ни ответа, ни привета. Также я отправил письмо Поладу Бюльбюль оглы – Чрезвычайному и Полномочному Послу Азербайджанской Республики в Российской Федерации. Пятый месяц жду ответа. И что делать? Наверное, надо мне написать президенту Азербайджана Ильхаму Алиеву. Потому что я продолжаю считать: книга о фронтовом разведчике, герое минувшей войны, должна быть опубликована на двух языках. А пока что выпью за его день рождения.

Тут следует прибегнуть к нескольким уточнениям. Первое и главное, относительно моей просьбы. Она была не спонтанной, непродуманной, а основательно выношенной. Разумеется, моя профессия как бы априори предполагает некоторую долю самоуверенности, я бы даже сказал, определенную степень нахальства. Ибо несмелому недостанет. А в моей среде это присловье имеет еще более простецкую форму: под лежащего офицера водка не потечет. Надо всегда заниматься «шевелизмом». В то же самое время многолетняя служба приучила меня к всегдашнему соблюдению субординации. Это я к тому, что еще в первые годы моего близкого знакомства с Магомаевым и его супругой Синявской в наших спорадических отношениях существовала весьма приличная дистанция, и я бы тогда не позволил себе того, на что пошел значительно позже. Потому как с годами некая магомаевская настороженность ко мне постепенно сокращалась или таяла – так точнее. Мой читатель будет иметь возможность в дальнейшем убедиться, что рыхловатые эти рассуждения отнюдь не голословны. Могу заметить, что Муслим Магомаев временами даже обращался ко мне на «ты», чего ранее никогда себе не позволял. И вот однажды, собрав всю отпущенную мне природой деликатность, а службой приобретенную дипломатичность, я завел с певцом примерено такой разговор. Вы, Муслим, находитесь в отличных отношениях с Гейдаром Алиевым. Попросите его посодействовать в издательстве моей повести книгой на двух языках: русском и азербайджанском. Затраты, дескать, мизерные, а последствия для укрепления азербайджано-российских отношений были бы весьма существенными.

К собственной памяти у меня давнишние и обоснованные претензии. А вот тот ответ Магомаева я запомнил крепко: «Если бы твоя книга была о ком угодно другом, но не о моем отце, я бы тут же походатайствовал о ней перед Гейдаром Алиевичем. Она того стоит. И уверяю тебя, он бы мне не отказал. Он бы и теперь наверняка не отказал. Но понимаешь, о себе я никогда и ни о чем его не просил. И не попрошу. Все, что он сделал для меня, – исключительно его инициатива. Так что извини».

Sapienti sat – для умного достаточно, как говорили древние римляне, или русский аналог этого выражения: «Умный поймет». Больше я Муслима не беспокоил со своей книгой. Да и в посольство обратился лишь спустя несколько лет после смерти певца. И то не по собственной инициативе. Получив от меня материал к 95-летнему юбилею Магомета Магомаева, сотрудники газеты «Азербайджанский Конгресс» подсказали мне, как переписать его концовку. Они, как и я, искренне надеялись, что на публикацию обратят внимание высшие руководители Азербайджана, включая и президента. Увы, мы ошиблись. В этом, 2026 году исполнится 110 лет со дня рождения воина-героя Магомета Магомаева. Хочется верить, что юбилейная эта дата не пройдет в республике незамеченной. Что же касается собственной повести, то никого уже ею я утруждать не стану. У советских своя гордость, и это решение твердое. Вижу, что слишком уж забежал вперед. Вернусь поэтому в те времена, когда я капитально переделывал свой труд. Ведь что он представлял изначально? Если откровенно, всего лишь расширенный вариант газетной публикации в «Красной звезде», где были в основном письма героя и рассуждения вокруг них. Или так называемая «реконструкция предполагаемых событий». Замечания Муслима Магомаева заставили меня обстоятельно взяться за работу. Рутинность ее для читателя интереса представляет мало, и я не стану ее излагать. Но один сюжет, по-моему, имеет право на обнародование.

Легендарный генерал Антонов

К 40-летию Победы «Красная звезда» затеяла серию публикаций от Героев Советского Союза, особо отличившихся именно на завершающем этапе Великой Отечественной войны. Кандидаты для выступления подбирались тщательно. К ним прикреплялись сотрудники газеты, и уже вместе они готовили обстоятельные юбилейные публикации. Для себя я выбрал генерал-майора Владимира Семеновича Антонова. По одной простой причине. Изучая биографию военачальника, я обнаружил, что он в 1928 году по комсомольской путевке был призван в войска ОГПУ и служил красноармейцем в 21-м Ямпольском пограничном отряде. А поселок Ямполь – мой районный центр. Так что, придя к генералу на его квартиру, я первым делом доложил ему, что родился и вырос в селе Дорошовка Ямпольского района, Винницкой области. Думалось, что ветеран-фронтовик обрадуется моему сообщению, начнет вспоминать солдатскую юность, случившуюся в моих славных приднестровских краях. Не тут-то было.

– Вот вы очень правильно поступили, товарищ майор, назвав точный адрес места своего рождения. Почему же не сделали этого в своей публикации? – И Антонов положил передо мной номер «Красной звезды» от 12 мая 1984 года, где был опубликован материал «Свой долг исполню до конца…». – У вас здесь написано: «Командир 823-го артиллерийского полка полковник в отставке Георгий Гаврилович Похлебаев». Такое было бы простительно гражданскому человеку. А военный, тем более в звании майора, обязан владеть штабной культурой и писать: «823-го артиллерийского полка, 301-й стрелковой дивизии, 5-й ударной армии». Фронт уже можно не указывать, так как нашу армию перебрасывали с фронта на фронт несколько раз». – Видя, что я опешил, Антонов смахнул с лица, как оказалось, напускную суровость и заговорил вполне дружелюбно: – Можно на «ты»? Уж извини, брат, мое старческое брюзжание. Тебе небось кажется, что я обиделся из-за того, что ты не упомянул мою дивизию, которой я отдал без малого семь лет своей жизни. Нет, тут все гораздо сложнее. Я, когда прочитал твой материал, и порадовался, и огорчился одновременно. Намеревался даже написать письмо в газету. А потом передумал. Вдруг бы у тебя случились неприятности? Огорчился же тем, что ничего раньше не знал о сержанте Магомаеве. А то непременно написал бы об этом в своей книге вот так: «Старший сержант Магомет Магомаев воевал в 823-м артиллерийском полку 301-й Сталинской (Донецкой) ордена Суворова 2-й степени дивизии 9-го Краснознаменного стрелкового корпуса 5-й ударной армии». Это же как местожительство человека: квартира, дом, улица, город, область. Дело, пойми, не в моем тщеславии. Время безжалостно. Лет десять-пятнадцать тому назад в каждом полку моей дивизии можно было создавать комитет ветеранов. А сейчас из всей моей дивизии батальона не наберется. Уходят мои бойцы». (Книга «Путь к Берлину», 1975 год издания. – М. З.)

Так судьба меня свела с военачальником в полном смысле слова выдающимся, биография которого не может не восхищать. После службы в моих краях экстерном окончил Харьковскую школу червонных старшин имени ВУЦИК. Учился в Военной академии. По окончании направлен в Белостокский мотострелковый полк НКВД. Служил начальником штаба, командиром полка. Член ВКП(б) с 1938 года. В боях во время Великой Отечественной войны участвовал с первого дня. В августе 1941 года переведен из НКВД в Красную армию начальником штаба 912-го стрелкового полка 243-й стрелковой дивизии 29-й армии. Ранен. Отдан под суд военного трибунала «за плохую организацию разведки, вследствие чего было взято в плен несколько красноармейцев». Получил 5 лет исправительно-трудовых лагерей с отсрочкой исполнения приговора. Назначен с понижением в должности командиром батальона 912-го стрелкового полка. За отличие в боях судимость с Антонова сняли и назначили командиром 916-го стрелкового полка 247-й стрелковой дивизии 31-й армии. В боях под Москвой был тяжело ранен и вновь отдан под суд. После излечения стал командиром 162-й курсантской стрелковой бригады. За личную отвагу и умелое командование вторая судимость вторично снята. В июне 1943 года Владимир Антонов назначен командиром вновь сформированной 301-й стрелковой дивизии. Командовал ею до конца войны и несколько лет после. Особенно его соединение отличилось при освобождении Макеевки и Сталино, за что удостоено почетного наименования «Сталинская дивизия». В Донбассе Антонов был тяжело контужен. Участвовал в Одесской и Ясско-Кишиневской наступательных операциях. В последней взял в плен командира 30-го немецкого армейского корпуса генерал-лейтенанта Георга Постеля. 4370 немецких и румынских солдат были уничтожены, а 2548 взяты в плен. В Висло-Одерской наступательной операции дивизия уничтожила 1200 солдат врага, 20 танков и штурмовых орудий, один мост, захватила 4 склада. За тот успех Антонов удостоен звания Героя Советского Союза. Невзирая на две судимости.

