Kitabı oxu: «Кавказский человек»

КАВКАЗСКИЙ ЧЕЛОВЕК

РАЗДЕЛ «ДОЧКИ-МАТЕРИ»

27 декабря 2011 г.

Моя мама очень любит кормить всех. Ни перенесенная операция, ни высокое давление её не останавливают. Я ушла на работу, а в обед она мне звонит и радостно спрашивает: "Ты можешь меня послушать?" Я стразу поняла, в чем дело. Так и есть. Она совершила партизанскую вылазку на базар. Докладывает: купила курицу, пшено для голубей и что-то там еще. Конечно, я в ужасе: переходить университетскую площадь, где золотая молодежь на бешеной скорости выделывает черт знает какие виражи, потом переходить еще одну дорогу в самом оживленном месте, потом тащить все это... Но мама радостно рассказывает, что ей не дали таскать, что всю дорогу ей попадались очень добрые молодые ребята, которые переводили, таскали, провожали, подвозили. Я ей верю, конечно, не в первый раз. Она многим напоминает свою маму или бабушку. Она вообще-то кроткая и трудолюбивая, но если какая несправедливость- никому мало не покажется. Защищать умеет. В общем, хулиганство я ей простила, конечно. Такой адреналичник у нее от своей доблести, от того, что мне сэкономила время, а еще от одной причины: она знает, что я не торгуюсь никогда, а для нее же это песня, это такая проверка на ум хозяйственности и справедливости...Ладно, мама, мне, если честно, так не хотелось таскаться на базар. Пойду в обед маску на маскарад покупать. Кажется, сегодня в арт-кафе веселье обещали.

12 апреля 2012 г.

Мама сегодня опять мне напомнила, чтобы я сходила в Песионный фонд. Иногда я сочиняю ей, что сходила, что пенсию повысили, всё в порядке. Но после очередной политконференции самой авторитетной бабушки во дворе она рассказывает новости о том, как то одной, то другой пенсионерке привезли как ветерану трудового фронта какие-то подарки, и ей хочется (хотя необходимости в них нет) такого же внимания, чтобы потом, наверное, рассказывать во дворе, что и её не обошли вниманием. Она бережно хранит все письма президентов с поздравлениями к 9 мая: Ельцина, Путина, Медведева и искренне верит, что они знают о ней и её трудовой доблести. Иногда сетует, что, мол, те знакомые, которые не работали никогда, получают пенсии больше, чем она, а у нее ведь 40 лет трудового стажа без незасчитываемого стажа работы в колхозе им. Микояна. Я ей объясняю, что колхозный стаж не засчитывается, она замолкает, но остаётся в недоумении, и потом снова робко, боясь обременять, начинала просить, чтобы я выяснила, почему она получает меньше всех, хотя работала с детства и её фотографии висели на доске почета, о ней рассказывали по радио, её приводили в пример всем и даже водили первоклассницу в четвертый класс, чтобы рассказать о ней… Я всегда обещала узнать и никуда не ходила, приносила подарки от имени соцслужб, добавляла к пенсии от имени Пенсионного фонда.

Если бы ее детство не пришлось на военную пору, если бы она родилась не в высокогорном селе, если бы судьба была к ней добрее, она бы обязательно добилась многого на своем пути. Её стремление к знаниям удивляет. Сама выучила на старости лет арабский алфавит, читает целыми днями и переписывает в свои тетради молитвы. Когда мои статьи выходят в газете, она читает их и пытается понять. "Ты же не знаешь все эти слова на русском языке", - уговариваю я её не напрягаться. Но она все пытается вникнуть и, может быть, через эти статьи понять меня ту, которую она не знает. Как-то одна статья о рассказах Надира Хачилаева была переведена на лакский язык и опубликована в лакской газете. Мама прочитала и потом удивленно спросила: "Откуда ты знаешь столько слов?" Я смеялась: "Я не знаю, это знает Сияли, которая меня перевела на родной".

19 ноября 2012

Самый любимый праздник у мамы - ураза-байрам. Да простит меня Всевышний, это и самый беспокойный для меня праздник, потому что сразу на другой день мама просто падает - температура, обострение бронхита и всех болезней. Она так любит угощать, ждёт гостей, тревожится, если кто-то не пришел или кому-то в суете забыла передать подарок. Мне кажется, с каждым гостем, который пришел поздравить ее, она молодеет. Какая бы ни была погода, она обязательно выходит провожать каждого гостя на улицу - поэтому и простужается. Остановить ее невозможно - гость -это святое. В этом году, к счастью, праздник пришелся на теплое время года, и проблем с простудой не было. Праздник закончился, а она вышла за порог своего дома в общем дворе, села на старый сундучок и смотрит - а вдруг еще какой гость придет.

Её интуиция меня всегда поражает. Она все предчувствует, от неё утаить что-либо невозможно, а когда я удивлённо спрашиваю: откуда ты знаешь? - она чаще отмалчивается, но я знаю: она опять видела сон. Все сны у неё вещие. Иногда я нервничаю, отмахиваюсь, когда она рассказывает о тревожных снах, но странным образом всё сбывается. С возрастом я стала чаще расспрашивать её о снах. Они действительно знаковые, символические- и она умеет каким-то особым умом расшифровывать их. То ей снится ложка, с которой капает кровь, то невидимая рука набрасывает на нее белое покрывало, то еще какие -то странные сны, о которых я иногда пытаюсь рассказать в своих стихах. Подходит к концу работа над книгой моих стихов на лакском языке "Сны моей матушки". Хочется, чтобы мама прочитала на родном языке написанное о ней. Как-то так нас сурово растили, без нежностей, и мне трудно говорить словами ей о том, как я люблю её. Надеюсь, в книге она прочитает.

А это её сон накануне замужества. Мама говорит, что тогда поняла, что будет несчастлива.

Из снов моей матушки

Круговая порука – цепь высоких вершин-

беспощадна.

...адна...

На сносях новой мукой - наследье мужчин.

Безотрадно.

...адно...

Стены в небо уходят - бесконечна моя

западня.

...дня...

Кровли нет, – только бремя и я -

одна.

...дна...

День прикроет глаза от молчанья слепящих небес,

Алла-а-а-а-а-а…

Я сложу как кресты свои руки на бремя под грудью…

Алла-а-а-а-а-а...

Кто-то землю вращает сильнее, мой голос исчез,

Алла-а-а-а-а-а...

Бубен солнца кружится быстрее, и несётся в безлюдьи:

Алла-а-а-а-а-а-а...

Дочь или сын – под пятою вершин

с рожденья.

День или ночь - владенья мужчин

и пораженье.

Всадник в седло –

Горы в окно.

Голос в горсти-

Сыну расти,

Оружие битвы -

Горечь молитвы.

День прикроет глаза от молчанья слепящих небес,

Алла-а-а-а-а-а…

Бьется душа безъязыкая, бьётся под грудью…

Алла-а-а-а-а…

Кто-то землю вращает сильнее, мой голос исчез,

Алла-а-а-а-а

Бубен солнца кружится быстрее, и несётся в безлюдьи:

Алла-а-а-а-а-а-а...

22 января 2013

Есть в жизни такие возможности, за которые можно бесконечно благодарить небо. Я ни с чем не могу сравнить свое счастье, когда чувствую тихую мамину радость. Счастье от того, что я могу подать ей стакан чая, угадать ее желание, сделать что-то самое простое, покормить. Счастье- просто заботиться о родном человеке. Как часто в детстве, в молодости я оставалась один на один с беспомощностью: не знала, чем ей помочь, как помочь. Мама одна растила троих детей, нахлебалась печалей. И тем более нет большего счастья, чем видеть улыбку своих стареющих родителей и ухаживать за ними, облегчать их жизнь, угадывать их желания. Моё счастье, моя радость, моя благодарность тебе, Господи, за то, что Ты даешь мне это право и возможность- заботиться о своей матери. Вот она сидит на скамье во дворе с соседками- ходила за хлебом, угощает всех, смеется. Смотрю через окно на них, улыбаюсь вместе с ними. Ветер шумит тополиными кронами над ними, заходящее солнце благодатью ложится на листву, лица, на руки мамы - напахавшиеся за жизнь на полях, на фермах, на заводе, в доме - самые красивые руки на свете...

1 февраля 2014 г. ·

Пошла рано утром на рынок за молоком. На улице женщины в оранжевом ломают лед. Холодно, все передвигаются пробежками от помещения к помещению. А им еще ломать и ломать. Присмотрелась к лицам, и такая тоска взяла: они же все в бабушки молодым годятся, мне - в матери. Их бы сейчас на почетное место в доме, да с таким удовольствием подносить горячий чай, радовать их заботой. Мимо проковыляла собака. Присмотрелась, лапка перебитая, со следами подсохшей крови, ни на кого из снующих людей не смотрит, словно ни от кого ничего не ждет. Почему- то подумала о тех истовых «мусульманах», которые считают, что собака - нечистое животное по исламу и порой бывают жестоки по отношению к ним. Так люди боятся глядеть в глаза тем, от которых идет энергия зла: кто знает, какой ничтожный повод может взбесить их. Так и эта собака прошла, словно желая, чтобы ее не заметили. Худющая. Недавно в одной из наших газет прочла, что люди жалуются в мэрию на собак. Ну все, ждите ночных отстрелов. В городе и так собак нет, увидишь одну - радуешься, что не застрелили. И боишься за нее.

Вернулась домой. Мама в окно смотрит, переживает: голуби не прилетели. Она же их каждое утро кормит. Рано- рано. А сегодня так и не прилетели. " Не волнуйся, - успокаиваю ее, - наверное, кто- то другой покормил". Она начинает заниматься любимым делом: кипятить молоко только по тем правилам, которые она знает. Я не спрашиваю, о чем она молчит. Знаю: живя более полувека в городе, она живет воспоминаниями двадцати лет жизни в селе, и сейчас вспоминает каждую коровку, которую она кормила в молодости, каждую овечку....

Чтобы говорить с мамой

Чтобы говорить с мамой,

долго пробую свой голос.

На бодрый она ответит молчанием

и усилием отдаления,

на беспокойный - закроет глаза,

на якобы равнодушный -

отвернется к окну.

Пойду на работу -

искать новые интонации

заботы.

Я знаю:

день ответит ей обещанием

долгих молитв за четками,

и в условленное время

она омоет свои ладони

и покорно поникнет головой

над молитвенным ковриком,

чтобы беседовать с тем,

кто внимает ей много лет.

Я говорю с Ним,

как авторская ремарка в пьесе.

Пока Он понимает меня,

но мама этого не знает.

И когда я прошу её молиться меньше,

чтобы остановить головокружение,

она с еще большей силой

шепчется с Ним,

чтобы выпросить мне прощение

и потом долго молчать до следующей молитвы.

Сколько лет

я втайне хочу запретить ей молиться…

В детстве я не думала,

каково Ему это знать,

а сейчас утешаю себя тем,

что Он умеет читать между строк.

Он ведь помнит меня с детства,

когда я просыпалась под низким потолком

на деревянной тахте рядом с сестрой и братом

и, укрывшись лоскутным одеялом,

моей любимой книгой путешествий

со страхом слышала,

что мама молится опять.

Я знала, что заснуть уже невозможно

от нарастающего материнского шепота,

в который просачивается страсть,

а страсть, набирая силу,

превращается в гнев,

заглушаемый отчаянием,

и чтобы сдержать его,

она бьет себя в грудь,

и уже не может удержать руки,

простирающиеся к Небу

и требующие ответа у Того,

кто смотрит на нее с высоты

своей беспомощности или суровости.

Потом она вспомнит,

что дети спят,

а я крепко-крепко закрою глаза,

чтобы не видеть,

как с потолка осыпается глина,

удерживаемая деревянным столбом,

пригнанным мамиными ладонями.

Теперь уже я засну крепко,

потому что знаю:

дальше молитва будет тихой.

Вечером я снова пробую свой голос

чтобы говорить с мамой.

Она сурова,

и мой голос, даже самый добрый,

не сможет разгладить её морщины.

Я знаю, что она очень хочет говорить,

но я не умею правильно спрашивать

и обрекаю её на тягостное молчание и возвращение

в юность, которую она проклинает.

Чтобы не тревожить больные воспоминания,

и дать ей возможность этой желанной встречи

я задорно спрашиваю,

где она находила бОльшую радость:

в поле, у реки, у цветов,-

и встречаю её недоуменный взгляд.

Вспоминаю:

Она не любит цветы.

Не любит реки, поля, горы.

Мама вспоминает поле, чтобы рассказать,

как радостно было сажать хлеб.

Она вспоминает реки,

чтобы рассказать,

как водой из ручья омывала холку любимого телёнка.

Она вспоминает цветы,

чтобы рассказать,

как они греют ладони,

когда мягкие коровьи губы

перебирают их

и долго, медленно жуют…

Морщины теплеют,

руки быстрее перебирают четки,

и мама с гордостью рассказывает,

что у нее, единственной в селе,

никогда не умирал ни один теленок,

а молоко, которое давали её коровы,

было самым жирным,

и однажды по жалобе соседки,

недовольной её фотографией на доске почета,

пришла грозная комиссия

и подтвердила,

что жирнее и вкуснее молока,

которое дают её бурёнушки,

нет нигде…

Когда она улыбается,

я вспоминаю Бога,

и прошу прощения у Него,

что не понимаю,

что такое молитва-

бунт или смирение,

и обещаю Ему,

что больше не буду

бояться её молитв.

Он, наверное, очень терпелив.

если прощает за то,

что я в последнюю очередь вспоминаю

о тех ягнятах, телятах, барашках,

которых выходила моя мама,

не забывающая их уже более полувека

после того, как они забыли сами себя.

Чтобы говорить с мамой,

долго пробую свой голос…

12 июля 2014 г. ·

Несколько лет назад на аукционе, средства от которого шли в поддержку детей- сирот, я выкупила картину Арсена Кардашова "Молитва", на которой была изображена пожилая горянка, сидящая на крыше сельского дома и перебирающая в задумчивости четки. Она мне так напомнила мою маму и все уходящее наше старшее поколение дагестанских женщин, что я на этом аукционе потеряла над собой полный контроль. Денег у меня уже не было, потому что до этого я уже выкупила все, что там было, чтобы инициировать активность людей. Благотворительный вечер, организованный движением "Дагестан без сирот", проходил в Аварском театре, зал был полон, но люди не участвовали в торгах, потому что об аукционе никто не предупреждал, люди шли на концерт. И надо было сделать все, чтобы "процесс пошел". Стартовая цена картины - три тысячи рублей. Недалеко от меня сидел депутат городского собрания, он тоже захотел выкупить эту картину. И вот пошел торг. Я добавляю 500 рублей, он тысячу, я добавляю одну тысячу, он – три. Спрашиваю у подруги, пришедшей со мной, у Анжелы Чупановой: «Сможешь одолжить мне деньги?». У нее оказалось 20 тысяч с собой, и я продолжила битву за эту картину. И когда я поняла, что проиграю, денег нет, депутат вдруг сдался: «Я понял, что эта картина вам нужна больше. Я уступаю ее вам».

В ту ночь я несколько раз просыпалась со странным ощущением покоя и счастья, какого - то умиротворения. Взгляд падал на прислоненную к стене картину, и я понимала причину состояния и вновь засыпала с редким ощущением найденности чего- то давно потерянного и наконец обретенного. Спасибо художнику. И тому депутату тоже.

11 сентября 2014 г. ·

Я веду эти записки в соцсетях, пишу о разном. Но, оказывается, люди ждут рассказов о маме, спрашивают, почему я о ней давно не рассказываю. Иногда думаю о том, что это повседневные мелочи без занимательного сюжета, поэтому такие паузы, но продолжу, если у мамы уже столько друзей, неравнодушных читателей.

Когда я на работе, она одна дома целый день, внуки давно разъехались по разным городам. На обед я прихожу домой, чтобы следить за ее состоянием, чтобы она легче переносила долгий день одиночества. Это время совпадает со временем ее молитвы, и она оставляет двери открытыми. Сегодня я зашла, стараясь не шуметь (вчера от хлопанья двери у нее началось сердцебиение), и услышала, что она разговаривает сама с собой. Оказалось, она разговаривала со своей матерью. Моя мама почти всегда молчит, и я знаю, что она живет воспоминаниями, чаще всего о своих родителях. Я знаю все истории, которые она рассказывает о них, но делаю вид, что слышу в первый раз, потому что мама каждый раз переживает заново. Сегодня она вспомнила, как ее мать, умирая от тяжелой болезни, сказала ей, долго и любовно за ней ухаживавшей: "Когда мы встретимся после смерти и ты предстанешь перед Всевышним, я выйду навстречу тебе и буду громко кричать, умолять Его, чтобы он отправил тебя в рай". И мама заплакала. Она всегда плачет, когда вспоминает эти слова. Наверное, она сегодня ей отвечала, когда я вошла в дом. Я сказала ей: "Мама, в фейсбуке* за тобой соскучились. Давай я тебя сфотографирую". Она улыбнулась, но пока я настраивала свой айпад, улыбка почти растаяла. Но она была для вас.

* фейсбук Facebook и Meta принадлежат компании Meta, признанной экстремистской и запрещённой на территории РФ

1 1 сентября 2014 г. ·

Почитала маме ваши добрые пожелания. У нее так поднялось настроение, что она спела мне песни, которые пела в селе в молодости.

Из песен моей мамы в молодости

Я б от моря слез не скрыла

На высоком берегу,

Если б радостью поила

Сердце давнему врагу.

Я бы слезы не жалела,

Если б знала, что слеза

Соль морскую одолела,

Превратилась в жемчуга.

Я бы слезы не скрывала,

Если б знала, что слезу

Море сразу возвращало,

Превращая в бирюзу.

Я бы слезы раздарила,

Как добро в последний час,

Если б море превратило

Слезы жаркие в алмаз.

Был бы мастер ты искусный,

Собрала б богатства я,

Превратила слезы в бусы,

Боль находки затая.

Бьется Каспий разъяренно,

В брызгах росных небеса.

Я была б тебе покорной,

Если б сбылись чудеса

Уходя спать, вспомнила один эпизод из своей молодости и сказала: «Человека, который говорит правду в лицо, не любят люди, но любит Бог. Выбирай, чья любовь тебе дороже». Наверное, она знает о моем противостоянии с Рамазаном Абдулатиповым, главой республики, хотя я ей ничего не рассказывала. Иначе откуда такое точное попадание?

Шейх

Мой будущий отец Шейх

родился в этих горах,

но день его рождения не известен никому,

потому что он определялся по времени

поклонения земле, принимающей семя

или возвращающей его плоды.

Тогда не было деления мужчин

на мальчиков, юношей и зрелых джигитов.

Натянутая тетива их тел

была облечена в черкески,

кинжалы самых бедных горцев

были дороже всего, чем они владели,

а их чёрные папахи бросали вызов облакам.

Когда время пришло в горы,

черкески стали исчезать,

кинжалы, призванные защищать честь

и напоминать о цене слова и поступка,

оказались врагом цивилизации,

признающей силу безликих

или право пальца на кнопке чемоданчика,

право тех, кто прячется за силой бомб,

разрывающих чрево земли,

или сдувающих жизнь с планеты

невидимым ветром, выпущенным из пробирок..

Люди благоразумно подчинились времени,

но Шейх был упрям до безумия,

как считали люди,

поэтому он никогда не расставался

с черкеской, кинжалом и белой папахой,

по которой его все узнавали.

Он часто уходил выше гор,

потому что его гордыня не позволяла наклониться к земле,

чтобы вспахать ее.

Он выбрал себе ремесло царей

и пас овец в небесных облаках,

шагая с посохом по краю бездн,

которым он был так же предан,

как своим отарам и облакам.

Когда время несколько раз вынуждало его

спуститься в село,

из-за неумения быть другим

он попадал за решётку,

и незнание русского языка

и неукротимый нрав

оставляли его там надолго.

Там он томился много лет,

увезенный в город за пределами Кавказа,

но никогда за все те годы

его душа не смогла научиться

ломать себе хребет,

а если его ломали другим,

он разбивал вдребезги зло

и потому до смертного часа

оставался на плоской и лысой земле,

загнанной в клетку.

От рождения и до поздних седин

его не было в моей жизни.

Но теперь, когда проводы братьев

ведут меня к родовому кладбищу в Убра,

я всё чаще вижу в обители Вечности

над вершинами Турчидага

всадника в белой папахе,

проплывающего за тонкорунными облаками.

Его хладное от снегов тело звенит, как тетива,

его преданный конь так же не касается земли,

его снежная бурка летит над руинами Убра,

которое, как бы ни старалось,

не смеет разрушить время.

Когда я,

обласканная в городе временем,

встречаю людей, не помнящих вершины Дома

и облюбовавших серпентарий,

я с удивлением чувствую,

как во мне просыпается неведомая сила,

опасная для меня самой,

и когда я пытаюсь подавить ее,

подняв глаза к небесам,

тень вечного всадника

в белой папахе

напоминает мне

Имя моего отца

и не оставляет пути к отступлению.

7 октября 2014 г. ·

·

Мама остается той же мамой независимо от того, легче ей живется или тяжелее. Когда мы были маленькими (а нас было трое, жили на съёмной квартире, если так можно назвать сарай, мама воспитывала нас одна на самую маленькую зарплату советских времен - 60 рублей на руки), она всегда старалась нас чем - то побаловать. И не имело значения, одна это конфетка, которой её угостили на работе, или килограмм. Одну конфетку она приносила домой и делила на троих. Я удивлялась: такую малость, вкус которой дети не успеют даже почувствовать, почему бы самой не съесть? Но она никогда не могла есть что- либо, хоть одну ягодку винограда, если не могла разделить с детьми. Думаете, она изменилась? Мы давно поседели, но она по- прежнему ничего не может есть, пока не увидит, что я тоже начну ужинать. Я часто задерживаюсь на работе, прихожу к девяти, и только тут до меня доходит, что мама ничего не ела- все нетронуто. Я ворчу, выговариваю, но бесполезно. Всё повторяется. Не могу понять, как можно не есть, когда ты голоден, все лежит перед тобой на столе- просто протяни руку. А она не может, никак не может. Пока не увидит, что я тоже разделю с ней кусок хлеба, какой Бог послал. Вот такая она, моя сельская мама. Полвека в городе, а она все та же горянка, с теми же своими представлениями о должном, моя мама, наша бабушка Ажай

9 мая 2015

У меня в руках документ из архива: скольких же людей накормила моя мама, работая почти ребенком в колхозе, сколько хлебов взрастила, сколько коровушек и ягнят холила! Она гордится тем, что ее, ученицу 4 класса сельской школы, водили по всем классам в школе и рассказывали о ее трудовых достижениях, а фото не сходило с доски почета. Уже много лет она получает юбилейные медали и письма от президентов. Я знаю, что в глубине души ей всегда хочется более весомого внимания, например, прибавки к пенсии, но она это не скажет. В молодости, получая бесконечные грамоты на работе, она ворчала: "Лучше бы деньги дали". "Мама, что бы ты сказала В. Путину, если бы могла лично получить от него поздравление?"- спрашиваю. Она смеётся: "Ничего". - "Совсем -совсем ничего?" -"Сказала бы что-то, но стыдно: подумает, что я нищая", - смеется. "Правильно", - соглашаюсь с ней и думаю, вот нашел бы В. Путин управу на обнаглевшие службы ЖКХ, это был бы лучший подарок ветеранам. Моя мама живет со мной уже почти 10 лет, но в ее пустом доме (хибарке) долги за газ и свет начисляются по сей день, как за шамаханский дворец. А чтобы доказать, что она там не живет, надо еще одну жизнь прожить. Так что, мама, жить в этой стране надо долго, чтобы все успеть сделать! Будь :)

Бабушка Ажай и бабочки

У бабули моей был ягненок

белый - белый,

ножки дрожали в копытцах,

он только на ручках молчал.

Еще у нее был козленок,

был у нее теленок,

и жил за горой волчонок,

наверное, серый - серый,

и он за ягненком,

козленком,

теленком

очень скучал

Бабуля уехала в город

и стала большая - большая,

а в городе только собаки

и кошки на окнах спят.

И нет у нее ягненка,

и нет у нее козленка,

и нет у нее телят.

С тех пор я ее утешаю,

всегда ей рисую ягненка,

козленка,

гусенка

и много желтых цыплят

Она картинки листает,

а день за окном - серый - серый,

она никогда не плачет

и молча смотрит в окно.

Я ей включу телевизор,

мы будем ждать Дерметхана*.

Он нам, конечно, покажет

козленка,

ягненка,

теленка,

цыпленка,

и это еще не все

Бабуля им травку подбросит,

подходит к ним близко-близко,

и шепчет слова,

и просит,

чтоб к ней подошла Корова.

И блеет ягненок белый,

и скачет козленок серый,

ну, а гусенок вредный

мимо бежит в луга.

И вот выходит Корова

и просит протяжно что-то,

и так головой качает,

шершавыми тычет губами,

бабулины руки ищет…

Глаза у нее в ресницах

летают и рвутся, как птицы,

И их догоняет мама, -

она совсем не бабуля,

и даже, может, девчонка -

они теперь бабочки в поле,

а я догоняю их….

Куда-то исчезли ягнята,

козлята,

телята,

гусята.

Бабуля зачем-то плачет -

значит, ей хорошо.

Я ей нарисую небо,

в котором луга и травы,

там будет гулять Корова -

Ее Дерметхан

- я знаю -

для бабушки бережет.

И завтра мы включим кнопку,

и снова уедем в горы,

и будет ягненок - белый,

козленок, конечно, - серый,

гусенок поманит лапкой,

теленок пойдет за травкой,

волчонок будет скучать.

И вот

...выйдет Корова навстречу

с печалью на длинных ресницах,

и бабочки будут кружиться

над радостью белой-белой…

Пожалуйста, нас не ловите,

мы сами вернемся домой.

________________

Дерметхан Джаватханов - автор телерепортажей о жизни села на дагестанском телевидении

10 января 2016 г. ·

"Сегодня сентябрь?" - спрашивает у меня мама. Вчера, увидев папину фотографию, удивленно спросила: "А кто это?" Потом удивлялась еще больше. Мама сейчас все время вспоминает детство военных лет и говорит, что люди были добры и веселы, несмотря на трудности. Она поёт мне юмористические частушки о сельчанах, которые они же сами и складывали, и вспоминает всех поименно. Да, о сентябре. Сегодня у мамы день рождения, 82 года, но она либо о нём не помнит, либо уверят, что этот день прошел 10 декабря (ей меняли дату рождения по документам после архивных разысканий), но всегда категорически запрещает его отмечать, отмахиваясь от всех уговоров. С днем рождения, душа моя!

Из матушкиных снов

По кругу чётки сыплются из рук,

Задремлет мать, зерно перебирая.

А там все тот же бесконечный круг

И сонм теней от ада и до рая.

Спросила мать у старого Гаджи,

Что двадцать лет назад оставил землю:

«Где там мой брат ушедший, расскажи -

Твоим словам, пусть издали, я внемлю.

Не отвергай, мулла, моих речей,

И не смотри, что я простоволоса».

И глухо отвечал усопший ей:

«Ко мне еще не кончились вопросы».

11 февраля 2016 г. ·

Пришла домой, а дверь открыта. Мама не заперла, ждет меня. Мой приход не заметила. Стоит к мне спиной и смотрит в окно. Она любит смотреть за окно. Я хотела окликнуть, но замерла: мама вдруг запела, не зная, что кто-то есть в доме. Оказывается, у нее лиричный, молодой голос. Я прислушивалась, как могла. Но половину слов не поняла-в такие минуты я особенно досадую на свое незнание родного языка. Это была песня -диалог девушки и юноши. Примерно так:

- К твоей груди (дословно "сердцу из мяса") я поднесу тупанча (оружие)

Ощутишь ли ты укол в сердце?

Что тебе сказала твоя мать,

Почему ты меня оставил?

- Что мне сказала мать,

я и сам знаю.

Нет у нее богатства- сказала она,-

Не бери ее, сказала.

-Для чего нужно богатство?

Глупая у тебя мать.

У всадника разве нет коня?

У коня разве нет удил?

Наверное, я много тут соврала со своим переводом, но приблизительно так. Когда я ее окликнула, она смутилась и стала смеяться. И я тоже вместе с ней. И было нам хорошо

21 марта 2016 г. ·

Сколько воспоминаний связано со временем, когда весенний праздник Навруз-байрам отмечали всем селом и в каждой семье, сколько хлебов посадили и вырастили ее руки, сколько людей она умела накормить и поддержать при своей непростой жизни. Моя подруга принесла ей барт- хлеб, выпекаемый в день весеннего равноденствия, этот вкусный привет вызвал у нее свои воспоминания....

Из маминых снов...

Они опять возьмут меня в кольцо-

Громады, от рождения немые,

Приучена не поднимать лицо,

Зачем я к ним сама иду впервые?

Но кто ломает горные хребты,

Выравнивая пропасти Дарьяла?

Ведь не было затмения луны,

И солнце путь еще не изменяло.

Зачем, пройдя сквозь камни и пустОты,

Через майдан ведет меня трава,

Когда дымят, сползая вниз, высоты,

И твердь земли темнеет, как вдова?

И я стою под деревом ненастным

И говорю кому-то, говорю:

Пусть жизнь была - из кротости - напрасной,

Пусть я себя за многое корю,

Пусть Ты меня послал для испытаний,

Пусть отдал мир мужчинам на убой,

Ты не услышишь ни моих стенаний,

Упреков, просьб – ведомая Тобой,

Я говорю: кормила всех с ладони,

Растила хлеб на камне, на песке.

Поила всех, и никогда – запомни-

В беде ли, в прозябании, в тоске -

Перед чужим порогом не стояла,

И не просила хлеба никогда…

И вдруг я осеклась и замолчала.

Шел мимо старец в белом… Борода,

Ступни босые… Посох… Следом – мальчик…

И я стою под деревом зеленым…

И сорок дней осталось до войны,

Но почему мне этого так мало?

Ведь не было затмения луны,

И солнце путь еще не изменяло.

И почему в долины сходят горы,

И у кого прощения просить?

…Пусть обещают голуби опору –

Путь над Сиратом крыльями мостить,

Мне сорок дней осталось до дождя.

Возьмут меня в кольцо родные лица.

Идут вдоль неба старец и дитя,

И сходят горы – с травами проститься

9 апреля 2016 г.

Мама сегодня сторонится меня. Я знаю, почему. Тайком плачет, значит. Завтра 22 года со дня гибели её брата, Кушиева Ахмеда. Сбила иномарка в Махачкале, мчавшаяся на бешеной скорости. Так и не нашли, кто. Предполагают, что намеренно сбили: был он человек принципиальный, отстаивал разворовываемое государственное добро в уничтожаемых колхозах. Талантливый инженер, красивый и мужественный человек. Работал в Тольятти на знаменитом автомобильном заводе. Приехал домой в начале 70-х на своем автомобиле, и я, еще девочка, не понимала, почему все смотрят на машину. Потом узнала: это была первая в Дагестане машина "Жигули". Дядя мне казался очень взрослым. А сейчас думаю: 57 лет - разве это возраст для мужчины?

23 мая 2016 г.

Сколько себя помню, мама всегда молилась. Не нужно ей было для этого ни разрешения свыше, ни моды на веру, ни авторитетного примера. Удивительная укорененность нравственного и религиозного чувства. Никогда не уговаривала и не требовала этого же от меня, не советовала, чтобы я молилась, хотя очень этого хотела, думаю. Никогда не противопоставляла религии, и даже когда моя дочь поставила под сомнение допустимость того, что подруга - христианка перекрестила ее на дорогу, заметила: "Бог един". А сегодня она особенно долго молилась и вдруг заплакала, и попросила, чтобы я начала молиться: великие муки ожидают на том свете тех, кто не молился, сказала она, и я поняла, что ее всегда пугали мысли о том, что ждет ее детей в другой жизни. Наверное, из-за этого она так истово молится всю жизнь, думая не о себе, а о детях, вымаливая нам если не прощение, то облегчение.

Современные блюстители веры, не успев приобщиться к ней толком, начинают сразу всех поучать и обвинять, даже угрожать, а наше старшее поколение не навязывало, не принуждало, не угрожало- терпеливо надеялось и молилось... Поэтому я верю вере старших, вере наших родителей, а не новообращенным, низводящим веру до своего уровня.

О молитвах и не только

Если перевести название лакского села Лак1ир

на русский язык,

от него ничего не останется.

Надо выбрать между «к» и «х».

И то, и другое бесхребетно

и гладко до неприличия.

Звук теряет степень сопротивления

и мощь преодоления.

Согласные кавказских языков

знают силу смыкания и разъединения,

рождающихся из самых недр гортани,

помнящей силу первозданности,

которую иногда называют дикостью,

забывая родовые муки своей праматери.

Сорок лет тому назад

мы приехали в Лак1ир на свадьбу.

Жених и невеста жили в городе,

но из уважения к матери жениха играли свадьбу в селе.

Залму никогда не покидала свой дом,

расположенный в пчелиных сотах древнего Лак1ира,

проводившего жизнь наедине с небом

на вершине пустынных гор,

куда не могли дотянуться самые надменные и суровые скалы.

У меня остались в памяти глиняные улочки,

холодные родники на каждом шагу,

густая сметана в соседском доме,

где мы ночевали,

и шумный отряд сторонников жениха

с красным флагом

под палящим августовским солнцем

в поисках спрятанной невесты.

Десять лет тому назад

ослабевшую Залму увезли в город к сыну:

она была последней жительницей села,

не желавшей идти на поклон к городу.

Каждую субботу ее сын в течение десятилетий

ездил проведать ее

по дорогам, похожим на западню.

Моя сестра молилась двое суток

в ожидании возвращения мужа

и поседела от страха за его жизнь раньше, чем старая Залму.

К счастью, ущелья, пропасти и обвалы,

иногда охотящиеся за телами отчаянных горцев,

были милосердны к нему.

Молчаливая и суровая Залму

не выдержала разлуки с небом

и угасла через несколько дней.

Сегодня уже многие матери,

родившиеся в тридцатые годы,

покинули свои скудные сакли

и поселились в больших и уютных домах сыновей,

желающих облегчить им жизнь,

а матери решили уберечь сыновей от лишних путешествий в горы.

Их черные платки,

глубокие морщины

и долгое молчание за чётками

странно контрастируют

с модными прическами невесток,

их европейскими нарядами

и с хиджабами внучек,

выгодно оттеняющими их белые лица,

подчеркнуто черные глаза и юную грацию.

Были ли дагестанцы арабами -

вот вопрос, над которым мало кто задумывается.

А пока многие матери и отцы

в тревоге отсылают своих детей на чужбину,

не зная, что их ждет на родине завтра.

Они уехали бы и сами,

покинув отчую землю,

но их держат старики- родители,

которые умрут в дороге раньше,

чем в ожидании смерти у себя дома.

Я знаю, о чем молчат старики и их дети сегодня.

До тех пор, пока живы старики,

дети не бросят свою землю.

Но решение принято,

и о нем все боятся говорить вслух,

дети - чтобы дать спокойно умереть родителям,

родители- чтобы не потерять почву под ногами.

Дети стали больше молиться, меньше слушать родителей

и чаще говорить, что рай – под ногами матерей.

Старики сохранили молитвы,

которые передавали им предки,

но не могут понять,

почему молитвы одних детей пугают их,

а молитв других - не хватает,

и почему спокойнее рядом с теми,

кто пока еще не молится,

хотя и хранит Бога в своей душе.

Я уже ничего не понимаю в чужих молитвах,

но слышу, как сквозь голоса и шепот моих соотечественников,

уходящих все дальше от отечества,

пробивается неукротимое молчание старинных сел,

гортанные названия которых обещают небу

непреодолимость стремления

к высоте истины.

А земля, знающая, что дни ее сочтены

последним вздохом стареющих матерей,

посыпает пеплом свои седины

над четками перебираемых имён.

Не знаю, кстати ли,

но вспомнила:

Залму похоронена в родном селении,

и её сын по-прежнему отправляется в горы,

чтобы встретиться с ней.

Пусть он думает,

что хранит ее память.

Земля -то знает,

как материнство становится родиной.

8 марта 2017 г. ·

Она чаще всего бывает одна, наедине со своими мыслями. Я то на работе, то в соседней комнате со своими бумагами и книгами. Мы перекидываемся бытовыми фразами. Более длительный разговор всегда выходит на ее воспоминания о прошлом. Она помнит чаще всего печальное, и я стараюсь уходить от прошлого в разговоре с ней. Тем более мама вспоминает всегда одно и то же. И искренне удивляется и даже огорчается, когда я ей говорю: «Ты уже это мне много раз рассказывала». И иногда досказываю за нее. Она осекается и замолкает.

Мне казалось, что я правильно делаю: оберегаю ее от переживаний. Но сегодня зашла в комнату, когда она стояла спиной ко мне, у окна, как обычно. Мама не почувствовала, что не одна, о чем-то шептала. Я сначала не прислушалась, думая, что она молится про себя по привычке разговаривать с Ним даже когда не время молитвы. Но в этот раз мама как-то особенно жарко, даже исступленно, шептала, и я невольно прислушалась. Она говорила как будто бы собеседнику, хотя никого рядом не было. Это монолог, который я слышала от нее сотни раз, но она всегда шепчет с таким жаром, как в первый раз. О том, как в детстве, когда ей было лет пять, отец подозвал ее и старшую сестру и спросил у них: "Если бы вам чужой человек предложил новое платье в подарок, а я – старую ветошь, какой бы подарок вы выбрали?" - «Я ответила: «Конечно, старое платье от тебя дороже, чем новое от чужого человека», а сестра сказала: «А я бы выбрала новое от чужого». И отец обнял меня и сказал, что это и есть настоящая любовь». И тут мама всегда начинает плакать. Вот и сейчас. Непостижимо, как можно так бесконечно переживать какое-то событие из прошлого…. И я как никогда поняла: то, что мне кажется нормой – эмоциональная притупленность переживаний со временем- может быть, есть ущербность. А самое главное, я поняла, как она одинока в своем желании высказывать и вновь и вновь переживать давно ушедшие события. Я подошла к ней и обняла ее за плечи: "Расскажи мне еще раз, мама..."

Я все-таки спросила, почему она вспоминает эту историю с отцом, другую историю со своей мамой. Одни и те же истории, которые она вспоминает со слезами. О том, как умирала ее мать: «Я стирала белье во дворе. Она лежала на тахте у окна и смотрела во двор, в сад. Потом подозвала меня и сказала: «Когда придет время и Всевышний призовет тебя в тот мир, где я уже буду тебя ждать, я выйду на майдан и буду плакать и кричать, чтобы Он отправил тебя в рай, потому что ты так ухаживаешь за мной, как никто. У меня есть еще дети, но только ты рядом со мной в это время…»

И мама опять начинает плакать… Она говорит, что в последнее время вспоминает только родителей, и эти воспоминания об отце, которого она почти не помнит (он рано умер) и о матери такие живые и такие острые, что разрывают ее душу, и ничего нет более горького и печального, более важного, чем эти воспоминания … Время не уносит воспоминания, а погружает в них вновь и вновь, чтобы тоска по ушедшим родителям становилась виной и не давала остыть жизни, угасающей в ней самой с каждым днем. И я думаю, может, эти воспоминания как раз - таки и продлевают ей жизнь … Может, так ушедшие родители до нашего последнего часа оберегают наш каждый вздох на земле…. И может, очень важно перед своей совестью и чем-то иным помнить, как ты смог когда-то порадовать своих родителей...

С праздником, моя дорогая мама, говорю я ей, обнимая ее за плечи. Она что-то снова шепчет, глядя в окно, и тени уходящего дня прячут от меня ее лицо.

Имя родины

Искала имя родины…Чужая,

Смотрела на витрины, где горой,

Пустые полки глянцем украшая,

О ней лежали книги. Мишурой

Зазывный рай на торжище кичится,

А я ищу вокруг мужские лица:

Кто здесь отец, кто сын и кто герой?

И что им – дом? И что – за их спиной?

О, как они сильны, отбрасывая прочь

Мои сомнения, вопросы и надежды!

И, верно, правы: кто я им: не дочь,

И не жена, - и что моя мятежность?

Они меня сестрой не назовут.

Им, может, имя матери знакомо?

Они ее в лицо не узнают,

Хотя на ней построили хоромы.

Искала имя родины… Напрасно

Как тень, я обходила города.

Сама к себе как будто непричастна,

Шла лиц живых чужая череда.

Закрытые, открытые – неважно,

С бородкой или без - в том нет греха,

Когда душа без памяти, глуха

К могилам прадедов и к их небесным стражам.

О, как тоска брала меня за горло

Там, где от встреч - полшага до разлук,

Чтоб словом я не выдала ни звук,

ни речь, ни млечный материнский говор:

- Не смей их звать - они тебя найдут.

Искала имя родины… Устала.

Под тенью неба высоко легла.

Мне больше не дано начать сначала,

Шумит ковыль. Я буду, есть, была.