Исключительно благодаря Владимиру Семеновичу я познакомился с бывшим замполитом дивизиона Виталием Федосеевичем Акатьевым, бывшим командиром батареи Владимиром Петровичем Каратусовым, бывшим топографом Иваном Васильевичем Свистулой, бывшим командиром топографического взвода Григорием Андреевичем Вербецом, бывшим парторгом батареи Абдулой Наджафаровичем Алиевым, бывшим сержантом-ординарцем командира полка Иваном Ивановичем Тютюником, сержантом Константином Михайловичем Маленовым и некоторыми другими ветеранами 301-й стрелковой дивизии, знавшими лично моего героя Магомета Магомаева. Вот их воспоминания и рассказы легли в основу нового варианта моей повести. Письма героя тоже там остались – быть иначе и не могло. Только они уже выступали лишь дополнением к описанию каждодневной боевой жизни фронтового разведчика. Сейчас, с дистанции нескольких десятилетий, отчетливо понимаю: это был мне поистине счастливый дар судьбы – возможность спросить живых героев об их павшем собрате. Ведь уже мои дети, не говоря о внуках, возьмись они за подобную работу, не могли бы ни спросить, ни услышать. Потому что время действительно безжалостно. Нет в живых уже никого ни из 823-го артиллерийского Сталинского полка, ни из 301-й Сталинской (Донецкой) ордена Суворова 2-й степени дивизии, ни из 9-го Краснознаменного стрелкового корпуса, ни, наконец, из 5-й ударной армии. Все ушли в вечность.

И уже как бы по касательной замечу: горжусь и тем, что познакомил Муслима Магомаева с командиром дивизии, в которой сражался отец певца. Генерал Владимир Антонов, благодаря мне, побывал на одном из концертов Магомаева.

Велик, конечно, передо мной соблазн рассказать читателю больше о собственной повести или даже привести ее полностью как дорогую реликвию. Только опять же, я не стану этого делать. Да и невозможно подобное. Если первоначально моя работа состояла из 63 стандартных книжных страниц, то спустя годы она уже насчитывала 147 страниц. Но все же, под занавес, несколько писем Магомета Магомаева своим родным и близким обнародовать не грех. Во-первых, потому, что едва ли не в каждом воин упоминает о своем сыне. Во-вторых, именно с этих фронтовых треугольничков и начались мои добрые и многолетние отношения с великим певцом. В-третьих, благодаря тем письмам появилась и эта книга – ни много ни мало. Наконец, письма, по меткому замечанию Александра Герцена, действительно есть нечто гораздо большее, чем просто воспоминания. «Ибо на них запеклась кровь событий».

Письма отца-героя

«Здравствуйте, мои дорогие! Писал и говорил вам, и еще повторюсь: не волнуйтесь, когда от меня нет долго писем. Не всегда они идут как следует, не всегда и я могу написать. Знайте одно: молчание мое не есть признак несчастья. Будьте уверены: я жив и здоров. Грудь колоколом, танцующая походка, нет ни капли уныния. Все тот же Магомет, только еще больше окрепший. К своим добродушный, к противнику злющий, всегда уверенный в скорой победе. Я в нее верил даже тогда, когда нам приходилось отступать, а теперь и подавно.

А время бежит. Вот и полтора месяца прошло со дня моего отбытия. Представляю, какие там у вас произошли изменения. Сынок мой, наверное, уже хохочет басом? А мама все так же ворчит? Наверное, все так же по вечерам приходит Зоя (соседка Магомаевых. – М. З.) и в тишине раздается лотошное: «11, 22, 88…» Вроде бы пустячная картинка представилась в моем воображении, а сколько теплых чувств вдруг всколыхнулось в душе. Очень, очень надеюсь, что пройдет еще немного времени и вновь закипит у нас счастливая жизнь, еще лучше, чем довоенная. И я тоже смогу когда-нибудь сыграть с вами в лото. Честное слово, буду играть в лото, а не пропадать вечерами. Скоро ли это будет? Не знаю, но верю: скоро. Верьте в это и вы, и тогда многие трудности, которые вам теперь приходится преодолевать, покажутся гораздо более легко преодолимыми. Что поделаешь, сейчас всем тяжело. Порой мне даже кажется, что в тылу людям гораздо труднее, чем здесь, на фронте. Здесь все четко и определенно: вот мы, вот враг. А у вас там отовсюду беды.

Пишу вам при свете крохотной лампадки. Устало похрапывают мои товарищи. Какие хорошие ребята! Чем больше я их узнаю, тем бо́льшим уважением к ним проникаюсь. Никто из них никогда не произносит высоких слов о верности и долге. Но вот завтра придется идти в атаку – каждый пойдет без колебаний со словами «За Родину! За Сталина!». И в ту минуту это будут самые главные для них слова. Замечательные люди!

Невольно улыбаюсь, когда моя окопная действительность сменяется воображаемой: брат работает в кабинете, остальные мирно спят, и вдруг: «У-а, у-а!» И полусонные Шура с мамой копошатся у постели сына и внука. Вот, черт возьми, какой контраст с той обстановкой, в которой я нахожусь. А между тем так все четко представляю, как будто и впрямь я вместе с вами. Скорее бы пришла победа над этим проклятым фашизмом. Сейчас, я уверен, так думает каждый советский человек. С этими мыслями мы бьем врага, с этой мыслью я расстаюсь с вами, дорогие мои, до следующего письма. Чуток прилягу и продолжу свое пребывание с вами уже во сне. Простите за «винегретное» письмо, но такое уж настроение нахлынуло. Целую вас всех крепко. Ваш Магомет. Пишите подробно обо всех, всех, даже крохотных новостях. Мой адрес теперь: ППС, 2156, Магомаеву».

* * *

«Здравствуй, дорогой Джамуля! В своем очередном письме ничего нового сообщить тебе не могу. О событиях на фронте ты, должно быть, знаешь из газет. Мы сейчас находимся на горячем направлении. Вовсю стараемся бить этих отъявленных мерзавцев, каких только по ошибке могла сотворить природа. Тут у нас некоторые товарищи считают, что Гитлер весь немецкий народ превратил в банду. Я так не думаю. Все же они дали миру Маркса, Гете, Гейне, Брехта. А фашизм, как сорняк на поле. Создали для него благоприятные условия, вот и вытеснил он культурные злаки. Вырвут под корень, и вновь злаки заколосятся. Когда-нибудь великий немецкий народ будет сокрушаться и недоумевать оттого, что в его среде мог возникнуть фашизм.

У меня все та же окопная жизнь. На «передке» тихо. Мы привыкли считать тихими дни и ночи, даже если изредка прострочит «максим», квакнет мина с вражеской стороны, а наши ответят одним-двумя снарядами. Но без дела не сидим. Солдату, брат, нельзя без дела, а то закиснет. Стоит только расслабиться, «надавить» на баклуши, как в душу черт-те какая ерунда лезет. Поэтому всегда стараешься занятие для рук и головы подыскать, придумать, даже если об этом не побеспокоятся отцы-командиры. По вечерам тоже тоске не предаемся. В свободные от боевой службы часы устраиваем «Вечера солдатской думки» – стихийные, «безпротокольные» мероприятия. И тогда все, что происходит в душе солдата, можно узнать, и он не стыдится своих признаний. Один мечтает по возвращении домой продолжить учебу, другой видит себя за станком, третий о земле думает. Вот ведь какой замечательный наш человек. В руках ружье, а он о созидательной работе думает.

Кое о чем мечтаю и я. Ведь мечтать даже в окопе надо. И поверь, никто из нас не думает о худшем исходе. Да и не вояка тот, кто нюни распускает. Но к сожалению, там в тылу некоторые раньше времени нас хоронят. В числе «некоторых», боюсь, оказалась и моя жена. Она мне пишет: «Наконец-то ты воскрес». Да не воскрес я, а жил и жить буду. Пусть умирает тот, кто оказался в этой большой войне слюнтяем, подлецом, человеком, не умеющим выстоять. Я же всегда старался воевать так, чтобы никому из моих близких и родных не было стыдно за меня. И поверь, до последнего вздоха останусь таким же. Свой долг исполню честно, не подведу наш род, нашу фамилию.

Ты извини, Джамал, что я так разошелся. Но кому-то и эти слова мне надо было сказать, с расчетом на полное их понимание. Не сомневаюсь, что ты меня понимаешь. Об одном тебя прошу: в случае чего позаботься о моем сыне. Хотя я и верю, что доживу до победы. Должен дожить. Но в жизни всякое может случиться. И тогда мой сын пусть станет твоим сыном. Ты меня понял…

Коротко о себе: здоров, а это главное. Играю на аккордеоне, да так, что после войны, возможно, именно с ним на первых порах займусь созданием своей «карьеры». Сейчас мы вдвоем с Костей (Константин Маленов, земляк Магомета – бакинец. Они познакомились еще в боях на Кубани. – М. З.) решили организовать ансамбль. Командование нас поддерживает.

А если серьезно, Джамал, о будущем, то я его себе не мыслю без учебы. Здесь ты на все сто прав, когда советуешь ума поднабраться. Ты даже не представляешь, как я буду учиться, как буду «истязать» себя знаниями, как монах веригами. Наверное, потребовалась только такая обстановка, чтобы в ней до конца постичь, какое это счастье – иметь возможность учиться. Всю жизнь надо учиться.

Ну все. Пиши мне почаще, я всегда жду твоих писем. Знаешь, у нас здесь почтальон – это «король фронта», ясно солнышко в ненастную погоду. Ему от бойцов многим больший почет, чем даже повару. А адрес мой прежний. Привет всем. Магомет».

* * *

«Здравствуй, брат Джамал! Извини, что не сразу ответил на твое предыдущее письмо. У меня все в порядке. По газетам ты должен представлять, где мы теперь воюем. Недавно был переплет. Но и большие дела мы сделали. Дали этим гадам так прикурить, что надолго запомнят. Посылаю вырезку из газеты. Тут много и про нас написано.

Ты спрашиваешь, почему не пишу подробно о боях? А зачем? Ни мне, ни тебе от этого лучше не станет. Конечно, бывает всякое. Случалось, что вражеские танки прорывались к нашим позициям и нам приходилось их расстреливать в упор. Бывало, что танки давили наши орудия. Но это, верю и надеюсь, останется в прошлом. Мы уже многому, брат, научились.

Что тебе сказать относительно страха? Все мы живые люди. Я вот не верю, что есть индивидуумы, полностью лишенные этого спасительного, на самом деле, чувства. Но я считаю, что смелый тот, кто умеет побороть свой страх, у кого есть на это сила воли. В самых сложных и трудных ситуациях шанса больше у того, кто имеет волю. Когда-то и ты мне говорил об этом. Правда, не такими словами, да и время было иное. А здесь я на многие вещи смотрю как бы другими глазами. Война меня, повторяю, многому научила. Я всем естеством, всеми фибрами души ощутил величайшую ценность нашей жизни – тепла очага, верности товарищей, возможности сидеть за книгой, гулять с девушкой, слушать музыку, ласкать детей, слушать наставления родителей. В иных условиях на такое (согласен – не самое сложное и глубокое) открытие все равно понадобилось бы большое время, возможно, и вся жизнь. На фронте все уплотняется до предела. Во многом и поэтому нам здесь год за три засчитывается. Отнюдь не только из-за тягот и лишений, но и от той самой уплотненности времени.

Знаю, что вам часто пишет Маленыч (Маленов. – М. З.). Так что вы должны быть в курсе всех наших событий. Костя парень дотошный и пунктуальный, чего мне, откровенно говоря, явно не хватает. А вообще живем мы с ним душа в душу, как братья. Так и передай матери».

* * *

«Здравствуйте, мои родные! С хорошим настроением отпраздновали мы 26-ю годовщину Великой Октябрьской социалистической революции. И подарки подготовили к празднику соответствующие. Из двух областей Украины (Сталинской и Запорожской. – М. З.) изгнали проклятого врага. Нелегкой ценой, конечно, достались нам города и села этих областей. Сколько боевых товарищей погибло! Вечная им память! В дни праздников к нам приезжали посланцы из города Сталино. Рабочие металлургических заводов, шахтеры рассказывали нам, что уже почти полностью восстановили порушенное врагом и войной. Если это и в самом деле так – у меня нет оснований не верить простым работягам, – то подобные вести меня, откровенно, еще больше радуют, чем успехи на фронте. То, что мы дадим в конечном итоге фрицу по морде и сильно дадим, добьем его в собственном логове, – ясно как белый день. А вот поверить, что в Сталино вскоре заработают шахты, заводы, – для меня лично трудно. Я же видел своими глазами: гитлеровцы промышленность Донбасса уничтожили полностью. И когда узнаешь, что в Сталино уже работают несколько школ, институтов, больниц, детские дома, заводы и фабрики – это же здорово.

Мне тоже довелось выступить на праздничном митинге, проходившем в нашем полку. От имени товарищей я обещал шахтерам, что вскоре мы покончим с врагом. Верю: так оно и будет. И может быть, уже следующие октябрьские праздники мы встретим вместе. Как мне хочется вас всех увидеть – о том трудно даже написать. Если вас почему-то не устраивают мои письма, в смысле того, что я в них пишу, то сами спрашивайте, что вам интересно. Постараюсь подробно отвечать. Хотя, откровенно говоря, особого желания писать письма я за собой не наблюдаю. Просто понимаю, что надо писать. Костя – другое дело. Он и восполнит то, что я упустил, позабыл.

Крепко вас всех обнимаю и целую. Вот вы пишите мне подробно про сына».

* * *

«Здравствуй, брат! Извини, что не сразу ответил на твое письмо. Дело в том, что все ваши весточки удивительным образом совпадают с моментом моего возвращения с очередного задания. Это придает им еще бо́льшую остроту радости при чтении. Твои письма я, как правило, читаю друзьям. И знаешь, не без пользы для них. На фронте, брат, умное слово двойной вес имеет. Боец к нему прислушивается пристальнее, чем человек гражданский, внимательнее в него вчитывается. Ты бы видел, с какой скрупулезностью на фронте прочитываются газеты, журналы, письма, книги. Сейчас у нас все говорят о харьковском процессе. Почитай отчет Эренбурга.

Недавно был послан в дом отдыха, где пробыл несколько дней. Вообще, название у него несколько иное, но наши бойцы нарекли «Домом отдыха». Для вояки всякий поход в тыл хоть на короткое время – поощрение. Но я с непривычки загрустил и захандрил от безделья. Выпадаешь даже из очень жесткого, но привычного ритма – уже сказывается. Зато отдохнул хорошо. А главное – подлечил немного зубы. Намаялся с ними в последнее время. Теперь с большей охотой принялся за свою работу. Она у меня, скажу тебе без хвастовства, непростая, требующая серьезной ответственности. Зато почетная и всеми уважаемая. И я, честно говоря, горжусь этим. Очень здорово, что в такой громадной войне, как эта, я имею возможность честно выполнять свою долю работы и при этом гордиться ею. И видно, всю оставшуюся жизнь буду гордиться тем, что в трудное для страны время не отсиживался в тылу, к чему меня многие понуждали, не дрожал там за свою шкуру.

Встретил Наумова. Получил письмо от Рамазана (друзья семьи Магомаевых. – М. З.). В следующий раз напишу об этом. Вообще, чтобы подробно описывать мою жизнь на фронте, как ты того требуешь, нужно иметь время и терпение. А у меня и того и другого вечно не хватает. Вот когда мы окончательно добьем врага, встретимся в кругу родных, тогда поведем счет всем боевым делам. И я постараюсь, поверь, как можно подробнее рассказать о пережитом. А пока что наши дела изучайте по газетам.

В ушах Гитлера, наверное, назойливо звучит похоронный марш – так ему, мерзавцу, и надо. А у нас в свободное время гремит бодрая русская песня. Фриц, слыша ее, до крови, должно быть, кусает ногти. А наш солдат поет. Вспоминает в той песне родных, свой дом, бои, мечтает, как «со скорою победой» вернется в родные края. И я мечтаю прижать к груди вас, мои дорогие, взять сына на руки и крепко, крепко расцеловать. Пиши, брат, почаще».

* * *

«Здравствуй, дорогой Джамуля! После больших и славных дел на молдавской земле преодолел я долгий путь на север нашей Родины. По многим городам проехал: Рудница, Жмеринка, Винница, Казатин, Фастов, Киев, Коростень, Сарны, Ковель. Наблюдал из вагона за растерзанной, поруганной врагом землей Украины, Полесья, и сердце кровью обливалось. На фоне бесконечной и страшной разрухи дела личные кажутся такими пустяками, что, право, даже писать о них неловко. Но если они еще кого-то интересуют, то я согласен разъяснить кое-что, хотя просил и мне обещали – старое не ворошить.