Уходит ветер в горные лощины,

Сквозь морок дней пробьется спелый колос,

И я увижу теплые морщины,

Услышу мамин долетевший голос

И вспомню:

Как много раз при жизни обещала

В мой судный день придти,

Заступницей назваться,

И милости господней умолять.

О, как она любовно окликала,

Как умоляла ангелов спасти

От преисподней

И как боялась снова потерять…

Искала имя родины…Нашла…

Оно в морщинах материнской боли….

И тени отступили от меня.

Я шла на зов, и мама шла по полю…

В сиянье дня рассеялся туман,

И не было прекраснее начала,

И вслед, как сын, смотрел мне Дагестан,

И вновь, как сына, жизнь его встречала.

5 мая 2017г.

Только сейчас вспомнила, что я уже две недели как не выполнила данное маме обещание купить пшеницу для голубей. Она не напоминает, думая, что я очень занята, а я просто забыла. А для нее один день без кормления голубей — это такое чувство вины... Мама у меня очень деликатная, всегда боится обременять чем-то, сказать о своих желаниях. У нее замучаешься спрашивать, что она хотела бы поесть. "То же, что и ты", -настойчиво повторяет она. Выбор для нее мучителен. Она все решает, что для меня могло бы быть легче, и так и не может сказать о своих желаниях. Единственное, что она не скрывает, свою любовь к пряникам. Дитя войны, она любит сладкое, но и то не попросит, не признается. Странный человек, который никогда ничего для себя не умеет просить, не позволяет себе высказать самые простые желания. Уходя на работу, я знаю, что ближе к трём надо быть дома, потому что это тот верхний предел, который она может выдержать, подавляя наступающее сердцебиение и страх перед ним, давлением, озноб, слабость, затуманивание сознания. Страх усиливает проявления этого состояния, поэтому я уже за минуту до звонка вызываю такси и экономлю время, хотя бы на 15 минут раньше приехать домой. Я уже, как мне посоветовали друзья, сама закрываю и отпираю двери, чтобы ей не приходилось это делать. Вдруг не сможет открыть? Уже открывая дверь, я слышу ее радостный голос: "Ты слышала, как я тебя зову?" - "Нет", - отвечаю. - "Я смотрю в окно и зову тебя:"Мияяясаааат.... Ты слышишь меняяяяя?" Так она начинает меня звать ближе к обеду, глядя в окно, когда время ожидания кажется невыносимо долгим. Как-то я подслушала, незаметно войдя, как она поет. При мне не поет. Жаль. Теперь я знаю, что она зовёт меня, и уже за час до конца урока чувствую нервозное волнение. Я представляю, как она стоит в полусумраке окна (не любит включать свет) и, наверное, без меня позволяет себе и вслух сама с собой поговорить, и поплакать, и попеть. Я ничем ее не ограничиваю, но есть у нее свои запреты на жизнь внутреннюю и внешнюю, даже в кругу самых близких. Сейчас она призналась, например, что зовёт меня и говорит со мной, пока я не вернусь с работы. Она уже может поделиться хотя бы одним этим своим чувством. Месяца два как она выдала еще свое тайное чувство. Есть у неё теперь такая наивная и смешная игра: спрашивать у меня с улыбкой: "А скажи-ка, Миясат, кто тебя родил?" Я обнимаю ее: "Конечно, ты, ты, моя самая замечательная мама". Смеется, как ребёнок.

Множество книг в доме и моя страсть сидеть с ними ей кажется признаком Бог знает какого ума, и так она втайне чувствует свою гордость за причастность к моему миру, хоть и недоступному для неё, но всё равно имеющего к ней отношение. Мамина улыбка и смех... Как мало нужно, чтобы чувствовать счастье: знать, что твои родные люди как-то защищены и ты можешь для них что-то сделать.

Мама все чаще звонит мне во время уроков, ей чаще становится и плохо, и страшно, и я не знаю, как быть, когда уроки ещё не закончены. Подбадриваю голосом, обманываю, говорю, что буду вот-вот, совсем скоро. Школьники, мои ученики, такие чудные, замирают сразу (на мамин звонок я отвечаю сразу, даже если урок) и я чувствую, как они тоже сопереживают. Мамино состояние - самое важное на свете, они это понимают. А я уже научилась, что бы ни делала, чем бы ни занималась, слышать через расстояние мамин голос: "Мияяяясааааат......" Иногда ночью просыпаешься от ощущения, что она зовёт, прислушиваешься к её дыханию. Или в городе днём внезапно зазвучит её голос, опять слышу зов. Вспоминаю, как одна знакомая как-то сказала, что пока мы прислушиваемся к своим родителям, думаем о них, мы словно бы держим нить ее судьбы в руках. Если мы забудемся или отдадим на голос провидения, поручим ее кому-то другому, мы оборвём эту нить, и тогда происходит непоправимое. Я очень боюсь эту ниточку потерять даже во сне. Пусть Бог хранит за нас, если мы на время забыли, потому что нет ничего крепче и сильней этой невидимой нити, на которой держится время жизни наших мам, наших родителей.

9 мая 2017 г. ·

Мама, стоя у дома, провожает парад. Это по улице Магомеда Гаджиева. Пришла счастливая с букетом сирени от милой девушки, которая узнала её, читает меня в соцсетях. Посидела мама дома две минуты, с наслаждением вдыхая аромат, потом говорит: "Пойду-ка я еще раз. За цветами».

2 июня 2017 г.

Она ждет каждый новый день, потому что время молитв и время кормления птиц — это самое главное в её жизни. Птицы встречают её каждое утро шумным трепетом. Потом она днём сидит на лавочке и смотрит за птицами, а они приглядывают за ней. А вчера один из голубей залетел следом за ней в подъезд, и видно было, что не случайно. Попыток выбраться на волю - никаких. Но и в руки никому не давался. Мы не стали его тревожить, хотя он явно слабел. Когда мама вышла на лестничную площадку, он ткнулся ей в ноги и как будто просил взять на руки. Мама с радостью понесла его в комнату и стала кормить зёрнышками. А я смотрела и видела, что глаза голубя подергиваются сизой дымкой и он на глазах угасает. Мама не сразу поняла, что он умер. Что-то ему шептала, и мне казалось, что он уходил из этого мира без того страха, который загнал его в жилище человека. Вынося его ещё тепленькое тельце из комнаты, я тоже нашёптывала ему какую-то колыбельную и думала, есть ли у птиц свой обряд прощания. Какая материальная сила - душа.

5 октября 2017 г. ·

Что такое для вас проводы? Для мамы это особенный ритуал. Раньше она так провожала из дома только тогда, когда мы уезжали в другой город: у входной двери полное ведро воды, вдоль стены от порога посыпана мука, как белая заградительная полоса, сама она стоит наготове- в одной руке бумажная денежка- на дорогу, в другой- большая кружка с водой, которую она выливает вслед, читая молитву при этом. Было неловко перед соседями из-за этого ритуала, и мы торопились быстрее уехать, уйти, чтобы никто не видел мамины истовые проводы. Может, кто-то и забывает о тех, кто закрыл за собой дверь, а мама только и начинает вести с небесами жаркий разговор, и молитвы ее длятся и день, и ночь, поэтому мы сразу звоним и сообщаем, что долетели. Пусть отдохнёт от своей вахты оберега.

Проходят десятилетия, мама многое забывает, многое не может, но, когда она провожает меня или других членов семьи из дома, кажется, что вся её энергия именно в этот момент прямо физически сгущается и вибрирует так, что остается смиренно всё принимать. Мы уже не ропщем, не стесняемся, а понимаем, что есть в этом ритуале то, перед чем надо просто молчать. Уже много лет она каждое утро, в каком бы состоянии ни была, идет сама к двери и провожает. Муку она уже не посыпает, а ведро с водой - обязательно. И как бы тщедушно она ни выглядела и как бы вы ни торопились увернуться, быстрее сбежать по лестнице, но будьте уверены, большая металлическая кружка с водой настигнет вас и окатит ливнем. Не символически вслед плеснет, а окатит -будь здоров. И куда девается кротость? С беспощадностью ритуала и я, и дети смирились, превратив как будто бы нелепую процедуру в азартную игру-увёртку. Не часто все же приходится в другие города летать.

А вот меня на работу и дочку в школу каждое утро она тоже так провожает, как будто на войну. Дверь должна открыть сама, долго стоять на пороге и читать громким шёпотом молитвы мне и внучке. Уговаривать закрыть дверь бесполезно. Не знаю, как долго, но, кажется, уйдя и за километр, слышишь её жаркий молитвенный шепот. Знаю, что она теперь уже стоит у окна и будет долго стоять и, пока возможно, провожать глазами, беседовать со своим вечным Собеседником еще долго-долго. Сейчас она не может долго сама оставаться одна: не может зажечь газ, нагреть себе еду, поэтому пока я не приду, она будет голодна, но ни за что не признается. И я бегу сразу, потому что чувствую издалека, как она беспокоится, как исчезает запас ее прочности ожидания и ей становится страшно: вдруг начнется аритмия, вдруг бесконтрольно поднимется давление, вдруг сознание начнет исчезать и успеет ли она позвонить и сказать, что ей плохо, и она старается дойти как-то до входной двери, чтобы успеть оставить её открытой. Маме, как ребенку, нужно чувство защищенности, оно рождается от сознания, что вот-вот я вернусь, и можно потерпеть и дождаться, а там вздохнуть с облегчением. Завтра снова проводит так же истово, а потом будет считать минуты и пережидать часы до того, как раздастся знакомый стук в дверь. А я с той стороны двери всегда со страхом прислушиваюсь к звукам и шорохам: главное, чтобы они раздались. Иногда страшно, когда долго дверь не открывается, когда мама не откликается. Еле удерживаю себя от желания трясти дверь, громко-громко забарабанить, - вдруг она спит и я её напугаю? Но когда стучишь, и секунды томительно идут, а за дверью - ни звука, сердце перестает биться и кажется, весь мир замер. И когда в этом бесконечном ожидании вдруг раздается тихий шорох и слышится мамин голос за дверью, мир приходит в привычное движение, жизнь, зависшая над пустотой, облегченно качнется маятником, и ты понимаешь, что нет большего счастья, чем услышать за дверью слабый голос мамы. Потом она будет заразительно смяться, когда войдешь: "Муси ("золото"), ты пришла?" Расскажет мне, как она покормила птиц, какие новости рассказали ей соседи на лавочке, а я начну звенеть чашками и понесу ей любимый горячий суп, стакан чая и буду испытывать блаженство от счастья кормить маму - это такая радость.... А завтра утром она снова будет стоять в дверях и долго шептать что-то вслед, я буду мчаться домой после работы и замирать у двери в ожидании её шагов и звуков голоса, облегчённо вздыхать и благодарить Бога за счастье, которое есть. И пусть оно длится у всех, здоровья нашим родителям, и пусть их молитвы очищают наши души.

***

А сережки-ягодки у виска качаются,

Вишня - не черешня, так себе, - капель…

Веточка без ягодки не растет, а мается,

А цветочек ранний сторожит апрель.

А шестнадцать - мало, а пятнадцать – много,

Ветер задевает вешние цветы,

Лепестками гордо вздрогнет недотрога -

Март смеется синью звонкой высоты.

А сережки-ягодки спрячутся в ладошки,

Платьице - к коленке, косы – за плечо,

И тревожно травы машут вдоль дорожки,

Вслед молитвы бабушка шепчет горячо…

А шестнадцать – страшно, а пятнадцать – смело,

Оглянуться некогда, сторожат года.

Сыплет день цветами и черешней белой,

Терпкой вишней тает мамина судьба…

11 февраля 2018 г.

Проснулась сегодня, а мама горько плачет. Оказывается, впервые в жизни она проспала утреннюю молитву. Всю ночь не могла заснуть от болей в суставах и, надо же, утром забылась и не проснулась вовремя. Утешала её, что Бог все понимает, прощает, но не убедила. В делах молитвы Он милосерднее к ней, чем она к себе, наверное.

Как Он терпелив

Над странной загадкой села

я бьюсь уже много лет.

Мы покинули горы,

когда мне было пять,

а маме около тридцати.

Ей было более восьмидесяти,

когда за ней пришли тени ее родителей.

Все эти годы мы счастливо жили вместе

в абсолютно параллельных мирах.

Она говорила только на лакском языке,

слушала народные песни с таким же трепетом,

с каким прикасалась к страницам Корана,

каждый четверг пекла лепешки,

чтобы накормить души ушедших,

и несколько раз в день после трапезы

долго называла, склонившись над ладонями,

имена ближних и дальних,

передавая им частицу и запах еды.

Мир мамы мне казался архаичным,

но вполне органичным для нее.

Я же говорила только на русском языке,

слушала Моцарта и Баха,

жила судьбами героев русской литературы,

не умела готовить лепешки

и не знала имен,

которые перебирала моя мама,

склонившись над четками своих молитв.

Она никогда не пыталась меня изменить,

а умирая, попросила об одном:

беречь хлеб.

После ее ухода я каждый четверг

пеку лепешки.

Правда, они еще не настолько хороши,

чтобы я могла раздавать их соседям,

но у меня есть время научиться.

Я поминаю ее имя,

смазывая горячую лепешку маслом,

и вдруг спохватываюсь:

как же она сможет утолить голод перед теми,

кто ее встретил после долгого ожидания?

И я поминаю ее маму, отца,

а ведь у них свои родители!

Я с трудом припоминаю их имена,

но с каждым последующим поминанием

сквозь цемент памяти

пробиваются новые и новые тени,

и я понимаю, что маме не будет там покоя,

пока я не вспомню имена всех, кто на том берегу.

А однажды меня как ударило током:

я ощутила дыхание тени своего отца

и его горечь.

Я помянула Шейха-

то, что он не существовал с детства в моем воображении,

не значило, что его можно обделить.

А вслед за отцом склонили головы тени его братьев,

и с каждым разом число теней росло,

а память не зная устали

поднимала надгробные плиты тех,

кто был стерт из моей жизни еще в младенчестве.

Так моя жизнь с каждым днем наполнялась новыми именами.

Истлевшим именам,

вызванным к жизни,

не было конца,

и бремя их ожиданий росло с каждым днем,

как и бремя моего долга,

потому что без этого сонма благодарных теней

радость мой мамы была бы неполной.

Как-то я подумала,

что я внушила себе все,

и надо бы ограничить этот перечень,

чтобы не отнимать время у своей жизни,

но на другой день

мне позвонила знакомая учительница лакского языка,

не знавшая моей семьи,

и сказала, что ей приснился сон:

она поднималась ко мне в гости,

и рядом с ней оказалась статная седая женщина.

Когда я открыла им двери,

я назвала ее «бутарси»*

и стала оправдываться.

«Ажай ушла, и теперь ты должна всем всё», -

с этими словами она ушла.

«Что это за сон, я не пойму»,-

удивлялась учительница.

А я с ужасом вспомнила,

что это моя любимая тетя,

воспитавшая троих сирот.

Как я смела забыть о ней?

За спиной мелькнула тень ее мужа,

доброго сапожника Мажида,

и память, исправляя свою оплошность,

поднимала другие имена,

ушедшие в глубины земли,

и я, с трудом нащупывая правильные звуки,

невольно переходила на родной язык,

разговаривая с Богом в своих молитвах.

Так я угадывала, чего он хочет от меня.

Пусть мой язык был ещё неправильным, корявым,

но я понимала его спокойствие.

Нет, мой мир не распался:

в него вошло всё то,

что казалось раньше наивным

и отставшим от времени.

И смерть, и жизнь –

это лишь средство сохранить наши корни,

идущие от затерянных в облаках сёл.

Я не знаю, как связаны их руины

с судьбами наших матерей,

но хорошо знаю,

как умеют ждать мамы,

как бездонны их миры,

и как терпелив Бог,

ожидающий нашего возвращения.

--------

*бутарси- "папина сестра" дословно

5 мая 2018 г.

Каждый день для наших родителей в преклонном возрасте - личное достижение, когда сердце стоически пытается тянуть свой груз и упрямо отсчитывает секунды, вопреки опасным замедлениям и ускорениям ритма, то мерцательного, то еще бог знает какого. Ниточка, которая связывает маму с жизнью, держится на очень тонком волоске – на ожидании возвращения сына или внуков. Самая малая надежда может давать силы для жизни. Но от больницы не убереглись с этими сердечными делами, и вот он – госпиталь ветеранов. Я люблю его: за сердечность и доброту врачей, а самое главное, за то, что здесь одни бабушки и дедушки, одни старики. Многие приезжают из сел, и это такие родные лица, которых все меньше и меньше, это наши дадейки, эбель, сельские труженицы, напахавшиеся за свою жизнь, терпеливые, не избалованные вниманием к себе, не привыкшие заботиться о себе. Их привозят дочери и сыновья, окружают их заботой. Для мамы при всем ее нежелании ложиться из-за опасения, что там не будет условий для молитв, это все-таки желанное место: в палате всегда оказываются ее ровесницы из сел, а если еще и лачка окажется, так сколько они найдут общих родственников, вспомнят из своего былого. С первых же минут в больничной палате они как родные- обнимаются, угощают друг друга, заботятся друг о друге....

Дома без мамы оглушительно пусто. Вечером кто-то стучится- молодой человек, родом из Согратля, работающий в кафе в нашем доме. Он во дворе часто старается угостить маму- она голубей кормит, а он ей всякие вкусности из кафе. Когда я отвечаю, что мама в больнице, он очень расстраивается, а потом протягивает высокую царственную розу: «Я почему-то подумал, что ей в жизни, наверное, не дарили такие цветы».

Женщинам моего села

Что недоступно тебе,

Странная женщина в грустном?

Столько камней от обвалов смогла сохранить,

Столько горячих коней из ладоней прохладой поить,

Так потаенно мечтать, так больно и так безыскусно-

Что недоступно тебе?

Странная женщина в грустном,

След твой в полях колосится - сколько колосьев взошло,

Сколько ты будешь молиться - столько надежд полегло,

Как ты горда в работе и как в заботе щедра -

Что недоступно тебе?

Сколько рубцов – не скажешь, сколько на сердце – слов,

Сколько узоров вяжешь из развороченных снов,

Как ты скупа на ласку и как молчалива в беде –

Что недоступно тебе?

Что недоступно тебе,

Странная женщина в грустном?

...Нежность мужского слова,

Сила плеча мужского,

Сердца его оковы,

Слово своей любви.

9 мая 2018 г. ·

Сегодня лента фейсбука* прекрасна как никогда. Со старых фотографий оживают такие лица, такие судьбы... Другая эпоха, так отличающаяся от нашей жизни, не удивляет. Удивляют люди, и так щемяще прекрасно то, что мы помним их и умеем ими восхищаться. Значит, все с нами не так плохо. А они вот- рядом. Мама была ребенком тогда, десятилетней девочкой она работала, как взрослые. Ее натруженные руки сегодня все равно самые ласковые. Вот она у окна читает только что полученное письмо -поздравление от В. Путина и так радуется, как дитя. Она искренне верит, что он знает о ее труде, о ее судьбе, верит, что ее жизнь тоже важна и значима для этой страны. Сердце у нее пошаливает все сильнее, начались кратковременные обмороки от аритмии, она уже не может спускаться к своим птицам, кормить голубей, потому что аритмия начинается с первых ступенек, хотя надо спуститься всего на один этаж. Теперь жизнь все больше ограничивается рамками окна. Но мы решились. Завтра ее везем на операцию, говорят, что кардиостимуляторы могут дать ей новый шанс на более уверенное следующее мгновение. Дай Бог. А пока пусть длится этот миг тихой радости, весточки из большого мира, который говорит ей: ты нужна, мы тебя помним, ты есть.

*фейсбук - Facebook и Meta принадлежат компании Meta, признанной экстремистской и запрещённой на территории РФ

А вчера она проснулась счастливой

Поправив платок рукой,

еще не забывшей перелом ключицы и разрыв сухожилия-

воспоминаний о молодости,

она склоняется над своими ладонями,

опирающимися на большую грыжу на животе,

и закрывает глаза,

чтобы увидеть тех,

кого никто не видит.

Она говорит слишком жарко и тихо,

и я только сейчас, на пятом десятке лет,

смогла услышать имена ближних и дальних,

которые молча стоят за ее спиной

в надежде услышать свое имя.

И она называет их:

сначала идут пророки,

и каждый, поименно названный, отступает

перед рядами теней

своих близких и дальних.

Потом идут седобородые шейхи, алимы, имамы,

умиротворенные голосом,

называющим имена их ближних и дальних.

Потом идут безымянные тени

забытых всеми и собирающих звуки своего имени,

затем звучат незнакомые мне,

но памятные ей по чужим рассказам

имена тех, кто живет на другом берегу.