Знай, брат, я очень дорожу семьей. И ради нее готов пойти на многое, если не на все. Я умею любить, вспоминать и ценить все, что для меня дорого. Но пойми: в некоторых случаях рассуждать и поступать приходится так, как для других, в том числе и для вас, это может показаться нелепым.

Мы с Костей получили награды. Живем с ним дружно. Его мать очень часто ему пишет. Держись, брат. На тебя у меня вся надежда. И пиши почаще».

* * *

«Привет вам из Польши, а, значит, он всех больше! Жизнь моя очень размеренная и совершенно спокойная. Правда, передвигаемся мы по польской земле много и насмотрелся я на здешнюю жизнь достаточно. Немцы здесь похозяйничали едва ли не так, как у нас на Родине. Это значит, что многое сожжено, развалено, порушено. И поэтому с такой радостью нас встретили поляки, словно братьев, хотя бывали здесь и досадные исключения. Но в целом народ очень гостеприимный и душевный. Понимаю поляков речь без всякого труда. Если подольше здесь будем находиться, так и заговорю по-польски.

Очень хорошо, как-то мирно, по-домашнему мы отметили 27-ю годовщину нашего великого Октябрьского праздника. Послушали по радио доклад нашего вождя и учителя товарища Сталина, а потом в кругу друзей выпили по сто фронтовых граммов.

Побывал почти под самой Варшавой. Даже видел в бинокль ее дымящиеся руины. Чем-то напомнила мне польская столица развалины Донецка. В мирное время у каждого города свой, часто неповторимый облик. А разрушенные города все на одно лицо. Страшная картина. Привыкнуть к такому нельзя.

К нам в часть приезжала делегация донецких шахтеров. Среди них была знаменитая Паша Ангелина. Правда, увидеть ее мне не довелось: выполнял спецзадание командования. Но с шахтерами наговорился всласть. У них, как, наверное, и у всех советских людей, главная забота – поскорее покончить с войной. Рассказывали, что хлеб на шахтах и заводах выдают по карточкам, но его хватает. Я почему-то подумал о том, как вы там питаетесь. Баку, конечно, не Донецк, но, по всей видимости, и вам несладко приходится.

Как там наш малыш? Пишите о нем побольше, даже если я по забывчивости своей вам об этом и не напомню. Я же радуюсь каждой весточке из дома, как мальчишка. Ваши письма – мой бальзам для души. Не забывайте об этом. Чувствуется конец войны. Возможно, он наступит даже в этом году. Как было бы здорово! Пишите мне почаще. Привет всем и за маму Кости не забудьте. Крепко целую всех. Ваш Магомет».

* * *

«Привет вам, дорогие мои, из поверженной Германии! Вот она, опущенная на колени перед русским солдатом. Идут перед нами, понурив головы, бывшие «великие завоеватели», и в глазах их туман. Что ж, сами виноваты. Они не успели как следует очухаться, но уже скрещивают руки, чтобы взмолиться: «Простите!» Уверен, после этой войны не найдется таких, кто посмел бы развязать новую, еще раз испытать нашу силу. И вообще, я думаю, что это последняя война в истории человечества. Должно же оно когда-то поумнеть!

Не удивляйтесь таким моим рассуждениям. Сейчас, я уверен, каждый солдат, дошедший с боями до проклятой Германии, думает о большом и думает по-крупному. Нельзя нам думать о малом. Слишком дорогой ценой достается наша победа. Скольких друзей я потерял на этом долгом пути к Берлину!

А жизнь продолжается своим чередом. Недавно ребята достали мне совсем новенький аккордеон «Гогнер». Старый мой дружок совсем уж поистрепался. А этот еще ничуть не потерял блеска клавишей. Возможно, на нем какой-нибудь Ганс разучивал победный гимн «Великой Германии». Я же на этом аккордеоне исполняю русские и азербайджанские народные песни. Знаю, что иногда фальшивлю, но кроме меня самого, этого никто не замечает. А ребята просто в восторге. Ну а когда немец начинает шуметь (надо сказать, огрызаются они, негодяи, еще с большой злостью, как затравленные звери), то, конечно, приходится откладывать аккордеон и брать в руки другой инструмент, которым я владею куда как лучше, нежели первым.

О чем еще вам написать? Да, право, кажется, больше и не о чем. А потому ставлю точку. До следующей своей информации. Целую всех крепко, крепко. Привет всем друзьям и знакомым. Привет и от Кости. Ваш Магомет».

* * *

«Сегодня день рождения моего сына. Что же ему пожелать? Конечно, многих, многих лет счастливой, радостной жизни, но пусть его жизнь будет заполнена полезным трудом для человечества, как была заполнена жизнь того, чье имя он носит. Пусть он научится пламенно любить все хорошее, но пусть и умеет всей душой ненавидеть тех, кто встанет на дороге нашего счастья. Пусть он с ранних лет познает историю этой кровопролитной войны, которую затеяли варвары-немцы. Пусть он высоко чтит память тех, кто доблестно дрался за независимость вот таких крохотных, как он, детей, за счастье всего народа и отдал свою жизнь, без сожаления – за них. Пусть одно слово «фашизм» вызывает в нем ненависть, презрение. Ну и пусть знает, что его отец любит его и будет любить до последнего вздоха, и если ему придется умирать, то умрет он с его именем на устах. Вот и все, что я хотел ему пожелать. С приветом, ваш Магомет».

* * *

«Здравствуйте, дорогие Джамал, Бадюш-ханум, Мария Ивановна, Айшет и все, все! Шлем мы вам с Магометом самый искренний и горячий фронтовой привет и тысячу наилучших пожеланий! Сейчас полночь, я коротаю время один. Магомета наш «батя» назначил дежурным по части. Я его только что проведал. Вспоминали, как всегда, наш Баку, перечитывали ваши письма. Живем мы в Германии довольно-таки ничего. Занимаем оборону. Расположились в просторном немецком доме. Правда, его изрядно изрешетили снаряды, но дело идет к теплу, а не к холоду, так что мы не унываем. В свободное время устраиваем, как обычно, концерты. Магомет играет, я танцую. Хлопцы говорят: неплохо у вас, братцы, получается.

Сообщаю вам, что Магомета наградили орденом Красного Знамени, меня – Отечественной войны. Конечно, мы горды и довольны своими наградами, хотя, разумеется, не за них воюем. Пишите почаще. На предыдущее мое письмо ответа еще не получил. Передавайте моей маме поклон. До свидания! К. Маленов».

* * *

«Здравствуйте, мои дорогие! Спасибо за ваши поздравления. Да, я не писал вам о награде, зная, что это с успехом сделает Маленыч. За ним, как говорится, не заржавеет. Ну, ничего, сейчас я его упрежу. Только что мой друг Леша (Алексей Николаевич Бирюков, комсорг 823-го артиллерийского полка. – М. З.) сообщил, что меня наградили еще и орденом Отечественной войны. Должно быть, посидим вечером с друзьями в честь этого события. Замечательные у меня товарищи. Каждый из них, не задумываясь, готов пожертвовать своей жизнью за друга. В том-то и сила наша великая. А у врага такой силы нет.

Здесь уже всерьез вошла в свои права весна. Птицы разных калибров (правильнее, наверное, пород, только все теперь меряешь фронтовой терминологией) распевают свои чудные песни, заставляя молодые сердца частенько подумывать о всякой лирике и другой гражданской чепухе. Даже в Германии солнышко, пригревая нашего солдата, как будто шепчет ему: «Скоро встретимся в Баку!» Нет, не дано мне, беспомощному оболтусу, во всем великолепии описать вам эту чудную весну! Весну нашей победы! Теперь-то уж точно никто в этом не сомневается в целом мире. До Берлина пешком можно дойти за сутки!

Костя Маленыч мычит себе под нос какую-то сумбурную мелодию, явно в расчете сбить меня с мыслей. Поэтому я сейчас выдам ему по первое число, а писать заканчиваю. Но он успевает вам передать приветы. Что ж, примите и мой солдатский привет. И до скорой встречи! Всегда любящий вас Магомет».

* * *

Из письма М. Магомаева племяннику Л. Магомаеву:

«Лев, дорогой, ты очень обрадовал меня своим письмом, а главное, желанием учиться. Знал бы ты, как я тебе завидую. Учись, дружище! И вообще старайся жить достойно. Это так непросто и не каждому под силу. Быть оболтусом и нахлебником у родителей куда как проще – любой амебе это по силам. Сколько людей себя теряют и живут безо всякого интереса только потому, что не умеют сохранить свое достоинство. Если спросишь, что это такое, отвечу – это значит делать на совесть любое дело, любить и быть любимым, учиться, детей растить, честно смотреть в глаза друзьям и врагам, наконец, приносить пользу людям. Все это очень просто и одновременно очень сложно. Не знаю, как ты воспримешь эти мои советы, но поверь, я как никогда искренен».

* * *

Из воспоминаний полковника в отставке Г. Похлебаева:

«К полудню 19 апреля мы подошли к городу Буков. Это был крупный опорный пункт, входивший в систему обороны третьей полосы одерского рубежа. Он был сплошь опоясан траншеями и проволочными заграждениями. Подступы к городу были обильно заминированы, в самом населенном пункте находилось множество противотанковых надолбов и капитальных бетонированных баррикад. Но ничего это врагу не помогло. Буков пал. А через несколько дней мы получили задачу форсировать Шпрее. Первыми переправились на западный берег бойцы 1-го стрелкового батальона 1050-го стрелкового полка, которым командовал мой товарищ Николай Оберемченко. С ним были начальник разведки первого дивизиона моего полка старший лейтенант А. Яриков и два разведчика: старший сержант М. Магомаев и сержант С. Матросов. Я отправил их по просьбе командира 1050-го полка, поскольку все его опытные разведчики были либо убиты, либо тяжело ранены. С того берега мои ребята передавали нам четкие координаты, и мы могли вести прицельный огонь на поражение врага и поддержку своих войск. Гитлеровцы сопротивлялись как никогда отчаянно. Они предприняли десять попыток сбросить наших бойцов в реку. В одной из таких жестоких схваток был смертельно ранен Оберемченко, а мои Саша Матросов и Магомет Магомаев погибли. Я даже не видел, как это произошло».

* * *

Из письма начальника штаба 823-го артиллерийского полка В. Сотникова жене Магомета Магомаева Айшет Ахмедовне:

«Как ни тяжело мне писать Вам письмо столь трагичного содержания, но долг службы обязывает это делать. В тяжелых и трудных боях дошел Магомет с нами до Берлина, перешагнул через реку Шпрее и тут в жестокой и неравной схватке, при отражении танковых атак, был серьезно ранен. Это произошло на берегу реки, в пригороде Карлсхорста, семьсот метров южнее электростанции и лодочной станции, на шоссе.

Обстоятельства: для того, чтобы перенести раненного в обе ноги товарища сержанта А. Матросова, понадобилось преодолеть ровную, обстреливаемую из многих пулеметов дорогу. Презирая опасность, Магомет добежал до друга, взвалил его на себя и донес до дороги. Здесь ему пришлось ввязаться врукопашную. Потом он снова поднял товарища и побежал с ним через дорогу. Очередь из крупнокалиберного пулемета добила раненого, перебила обе ноги Магомету. Кроме того, пять пуль пробили ему живот, легкие. Чувствовал он себя очень плохо, но держался молодцом. Просил передать Вам его последнее желание – жить для ребенка, как бы ни сложилась ваша дальнейшая судьба.

Я сообщаю Вам такие подробности, которые, наверное, никому больше не следует знать из его родных и близких, но Вы их должны знать. Магомет умер на моих глазах через пятнадцать минут после ранения, в полном сознании, без мучений – ему сделали укол. Меня с Магометом связывало очень многое, так что и для меня лично это огромная потеря. Потеря и для всего нашего полка. Мужайтесь. Даст Бог когда-нибудь свидимся, и нам с Вами будет о чем поговорить. С уважением майор Владимир Сотников. П/п 34061».

* * *

«Здравствуйте, уважаемый Джамал Муслимович! Давно не писал Вам, извините. С тех пор как мы похоронили Магомета, я словно осиротел и, право же, было мне не до писем. Я и матери не писал. Словами не передашь, как мне не хватает Магомета. Да, я уверен, не только мне. Все, кто знал Вашего брата, никогда его не забудут. Он стал и нашим братом. Мы за него достойно отомстили врагу. Ведь на нашу, Магометовых однополчан долю пришлась, почитай, самая важная работа в конце этой страшной войны. Мы штурмом брали Трептов-парк, два берлинских вокзала, здание гестапо, министерство авиации, государственный почтамт, патентное управление и имперскую канцелярию. Словом, весь их гадюшник раздавили!

Сейчас продолжаю службу в Берлине, в должности Магомета, так распорядился наш «батя» – Похлебаев. Недавно у меня гостил Ваш товарищ Хосров Меликахназаров. Ему я многое рассказал о своем погибшем друге, нет – брате. (Адрес Хосрова: п/п 19660–Н.)

Мой привет вам и всему семейству Магомаевых. До скорой встречи. Константин Маленов».

Часть II
Семейство Магомаевых

Дедушка Муслим и бабушка Байдигюль

В Азербайджане Магомаевы – одно из самых известных и почитаемых семейств, хотя, строго говоря, к аборигенам оно не принадлежит. Очень многие исследователи считают, что корни этой фамилии чеченские. Но как бы там ни было, никто не отрицает, что дед певца по отцу – Муслим Магометович Магомаев (Абдул-Муслим Магомет оглы Магомаев) – видный советский и азербайджанский композитор, дирижер, педагог, музыкальный и общественный деятель. Его отец – прадед певца – слыл очень уважаемым ремесленником-оружейником. Он отдал своего сына в Горийскую учительскую семинарию. Помимо общеобразовательных дисциплин там культивировались занятия на скрипке, пение, изобразительное искусство. В семинарии Муслим-дед сдружился с другим, впоследствии замечательным композитором Азербайджана Узеиром Гаджибековым. Эти два художника долгие годы поддерживали дружеские, почти братские отношения. Да и могло ли быть иначе, когда Узеир бек и Муслим учились вместе (за одним столом сидели) в Горийской учительской семинарии. То юношеское знакомство молодых людей, родившихся, кстати, в один год, месяц и день (18 сентября 1885 года), переросло в крепкую взаимную привязанность, которая продлилась до конца их жизни. Позже Узеир бек и Муслим бек, создав семьи с сестрами Малейкой и Байдигуль-Джамал Терегуловыми, по-настоящему породнились. Как друзья и соратники они прошли сквозь многие трудности на путях развития азербайджанской музыкальной культуры в составе культуры Советского Союза.

После семинарии Муслим работал учителем в селе Бековичи, что на Северном Кавказе. Через год его направили в Ленкорань. Там до весны 1911 года он преподавал сразу несколько предметов в народном училище. Развернул, без преувеличения, титаническую просветительскую деятельность. Организовал и сам руководил кружками пения, духовых инструментов, балалаечным, драматическим. Занимался с учащимися переплетными и столярными работами – увлечение, которое сохранил на всю жизнь. Здесь же, в Ленкорани, молодой учитель впервые попробовал сочинять сам, написав «Маленькую фантазию» и «Попурри из туземных мотивов».

Старания Муслима заметили и перевели его учительствовать в бакинское народное училище. А уже оттуда отправили на двухлетнюю учебу в Москву и Петроград. Возвратившись в Азербайджан, Магомаев вместе с Гаджибековым создает в Баку симфонический оркестр, где играет первую скрипку. Одновременно принимает самое деятельное участие в организации драматического театра. Здесь ему помогают Гусейн Кули Сарабский, Мамед Ханиф Терегулов и другие.

Сразу после революции Муслим Магомаев заведует отделом искусств Наркомпроса Азербайджана, являясь одновременно директором и главным дирижером театра оперы и балета имени М. Ф. Ахундова. Примечательно, что именно Магомаев первый среди азербайджанских композиторов выступил за органическое сочетание европейских музыкальных форм с народно-песенным искусством. Это был столь новаторский по тем временам шаг, что даже не все товарищи и друзья (прежде всего Гаджибеков) поддержали дерзкое начинание композитора. Но он прочно стоял на своей позиции, и время подтвердило его правоту. Сегодня мы можем с уверенностью говорить о том, что азербайджанское музыкальное искусство органично вписалось в культурное пространство СССР во многом, если не в решающей степени, благодаря именно Магомаеву-деду.

Из его музыкальных сочинений наиболее известны мугамная опера «Шах Исмаил», симфонические пьесы «Танец освобожденной азербайджанки», «На полях Азербайджана», «Марш, посвященный ХVII партсъезду», «Марш РВ–8», много песен, музыка к драматическим спектаклям, фильмам. Но безусловной вершиной его творчества является, конечно же, опера «Наргиз». Сочинена в 1935 году. Либретто написал Мамед Саид Ордубади – основоположник жанра исторического романа в азербайджанской литературе. Музыка оперы щедро пропитана интонациями народных песен. В 1938 году оперу в редакции Рейнгольда Глиэра показали на днях Декады азербайджанского искусства в Москве. Эту первую оперу, посвященную борьбе крестьян Азербайджана под руководством бакинского пролетариата за советскую власть, тепло принял столичный зритель и слушатель. Тем более что «Наргиз» явилась и первой азербайджанской оперой на современную тему.