И, наконец, звучат имена тех,

кто уходил на моей памяти,

имена, которые уже много лет носят другие:

Абдуллах, Каландар, Аппани,

Магомед, Патимат, Эффенди,

Асват, Мариян, Тамари,

Галимат, Курбан-али, Яраги,

Цаххай, Ахмад, Шамиль,

Ильяс, Гамзат, Камиль…

Она знает, что попросив Всевышнего

передать им всем частицу и запах еды,

сможет помочь им

утолить голод ожиданий и холод разлуки.

Так моя мама долго кормит ангелов

после короткой трапезы

несколько раз в день.

А вчера она проснулась счастливой

и рассказала, что грешна-

впервые за много лет только вчера вспомнила

и помянула пропавшего без вести

Сайпуллу, которого помнила пятилетней девочкой

уходящим на фронт.

И он ей приснился ночью

стоящим в сумерках у подножия высокой горы

и показывающим на огонек, загоревшийся на вершине.

Теперь мне стало теплее, - говорил он,

кутаясь от холода в старый овчинный полушубок.

Сегодня, когда она опять будет склоняться

над венами, в которых после инсульта

каждую ночь тромбо -асс разжижает стынущую кровь,

над руками с раздувшимися суставами,

которыми она на восьмом десятке лет

пишет арабский алфавит

детским падающим почерком,

я знаю-

в это время за ее спиной

со склоненными головами

будут стоять ангелы,

которых становится все больше и больше,

и я буду прятать от них глаза,

потому что, выучив алфавит в пять лет,

я не знаю ни их имен,

ни своего прошлого,

ни своего языка.

А самое главное,

я не смогу обещать ангелам,

что когда ее сердце

этой ночью будет стремительно ускорять свой ритм

(тахикардия)

или замедлять его,

(брадикардия)

и скорая помощь

приедет, когда ее уже не ждешь,

у нее останутся силы

кормить ближних и дальних

большой земли и высокого неба.

Остается только надежда

на огни, горящие на вершинах гор.

А пока мама читает на трещинах ладоней

имена ближних и дальних детей,

и время, слушая ее горячий шепот,

глядя на руки, перебирающие четки,

не находит места,чтобы оставить на ее висках

еще один серебряный поцелуй.

13 мая 2018 г. ·

Мама пока в реанимации. Она очень слаба, помимо операции еще испытала психологический стресс: она не поймет, где она, ей кажется, что она потерялась, ее забыли, но в реанимацию не пускают, надо дождаться, пока переведут в палату. В доме пустота пронзительная. Оказывается, вся жизнь наполнена следом ее присутствия в прошлом или сейчас. И даже стихи, многие стихи, наполнены Ее словами, образом, ее снами.

28 мая 2018

Она как будто снова учится ходить. Такси подкатило к подъезду, но даже несколько шагов она делает так, как будто в состоянии невесомости, балансирует руками, как будто помогая себе сохранить равновесие. Но счастлива, что дома. Улыбается, но торопится всё же к спасительному дивану. Пока поднимаемся на второй этаж, так ослабевает, что едва держится на ногах. Маме читаю ваши послания, пожелания, она, как в первый раз, снова удивляется тому, что столько людей ёе знают и просит передать, что она любит всех. Спасибо всем за поддержку, дорогие друзья. Спасибо и врачам, очень чуткому и внимательному персоналу кардиологической больницы на Черных камнях. Мама счастлива, что она дома. Там, в больнице, она много плакала, и не из-за операции, она почему-то её совсем не помнит, хотя наркоз был местный. Говорит, что оплакивала всех своих четверых умерших детей, вдруг вспомнив их. Все эти дни она вспоминает сельчан, которых не помнила более полувека, уехав из села. Сегодня она трижды позвала меня, чтобы рассказать о Пати, ее односельчанке, которая была очень хороша собой в юности, но так и не вышла замуж, из-за её глухоты никто не взял. Мама печалится до слёз, говорит, что душа болит за неё, за её несбывшиеся мечты. Бог весть, жива ли та девушка, ведь прошло уже 60 лет, но время для мамы сейчас не имеет значения. Сейчас самое трудное - преодолеть пространство, три шага от дивана до стола. Но ей больно, и она криком кричит: тяжело подниматься, двигаться, спина болит, одышка, кашель... Сегодня она попыталась молиться, но не смогла, упала. А вечером впервые сама отказалась от молитвы- совсем нет сил. Это раньше было невозможно представить... Круг жизни и круг возможного, увы, как будто сжимается... Иногда я думаю, может, не надо было делать операцию, но слишком был велик риск остановки сердца. Надеюсь, это послеоперационное временное состояние. Кротко она переносит немощь. Я бодро объясняю, что день-два, и все будет хорошо. И птицы во дворе её дождутся, и сын успеет освободиться, дождётся она его. Я не говорю ей о том, что он там безнадёжно болен и система, вопреки закону, его не выпустит, пока в нём есть малейшие признаки жизни. Пусть верит и ждёт, в этой ниточке ожидания - её собственная жизнь. О том, что будет, лучше не думать. Кто смеет молвить "до свидания" чрез бездну двух или трех дней, говоря словами классика. Главное, в это мгновение наслаждаться тем, что она есть, вытирать ее вспотевший лоб, нести горячее молоко, чтобы утихомирить кашель, кормить с ложки, бережно укрывать одеялом и потом всю ночь прислушиваться к дыханию. Живите, наши родные... Сколько бы лет вам ни было, их мало, мало, мало…

8 июня 2018

Три недели после больницы — это другие фотографии, другое лицо. Бессонные ночи, боли, слабость, а тут еще и бронхит, вцепившийся в лёгкие. Лекарства, переназначаемые несколько раз на дню, бесполезны, не помогают. А вот вчера мама уже такая, как в лучшие времена. Конечно, в этом возрасте всё меняется через минуту. Но хотя в день по-прежнему десятки раз приходится находить новые рецепты сохранения её сознания здесь, а не в каком - то пограничном состоянии, когда тело как будто бы предательски освобождается от души, со вчерашнего дня жить стало веселее. Моя гениальная подруга-врач нашла рецепт: она принесла нам котёнка. Мама преобразилась на глазах. Наигравшись, это чудо спит рядом. И мама засыпает, наконец, как ребёнок. После двух недель кошмарных ночей как не носить на руках нашего чудо- доктора? Теперь только этим и занимаемся

23 сентября 2018 г. ·

Время то одаряет благодатью солнечной безмятежности, то отнимает короткий покой. Но отнимает любовно, понемногу, не сразу. Ну что такое один колеблющийся зуб, когда он единственный по нижнему ряду? «Дунуть и упадёт», -улыбается добрый доктор Богдан. Мама не успевает приготовиться, а зуб уже в соломенных корзинах балхарского ослика братается с отслужившими своё собратьями. А глянуть - так ещё просто добры молодцы, как из слоновой кости. Расстаёмся весело, раз выбора нет. И едем домой. От университетской до Казбекова минут 10-15, а маме поездка кажется долгой. Для неё современная Махачкала - огромный город, она осталась в том уютном городке, где всё рядом, мало машин, много одноэтажных домиков с палисадниками и густыми деревьями вдоль улиц, скамеечками у ворот... Мама так редко спускается во двор после операции (тяжело даются лесенки), что ей хочется подольше посидеть во дворе и вспоминать, как совсем недавно она каждый день спускалась кормить голубей. Все меньше возможного и доступного. Все явственней прелесть маленьких радостей: немного пройтись, помыть чашечку, самой что- то сделать. Увы, молиться она уже не может. Из памяти многое стирается. Иногда заново знакомлю с собственной сестрой. Забываются прежние привязанности. Она спокойна только, когда я дома, когда звонят внуки. Ну и когда котёнок, главный хулиган, бросается со всех высот, которые есть дома. На вопрос всех знакомых, как дела, отвечает с улыбкой: «Старости не радости». И смеётся. Доброй всем старости и пусть до неё счастливо доживают все. Рядом со своими любящими домочадцами.

28 сентября 2018 г.

Ночь сегодня была для мамы тяжелая: боль отдавала в спину, иногда начинала бить крупная дрожь, давление не сбивалось, кашель мучил приступами, не давая перевести дух, таблетки от бессонницы не помогали, тело было тяжёлым и словно давило к земле. В таких случаях мама готовит нас и себя к худшему, как будто та, чьё имя не хочу называть, стоит на пороге. Пришлось вызвать скорую. Я уже знаю, что помогут не лекарства, а то отношение, которое за короткий срок сложится между нею и врачом, как поведёт себя врач, с той ли мерой внимания и неравнодушия. Врач, молодая девушка, и взрослая женщина медсестра были терпеливы, внимательны, но давление не сбивалось, приступ кашля, доходивший до пароксизма, не отпускал, мама уже заплакала от отчаяния. Сделали укол ещё один. И вдруг мама спросила у врачей: «А из какого вы села?» От неожиданности вопроса они даже растерялись. А мама перешла на лакский язык - в последнее время со всеми говорит на нем. И с ними заговорила, хотя мы выяснили, что одна из них аварка, другая кумычка. Узнав, что медсестра живет в Гели, селе недалёко от Махачкалы, мама спросила: «А коровы у тебя есть?» Медсестра все поняла, и начался живой разговор о сельской жизни. Мама начала вспоминать свою работу на полях, заулыбалась, и тут врач тихо заметила: обратите внимание, кашель пропал. А мама засияла, говоря с ними на родном языке и расспрашивая о жизни. О том, как сажали кукурузу в Гели и морковку в Убра, как собирали лук и тыкву в Гели и копали землю в Убра, как.... Врач под разговоры периодически проверяла давление, но оно вдруг стало подниматься: Мама благодарила бригаду за помощь, читала им молитвы- пожелания, явно взбодрившись, а давление уже дошло до 190. Сделали второй укол успокоительный, чтобы заснула, ушли. «Как я от такой бабушки уйду?» - сокрушалась медсестра. А мама обнимала их и утешала: ничего, что давление: бог даёт, бог берёт. А я все поняла: я разговариваю с ней меньше, чем надо, сама того не замечая. А мама у меня, оказывается, трибун: оживившись, она целую пламенную речь произнесла. Я только внутренне ахала. Что это было? Были чудесные врачи. Был удивительный перелом состояния после вопроса о том, откуда родом человек, из какого села. Для мамы это сакральное, дорогое. И с радостным настроением при давлении 190 мама заснула. Спокойной ночи, и пусть ночи ваши будут умиротворённо- спокойны и радостны.

12 января 2019

Они редко видятся, моя мама и ее старшая сестра Тамари. Обе перестали выходить во двор, а поехать через полгорода и подняться на второй этаж- испытание и подвиг. А на днях Тамари- нитирси ( «мамина сестра» в переводе с лакского языка) приезжала с дочерью сама и поднялась к нам, и уж сёстры и обнимались, и молитвами поделились, и со скрытой ревностью посостязались в выяснении, у кого пенсия лучше, и посмеялись, и поплакали, и частушки пели, и танцевали, и потом обеим плохо стало, но мы с сестрой Сакинат опытные лекари, знаем, как мам приводить в чувство.

У тети косы уже не до пят, не вьются кольцами у ног, но все равно хороши. В ней много неукротимой энергии всегда было, она и сейчас осталась такой же. Все делает истово. И сейчас они вкладывают столько чувств в общении, что их нужно потихоньку разводить друг от друга и дать тишины. Прощаясь, они обнимаются. Мысли в таком возрасте о той, которая то в спину дышит, то объятиями душит. Но щадит, спасибо ей великое. «Если умру, уже не страшно, хоть увиделись»,- говорит одна из них. Живите долго, милые, живите, родные, пусть Всевышний воздаст вам за ваши трудные судьбы и вечный труд!

Лишь бы не ошибиться

Я хочу услышать,

как звучит в горах выражение «любовь к родине».

Сорок лет я не видела развалины Убра

и еще сорок лет могла бы не вспоминать о нем.

Я боюсь воспоминаний своей матери,

которая более полувека каждый день не рассказывает о них,

чтобы я не заставила ее молчать.

А когда я понимаю,

что у жестокости есть своя мера

и разрешаю вслух вспоминать,

она мучает меня.

В сухоньком теле начинают угрожающе клокотать

вулканы убитых надежд и обид,

в глазах, всегда опущенных в бесконечной молитве,

пробуждаются засохшие слезы,

и я с ужасом понимаю, что уже ничего не сделать

с мерцательной аритмией и высоким давлением

на сердце, которое столько раз должно было умереть.

Я хочу услышать,

как звучит в горах выражение «любовь к родине».

Я стою у развалин Убра,

где на старинном кладбище среди камней

нет костей моего отца,

который так и не понял, что ходить с кинжалом,

носить черкесску и любить коней

нельзя в двадцатом веке,

что дух не должен быть таким жестким,

поэтому дети не помнят его лица,

а мама, спустя сорок шесть лет после ухода от него

и двадцать восемь лет после его смерти

в карцере астраханской тюрьмы

каждый день просит небо испепелить его кости,

и не слышит наших робких напоминаний,

что все это уже случилось много лет назад.

Я знаю:она не прощает себе собственную кротость.

Безутешная тетя, похороненная недалеко от него,

высекла на надгробном камне своего брата

коня (так все опознают его могилу).

И глядя на него,

иногда я думаю,

что конь, столько лет скорбящий на могиле хозяина,

знает что-то большее о моем отце,

который когда-то отправил мне, десятилетней девочке,

письмо с резкими и рваными буквами

и просил, чтобы я написала письмо Брежневу.

Я хочу услышать,

как звучит в горах выражение «любовь к родине».

Высохшая трава колко прижимается к земле

под порывами гарцующего ветра.

Одинокие деревья на холмах

грезят припухшими садами.

Спускаюсь по крутой тропинке -

единственной дороге к Кумуху.

(До сих пор на расстоянии трех километров от центра Лакии

в Убра нет дороги).

Вслед мне смотрят старинные плиты кладбища,

где покоятся прах великого ученого Мухаммеда-Убри

и тени моих предков.

Мама знает их поименно и может рассказывать часами

о жизни семи поколений Убра и жителей всех лакских сел.

Она каждый день перебирает корни большого дерева

и говорит, что не помнит сегодняшнее утро,

но до мелочей помнит вчерашний век.

(Кажется, воспоминания подходят к концу)

Иногда, вспоминая сквозь слезы

ферму в горах и повадки любимых коров,

она признается,

что самые счастливые годы прошли в Убра.

Теперь она будет долго молчать

и перебирать четки.

Не знаю, о чем она просит Всевышнего,

но я благодарю Его

за то, что много лет заставляя меня переживать

страх ее потери,

Он дарит ей новый день.

И я каждый день решаю:

разрешить ей вспоминать или нет.

Лишь бы не ошибиться….

27 января ·2019 г.

Еще совсем недавно она могла только выходить во двор и кормить голубей. Молитвы и кормление голубей -этим был наполнен смысл каждого дня. Вот уже полгода, как круг доступного ей жизнь сузила: она может только ходить по комнате и смотреть в окно. Вот уже несколько дней, как боли внутри тела и периодический жар в нем мешают ей подниматься с дивана, ей трудно подходить даже к обеденному столу. Кормлю на стуле, придвинув его к дивану. Из комнаты в комнату пройти - уже достижение. Бессонница так измучила ее, что я стала давать ей таблетку атаракса. Не всегда, но хотя бы через ночь помогает. В коротких перерывах между нездоровьем она, как обычно, вспоминает народные песни, истории из жизни односельчан, а чаще всего - давно пребывающих в лучшем из миров "братьев наших меньших": кота-лакца Тристана (когда он к нам попал, мы на филфаке зарубежную литературу этого периода изучали), буренушку, сброшенную в пропасть мстительной разведенкой-соседкой, ослика, рухнувшего с поклажей в ущелье в родном Убра... У нее остались два желания: дождаться сына и правнука от внучки. Дай-то Бог.

Сегодня я впервые вдруг обратила внимание на привычное: мама очень часто прерывает молчание словами, сказанными будто невпопад, но передающими её мысли: "А еще у нас есть родство с селением Кулушац". Потом она вспоминает село Хури, кроме родных Кумуха и Убра, потом Хути, и этот поиск связи и родства с миром продолжается всё время. Я знаю наперёд все имена, которые она вспомнит, и обычно не обращаю особого внимания, больше делаю вид, что слушаю. И вдруг до меня доходит, что это ещё одна, но особенная, её молитва – перебирать, как чётки, важные мысли. Даже угасая, порой теряя представление о времени, она на уровне какого-то потрясающего инстинкта ищет то, что соединяет человека с миром и людей друг с другом. Это почти ежедневное обязательное воспоминание. А может, напоминание- мне? Я вспомнила диалог в фейсбуке* на днях с одним молодым дагестанцем, земляком, ревнителем веры на современный лад, который все искал, как противопоставить веру одних вере других, одну национальность- другой, одну историю - другой... Сколько нетерпимости, агрессии и веры в свою непогрешимость! Они хотят сказать, что их молитвы - самые лучшие и самые правильные. А я смотрю на мамины ладони, на её глубокие морщины, на сизые от вен ступни ног, на сгорбленную спину, на жёлтую седину, и думаю, чьи же молитвы нужнее моему Дагестану -её ли, закончившей в военные годы только начальную школу,- молитвы, собирающие всех в ветви единого ствола, или молитвы тех, кто цитирует Коран, имеет несколько дипломов и разводит всех по разным углам, чтобы историю объяснять как право вечной мести всем и вся? Когда эти убогие полуграмотные и самонадеянные знатоки поймут, что не судьи они и не сведущие, что путь к Вере идет совсем другим путем?

Иногда маму можно отвлечь от мыслей единственным предметом гардероба, на который она обращает внимание, - платком. Она так давно их не носит, поскольку в комнате можно обойтись косынкой, а платок- лучшее украшение дней ее молодости... Тряхнем стариной, что ли?

* фейсбук- Facebook и Meta принадлежат компании Meta, признанной экстремистской и запрещённой на территории РФ

Платок

Когда уходит мама,

полутона или забытьё ушедшего

вдруг проступают на полотне сегодняшнего дня

и открывают двери в тайники,

которые всегда были распахнуты,

но яркий дневной свет жизни

мешал нам увидеть то,

о чем мамы не умели или не хотели говорить.

Когда уходит мама,

по обычаю надо раздать её вещи.

Я раздала всё,

но когда в моих руках

оказалось несколько её платков,

время сначала остановилось,

а потом развернулось так,

что я оказалась в старом деревянном домике,

сползающем с высокого берега в реку.

Пока мама придет с работы,

мы с братом и сестрой весело прыгали,

раскачивая хибарку и надеясь немного полетать в ней,

оказаться рядом со школой,

куда нас, может быть, заберут,

как Филипка из любимой детской книжки.

Иногда, когда хозяева дома во дворе,

называвшие нас квартирантами,

куда-то уходили ,

мы через щели запертой двери

смотрели, как их огромный пес Аргут

рвётся с цепи у нашей двери.

Мама приходила с работы вечером,

и ее красивое строгое лицо было сурово.

Она носила тёмные большие платки,

перебрасывая их длинные концы с кистями за плечи.

Дома она завязывала косынку

и начинала таскать дрова и уголь,

топить печь, очищая от золы,

носить воду из крана на соседней улице.

Потом она шла за керосином,

вынимала длинные лампы из стеклянной связки,

а мы смотрели, как робко вспыхивает фитилёк

и начинает густо дымиться,

бросая большие тени на стены.

Когда удавалось увидеть маму без платка,

я смотрела на ее тяжелые косы до пояса,

которые она быстрым движением завязывала в узел,

и понимала, что она молода,

а это большая тайна.

Наверное, платок защищал ее от молодости.

В моем детстве

в каждом доме были сундуки.

Я долго стеснялась их,

считая признаком отсталости,

и мечтала, чтобы они исчезли из нашего дома.

Сундуки были расписные,

с алыми цветами на чёрном фоне.

О, этот сундук нашего детства!

Сколько печалей он доставил мне

и сколько радостей маме.

В этом пустом сундуке на дне

было самое дорогое мамино богатство-

несколько больших платков с кистями:

Один синий-синий из тончайшего шелка,

другой- кипенно -белый

и еще один поплотнее со сказочными большими цветами.

Мама знала, какой платок кто и когда ей подарил,

особенно ценила она свадебный платок

и тот, что достался от мамы и бабушки.

Когда она брала их на руки,

её лицо светлело,

суровость лица исчезала,

и хотя улыбка была печальна,

она была!