Муслим Магомаев-дед и в силу служебных обязанностей, но прежде всего благодаря своему, как бы мы теперь сказали, коммуникабельному характеру поддерживал товарищеские отношения практически со всеми известными тогда общественными деятелями молодой советской азербайджанской культуры. Его друзьями были тот же Гаджибеков, С. Вургун, С. Рустам, Д. Джабарлы, М. Ордубади, А. Бек-Назаров, Н. Шенгелая, братья Веснины, А. Щусев и еще многие, многие другие. Большинство из этих людей свято верили, что новая власть искренне озабочена тем, чтобы помочь простому народу встать с колен и занять свое подобающее место в истории мировой культуры. Тем более что так оно, по существу, и было. Сколько творческих споров, горячих и искренних, сколько светлых, задорных замыслов, сколько исступленных дискуссий слышали гостеприимные стены дома Муслима Магомаева! Ведь кроме упомянутых мною фамилий писателей, поэтов, драматургов, композиторов частыми гостями Магомаева-деда были Г. Сарабский, М. Багиров, Г. Гаджибеков, М. Алиев, М. Ибрагимов, А. Абульгасан, С. Гаджибеков, Г. Джавид. Во время гастролей и съемок тут гостили С. Есенин, М. Жаров, Б. Барнет, Н. Крючков. Не раз захаживал к Магомаеву на огонек и Сергей Миронович Киров, пять лет возглавлявший компартию Азербайджана. Однажды привел с собой М. В. Фрунзе. Деятельность многих из этих партийных и советских руководителей нынче нами радикально переосмыслена, ибо знаем сегодня мы несравненно больше, чем они сами о том, что происходило в те годы в стране и в партии. Но даже и эти знания не дают нам права перечеркивать все то доброе и светлое, что, безусловно, было в жизни советских людей, живущих в братских республиках. Тем более мы не должны позволять разным агрессивно настроенным элементам разрушить многолетнюю и даже многовековую дружбу русского и азербайджанского народов. Впрочем, это уже совсем другая тема.

Своего деда по отцу – тройного тезку – певец Муслим Магомаев, разумеется, не знал, поскольку появился на свет лишь через пять лет после смерти деда. А тот умер в 1937 году, подхватив туберкулез. Причиной неизлечимого заболевания стало переохлаждение, полученное при спасении тонущей в Куре супруги Багдагуль (Байдигюль) – Джамал (Бадюше) Терегуловой – любимой бабушки певца Муслима. Она происходила из старинного татарского дворянского рода Терегула Еникеевича Кульдяшева. Его сыновьям – Теняшу, Уразаю, Теляшу, Кусакаю – в 1625 году за военную службу присвоили дворянские титулы. Петр I лишил их дворянства вместе с другими мурзами мусульманами. Позже указами императрица Екатерина II возвратила всем звание мурз, но не предоставила права владения поместьями и землей.

Можно смело утверждать, что именно бабушка Байдигюль (весенний цветок) сыграла главную и решающую роль в воспитании внука Муслима. Другие члены семьи, включая няню и домработницу, тоже, разумеется, оказывали существенное влияние на становление мальчика. Только в том слаженном небольшом семейном оркестре классически образованная бабушка – выпускница Александровского женского училища – всегда исполняла первую скрипку.

Употребив сей незамысловатый троп2, я вдруг вспомнил рассказ Муслима о скрипке его деда, который играл на этом инструменте в настоящем бакинском симфоническом оркестре. Изначально, прежде всего, по настоянию бабушки, из Муслима тоже намеревались вырастить большого скрипача по примеру деда. Бабушка по такому случаю достала из собственного огромного кованого сундука о трех замках скрипку покойного супруга и вручила внуку со словами: «Вот тебе настоящий Амати, и чтобы в будущем ты превзошел своего тезку деда». И лучше бы она не произносила таких торжественных речей. Ибо в тот же вечер пытливый четырехлетний малыш раскурочил бесценный инструмент. (Он на самом деле во много раз дороже любого серебра и злата, поскольку на сегодняшний день в мире сохранились только 22 скрипки и виолончели мастера Николо Амати.) Не обнаружив там «никакого Амати», Муслимчик потерял к скрипке всякий интерес. То есть буквально наотрез отказался ее осваивать. (Реставрированная скрипка Амати находится сейчас в Бакинском историческом музее.) Кларнету деда повезло больше. В том плане, что внук не успел его разобрать на части. Бабушка вовремя cпрятала инструмент в свой заветный сундук. Тем более что дуть в кларнет внук тоже не изъявил никакого желания. И тогда на семейном совете решили: лучше всего будет, если внук, шагая по стопам прославленного деда, для начала освоит игру на рояле. Дядя приобрел огромный инструмент. И никакого отторжения к нему у племяша не случилось. Спустя год малыш элементарно уже мог подбирать несложные мелодии. Наняли ему педагога Валентину Купцову. С этого и начался у Муслима длинный путь в большую Музыку.

Бабушка Байдигюль, безо всякого преувеличения, растила и пестовала внука с такой самоотверженностью, что ее масштабы: глубину и преданность певец сумел по-настоящему и покаянно оценить лишь во взрослом возрасте: «Свою бабушку Байдигюль я очень любил, но не очень слушался, часто вольно или невольно, скорей всего по детской бесшабашности, обижал и старался избавиться от ее опеки. Она говорила мне что-то несомненно важное, а я был уже там, на улице, где меня ждали такие же, как я, сорванцы. Чем больше она меня любила, тем больше я ее обижал. Догадываюсь о степени ее терпеливости и доброты. Прости меня, бабушка. Теперь-то я знаю, куда уходят и детство, и те, кого мы недолюбили, кого не баловали ни своим вниманием, ни ласковым словом, ни добрым делом. Полагали, что вроде бы они, наши близкие, достались нам просто так, раз и навсегда. Как море и небо».

И еще пару слов об упомянутом бабушкином сундуке. Как уже говорилось, на нем висели три замка. В его содержание Байдигюль никого, даже любимого внука, никогда не посвящала. Но однажды Муслимчику удалось похитить все три ключа. И даже открыть замки. Только бабушка вовремя спохватилась, и тайна так и осталась тайной. Магомаев вспоминал: «Что находилось в сундуке, стало известно только после смерти бабушки. В самом деле, как она и говорила, – ничего особенного там не оказалось: только смокинг деда, его дирижерская палочка, ноты… То есть то, что было для нее самым дорогим после его ухода. Потом, когда тайна перестала быть тайной, сундук бабушки сделался обычным утилитарным предметом домашней обстановки – я складывал в него письма от моих бесчисленных поклонниц и поклонников».

Мне остается лишь добавить, что дедушка и бабушка певца Магомаева прожили 32 года в удивительном взаимопонимании и согласии, потому что очень сильно любили друг друга. Есть что-то символическое и даже мистическое в том, что свою не до конца растраченную любовь к мужу, очень рано ушедшему из жизни, эта удивительная женщина Байдигюль целиком и полностью перенесла на внука – тезку своего супруга.

Дядя Джамал и тетя Мура

У счастливой супружеской пары Магомаевых было два сына. Первый, Джамал-Эддин Абдул-Муслимович Магомаев, родился 28 мая 1910 г. Окончил Азербайджанский политехнический институт. Два года работал инженером на Ленинградском заводе тяжелого машиностроения. Год прослужил в Рабоче-крестьянской Красной армии. Перед самой войной возглавлял Кировский завод в Ленинграде. Вернувшись на малую родину, попеременно работал на руководящих должностях в ЦК КП(б) и в Совете министров Азербайджана. Был министром промышленности, заместителем Председателя совета министров, членом ЦК КП Азербайджана, депутатом Верховного Совета СССР, постоянным представителем Совета министров Азербайджанской ССР при Совете министров СССР. Такая более чем примечательная деталь. На рукописи моего первого краснозвездовского материала Муслим Магомаев собственноручно написал: «P. S. Но было бы неблагодарно не отметить роль Джамалэддина Муслимовича Магомаева в моем воспитании, заменившего мне отца. Он не усыновил меня официально ради того, чтобы я знал только одного-единственного отца. Но по существу Д. М. любил меня как самый любящий отец».

Выше я уже имел возможность отметить, что характер у певца Муслима был непростой, а натуру он имел чрезвычайно, если позволено так высказаться, остроугловатую. За словом, особенно за словом колючим или даже едким, никогда в карман не лез. На что уж бабушка Байдигюль, любившая внука без памяти, вынужденно в сердцах иногда корила его: «Ты – маленькая гадючка!» Короче говоря, никаких авторитетов над собой этот баловень не признавал сызмальства. За исключением дяди Джамала. Тот всегда был для Муслима непререкаемым гуру. «Меня воспитывали в строгости. Мой дядя Джамал, как дядя Онегина, был «самых честных правил». Он много работал, приходил домой уставший, со мной заговаривал только тогда, когда я делал что-нибудь не так. Честно признаться, поводов я давал немало. Бывало, что-нибудь натворю и со страхом жду вечера, спрятавшись в бабушкиной комнате. Сижу тихо и прислушиваюсь, когда бабушка или тетя Мура начнут жаловаться на меня. Я понимал, что дядина строгость была оправданной, однако мне хотелось и ласки, а главное, участия. Но дяде, вечно занятому человеку, по натуре сдержанному и неразговорчивому, было не до меня. Мне казалось, что он меня не любит. Только к концу его жизни я, став взрослым, понял, что все было как раз наоборот, что он относился ко мне как к сыну. Отсюда его строгость, нравоучения».

В супруги дядя Джамал выбрал симпатичную и даже очень эффектную польку Марию Ивановну, которая работала кассиром в отцовском театре и имела сына Льва от первого брака. Дядя Джамал его усыновил. Лев и Муслим прекрасно ладили. Тетя Мура, как и ее супруг, разумеется, тоже не делала никаких различий между пацанами. «Тетя Мура, – вспоминал Муслим, – производила впечатление этакой гранд-дамы. Если она не читала свои любимые книги, то слушала радио – у нас тогда был мощный приемник «Мир», большая редкость в те времена. Приемник ловил западную музыку, чужую речь, то, что тогда у нас заглушали, что нельзя было слушать. Почему нельзя? Если нельзя, значит, нужно и можно слушать. Это был ее принцип. Со временем я понял, что это и мой принцип. Обычно тетя Мура никуда не выходила, была закоренелой домоседкой. Но если с утра она начинала перебирать платья, поглядывать в зеркало, это означало, что Мария Ивановна готовится к выходу «в свет»: в театр или в гости к кому-нибудь из подруг. Правда, чаще ее подруги приходили к нам, и тогда они допоздна засиживались за преферансом «по маленькой». Прочитав большое количество книг, тетя Мура знала очень много, могла квалифицированно говорить на любую тему. От нее я много чего почерпнул такого, что потом пригодилось мне в жизни. С годами она вдруг резко стала терять зрение, носила очки с толстенными стеклами, но продолжала читать, все ближе и ближе поднося книгу к глазам. Была она человеком очень добрым, любила животных. В нашем дворе, к неудовольствию жильцов, кормила бездомных кошек, которых собиралось со всей округи несметное количество».

Дядя Джамал и тетя Мура буквальным образом заменили Муслиму отца и мать. Эта простая и незамысловатая констатация, на первый взгляд, выглядит трюизмом, если не знать, с какой печалью и светлой грустью вспоминал певец об их уходе из жизни: «Мария Ивановна сильно сдала. Однако восполняла свою физическую немощь неизбывной духовной энергией: лишь душа поддерживала ее. И так было всегда, в самые трудные времена. Она по-прежнему много читала. Продолжала говорить на хорошем, старом русском языке. И по-прежнему производила впечатление светской дамы. До самой старости сохраняла легкость стати. Сколько ей было лет – никто не мог сказать. Да и говорить об этом, даже дядюшке Джамалу, никогда не приходило в голову. Умерла от разрыва аорты. Дядя Джамал как-то сразу сломался, пал духом. Жена была ему верной опорой».

Оно и немудрено. Эти два любящих сердца всегда связывало нечто большее, чем обыкновенная семейная и бытовая обязанность друг перед другом. Полагаю, что они оба раньше всех поняли и глубоко осознали, что растят на самом деле человека неординарного, если не сказать гениального, и потому полностью в нем растворялись. По-настоящему Муслим это тоже понял, лишь когда прожил половину жизни. И поэтому два увядающих старика, ушедшие друг за другом туда, откуда нет возврата, стали для певца едва ли не самым главным потрясением в его жизни. В двух своих книгах певец в волнительных подробностях описывает эти горестные и печальные события воистину с сыновними чувствами, которые не могут не волновать читающих: «Помню, дядя взял сигарету, закурил как заправский курильщик. Я выхватил ее. Он обиженно вздохнул: «Сам бросай, если можешь». Смотреть на него не было сил. Это часто бывает – муж после смерти жены, с которой прожита вся жизнь, теряет опору. Вот и дядя Джамал буквально потерялся. Он часами сидел, уставившись в одну точку. Иногда говорил что-то вслух – из глубины своих дум, одному ему известное. Он словно ушел в самого себя, потерял связь с внешним миром. Что-то пытались делать врачи и мы, близкие, старались отвлечь его от горя, вернуть его сюда. Но похоже, душа тетушки крепко держала его.

Всю жизнь дядя Джамал казался мне домашним Иваном Грозным, суровым к себе и к другим. И вот теперь он бывал беспомощным. Я приводил его к себе домой, наливал чайку или рюмочку коньяка и неспешно говорил с ним. В такие трудные для него дни он нет-нет, да и начинал вести речь о том, почему меня не мог усыновить: «Ты, Муслим, сын своего отца. А он был герой. Не забывай об этом». Но я-то всегда знал, что ближе, чем я, у него на свете никого не было и не будет. А любить он умел – нутром, сердцем, немногословно, скупо. Такое у него было сердце – все там умещалось, и сила, и слабость. И строгость его была как бы прикрытием его доброты. Он словно стыдился быть сентиментальным. Из породы государственных мужей, он полагал, что нельзя быть добрым открыто. После смерти Марии Ивановны строгая маска дяди Джамала исчезла и открылась его доброта… До жалости. Он постоянно звал нас с Тамарой к себе на дачу, в Жуковку, просил побыть у него. Ждал нас в выходные дни – в субботу и в воскресенье. Но у нас не всегда получалось.

Он держался до последнего. Просил нас с Тамарой выйти из комнаты, не хотел, чтобы мы его видели таким – ослабевшим, беспомощным… Последние его жесты были в сторону шкафа. Я понял, о чем он хотел сказать: там, в шкафу, дедовские архивы. Дядя завещал мне хранить их. Его увезли в больницу. Что-то оборвалось во мне. Я сидел у телефона. Выпил водки, но не опьянел – настолько был подавлен, что она показалась мне простой водой. Такой была реакция организма на то, о чем предупредили врачи – дядя безнадежен.

Поздно вечером позвонили из больницы и сказали, что мы можем приехать. Я застал дядю Джамала уже без сознания. Я так и запомнил его живым, дома. Его мечущиеся беспомощные глаза и тот его жест в сторону семейного архива…

Гейдар Алиев позвонил и спросил, где бы я хотел похоронить дядю? Конечно, на родине, в Баку, рядом с дедом, его отцом. Мы отправились с телом дяди на самолете Алиева. Похоронили дядю с большими, государственными почестями. Гейдар Алиевич нес его гроб».

Отец Магомет и мать Айшет

Теперь о втором сыне супругов Магомаевых – Магомете. Жизнь этого молодого человека в довоенные времена вообще можно полагать счастливой и безоблачной. С детства окруженный благородной атмосферой высокой человеческой культуры, он и впитывал ее всеми фибрами своей души. Во многом именно поэтому очень рано проявилась его разносторонняя одаренность. Целиком, к слову, унаследованная сыном, о чем мы еще обязательно вспомним и поговорим. В школе Магомет занимался в нескольких творческих кружках. После выпускных экзаменов поступил в консерваторию по классу фортепиано. Одновременно брал уроки в художественном училище и факультативно занимался в бакинском театральном техникуме.

Еще находясь в стенах учебных заведений, Магомет выступал с концертами, оформлял любительские и даже профессиональные спектакли в Баку, Грозном, Нальчике. Знающие люди, вспоминая о них, говорили о самобытном даровании Магомета как художника сцены. К величайшему сожалению, не сохранилось ни одной чисто художнической работы Магомета. Он также увлекался и кинематографом. Среди прочих немногих отцовских реликвий, хранившихся у певца Муслима Магомаева, я обнаружил кусочек – сантиметров 7–8 позитивной кинопленки. Без особого труда можно было определить: это кинопроба. К слову, именно из нее фотомастера, коллеги по «Красной звезде», отпечатали снимок, украсивший мою публикацию в газете. Впервые именно я его обнародовал. Но вот установить, в каком фильме, у какого режиссера пробовал сниматься Магомет Магомаев, мне не удалось. И сын помочь не смог. Сказал тогда: «От творческих наработок отца практически ничего не осталось – ни живописи, ни рисунков, даже никаких набросков. Грешным делом, я поначалу думал, что подобное равнодушие к своим работам происходило от его безалаберности. Потом я узнал, что после завершения театральной постановки или выхода мультфильма (он освоил и новую еще тогда специальность мультипликатора) отец сознательно уничтожал все наброски. Наверное, считал, что раз все состоялось, то и не надо хранить никаких эскизов, никаких архивов».