Когда она набрасывала яркий платок на себя,

я делала вид, что не вижу,

потому что мама оборачивалась на нас,

и только убедившись, что мы не смотрим на нее,

поворачивалась перед зеркалом

и удивленно смотрела на себя другую.

Платок говорил о жизни,

в которой много красок и радости,

и эту радость надо было передать дочерям,

их будущей судьбе.

Поэтому мама любовно складывала платки в сундук

и говорила, что по нашим обычаям,

чтобы достойно отдать дочь замуж,

надо собирать платки в приданое с рождения:

они так дороги, а нужно раздать всем будущим родственницам

и сложить дочери в подарок.

Мамины трудовые бессонные дни и ночи,

наши некупленные детские радости-

всё это яркие, как райские птицы, платки,

шелковые шали, перебираемые ею ночами,

струящиеся меж пальцев и шепчущие ей о том,

что знает только она.

Она носила клетчатые серые платки

и я помню, как в 40 лет на улице ее назвали «бабушкой»

и она не обратила внимания,

а белые, синие, алые шали

и розы на павлово-посадских платках

ждали свадебного дня дочерей.

Вот почему я возненавидела эти платки.

В новой для нее городской жизни

менялось отношение ко многому,

а она оставалась собой.

В моем гардеробе никогда не было платков,

но когда я теперь перебираю самое ценное,

что есть в моем доме,

под бликами солнца на кашемировом плато

вспыхивают гирлянды цветов,

ветвятся яблоневые сады,

а кисти полыхают как гривы сказочных скакунов.

И я прячу их,

чтобы капля горечи и тоски не обожгла случайно

эхо другой жизни.

9 мая · 2019 г.

Спустя год после операции мама вышла во двор. Сначала радовалась, увидев голубей, зелень над головой, соседей. Но когда с трудом поднялась на второй этаж, сказала, что ни за что не пойдёт больше на улицу. Дорога от окна к окну - любимый и единственно возможный маршрут. Парад она уже не провожает, стоя на улице, меня порой не узнаёт, всё спрашивает, когда я вернусь из поездки. Я не сразу догадалась, что, придя домой, надо ещё сказать: «Мама, я твоя дочь, меня зовут так- то...» Ее настороженный взгляд (это деликатное недоумение) я потом смогла объяснить, догадавшись представиться. Единственное, никогда не забывает, что ждёт сына. Только один раз на днях она удивленно спросила: а мог быть у меня сын по имени Саид? Но этот туман рассеялся, и она в день несколько раз спрашивает, когда он вернётся. Я теперь знаю, что на все вопросы (а она может через минуту забыть, о чем мы говорили), надо терпеливо, как в первый раз, отвечать, объяснять все. Когда я поначалу выразила удивление: ведь я только что сказала! - она испуганно спросила: «Я что, с ума схожу?!»

И я больше никаких эмоций не выражаю. Да, как в первый раз надо отвечать на каждый вопрос. Мама теперь - моя дочь, я - её мама. Она рассказывает, что, когда меня нет дома, она в окно смотрит и зовёт меня. Сейчас ее утешение - родившиеся недавно котята, они умиляют, отвлекают.

Иногда ей трудно понять, где она, какое время дня за окном, но потом, к счастью, память возвращается. Когда приходят родственники, она радостно их «узнает», обнимает, а потом у меня спрашивает, кто это был. И мы припоминаем жизнь, идём по прихотливым поворотам памяти, рассеиваем туман возраста и времени. Какая щемящая грусть и радость- облегчать ей жизнь простыми вещами... Почему - то особенно её трогает жест, когда на ночь укрываешь одеялом. Она начинает благодарить, читать молитвы, пожелания какие- то добрые высказывать. Доброе слово детей, жест заботы - как мало надо нашим родителям, чтобы наполнить их сердца радостью и успокоением.

8 июня · 2019 г.

Ей трудно выразить свои чувства и ощущения, потому что она в последние годы незаметно для себя перешла с русского языка на лакский, в её сознании сейчас нет представления о необходимости говорить на двух языках. Ей кажется, что весь мир разговаривает на одном языке. И если родной язык - лакский, значит, на нём. Все гости наши интуитивно сразу принимают её настрой и улыбкой, интонацией попадают в тон её речи и смыслов. Она в последнее время подолгу смотрит на котят, появившихся недавно, и всё время зовёт меня посмотреть на них, умиляясь каждому их движению в шалостях, в борьбе за лучшее место у сосцов мамы-кошки, – всему. Глядя на сонные их мордашки, безвольно запрокинутые во сне головки, она радостно удивляется каждому проявлению жизни, её беззаботности и ранимости, и не хочет никого из котят отдавать кому бы ни было. Иногда она их берёт в руки и поёт им или покачивает маленьких в подоле платья. Ещё она сейчас остро переживает своё сиротство и гостям, которые вызывают особое доверие, со слезами рассказывает, что рано осиротела и не помнит лиц своих родителей. Когда я пытаюсь ей напомнить, что мама умерла, когда она сама уже была мамой трех малолетних детей, она искренне удивляется, долго молчит, но потом напоминает, что отца-то она потеряла лет в пять, и снова печалится. Детская жизнь, память, наверное, дают ей минуты полноты жизни, которые мы, взрослые, не можем.

Другая жизнь, которая всегда вызывает в ней волнение, это жизнь мёртвых. Накануне уразы она раньше ездила в Хасавюрт на кладбище к матери (отец в Челябинске умер, могила неизвестна). В Махачкале на таркинском кладбище покоится брат. Раньше, когда её ещё можно было везти туда, она поднималась вверх, читала молитву у входа на кладбище и потом шла к дорогим сердцу надгробиям. На мусульманском кладбище нет следов ухода за территорией, ухожены сами могилы. В этом есть какая-то правда невмешательства человека в естественность возвращения к земле, со слиянностью с колыханием трав под порывами ветра, неустойчивостью рассыпающейся под ногами земли, звенящей тишиной вокруг и мерно бредущими облаками над головой, ясностью неба. Кажется, что все обретшие покой здесь едины в своем спокойном знании друг друга и приход человека из нашего мира они встречают ободряюще тепло, потому что это единственное чувство, с которым они живут там, когда приходят люди. Вот и идем по краю одной могилы, держимся за ограду другой, невольно отступаем в тесноте на самый центр чужого пристанища, хватаемся за надгробие – так нам помогают найти своего ушедшего родича. А вот через лес лиц на камнях проступает родное лицо ее брата- сурово –взыскующее и гордое, но отчего в этот день кажется, что каждый под плитами ждёт шороха шагов своих близких и облегчённо вздыхает за себя или другого? «Не рви траву на могилке», - говорит мама всегда. Она уже 25 лет как наказала нам похоронить её рядом с братом, это самое сильное ее желание после желания увидеть сына. Но мы не говорим ей, что хоронить здесь таркинцы никого не разрешают. Никак не обойти, не договориться. Иногда рассказывают жуткую историю, как они выкопали мертвеца, похороненного без разрешения. Я с чувством внутреннего облегчения вижу, что место рядом с маминым братом никем не занято, хотя что толку- никто не позволит ей испытать это посмертное счастье – упокоиться рядом с братом, которого она любила больше жизни. Но не будем о грустном. Хотя без грусти невозможно. Я расскажу ей подробно, до мелочей, о том, как посетила кладбище, и мама облегченно вздохнёт, а потом вдруг споет какую-то короткую и печальную песню – так ответить грусти легче.

Мамина песня в юности

Украшенья потеряла,

В сундуках не сберегла.

Лучше б шею обнимали

Теплой горстью жемчуга.

Кто рассыпал в поле бусы?

Жалят слухи, как пчела.

Яд смертельного укуса

Мёду я бы предпочла.

От скупого нет добра,

От любви- ответа.

Мало, мастер, серебра

На твоих браслетах.

Ждет высокая скала,

Тропка – тонкой нитью.

Я любовь свою звала,

Кто нашел – верните!

Вечером пойду поздравлять ее сестру Тамару. Этот ежедневный, ежеминутный поединок с временем, со старостью ведет и она, но если у моей мамы больше смирения, у тети Тамары, мне кажется, он драматичнее, потому что время ничего не может поделать с ее страстной неукротимостью, энергией, духовной силой. Она сопротивляется сегодняшнему дню и строгой упорядоченностью ритуалов по сохранению чистоты, ухоженности, и вопросами к каждому, стремлением все обо всех спросить, борясь с немощью действием и силой артикуляции каждого звука, голоса. Сказать – как впечатать, пригрозить подтекстом силы в громкости, в голосовом нажиме, в утвердительности интонации. Угроза небытия раньше мучила внезапными судорогами во время молитвы, она их считала происками дьявола, а сейчас уже все преодолела и стоически прямо смотрит в лицо всему: людям, мыслям, страхам, ожиданиям. Она подробно расспрашивает меня о состоянии мамы, своей сестры. Как никогда, они чувствуют сейчас друг друга и смотрятся, как в зеркало, ищут сходства и расхождения, старясь их укротить и обезопасить. Сокрушается, что не может увидеться, надеется, что все получится, радуется, что современные телефоны- это и телевизор, и телефон, и письмо: «Приходи, Ажай, посидим. Останешься у меня ночевать. Места много. Поговорим». Нет, объясняю я. Ночью она не может спать, будет мешать тебе бессонницей, кашлем до слёз. Тетя Тамара молчит, потом отвечает мне песней для мамы. Нет, надо выучить свой язык и прочесть язык их песенных посланий.

2 декабря 2019 г.

Маме все труднее сопротивляться тому, что ежедневно отнимает у нее Время. Я не могу назвать его великодушным, но боюсь, что тогда оно покажет меру той своей бесстрастности, которая граничит с жестокостью. Еще недавно борьба за стандартные цифры давления казалась испытанием, а теперь все требует если не борьбы, то преодоления: просто съесть несколько ложечек еды за целый день, подняться с дивана через несколько попыток, лечь, внятно произнести слова. По сравнению с этим и пугавшие ранее провалы памяти кажутся мелочью. Сохранить хотя бы это умение с трудом, порой с плачем, но подняться с дивана, чтобы пройти в ванную, потому что она должна сама обслужить себя, иначе не может. Сохранить достоинство перед той силой, которая методично и ускоренно отключает в человеке привычные реакции, умения, чувства, чтобы сказать: душа? Нет, тело. Отниму его у тебя, и что тебе душа?

Мама все чаще плачет. Так же, как и раньше: за своей матерью, отцом, сквозь слезы вновь и вновь рассказывая, что она сирота, никогда не видела отца и маму. Я снова напоминаю, что отца она видела пятилетним ребенком, а маму похоронила в 1968 году, когда сама уже была матерью троих детей. Она удивляется, но потом снова все повторяется. Пора мне уже отступиться и не разубеждать ее, потому что высшая правда за ней: в любом возрасте невозможно примириться с уходом родителей, если ты их по-настоящему любил, а точнее, заглушаемая в повседневной жизни тоска по ним берет за горло, когда перед тобой в полный рост маячит Тьма, а если Свет, то без Жизни в нём мало утешения. В мамины глаза все тяжелее смотреть, потому что резче очерчиваются края глазниц, глубже уходят глаза и словно становятся меньше, затягиваются туманом, уходят в себя. Когда ее окликаешь, она смотрит оттуда, потом словно возвращается, видишь расширяющиеся зрачки, наливающиеся карим чистым цветом глаза, большие и тревожные. И тогда она задает один и тот же вопрос: "Это чей дом?". Ей все время кажется, что она не у себя дома, что дом принадлежит чужим людям. Она успокаивается, узнав, что мы у себя дома. Потом после долгого молчания: "Как меня зовут?" Я отвечаю: "Ажай. Ты Ажай, дочь Асват и Абдула". Она одобрительно кивает головой: ""Откуда я родом? Где мы сейчас?" Я говорю, что она родом из Убра. Лицо светлеет. Потом огорчается, узнав, что мы живем не в селе, а в Махачкале. Она хочет вернуться туда. Когда я говорю, что там никого нет, и мама сама там не была двадцать лет (начинается давление в высокогорье), она недоумённо смотрит на меня. Я вытаскиваю старый айпад и показываю фотографии с развалинами села. Она отворачивается. И это повторяется в день несколько раз. Поединок ли это со временем, если итог все равно известен? Мне кажется, она уже сдалась ему, отказывается от всего: от еды, от лекарств, от ходьбы, от движения. И только одно она упорно не хочет уступать времени и забвению: свое имя. Имя родителей. Название родного села.

Иногда она плачет тихо. "Что-то болит?" -"Нет". -"А почему ты плачешь?". Она молчит. Но я понимаю, что она, борясь с уходящей памятью, прекрасно осознает ускоряющуюся драму отлучения человека от жизни, и ту силу, что стоит за немощью. Чем ответить ей? Она молилась всю жизнь, но после операции на сердце вместе с наркозом ушла память о молитве как явлении и как смысле жизни. И чтобы она меньше ощущала присутствие чего-то неуловимо надвигающегося и рождающего в ней детский плач, я обнимаю её и прижимаю к себе, целую её руки, поправляю её седые волосы под сбившейся косынкой и начинаю рассказывать о том, как её любила мама Асват, какой она, Ажай, была хорошей дочерью, как хорошо ухаживала за тяжело болеющей матерью...

И мама наконец улыбается....

15 января 2020 г.

Декабрь начался так, словно свыше дали знак: уход человека может быть внезапным, и тогда день его угасания в его протяжённости может показаться подарком судьбы. Декабрь продолжился так, словно хотел доказать: человеческая теплота и отзывчивость могут совершать чудеса: после обращения в фейсбуке к друзьям 8 декабря и появления доктора Абдурагима Дибировича, приехавшего сразу, практически в полночь, к нам домой, начался новый курс лечения, и замирающее, обессилевшее сердце начало биться из последних сил, чтобы дать шанс каждой капельке жизни. Декабрь завершился так, чтобы день, в который мама подарила мне жизнь, стал днём её смерти. Нет, конечно, она не выбирала его, но судьбе было угодно до конца дней моих заключить образ Матери между рождением и смертью.

Никто не знает, каким будет его уход, но мне кажется, что самое важное и сущностное обязательно проявляется в этот период. Моя мама уступила времени всё, что оно у нее отбирало: силы, возможность ходить, двигаться, шевелиться, уступила память обо всём и обо всех, но смерть не смогла у нее отнять то, за что она держалась, как за святыню, требуя в день много раз напоминать, как её зовут, кто её родители, откуда она родом. Сколько бы раз я ни встретилась с ней взглядом, садясь около нее, я начинала обязательно со слов: «Тебя зовут Ажа. Ты дочь Асват и Абдула, из рода Кушиевых, из селения Убра». И ее потерянный взгляд становился счастливым и спокойным на какое –то время. Иногда она встревоженно спрашивала, на каком языке я говорю с ней, и облегченно вздыхала, услышав, что на родном лакском. При этом она не сравнивала его ни с какими другими языками, ей искренне казалось, что это единственный язык, на котором говорят все. Она говорила со всеми на родном и, хотя ей не лакцы отвечали на русском, она не замечала этого и продолжала беседу. Никто, конечно, ее не разуверял, потому что язык взаимопонимания один.

Всегда, сколько себя помню, высказывая добрые пожелания гостям, она прежде всего произносила фразу, которая в переводе с лакского звучит так: «Да будет счастливым твой конец». Меня всегда поражало это пожелание: зачем напоминать человеку о смерти, разве в этом есть благопожелание? И каждый раз на моё недоумение и просьбу так не говорить людям она искренне удивлялась: «Это же самое лучшее пожелание!». А ещё она говорила: «Не приведи Бог нуждаться в уходе и обременять близких. Если суждено, то пусть не более трех дней продлится это состояние». Она мучилась три дня, не спала. Сил говорить не было, глаза не открывала. На предложение друзей пригласить человека для чтения над ней молитв я отказалась: не хотела, чтобы она убедилась в том, что жизнь отсчитывает последние часы. Когда ночь была особенно мучительной, я в надежде на хотя бы временное успокоение включала по интернету звучание сур Корана. Стоны не затихали ни на минуту. Она уходила на глазах. И я, не зная, что делать, включила ей песню незабвенной Марьям Дамдамаевой. И когда зазвучали напевы родной речи, печальные мелодии её молодости, мама замерла и после того, как песня отзвучала, выдохнула: «До чего хороши наши песни…». Кого благодарить мне за эти три минуты маминого покоя и счастья перед уходом?.. Всевышний показал силу родного слова.

После операции на сердце и наркоза, когда начались провалы памяти, из её жизни словно стёрли самое главное: молитвы и имя Всевышнего. Она, которая жила от молитвы до молитвы всю свою жизнь, словно и не знала теперь ничего о вере. Молитвенный коврик, белая шаль, четки, книги с молитвами, любимые тетрадки с записями на арабском языке, который она изучала сама, – все это более года лежало рядом, но ни о чём ей не говорило. И вдруг в последнюю ночь ее мучительного полузабытья, полуяви она начала с трудом, но как-то истово произносить: «Аллагь, аллагь….» До самого утра всю ночь она, не останавливаясь и не приходя в сознание, сама словно пролагала путь собственной душе в тот мир, который уже ждал её. Откуда в ней взялись силы, если она и слова произнести не могла, и глаз разомкнуть? Я просила её, если она меня слышит, чтобы помолчала хоть немного, чтобы набраться сил. Но нет: та жизнь, в которую она вступала, была важнее той, с которой прощалась…

С ней ушёл целый мир, мир поколения послевоенных лет, детей войны. Я смотрела на её пожелтевшее лицо, иссохшие руки, седые волосы и вспоминала руины брошенного и разрушенного нашего села, где прожила она тяжёлые, но дорогие и все равно счастливые для нее годы труда, где она сажала хлеб, доила коров, выполняла трудодни за себя и всех мужчин семьи, где хоронила дочь- младенца, замёрзшую в поле, потому что свекровь не разрешила подойти к ребёнку, пока мама не выполнит всю работу, хоронила еще двоих маленьких сыновей, по сути умерших от голода… На плечах этого поколения поднималась послевоенная разрушенная страна, их она и предала, отдав все ворам и моральным уродам. Её прощальный завет был один: "Берегите хлеб".

Мама ушла незаметно для нас после обезболивающего, во сне. Мы окружили ее: я, сестра, брат, приехавшие и успевшие увидеть ее живой два внука, внучка – все те, кого она вырастила, поставила на ноги. Мы склонили перед ней головы в последнем «прости», а мамина душа стремилась туда, где навстречу ей уже торопилась ее Мать, которая некогда обещала встретить её в день смерти и умолять Всевышнего, чтобы Он даровал ей рай, потому что она была такой любящей дочерью. Да будет Всевышний милосерден к ней и там.

Учитель

Рассказ

Памяти Шалуми Матаева

Яростная дробь барабана, стремительный ритм огневого танца, самозабвенные звуки зурны… Неужели она здесь, рядом со счастливчиками из детского ансамбля «Счастливое детство»? Год в подготовительном классе пролетел, отбор в ансамбль Заира прошла, и вот теперь она здесь, куда так мечтали попасть все девчонки и мальчишки, начиная от четырёхлетнего Муслимчика-виртуоза до десятилетней неповоротливой Раи. Заире девять, два года она ходила на балет, пока хореограф не переехала в Ростов, поэтому и в подготовительную группу девочка легко попала. Спинку держит, ловит каждое слово, каждое движение учителя, в такт попадает. Поэтому ее и не заметили, и это просто счастье! Мечтаешь быть незаметным, когда каждые несколько секунд раздается крик, музыка мгновенно останавливается и все смотрят на того несчастного, кто выбился из строя, пошел не в такт, замешкался. Маленький и стремительный Учитель подлетает к жертве, цепко хватает за плечо, и каждое его слово в тишине пригвождает к полу, к стене, к ужасу, к чему угодно. Зал набит детьми, родителями, музыкантами, но тишина звенящая. Заира не хотела, чтобы мама была сегодня на отборочном экзамене в зале: если Учитель будет груб, мама вступится за нее. Впрочем, почему «если»? Он точно накричит, оскорбит кого –то, потому что всегда кто-то на долю секунды ошибется, и ужас вины и всеобщего внимания парализует и того несчастного, и любого другого – ведь через секунды ты можешь быть на его месте. А мама вступится за любого. Заира даже боится с ней ходить по городу: мама не пройдет мимо нахала, она кинется в любую гущу разнимать и спасать. В школьном дворе мама всегда смотрит по сторонам: а вдруг кого-то обижают? Вдруг драка? И это страшно не потому, что Заира боится потом насмешек девчонок или мальчишек над собой из-за мамы, а потому что страшнее всего, если мама окажется в смешном и нелепом положении и все будут смеяться над ней. А здесь, в зале, она боялась, что Учитель отвернётся от нее, если мама вмешается. Как объяснить ей, что молчание и терпение- это лучшее, что можно сделать? Желание учиться танцу именно у этого человека сильнее всего, хотя то, что он делает, противоречит всем ее представлениям и всему, что требуется от учителя. Разве можно посметь перечить этому ястребиному взгляду, усомниться в праве Учителя хлестать кнутом окрика? Она знает, что этот человек даст ей то, что никто не может дать. Что именно, она еще не знает, но чувствует. И чувствует, что есть у него это высшее право быть беспощадным к ним, безоглядно беспощадным. По воскресеньям на репетицию разрешают заходить родителям. Они обычно стоят у стены или за дверью: и скандальные, и самые либеральные, и кротко-терпеливые, и большие начальники-деспоты, и домохозяйки. Но если Учитель схватит за ухо их чадо или встряхнет его, грубо ткнет лицом в ошибку, они все будут молчать, лишь бы их сына или дочь остались в этом ансамбле. Мама один раз зашла, больше не захотела: «Как вы выдерживаете это напряжение? Там на секунду невозможно расслабиться. Бедные дети».