Натура у Магомета была поистине кипучая и живая. Он словно задался целью попробовать себя буквально во всем, что преподносила жизнь. Новый для национальной музыки инструмент фортепиано – он много на нем занимался. Живопись. Раньше ею нельзя было увлекаться по запрещению Корана. Магомет очень много рисовал. Кино было для азербайджанцев вообще табула раса3. Юноша и здесь активно работал. С высоты сегодняшних своих представлений о творчестве на ниве искусства мы, конечно бы, не одобрили подобного шараханья, потому что знаем наверняка: достичь успеха можно лишь на одном-единственном направлении. Но давайте не будем забывать, что в те времена каждое из направлений искусства в Азербайджане было намного моложе самого Магомета. Тем более что круг своих увлечений юноша не ограничивал одним искусством. По рассказам знавших его людей, например, на велосипеде Магомет умел выделывать такие трюки, что многие принимали его за циркового артиста. Кстати, он и его молодые друзья едва ли не первыми в республике начали играть в футбол, волейбол, настольный теннис. Отлично Магомет танцевал, причем на западный манер, и часто становился обладателем различных призов. Петь любил, но голос имел невыдающийся, и сын его, слава богу, не унаследовал. А вот противоречивость собственного нрава сыну передал точно. Еще сын унаследовал от отца мужественность, честолюбие, временами граничащее с гедонизмом, и неистребимый романтизм.

В связи со всем вышеизложенным, полагаю, нет особой нужды убеждать читателя в том, что при всех своих достоинствах и недостатках Магомет пользовался у представительниц прекрасного пола популярностью редкостной. И не одно девичье сердце разбил, прежде чем остановить свой выбор на актрисе театра из Майкопа Айшет Ахмедовне Кинжаловой. Это ее сценический псевдоним. Настоящая фамилия по неподтвержденным данным – Хонжалова. Родилась 19 ноября 1921 г. в адыгейском ауле Шенджий. Дед по матери Айшет – Иван Александрович Хонжалов, – опять же по неподтвержденным данным, осетин по национальности. Происходил из очень знатного рода, царский полковник, командовал военным округом. У матери Айшет поэтому были осетинские, адыгейские и русские корни. Отец – турок. По всей видимости родители Айшет часто переезжали с места на место и при советской власти тщательно скрывали свою родословную. Среднюю школу девушка оканчивала в Нальчике. Некоторое время проживала в Баку. Также училась в адыгейской студии столичного ГИТИСа. Получала там сталинскую стипендию.

По большой ли любви сошлись на творческих жизненных расстояниях Айшет и Магомет, определенно сказать трудно. А судя по тому, что быстро расстались, скорее всего, по-настоящему глубоких чувств между ними не наблюдалось. Но горячая обоюдная увлеченность друг другом у этих южных молодых людей, безусловно, была. Вот на ее пике и появился Муслим, получив от отца с матерью, надо полагать, все то лучшее, чем они в молодости обладали.

Здесь заинтересованный читатель волен меня спросить: а для чего эти натужные рассуждения и неуклюжие попытки заглянуть в генетику героя? По одной, весьма прозаической, но в то же время очень сложной причине. Муслим Магомаев вырос, не зная, что такое истинно родительское внимание. Да, он воспитывался в прекрасной семье, при полном материальном, даже избыточном достатке. О нем, как о родном дитятке, заботились бабушка, тетушка, няня, домработница и дядя. Но что такое материнская ласка или отцовская строгость, он не испытывал и не ведал по определению. Потому как отца пацан никак не мог помнить, а мать, покормив его в младенчестве грудным молоком с полгода, бросила и забрала из семьи Магомаевых уже семилетнего. И прожил он с ней чуть больше полугода, к чему мы еще обязательно вернемся. Таким образом, певец всю жизнь находился под невидимым, как бы теперь сказали, виртуальным прессом сиротства. При живой матери. Почему так случилось? Полного ответа на такой вопрос нет и уже никогда не будет. Поскольку сам Муслим, похоже, никогда не пытался докопаться до истины, щадя, прежде всего, чувства своей матери. Поэтому весьма предположительно супружеские отношения Айшет и Магомета развивались следующим образом. Жених привел невесту в собственную семью, и там встретили его избранницу, мягко говоря, не очень ласково. У матери и старшего брата Джамала наблюдались иные виды насчет женитьбы Магомета. Поэтому пребывание Айшет в семье Магомаевых на первых порах выглядело чрезвычайно тягостным. Со временем, когда родился малыш, внутрисемейная ситуация резко изменилась в положительную сторону. Тем более что принесшая наследника молодая двадцатилетняя мама не возражала, а даже настояла на имени Муслима, в честь деда. Не случись войны, очень даже возможно, что и самая молодая семья Магомаевых со временем только бы крепла и никогда не разрушилась. Только жестокое время трагически распорядилось по своему безразличному усмотрению. Грянула Великая Отечественная…

Прослушав выступление Вячеслава Молотова по радио о вероломном нападении Германии на Советский Союз, Магомет сразу заявил, что отправится на фронт. Вся семья единодушно высказалась против столь сумасбродного решения. Категоричнее всех выступила Айшет. Даже, говорят, пригрозила супругу, что разведется, если он поступит столь опрометчиво и глупо. Она прекрасно знала, что тогдашний хозяин республики, которого одни называли «азербайджанским Сталиным», а другие – «азербайджанским Берией», Мирджафар Багиров давно и пристально опекал семью Магомаевых. Он еще с молодости дружил с дедом Муслимом. О том, насколько прочным и душевным было отношение Багирова к семье друга, свидетельствует и такой, более чем красноречивый пример. Забегая наперед, замечу, когда Магомет все же пошел добровольно в военкомат, его оттуда отправили в Тбилисское артиллерийское училище. Через пару недель училище ликвидировали, и Магомет попал в только что образованную школу младших командиров. Из 300 первых выпускников лишь 24 бойца получили звание сержантов. Остальные – младших сержантов. Магомаев был в числе отличившихся. За успехи в боевой и политической подготовке ему предоставили краткосрочный отпуск на родину. И таким образом, Магомет увидел своего только что родившегося сына. Только я уверяю вас, дорогой мой читатель, подобное не могло произойти в те самые безнадежные для нашей страны времена даже теоретически, если бы всю эту операцию по краткосрочному отпуску не провел лично могущественный Багиров.

Муслим Магометович так написал об этом: «Нашей семье благоволил тогдашний глава республики Мирджафар Багиров. И отец вполне мог бы рассчитывать на бронь.

– Куда он лезет? – говорил товарищ Багиров. – Пропадет! Он же у вас одержимый… Первая пуля будет его.

Отец не стал никого слушать. Сказал себе: надо! И ушел на фронт… Безоглядный, болезненный патриотизм!»

Ну, насчет «болезненного» позволю себе не согласиться с сыном. Весь тот огромный массив, или как теперь модно говорить, нарратив сведений, добытых мной о воине Магомаеве, свидетельствует о том, что двадцатичетырехлетний молодой человек уже в канун войны обладал как раз глубоко прочувствованным, основательным, если хотите, даже нутряным патриотизмом. Да, он ушел на фронт, возможно, и безоглядно, отбросив любые прагматические соображения насчет жизни в тылу. Только сделал это отнюдь не бездумно, по какой-то мимолетной, тем более болезненной прихоти, а вполне осознанно, с сильной верой в правоту собственного поступка.

1.Абдул-Муслим Магомет оглы Магомаев (18 сентября 1885 – 28 июля 1937) – азербайджанский и советский композитор, дирижер, заслуженный деятель искусств Азербайджанской ССР (1935), дед певца, народного артиста СССР Муслима Магомаева. Один из основоположников азербайджанской классической музыки.
2.Троп – это оборот речи, слово или выражение, которое используется в переносном значении для достижения большей художественной выразительности. Термин в переводе с греческого значит «поворот», «оборот».
3.Tabula rasa (с лат. «чистая доска») – латинское крылатое выражение, которое в философии означает изначальное, чистое состояние сознания человека, которое еще не заполнено информацией.

Pulsuz fraqment bitdi.