Но каждый день репетиций- это все равно праздник. Пусть мучительный, но как здорово чувствовать себя среди тех, кто попал в ансамбль. Вон старшие девочки ходят королевами. Они старше на года два –три, но уже держат себя, как примы. Они выдержали все, и теперь выступают на концертах, иногда даже ведут репетицию. О, как хочется быстрее стать такими, как они. Ходить так уверенно, танцевать без замечаний и даже по поручению Учителя помогать младшим, тем, кто не может еще делать «ковырялку» или никак не может танцевать с улыбкой, легко, радостно. Заира не любит улыбаться лишний раз, она знает от старших, что девочки должны быть сдержанны, улыбка просто так или, не дай Бог, в адрес мальчиков – признак легкомыслия. Поэтому она их просто не замечает, хотя ей хотелось бы так же легко и просто с мальчиками общаться, как, например, Ася или Вика из ее класса. Они с ними разговаривают так же запросто, как с девочками. О всяких пустяках. Смеются громко, могут сесть рядом, прикасаясь плечом к плечу. Шептаться. Старшеклассницы на переменах, когда проходят мимо мальчиков или разговаривают с ними, вздергивают голову, отбрасывают волосы и всячески пытаются показать свою независимость и в то же время привлечь внимание. Бабушка говорит, что кокетство – это большой порок, такие девочки не смогут выйти замуж в хорошую семью. Заира не знает, как еще проявляется кокетство, и больше всего боится показаться легкомысленной. Поэтому у нее всегда суровое, то есть серьезное, выражение лица. Иногда девочки думают, что она чем –то огорчена и спрашивают: «У тебя что, нет настроения?» Это бесит. Мама о мальчиках ничего не говорит, только старается ее во все кружки записать: на рисование, в музыкальную школу, на танцы. Только против тхэквандо, куда Заира все-таки тайно записалась. Пока тайно. В общем, пришлось учиться улыбаться во время танца, но недолго. Все-таки это так здорово: чувствовать, что все получается, получать удовольствие от этого. Ну да, она знает, что красива. Ну и что? Она улыбается не от того, что нравится себе, а нравится то, что и как можно высказать в танце. А в танцах часто танцуют парами, это немного мешает. Примет еще на свой счет. Ее партнер в танце – Даниял. Он старше на год. Очень хорошо танцует, лихо и неутомимо крутит колени, поэтому Учитель всегда дает ему сольные номера. Но и кричит на него часто:

- Подушка! Что это за лицо??? Ты халву собираешься кушать? Ты мужчина или подушка??? Остановите музыку! Нет, я не могу видеть это лицо! Это что за сонная муха??? Посмотри на Степного! Степной, покажи всем, как надо танцевать!

Нет, конечно, Даниял не был сонной мухой. Он танцевал безупречно, филигранно, изящно, вызывал у всех восхищение и своей меланхолической красотой, тонкостью черт. Мог покраснеть от смущения и избегал внимания к себе, хотя многие девочки тайно были влюблены в него. Степной – это кличка Маги из Степного поселка. Рыжый, взлохмаченный, коротконогий, он заставлял всех забыть о своих недостатках, потому что его звериный вопль во время танца, дикий оскал, сумасшедший азарт действовали магнетически. Эту дикость Учитель никак не мог разбудить в Данияле. Заира слышала, как Он как-то говорил матери ученика:

- Послушай, Айна, у тебя очень красивый сын. В Копенгагене такого ищи – не найдешь. Но… подушка!!!! Почему он меня не слышит? А знаешь прочему? А что твой сын дома делает? Как и все другие – посмотри на их лица! Они что, ведро воды на пятый этаж несут? Отару пасут или дрова во дворе колют? Они даже колбасу не хотят есть. Сникерс им подавай, чипсы, кока-колу!..

Интеллигентная мама Данияла соглашалась печально с учителем, но разбудить зверя в сыне тоже не умела. Заира вспоминала, как учитель по балетным танцам Ольга Сергеевна говорила, когда злилась на их неумелость: «Вот уеду я скоро, будете на свои шаманские танцы ходить!». И так было страшно, что некому будет объяснять, что такое «плие», «батман тандю», аттитюд», не надо будет оттягивать носочки, мечтать о пуантах и воздушных юбках… Когда Ольга Сергеевна уехала, Заира тосковала и написала свое первое стихотворение:

Ольга Сергеевна, где Вы теперь?

Больше не скрипнет старинная дверь,

Нет больше страха и трепета нет,

В зале зеркальном умер балет.

Вы в другом городе будете жить,

А мне как теперь о балете забыть?

Разве я думать когда –то могла,

Что ваши руганья теплее добра?

Белоснежные юбки, пуанты, трико..

Стану на цыпочки, взлечу высоко,

Гляжусь в зеркала и украдкой вздыхаю,

Сама себе танец теперь сочиняю…

Потом мама привела ее к Учителю. На «шаманские» танцы.

***

...Ах, как звучит барабан! Как отзывается сердце на эти гордые ритмы! Они танцуют в паре с Даниялом, и им незачем говорить друг другу то, что целомудренно расскажет танец. Счастлив тот, кто в движении танца может передать невыразимое словами, кто скажет многое о себе, не сказав ни слова, кто владеет пластикой тела. Но как тяжек путь к этому танцу. Вы были на репетициях ансамбля «Счастливое детство»? Конечно, не были, если думаете, что там оттачиваются красота движений и гибкость тела, четкость рисунка танца и прихотливость его узора. Разве яростный и напряженный, хищный и стремительный, ранимый и ранящий, всевидящий и настигающий, любящий и богочтимый Учитель терзает себя и детей ради такой малости? Разве каждый миг и каждый его урок, мучительный и упоительный для всех - не чудо настойчивого посева, обнаружения и беспощадного взращивания Духа и Личности, умеющей бросить вызов себе и миру?

***

- Заира! Покажи руки. Это что?

Она прячет за спину руки с ярко накрашенными ногтями. Мама не обращает внимания, считает детским баловством детскую косметику «Фея» и покупает, чтобы порадовать дочь. Бабушка после ухода мамы ругается и требует снять лак. Косметику грозится выбросить и объясняет, что девушку выбирают в жены по ее умению быть хорошей хозяйкой. Заира знает, что для бабушки есть два периода жизни: до замужества и после, и неважно, сколько тебе лет. Репутация создается от первых слов, которые ребенок произносит. Все, кто красится, посылает всем сигнал, что хочет понравиться, а кто хочет понравиться внешне мужчинам такими приемами- это матУшки, гулящие девки. Мама не спорит с ней, потому что у нее и не было желания краситься. А Заире нравятся эти яркие краски, которыми можно искусно пользоваться, чтобы быть привлекательной. Почему ради кого-то, а не для себя? Эти ароматные губнушки (лучше бледные пока) в яркой упаковке, разноцветный блеск для век, лаки так и манят ожиданием другой жизни, волнующе – красивой.

Руки за спину – первый жест. На репетиции кроме детей и музыкантов несколько человек родителей. Все смотрят на Заиру. Учитель молчит. Пауза затягивается. Она протягивает руки с неумело раскрашенными ноготочками.

- Между моим требованием и этой секундой прошло сколько времени? Дело не в накрашенных ногтях. Надо уметь слышать и реагировать. Ты знаешь, что дети, которые танцуют, – они не от мира сего? То, что сделает ребенок за час, танцующий мальчик сделает за 10 минут.

Учитель поворачивается к родителям:

- Все дети талантливы, все способны, но дети, которые танцуют, – они не от мира сего. Это маленькая деградация или большая? Какие у меня были дети в восьмидесятых-девяностых годах! И какая сложность встречать их в 2000-2013 годах! Вы пылинки со своих детей сдуваете, а меня на преступление толкаете, обрекаете на резкость. Мне сложнее стало работать. У детей сегодня иное восприятие, иное понимание. Я всегда хвастаюсь своими учениками, не умаляя достоинства всех детей. То, что в восьмидесятом году делал ребенок за час, сейчас эти дети делают за три часа. Нет, они не тупые — реакция другая. А реакция - это совесть. А совесть – это долг. А долг – это дисциплина. Человек- это струна. Но если это разболтанная струна, горе вам. Вы знаете, каких я детей люблю? Хулиганистых. Они поддаются перевоспитанию, у них есть энергия, от них солнце, тепло, они надежнее, только с такими можно в разведку идти. Когда я вижу ребят, которые на вопрос «Как тебя зовут?» 18 секунд думают и потом мямлят свое имя, мне в этот момент хочется сказать им: «До свидания!»

Все молчат. Учитель дает отмашку. Музыка выбивает паузу и затихшие, вспотевшие, взмыленные дети вновь подхватываются головокружительным ритмом огненной лезгинки.

...Вы не были на репетициях ансамбля «Счастливое детство»? Тогда Вы не знаете, как тяжело рождается честь. Как непросто расправляются плечи. Как изнурительна борьба за пружинящую стать, натянутую, как тетива, готовую вскинуться в соколиной поступи и в полете души. Нет, вы не знаете, как трудно давать взмах крыльев тем, кто их еще не ощутил в себе, не знаете, как нервно и страстно хочется из мягкой податливо-аморфной и обласканной домом хрупкой плоти кристаллизовать дух, сотканный из мужества и смелости, благородства и дерзости, удали и достоинство. ...Вы не были на репетиции Учителя? Тогда вы не знаете, как неистово можно требовать от тех, кого любишь больше славы, больше денег, больше покоя и больше своего гордого, ранимого и натруженного сердца. Вы не знаете, какое это счастье, провожать требовательными отцовскими глазами уходящих в круг безупречного танца своих детей, не гнущихся и не ломающихся, в которых изнурительный труд наконец-то обернулся красотой и совершенством тела и духа. Разве в сыновьях не отражается отцовская стать?

Родители молчат. Там, за дверью стоит отец Артура, ее одноклассника. Он работает каким-то начальником на площади, в школе почти не бывает, зато его жена так часто приходит в школу возмущаться оценками сына, что учителя долго думают, кого наказывать оценками. На учебу Артуру наплевать, но с танцев Учитель его выгнал за второе опоздание. И вот отец-начальник кряхтит за дверью, не зная, как сломать свою гордость и непреклонного Учителя. Он тоже чувствует, что у этого сухонького и яростного человеком с резкими и подвижными чертами лица есть право говорить с детьми так, как не может он сам. «Сегодня родители – это эгоисты, которые не хотят признавать слабости своих детей, - вспоминает Заира слова Учителя, сказанные маме во время одной из встреч после занятий. И удивляется: почему прибегающие в школу из-за каждой мелочи недовольные родители стоят здесь, как виноватые дети, лишь бы их чадо оставалось под властью того, кто не считается ни с чьим авторитетом? Мама говорит, что признавая власть Учителя, они какой-то своей потаенной частью души понимают, что исправляют собственные ошибки. Не очень понятно, конечно.

***

Репетиция закончилась, все разошлись. Мама в родительском комитете, поэтому по воскресеньям приходится ее ждать в приемной Учителя. Мама дома никогда не говорит о том, что правильно, а что нет. Она считает, что это и так понятно. Пример родителей – самое главное. Главное, телевизор вовремя выключать. «Вовремя» - это когда кто-то начинает целоваться. В школе любят воспитывать, но почему-то не всех хочется слушать. А когда говорит Учитель, совсем другое дело. Может, потому что он не выбирает слова? Нет, слова надо выбирать. А может, потому что эти слова кипят в нем? Из-за двери слышен только голос Учителя:

- Я уже дохожу до кондиции, нет сил больше нервничать. Мы что, воспитываем детей? Телевидение — это же шоу! (с ужасом). Им заработок идет, а нам – поганая передача. Я не могу привыкнуть, у меня нет сил к этому привыкнуть! И, главное дело, «Жди меня» — эту святую передачу перекидывают, показывают ее в два часа дня, когда люди на работе, а «Дом-2» — в самое лучшее время. Эту божественную передачу «Жди меня», я кланяюсь ей… Что за подлость! Кто-то же руководит этим процессом? Я поражен тем, что доступ к экрану дан всем, это бактериологическое оружие для деградации. Слушайте, неужели я, горский парень, грамотнее рассуждаю, чем человек из Останкино? Это разве не преступление: «Жди меня» — в обед, а «Дом-2» — в то время, когда брат с сестрой, сын с матерью, отец с дочерью перед телевизором сидят. Ведь конфуз какой у отца и матери, когда такая передача идет…

Кто –то возразил, вероятно.

- Не надо искажать слово «демократия». Я понимаю демократию, но не надо искажать это слово! Демократия не говорит же, что человек, если его ударить по голове, заулыбается. Он не заулыбается, он может скончаться, такой демократии я не признаю. Демократия в доме – это когда ребенок говорит: «Я, мама, хорошо учусь, помогаю по дому, дай мне выйти во двор, встретиться с друзьями». А мать говорит: «Да, сынок, ты заслужил». Это демократия, я понимаю. Когда по уму-разуму живем, а не по обману и унижению.

Обсуждают предстоящий юбилей Учителя, ему скоро 70. Родители боятся, что он может бросить все и уехать. Ведь его семья давно в Израиле. Учитель смеется. Так редко можно услышать его смех. Заира, делая вид, что смотрит в телефон, напряженно слушает, боясь пропустить хоть слово:

- Мне говорят некоторые, кто не был в Дагестане: как ты, еврей, живешь там? А я говорю: если меня один лакец обидит, пятеро заступятся, если один кумык не так поступит, пятеро кумыков его исправят. Почему я не уехал? Ты, Айна, сама рассказывала мне, что многие говорят: если бы не родители, уехали бы. Вот они, старики, и спасают сегодня свою землю, иначе бы предали, уехали. А куда я уеду, если меня держат могилы отца и матери? Я благословляю всех моих родных, которые уехали, зная, что я остаюсь с родными могилами. Я не говорю, что уезжать — плохо, я их ни в чем не обвиняю — все они уехали из-за детей, думая об их будущем. А что, дагестанцы здесь не хотят думать о своем будущем? Что должно случиться, кто должен прийти к ним и достучаться, чтобы они задумались о том, куда идут, что происходит. Мой прадед и дед родились в Аксае, мы, два брата, родились в Махачкале. Я сам в себе воспитал то, что святыню Израиля не признавать нельзя. У меня две родины — Дагестан и Израиль. Если государство разрешает иметь два гражданства, почему я не должен разрешить себе две родины?

Заира облегчённо вздыхает.

ВОЛШЕБНЫЙ КОЛОДЕЦ

Действующие лица:

Рассказчик

Хан

Аймисей, его дочь

Рашид –бедный юноша

Ажа –дадей- его мать

Худой- житель подземного царства

КупецАхсар, друг отца Рашида

Первый погонщик

Второй погонщик

Нукеры, жители села

Змея

Корова

Собака

Лиса

Рассказчик: Расскажу я вам сказку – эх, сказка хороша! Дал бы Аллах, чтобы подобрела от нее душа! Кто вам худого пожелает, пусть того Аллах покарает! Коль жив ваш отец, пошли ему бог счастливый конец, ваши дети пусть будут вам на старости в утеху. А мне за потеху ради смеху , пожертвуйте, добрые люди, хоть кислого молока по меху. Я буду хорошо показывать, а вы еще лучше смотрите!

Действие 1

Ханский дворец. Перед ним просящие подаяние люди. Появляется стража и грубо разгоняет. На порог выходит хан, вслед за ним ханская дочь:

Хан: Кто позволил этим побирушкам стоять у моих ворот?! Стража! Повелеваю не разгонять, а бить плетьми и сажать в яму всех, кто приходит просить к моим воротам!

Аймисей: Неужто оскудеет твоя казна, если мы дадим неимущему грош, а голодному кусок хлеба? Неужто у нас во рту станет пусто, если угостим бедняка? Как стыдно быть таким богатым и жадным ! (плачет)

Хан: Я просил тебя сколько раз,Аймисей, не веди такие разговоры! Я хозяин в доме и в своем царстве! Я сам знаю, что мне делать!

Аймисей: Но, мой отец, разве не должен человек Во имя Бога, Милостивого, Милосердного помогать нуждающимся?!

Хан: Не смей меня учить! Я положенные молитвы совершаю, чист перед небом. Хватит с меня этого. А вот ты зачем мне перечишь? Если ты еще раз посмеешь перечить, я выдам тебя за первого попавшегося нищего! Посмотрим тогда, будет у тебя во рту пусто или нет и кому будет стыдно!

Перед дворцом появляются нищие и бедный юноша. Нукеры разгоняют их.

Юноша: Разрешите мне просить милости ханской. Я не прошу подаяния, но ищу работу. Может ли он мне помочь?

Хан (хватаясь за палку) Как ты смел прийти сюда?!

Юноша: Не гневайся, о повелитель. Меня зовут Рашид. Я беден, но полон сил и желания работать. У меня больная мать, поэтому я не могу отправиться искать лучшую долю в чужой стороне. Помоги мне, чем сможешь.

Хан: Разве я должен помогать всякому сброду?! Вон отсюда!

Аймисей: Отец, не гони бедняка! Если мы уделим крошку от нашего стола, мы не обеднеем!

Хан (в гневе)Я тебя предупреждал! Стража, эй! Приведите осла! Оденьте мою дочь в лохмотья и посадите на него мою дочь, выпроводите вон их всех отсюда!

Дочь плачет

Нукер: Может, мы ослышались, о великий хан?!

Хан: Как смеешь ты меня переспрашивать?!

Аймисей: О отец, за что ты так поступаешь со мной!

Хан: Посмотрим теперь, будет у тебя во рту пусто или густо!

Действие 2

По дороге идут юноша и девушка, рядом осел.

Рашид: Простите меня, госпожа, я не хотел быть виной тому, что случилось. Что вы теперь будете делать? Я не могу оставить Вас одну.

Аймисей: Нет твоей вины, юноша. Предупреждал меня отец, что выгонит, если я заступлюсь за нищих, но я не могла этому поверить. Поистине богатство лишает человека сердца. Что же мне делать?

Рашид: Если был бы я самый богатый и красивейший юноша в нашем ханстве, я бы попросил тебя войти в мой дом. Но я беден, и есть у меня одно горе: моя мать много лет не встает с постели, у нее отнялись ноги после гибели моего отца. Оттого и пришел я просить помощи у хана, что не могу оставить ее, уйти на заработки. (Подходят к маленькой сакле ) А вот тут мы и живем. Входите, живите у нас, я вас не обижу. Пусть моя мать Ажа-дадей станет матерью и вам.

Аймисей: Как же здесь бедно и голо…. Бедная женщина, она лежит прямо на полу. Мир вашему дому.

Рашид: Вот я и пришел, дорогая матушка моя, но не один. Аллах послал радость в наш дом. Ханская дочь будет жить у нас и, может быть, если на то воля Всевышнего, станет мне женой. Вот она, посмотри. Разве я не самый счастливый человек теперь? У нее доброе сердце, вот хан и выгнал ее, когда она заступилась за меня, нищего.

Ажа-дадей: Что же, сынок, и мы не всегда были бедными. Твой отец был богатым купцом. Убили его разбойники, ограбили, оставили нас с тобой без гроша. Не горюйте, дети, были бы вы счастливы!

Аймисей: Я сейчас, дадей, приготовлю Вам лучшее место – неудобно на сыром полу спать. И уборкой займусь. Рашид, помоги мне приподнять её. Эх, было у меня все в отцовском дворце, вот бы сейчас пригодились мои перины и подушки для вас. Но ничего, не богатство украшает человека, а его чистое сердце. А сын ваш благородный и добрый человек.

Ажа-дадей: Спасибо на добром слове, доченька. Вот так мне легче стало.

Ханская дочь, напевая, убирает.

Рашид: Пойду я на охоту в лес, попробую подстрелить кого-нибудь на ужин, надо семью кормить.

Действие 3

Рашид идет на охоту и выходит за село. На дороге лежит змея, придавленная камнем.

Змея: Помоги, добрый человек. С горы скатился камень и придавил меня, и теперь меня ожидает мучительная смерть.

Рашид: Почему бы не помочь? (отодвигает камень в сторону)

Змея: Ты спас меня от неминуемой гибели. Я хочу поцеловать тебя в плечо. Позволь мне для этого взобраться тебе на грудь.

Рашид: Ну раз уж тебе так хочется, взбирайся (помогает ей взобраться).

Змея начинает душить

Постой, постой! Да ты ведь не целуешь меня, а душишь. Неужели такова твоя благодарность?!

Змея: Да, ты спас меня, но я тебя задушу, потому что ничто в этом мире не заслуживает благодарности, ее вообще не существует.

Рашид: Ну нет, на такое я не согласен и требую справедливого суда. Пойдем, спросим у первых встречных, и как они скажут, так и сделаем.

Змея: Хорошо, спросим у первых трех встречных, и как они скажут, так и сделаем.

Идут по дороге, видят корову в поле.

Рашид: Рассуди нас, корова. Я спас змею от тяжкой смерти, а она хочет задушить меня, говоря, что неблагодарность и есть плата за доброе дело.

Корова: Она права. Я принесла своему хозяину много коров и быков. Коров он доил и получал от них новых коров, быков заставлял работать или резал их себе на мясо, а теперь, когда я стала старой и не приношу ему ни молока, ни мяса, он прогнал меня с пастбища и держит здесь на камнях, чтобы я околела. Значит, неблагодарность свойственна людям и ты достоин смерти.

Змея: Ну вот видишь, что я тебе говорила!(сжимает крепче шею Рашида)

Идут дальше. Встречают собаку.

Рашид: Рассуди нас, собака. Я спас змею от тяжкой смерти, а она хочет задушить меня, говоря, что неблагодарность и есть плата за доброе дело.

Собака: Ты неправ, а змея права. Я могу подтвердить это на собственном опыте. Я много лет служила своему хозяину, охраняя в дождь и в стужу его отары, получала раны в схватках с волками. Я стерегла его дом, его семью и детей, а когда я состарилась и глаза мои стали плохо видеть, мне остается умереть голодной смерти. Вот почему я говорю, что человек забывает оказанное ему добро и платит за него черной неблагодарность. Вот почему в вашем споре змея права и ты заслуживаешь смерти.

Рашид опустив голову идет дальше.Навстречу идет лиса.

Рашид: Рассуди нас, лиса. Я спас змею от тяжкой смерти, а она хочет задушить меня, говоря, что неблагодарность и есть плата за доброе дело.

Лиса: Случай очень трудный. Чтобы составить о нем правильное мнение, надо восстановить картину. Значит, так. Змея, ты лежала тут? А камень как лежал? Ну-ка, покажи нам. Такой камень?

Змея: Вот такой, побольше.

Лиса: Ложись, покажи, как это было. Придется полностью вам показать, как это было, иначе я боюсь ошибиться.

Лиса ложится, Рашид придавливает ее голову камнем.

Лиса (рассматривая): Я долго думала, пришла к убеждению, что самым справедливым решением будет восстановить все, как было. Пусть змея остается под камнем, а ты иди своей дорогой. И пусть подумает лучше, есть на свете благодарность или нет.

Рашид (радостно):Спасибо тебе, мудрая Лиса!

Шагая по дороге размышляет вслух:

В Коране сказано: «Аллах же вознаградит благодарных … А если вы будете неблагодарны, то ведь мучения от Меня тяжки». Я всегда стараюсь быть благодарным, и хотя я чуть не ответил за неблагодарность других, Аллах был милостив ко мне и дал урок неблагодарным. Но, однако, я еще ничего не раздобыл, пора на охоту.

Действие 4

Сакля Рашида. Он возвращается грустным и кладет на стол перепелку.

Рашид: Три дня без добычи. Один заяц всего лишь

Аймисей: Не печалься, Рашид. Я связала платок, можно его продать и выручить деньги на несколько дней.

Рашид: Кто тебя научил? Неужели в ханском дворце учат работать? Ты не похожа на белоручек из богатых семей. Спасибо тебе, но я должен сам кормить свою семью. Это мужское дело.

Аймисей: Бывает, что и в богатой семье вырастает трудолюбивая девушка, а бывает, что и в бедной семье вырастает лентяйка. Все зависит от человека. Разве не так? Меня мама учила вышивать, бабушка вязать. И мне нравится все делать своими руками.

Ажа-дадей: дай Бог тебе здоровья, доченька. У тебя золотое сердце. Поистине счастливы родители, имеющие такую дочь. Ну, а что выгнал отец из дома, обидно, конечно же. Но даже если родители ошибаются, не держи зла на них. Всевышний говорит: Не убивайте своих детей, опасаясь нищеты, ведь Мы обеспечиваем пропитанием вас вместе с ними. Не приближайтесь к мерзким поступкам – ни к очевидным, ни к сокрытым. Не убивайте душу, которую Бог запретил убивать, если только у вас нет на это права. Это заповедал вам Бог, – быть может, вы уразумеете. Преклоняй пред ними крыло смирения по милосердию своему и говори: «Господи! Помилуй их, ведь они растили меня ребенком».

Аймисей: Я не держу зла на отца, Ажа-дадей. Я люблю его и верю, что он найдет меня и примет вашу семью как свою

Ажа-дадей: Рашид, сын мой! Знаешь, о чем я подумала? У твоего отца был друг, богатый купец Ахсар. Живет он далеко, на том берегу моря. Доберись к нему, проси, пусть возьмет тебя в свой караван за товаром и даст тебе сколько-нибудь денег вперед.

Рашид: Как же я тебя оставлю? Походы у купцов долгие. Не опасностей я боюсь, а тебя оставить не решаюсь.

Аймисей: А я на что дома? Ты за нас не беспокойся, Рашид. Я присмотрю за ней не хуже тебя.

Рашид: Ну что же, тогда я с легким сердцем отправлюсь в путь. Почтенный Ахсар всегда был добр к нам, я надеюсь, он возьмет меня.

Действие 5

Пустыня. Караван верблюдов, с трудом, обессиленные от зноя и жажды, ведут погонщики. Среди них и Рашид.

Первый погонщик: Смотрите, колодец! Наконец-то, мы спасены!

Второй погонщик: Какой глубокий! Там вода на самом донышке. Я туда не полезу, как хотите.

Первый погонщик: И я не залезу: там дна не видно. Может, это не колодец, а яма.

Купец: Этот кошелек, набитый деньгами, отдам тому, кто добудет воду.

Тишина.

Рашид: Я добуду воду, почтенный Ахсар. Не из-за платы, конечно. Но нельзя погибать здесь от бездействия.

Купец: Не надо, ты очень рискуешь! Подумай о свой матери.

Рашид: Будь что будет! Обвяжите меня крепче веревкой, сначала я отправлю наверх кувшины с водой, а потом и меня вытаскивайте.

Через некоторое время подняли кувшины с водой, потом стали поднимать юношу, но веревка оборвалась.

Первый погонщик: Ой-ой-ой! кто-то утащил его вниз! В подземелье!

Второй погонщик: Бежим отсюда! Вдруг и нам грозит опасность.

Купец: Нет, мы никуда не уйдем. Вы просто трусы неблагодарные. В дорогу с такими, как вы, опасно отправляться. Мы расстелем здесь шатер и будем ждать его. Он спас нас от жажды. Сердце подсказывает мне, что сумеет он выбраться. Место это гиблое, но помолимся за него.

Действие 6

Подземелье. В центре стоит хмурый человек, перед ним- черепаха, а вдоль стен- неподвижно лежащие тела людей.

Рашид: Отпустите меня! Что дурного я вам сделал? Отпустите, дома меня ждут старая мать и невеста.

Худой: Я задам тебе три загадки. Отгадаешь – отпущу с наградой. Не отгадаешь – останешься лежать здесь, как те, кто сюда попал.

Рашид: Испытаю судьбу. Загадывай свои загадки.

Худой: Что на свете самое сладкое?

Рашид: Нет ничего слаще, чем дыхание любимой.

Худой светлеет лицом, а на панцире черепахи появляется трещина.

Худой: Что на свете самое приятное?

Рашид: Сон рядом с любимыми людьми.

Худой улыбнулся, панцирь черепахи падает

Худой: А что на свете самое прекрасное?

Рашид: Та, которую любишь! Ее лицо прекрасней всего на свете!

Черепаха превращается в красивую девушку. Худой преображается в статного джигита.

Худой: Мы любим друг друга. В день свадьбы околдовал нас злой колдун. Своей преданностью семье ты снял с нас это заклятье. Пусть все без страха теперь берут воду из колодца. А мы вернемся в родные места.Эй, пленники, вставайте. Вы свободны!

Люди оживились, встали.

А тебя сейчас выведут через тайный ход наверх. Прощай. Вот тебе наш подарок: два больших граната.

Юноша появляется среди караванщиков. Они бросаются к нему навстречу:

Погонщики: Каким чудом ты спасся? Где ты был? Что с тобой случилось?

Рашид:Чудеса со мной произошли. Кто-то оборвал веревку, по которой вы меня поднимали, и я очутился в подземелье. Там видел я десятки людей, спящих, как убитые. Заколдованных людей. За то, что я смог ответить на три вопроса, расколдовать их, отпустили меня на свободу и дали эти подарки.

Купец: Ты достояний сын своего отца. Вот твой кошелек с деньгами. Ты выполнил условие, спас нас от жажды. Отправимся же дальше, время идет.

Появляется усталый караван

Караванщики (умоляюще): Поделитесь с нами водой!

Рашид: Из этого колодца теперь любой может набрать, не бойтесь!

Караванщики: Не верим! Двое наших купцов пропали в этом колодце. Вот вам кошелек денег, дайте нам утолить жажду! Достаньте нам воды.

Рашид: О, теперь я не нищий. Спасибо! Я сейчас добуду вам воды, но деньги отнесите, когда прибудете, моей семье. И этот подарок ей передайте. Я не скоро еще вернусь домой, а они нуждаются! Вот и адрес, не проходите мимо моего села, оно по пути Вам встретится.

Действие 7

Большой, красивый дом Рашида.

Аймисей: Уже три года, как нет Рашида. Когда же он вернется? На деньги, которые нам передал от него караванщик, я вылечила Ажа-дадей, наняла лучших целителей. В гранатах, которые он передал, оказались бесценные жемчуга. Построила дом, а его все нет и нет. Представляешь, Ажа-дадей, как он удивится, когда вернется.

Ажа-дадей: Я жду его возвращения и жду свадьбы. Я хочу, чтобы вы создали свою семью, дочь моя.

Аймисей: Если бы мой отец благословил этот брак! Посмотрите, кто-то идет в наш дом! Рашид!

Рашид: Не могу понять, туда ли я попал. (Обнимает всех). Это наша сакля? Аймисей, неужели вы это построили дом?

Ажа-дадей: Это все твоя невеста, Рашид. Может, пора уже свадьбу играть?

Аймисей: Это не я, а ты все сделал! Лучшие лекари вылечили нашу маму, и дворец построен на твои деньги.

Рашид: Посмотри, из нашего окна можно увидеть дворец твоего отца, который когда-то нас с тобой вытолкал из дома. Ты не жалеешь, что вступилась тогда за меня?

Аймисей:Нет. А давай ты сходишь и пригласишь его к нам в гости и назначишь с ним срок свадьбы.

Рашид: А это хорошая мысль. Давай! Возьму ему подарки, жемчуга, скакуна подарю, и отправлюсь сегодня же!

Аймисей: Только смотри, возвращайся непременно домой самой короткой дорогой. У моего отца есть привычка: скажет- буду завтра, а сам возьмет да следом пожалует.

Действие 8

Ханский дворец. Нукеры вводят Рашида с богатыми дарами в дом.

Рашид: Ассалам аллейкум,великий хан.

Хан: Кто ты, юноша, и откуда? С какой целью пожаловал?

Рашид: Я живу в этом городу, вернулся из дальнего торгового путешествия. Хочу подарить тебе дары, которые я привез из дальних стран. За окном во дворе скакун –ахалтекинец. Надеюсь, он тебе понравится.

Хан (глядя в окно): Такого красивого скакуна я еще не видел.

Рашид:А этот жемчуг в дар вашей дочери, они будут ей к лицу.

Хан (тяжело вздохнув): Нет у меня дочери. Сердце у нее было доброе. Слишком доброе. Вступалась за каждого нищего бродягу. Вот и выгнал я ее из дома. Зачем она мне перечила? Но пусто в моем дворце без нее. А искать и звать не могу: какой же я хан, если на поклон пойду, даже к своей дочери.

Рашид: Доброе сердце дочери делает честь ее отцу, ее семье.Будь она дома, я бы считал честью просить ее руки. Но буду рад, если великий хан примет мое приглашение и посетит мой дом. Я покажу товары, привезенные с Востока, и буду рад одарить новыми подарками своего гостя.

Хан: Моя дочь… Странно знакомо мне твое лицо. Но так и быть, приеду послезавтра. Расскажешь мне, как живет люди в других землях.

Рашид:Буду ждать вас у себя в гостях, великий хан.(С поклоном уходит, нукеры провожают его)

Действие 9

В доме Рашида. Торопливо входит в дом.

Рашид: Аймисей, быстрей расстели лучшую дорожку, на стол клади угощение, чую я, придет он скоро.

Аймисей: У меня уже все готово. Я знаю характер своего отца.

Рашид: А вот и стук в дверь. Пойду открою.

Хан: Не ожидал? Ну, веди меня в свой дом, показывай, невидаль какую привез, как живешь. Это ты построил дом?

Рашид: Нет, невеста моя. Входи, достопочтимый хан. Познакомлю тебя со своей семьей. Вот мать моя, Ажа-дадей. Вот и невеста Аймисей. Что с вами, великий хан? Вы за сердце схватились?

Хан: Нет, тебе показалось. Веди в дом да невесту свою покажи мне. Не простая это девушка. Имя у нее хорошее. Так мою мать звали. И дочь я так назвал. Богато живете. Говорят, и милостыню широко даете. Зачем кормить дармоедов?

Аймисей: Моя мать говорила мне: у того, кто щедр, во рту не бывает пусто. А люди могут оказаться в безвыходной ситуации. Может, наша помощь поможет кому-то подняться на ноги. Главное –вовремя помочь. Аллах велел помогать бедным и нищим.

Хан: Так всегда говорила мне дочь. А я под горячую руку прогнал ее за это. Где она теперь, узнать бы!

Аймисей (отбросив покрывало): Здесь я, дорогой отец. А этот юноша - мой жених, тот самый, с которым ты прогнал меня из дома. Посмотри, чего он добился сам. Разве не достойнейший из мужчин оказался рядом со мной?

Хан: Ну да, я постарался (все смеются). Вот уж вправду, умные дети- счастливые дети.И мне дала урок. Как говорят в народе, «Богат- не хвались, беден- не отчаивайся».

Будем праздновать свадьбу! Семь дней и семь ночей пусть веселится народ, пусть по всей земле пройдёт молва о дочери хана, которая своей добротой и мудростью покорила отцовское тщеславие и гордыню, принесла счастье в новую семью.

Музыка.

Рассказчик: И я там был, плясал и пил, Проводили меня с подарками, да жаль, мой осел в пути захромал. Халва из хурджинов по крошке выспалась, буза из кувшина по капле вылилась. Была еще баранья ножка, да полчурека. Их голодные собаки отняли. Сберег я, правда, одну жемчужину из тех, что в гранате была. Дарю ее вам берите- это моя сказка! И помните, как возвестил наш Всевышний: «Если вы будете благодарны, то Я одарю вас еще большим»

РАЗДЕЛ 2

ПУТЕШЕСТВИЕ РУССКОЙ УЧИТЕЛЬНИЦЫ НА КАВКАЗ

Предисловие к циклу. Об Эльвире Горюхиной

Эльвира Горюхина – профессор Новосибирского педагогического университета, педагог, автор книг о детской психологии, журналист. Широкий резонанс получили ее книги «Путешествие учительницы на Кавказ» и «Не разделяй наc, Господи, не разделяй!..», рассказывающие о кавказских войнах последних десятилетий.

Вот что писал о ней Дмитрий Шеваров, один из ее учеников: «Нам дано право выключить войну нажатием кнопки. Замкнуть слух, закрыть глаза. И, кажется, ничего тут поделать нельзя. Другого нам не дано. Но вот живет в Новосибирске Эльвира Николаевна Горюхина, почтенная учительница… И вот вдруг становится песчинкой. Добровольно. Берет отпуск и едет туда, куда ее никто не посылал. Где мужчины, вооруженные с ног до головы, и те ходят в масках. Где все пули – явные дуры и от них гибнет больше штатских людей, чем воюющих.

Без редакционной корочки, без связей, главное, без всякой видимой цели она правдами и неправдами одолевает границы, бродит в окопах и вместе с погорельцами что-то ищет на пепелищах и, забыв о гипертонии, провожает беженцев в горы. Отпуска кончаются, она берёт за свой счет. Поездки затягиваются не на недели – на месяцы. Так продолжается десять лет. Она уезжает только для того, чтобы написать об увиденном и вернуться назад.

Она ничего не везет с собой. Никого не учит. Только протягивает руку и говорит: «Я с вами». Или вовсе не говорит этого, но все понимают. Появление маленькой немолодой женщины никого не изумляет. На беженских дорогах ее никто не спрашивает, кого она ищет. Всякий, встретившийся на ее пути, видит, что это она к нему так долго ехала.

… Не на пустом месте появилась книжка Эльвиры Горюхиной, а на заветном поле русской культуры. Поэтому она останется в русской литературе где-то по соседству с «Севастопольскими рассказами» Толстого, «Записками из Мертвого дома» Достоевского, «Островом Сахалин» Чехова». (газета «Труд», «Деловой вторник»)

«…произошло культурное событие исторического масштаба: Эльвира Горюхина на рубеже второго и третьего тысячелетий вернула в русскую культуру старый способ добывания правды – странничество…» ( Ольга Лебедушкина, «Общая газета»)

«Какое же чувство слиянности с другими людьми, родства прежде незнакомых, какая любовь ведет эту маленькую хрупкую русскую женщину дорогами войны! Эти чувства так сильны, что и делают книгу о войне книгой не только горя и смерти, но веры и надежды. Если бы мы все так относились к человеку и человечеству – разве возможна была бы война?» (Инна Руденко, «Комсомольская правда»)

***

Я все еще продолжаю испытывать сомнения в том, что я делаю, - переношу в графическую форму отрывки из прозы Эльвиры Горюхиной. Моя задача- максимально сохранить авторский текст, отобрать из переплетающихся сюжетных линий отдельные рассказы и компактно предложить их читателю. Книги Эльвиры изданы маленьким тиражом и мало кто о них знает. Я хотела, чтобы человеческий подвиг удивительной русской женщины, которая выше всех своих регалий ставит звание «учительница», чтобы правда о войне стали известны как можно большему количеству людей.

Я попросила разрешения у Эльвиры это сделать, хотя она еще не видела то, что я предлагаю читателям. В моих сомнениях меня немного утешает надпись, сделанная Эльвирой на подаренной мне книге «Не разделяй нас, Господи, не разделяй!» - «Дорогой Мариян, человеку, который родственен мне по Духу настолько, что это словами выразить невозможно. Меня утешить может только то, что Вы это чувствуете сами». Конечно, это не мои произведения. Это моя любовь к Эльвире и благодарность ей, это моя ладонь на пульсе измученного людскими раздорами времени.

Интернационал есть!

С. Умалатов - житель Грозного. Сентябрь 1995 года.

— Я думал, что интернационал — выдумка Маркса.

Так вот, я скажу тебе, что интернационал есть.

В нашем подвале было 65 человек.

Я понял: нам конец, когда начались ракетно-бомбовые удары.

Бить по городу, где мирные люди...

Оглядел подвал. Мать моя!

Армяне, чеченцы, ингуши, русские, греки.

Больше русских.

Все замерли, когда появилась авиация.

Я крикнул: молитесь! Каждый своему богу! В голос!

И — началось! Они молились. Каждый на своем языке.

Теперь я знаю, что такое интернационал

и "наш последний бой".

Вера Умалатова со слезами рассказывает о первых солдатиках-танкистах,

заблудившихся в городе:

у одних карт не было,

у других — карты 1975 года.

Стоял не по-кавказски дикий холод.

Солдаты без рукавиц, в хлопчатобумажных гимнастерках.

Когда вошли в подвал, ахнули: «Откуда здесь люди?»

— Им перед выступлением сказали, что город пуст

и бить надо по любой движущейся мишени.

Нам их нечем было накормить.

Полевой кухни у них не было.

Отпоили кипятком. Стволы поставили в ряд.

Подвал плакал, когда эти дети спали.

Жаль мальчиков. Их-то за что?..

Спрашиваю у Салаутдина: откуда у него такой русский?

— Просто я очень старался, когда говорил с вами.

Мне это было не просто. Но вы — гостья.

А как старались мы понять чеченцев?

— Мы больше ничего не просим.

Скажи нам, что мы люди.

И как люди имеем право на жизнь.

Он искренне страдает от того,

что русская не остается ночевать в его доме.

***

Я не прощаюсь с тобой, Кавказ!

Я вернусь к тебе,

где, как бы ни было трудно,

всегда найдутся люди,

которые не дадут тебе пропасть.

Я вернусь в этот горящий котел наций и этносов,

сотен языков и наречий,

причудливых сочетаний законов предков с бегом времени,

нелепых и жарких противостояний

и естественной жажды красоты и гармонии.

Я вернусь туда,

где можно войти в первый попавшийся дом

и обрести друга и брата.

Я не прощаюсь с тобой, Кавказ!

Смерть всего не кончает. Ингушетия. 1995г

Я в Плиево- палаточном городке для беженцев.

Семья Темебербиевых.

У табуретки, на которой тарелка с остывшей лапшой, -

безногий инвалид, двухлетний малыш,

его мать-горбунья, даун с шестью пальцами

и высохшая старуха,

вдова участника Великой Отечественной войны.

Первый раз они бежали на бэтээре из Владикавказа в Грозный.

Потом они бежали из Грозного в Назрань.

Но прежде безногий инвалид побывал в заложниках.

«Я неходячий. Меня бросили в мертвецкую.

Там, среди мертвых, я и сидел».

Средств на жизнь — никаких,

только орден Красного Знамени и медали погибшего отца.

Как они мчались на бэтээре — безногий и даун?

«Вцепились друг в дружку -

так одним клубком и въехали в Грозный», — говорит вдова.

...Между вагончиками натянуты грязные тряпки —

так отделен больной туберкулезом в последней стадии.

За тряпьем - задыхающийся от кашля мужчина.

«Вот умираю. Если не брезгуете, посмотрите».

Смерть другого всегда приближает твою собственную смерть.

Почему я враг?

Автобус шел из Назрани в Грозный через Серноводск.

Вдруг по лицам сидящих пробежала тень. Лица посуровели.

Мусульманин сложил перед собой ладошки. Началась молитва.

Автобус превратился в натянутую струну.

Моя соседка Тамарочка со страхом взглянула на мою беспечность:

«Так нельзя, ты умрешь».

Она напряженно и мучительно вглядывается в дорожную даль,

я упорно продолжаю ничего не видеть.

Через несколько минут я увидела мчащийся на бешеной скорости бэтээр.

Моторы ревели. Ветер рвал остаток российского триколора.

Наверху, цепью привязанная к флагу, стояла огромная кавказская овчарка

и лаяла во всю силу своих возможностей.

Российские мальчики навеселе обдали нас матом,

и боевая машина резко повернула с трассы влево.

Автобус вздохнул. Началась молитва — благодарение с размягченными слезами

Средняя школа № 3 Ачхой-Мартана.

Среди учителей немало русских.

Нина Николаевна Макаренко — мой ангел-хранитель на десять дней.

Денис — сын Нины. Студент Грозненского педагогического.

Яша — муж. Милиционер. Кинолог. Охотник. И мы с Ниной.

Нина преподает русский язык и литературу.

— Ты представляешь мое состояние, когда российские солдаты вошли в наше село?

Я вижу родные лица. Русские. Мне хочется им помахать рукой.

Помню, начала улыбаться, а потом, как током, прожгло: а где я сейчас стою?

Стою с людьми, с которыми прожила жизнь. Их тоже я оскорбить не могу.

Солдаты долго шли. Это шамановцы шли, их снимал Невзоров.

Они шли на Бамут.

Молоденькие солдатики пытались рассмешить детей, строили им рожи.

Лица детей были суровые, как у взрослых.

Один солдат при входе в село материл жителей.

Другой вступил в потасовку, его тут же оттащили, чтобы не подвести село.

Колонна была очень большая.

Самое тяжкое испытание — быть среди чужого народа и знать,

что твой народ с ним ведет войну.

Ниночка, как многие русские, верила, что Россия не тронет своих, а спасет.

Не спасла.

— Я не могу слышать, когда о каком-нибудь народе говорят окончательно.

Одни чеченцы рвались ко мне в дом ограбить и убить нас.

Другие чеченцы спасли нас.

Ведь вы хорошо знаете нашего директора?

А помните строителей, которые в прошлом году школу ремонтировали?

Хасмагомет чувствовал, что тучи сгущаются, просил российских строителей уехать.

Но они классные специалисты. Им хотелось проверить всю технику, и они задержались.

Их выкрали. Хасмагомет знал, кто это сделал.

Напрямую пошел к похитителям. Требовал вернуть рабочих.

Когда понял, что не отдадут, сказал им все, что о них думает. Его избили.

Переломали ребра. Долго болел.

Вы не спрашивайте его об этом, он не любит вспоминать.

Хаджи-Мурат выписывает пропуск на Бамут.

Я поеду с Хасмагометом в его крошечной машине.

Остаются последние указания коменданта:

Не отпускать русскую от себя. Следить за «растяжками».

Не входить на территорию домов.

Я попала в Бамут в день, когда жители получили разрешение войти в село.

И они шли. В стоптанных тапках, потрепанной одежонке.

Подойти к своим домам близко было опасно.

Одни останавливались у дороги и долго вглядывались в то, что было домом.

Другие присаживались на корточки у дороги и продолжали сидеть неподвижно.

Свидание с домом было столь мучительным, что почти все жители,

кто пришел в то утро в Бамут, покинув свой дом,

направлялись к центру села, словно сговорившись.

Многие увидели друг друга впервые после сдачи Бамута.

Узнавали друг друга. Обнимались. Сдержанно плакали.

По случайности я оказалась в центре толпы. Всем было ясно, что я русская.

Они видели меня, но не удостоили внимания. Им было не до меня.

У них не было дома. Погибли близкие. Уничтожен скот.

У них появились могилы на чужом кладбище, родовое оказалось заминировано.

Когда им надо было обняться с тем, кто стоял за моей спиной,

они молча обходили меня, как обходят неодушевленный предмет.

В глазах не было ни злобы, ни мести, и, уж конечно, не было любви.

Так я стояла несколько минут, сжавшись в комок.

На здании школы аршинными красными буквами было начертано:

«В наследство вашим детям».

Махмуд-Гирей - строитель.

Тридцать лет своей жизни работал в Алтайском крае, в районе Троицкое.

Заслуженный строитель. Прекрасная русская речь.

Один из тех чеченцев, которые никогда не мыслили своей жизни без России.

Еще на Алтае, в Троицком, он увидел свой дом в программе «Вести».

Это был репортаж о взятии Бамута.

Говорили так, словно взяли Берлин. Он узнал свой дом.

Над ним водружали российский флаг.

— А до этого какой флаг был над домом? Какой? Почему я оказался враг?

— Вся школа осталась на второй год, — шутят в учительской школы села Самашки.

Школы нет. Ее сожгли. Дети учатся в здании предприятия, которого нет.

Стены выбиты. Полы выщерблены. Классных досок нет.

Мела нет. Учебников — тоже нет.

Учителя тем не менее в сборе. Не получают ни копейки. Учат детей.

Русскому языку и русской литературе в том числе.

Одна из них — Анна Эльжуева. Красивая. С большой внутренней силой и достоинством.

— Понимаешь, у меня молодой муж. Ни в каких боевиках не состоял.

Но когда начался этот ужас с паспортизацией, я поняла,

что должна спрятать его и моих мальчиков.

У меня два сына. Одному двадцать, другому — шестнадцать. А как?..

Сидим в подвале. Забегают федеральные солдатики с криком:

«Прячьтесь! Контрактники идут!»

Не успели. Вывели из подвала и всех мужчин поставили к стенке.

Велели руки заломить за голову...

Да, там одна жуткая история в подвале была.

Брали парня. Совсем мальчик. Сестра легла на него и кричала:

«Стреляйте в меня! Пуля останется со мной!»...

Не помню, чем все кончилось. Не помню.

Ну так вот. Женщин — в одну сторону, мужчин — в другую.

Ждут приказания. А уже идет вой: это женщины криком кричат.

Только мужчинам прикажут отойти — женская толпа в рев.

Вижу, мои мальчики стоят спиной к нам...

Заявляется один, который главный. Слышу: «Расстрелять»...

Понимаю, что это относится к моим. Вижу того, кто их повел.

Тут началось: я висну на исполнителе. Буквально. Хватаю его за руку.

Не даю автомат вскинуть. Он от меня отпихивается.

Слышу, главный приказал вывести наших за сарай.

Хорошо помню, что ему нравилось произносить это слово: «Расстрелять».

Или мне так тогда показалось.

Вывели мужчин за сарай, и тот, на ком я висела, быстро оторвался от меня.

А я бегу. Догнать не могу.

Мне казалось, что если я отведу выстрел, он никогда больше не прозвучит.

И вот между нами несколько метров. Он вскинул автомат. Палец на курок. Выстрел.

Смотрю и вижу, что мои мальчики стоят, а контрактник с автоматом упал.

Сначала я решила, что сошла с ума. Я ведь слышала выстрел.

Мне показалось, что я вижу то, что хочу увидеть, а не то, что есть.

Но контрактник лежал мертвый. Мои мальчики стояли. Все трое.

Не сразу поняла, что его выстрел упредили боевики.

Они в него стреляли, он упал замертво, а наши не понимали, почему еще стоят.

Спаслись мои мужчины.

Но это мое сумасшествие... Оно со мной. Всегда, неотступно.

Ты спрашиваешь, как мы живем после этого?

Раз нас оставили живыми, живем. На этот раз оставили живыми.

Чеченские учительницы рассказывают о последнем штурме Самашек 15 марта 1996 года.

Как и при первом штурме, самолеты кружились над селом.

Ревели орудия, толпы людей шли на Серноводск.

Голова этой колонны была в Серноводске, хвост — в Самашках.

Вдруг начался вой, крики, слезы. Толпа зашевелилась. Люди шли обратно.

Оказалось, что на пропускном пункте забирают всех мужчин,

в том числе и самых молодых.

Из-под мышки матерей рвут детей и гонят в сторону.

Всем ясно, что гонят в фильтрационные лагеря, откуда не возвращаются.

А если и возвращаются, то инвалидами на всю жизнь.

Толпа хлынула назад, в Самашки.

Серижа, мать моих знакомых учительниц, провожает меня в Ачхой-Мартан.

Стоим на окраине села.

Здесь несколько месяцев назад она стояла со своими детьми.

Танки, солдаты, беженцы из других сел. Мучительное ожидание штурма.

Они уже знали по опыту первых двух штурмов, что будет бойня.

Вот отсюда, с этого места, их погнали, как скот, в Давыденко.

Сейчас Серижа пронзительно быстрым взглядом оценивает ситуацию:

— Ах, Эльвира, почему ты не села? В той машине старый человек сидел.

Он ошибки не допустит.

Ждем машину со старым человеком. Дождались.

Чеченец, правда, едет не в Ачхой, а ближе — в Шарой.

Я, дурная голова, подсаживаюсь, не предполагая, как буду выползать из Шароя.

— Старый человек придумает, — прощается Серижа. И долго смотрит мне вслед.

На развилке дорог старый чеченец ссаживает своих женщин.

Они пойдут пешком до Шароя. А я еду до Ачхой-Мартана? Так и есть!

Он довозит меня до самого центра.

Я пытаюсь всунуть десять тысяч рублей, но старик качает головой:

— Я плохо тебя довез. Обязан был привезти с женщинами к себе в дом. Накормить. Напоить. Только потом увезти домой.

Война принесла много бед в семью старого чеченца.

Он никак не возьмет в толк, за что этот ад на земле. За какие грехи?

На прощание он говорит мне, что Аллах ограничил нас смертью,

но мы забыли об этих ограничениях. Покусились на Бога.

Вот от этого все и идет.

1997

Взрослые в детдоме

Их сорок с лишним –

мальчиков и девочек от трех до шестнадцати.

У них одна мама — Хадижат.

Рыжеволосая красавица.

Босоногие. Едва прикрытые старой одежонкой.

Их теперешняя мама — сама детдомовка.

Как медсестра, работавшая в комендатуре,

Хадижат столкнулась с первыми сиротами в конце войны.

Тех, первых, было семеро.

Она уже знала, что их не отпустит.

Потом собрались и другие...

Среди взрослых обнаруживаю трех русских женщин.

Они — сотрудницы детского дома.

Хадижат — их крыша.

Это тяжелая доля.

Уже не раз Хадижат избивали за покровительство русским.

Мать всех детей стоит насмерть за русских женщин.

Наташа Бундина. Родилась и выросла в Грозном.

Родители в Волгоградской области.

Делала попытку уехать из Чечни –

не получилось.

Сейчас вот не может оставить детей:

— Как я без них? А они — без меня?

Я знаю, что Наташу били наши федеральные мальчики.

Об этом вспоминать не любит. Не может.

Нужна была солярка разжечь костер, чтобы чай вскипятить.

Послали к нашим.

И — началось: ”шлюха”, ”чеченская подстилка”...

Били сильно. Не сопротивлялась.

Но когда командир приказал Наташу раздеть,

что-то внутри взбунтовалось:

”Я лучше умру, чем ты меня разденешь”.

Откуда-то взялись слова,

которых никогда не произносила в своей жизни.

Ночью к ней домой пришли солдатики — извиняться.

Это пьяный командир приказал бить русскую женщину.

— Знаешь, сначала взяла обида. Смертельная.

А потом — ненависть.

Сейчас с трудом отхожу от той истории.

Из Грозного не уедет.

Все дети говорят с Наташей по-русски.

С Хадижат — по-чеченски.

Сама Хадижат часто переходит на русский.

В семье есть русская девочка,

изнасилованная нашими солдатами.

Мотив всех ее речей, обращенных к матери, один:

— Мама, никогда не выдавай меня замуж.

— Пусть белый свет для меня померкнет,

если я кого-нибудь из детей выделю.

Они для меня одно целое.

Вы можете определить, где мои дети?

Нет, я так и не угадала, кто родные дети Хадижат.

Галина Шамсутдинова — русская.

Муж погиб вместе со своей матерью.

Это было в январе 1995 года. Убило одной бомбой.

Накануне Михаил сказал жене:

— Ты похоронишь меня без гроба.

— Ты что? С ума сошел? Я что, денег на гроб не найду?

Не нашла. Было не до гроба.

Им всем, пришедшим за водой к единственной колонке,

казалось, что летчик видел их всех.

Принесли воду.

Михаил побежал в дом матери за ключами,

а она, мать, шла ему навстречу.

Летчик все-таки сбросил бомбу.

Галину отнесло волной,

а муж и его мать убиты осколками.

Обоих Галина закопала в огороде.

Галина печалится о сыне. Нервный стал.

Сидели в подвале. Женщины послали сына за мешком сахара -

подслащенный кипяток был основной едой.

Вышел из подвала. Попался на глаза нашим солдатам.

Поставили к стенке. Расстрелять решили.

Дали последнюю сигарету закурить.

— И ты взял? — это Галина.

— Я хотел прожить еще пять минут, — сказал сын.

Тут офицер откуда ни возьмись:

— Ты татарин?

(Первый муж Галины — татарин.)

— Да, — сказал сын. Ему было уже все равно.

Привел к себе. Поставил водку, тушенку, какую-то еду.

И ну спрашивать: ”Ты знаешь такую-то улицу? А такую?”

Все про Казань спрашивал, поскольку сам оттуда.

Сын сроду в Казани не был, но от страха поддакивал.

Отпустили его и мешок с сахаром отдали.

Случилось это 12 января 1995 года.

Галина держит на руках годовалую девочку-сироту.

Ее нашли месячной среди трупов.

Взяли ребенка на руки и долго стояли у разрушенного дома:

может, кто хватится ребенка.

Видимо, все погибли.

...А мужа со свекровью она перехоронила.

Теперь у Михаила есть гроб.

1997г.

История двух пограничников

Еще тогда, когда машина шла из Давыденко в Назрань,

я знала, что не сумею рассказать о том, что видела.

Двое молодых пограничников отказались вернуться на родину, в Россию.

Разговор сначала с одним пограничником, потом с другим.

Каждый раз, когда я пыталась выразить в слове все,

что происходило, слово изменяло мне,

и я понимала: сказанное есть фальшь.

Не только в психике нашей, но и в жизни есть целые пласты,

лежащие по другую сторону слова.

В нем, этом неназванном, вершится чья-то судьба.

Так мы останавливаемся перед тайной того, что не имеет имени.

Нас трое: Леча Идигов, майор Измайлов и я.

Подъезжаем к дому, в котором уже были в июле:

тогда пограничник Саша Ковалев находился на работе в Грозном

Игорь Лавер — на учебе в медресе.

Была мама Саши: на родине ее сын считается дезертиром,

а двух меньших братьев дразнят чеченцами.

Саши снова не оказалось дома,

и мы пошли к Игорю, который теперь Идрис.

К нашей миссии присоединился Султан,

один из братьев полевого командира,

в доме которого живет Саша, то есть Саид.

Идриса в доме не оказалось. Он был в огороде.

Его названная мать Язман, хотя и проявила горское гостеприимство,

взволновалась нашим приходом.

— Эти русские не сделают плохо Идрису?

Пришел Идрис.

Майор Измайлов был настроен решительно:

мы берем в Москву двух пограничников. Они живут в его доме.

Он гарантирует им безопасность.

Как только решится вопрос о прекращении уголовного дела,

Саша и Игорь могут распорядиться своей судьбой как захотят.

Если не поедут, мы берем с собой их заявления

о том, что они шли защищать своего товарища,

попали в перестрелку и были захвачены в плен

— Я не буду лгать, — сказал Идрис. —

Мы не шли за товарищем. Мы просто ушли из части.

Тут мы с Измайловым стали говорить,

что Родина совершила большую ложь, послав их в Чечню,

и потому их ложь - уже как бы и не ложь.

Запутавшись в определении масштабов лжи государственной и личной,

мы смолкли.

Нет, он не поедет в Россию. Он останется здесь.

Он принял ислам. Начал новую жизнь. Точка.

Отчаянию нет предела. Бросаюсь в омут с головой:

— Давай пойдем поговорим... в курятник.

Пока Язман ходила за Идрисом в огород,

я приметила пространство, захваченное курами.

Справа открывался вид в поле. Там паслись овцы.

А дальше, совсем дальше были горы,

которые своим существованием говорили о другом, надмирном бытии,

так не похожем на все то, что происходило с нами.

Идрис странно быстро согласился. И мы — пошли.

Наш разговор длился более часа.

Вот о нем-то я и не могу ничего сказать. Нет слов.

Мы встретились. Я — на закате своей жизни

неизвестно зачем мотающаяся седьмой год по горячим точкам.

Он — в начале новой жизни.

Руки мастерового. И мощный интеллект человека,

много думавшего и думающего о жизни вообще и своей в частности.

Моя задача — обратить Игоря к прежней жизни —

отпала сразу, потому что передо мной стоял не Игорь, а Идрис. .

Я все-таки задала ему вопрос:

было ли принятие ислама средством избежать смерти?

Он сказал, что чеченцы такую ситуацию хорошо чувствуют.

Говорит об исламе профессионально.

Коран считает великой книгой еще и потому,

что в отличие от Библии и других священных книг

в Коране за века не изменилась ни одна буква.

Я задала Идрису вопрос,

который уже не раз задавала мусульманам:

а правда, что по Корану можно убивать неверного?

Нет, говорит Идрис, -

Коран дает советы, как вести переговоры с неверными.

Я вспомнила свою беседу в Назрани с будущим имамом.

Ученик духовной академии тогда ответил мне:

— Убивать нельзя не по Корану. Убивать нельзя вообще.

Он был очень терпелив к заблудшей овце и в заключение сказал:

”Нас наказывает Аллах за грехи наши”.