Kitabı oxu: «Исчезнувший эскиз»

Относись к мечте как к ребенку: она должна быть большой, наивной и немножко сумасшедшей. Ведь все великое не свершается без толики безумия.

Карикатура

Холст бывает разным: хлопковым, льняным, из «смесовки» (изо льна и хлопка) и синтетическим. Твои пальцы на ощупь узнают, какой он, по переплетенной пряже. Самое лучшее – когда полотно чистое. Там еще нет линий эскиза, мазков – нет ничего. Есть холст и твое воображение – оно рисует самую лучшую картину, потому что ее еще нет. И каждый раз перед тем, как испортить полотно своей рукой, я с ним прощаюсь, провожу рукой по поверхности и надеюсь, что на этот раз все получится и я добьюсь нужного результата.

Живопись – это точная наука. Что бы там ни говорили про творчество или «художника, который так видит», все это не имеет никакого отношения к правде. Цвет должен быть подобран с хирургической точностью, мазок должен быть выверен, а композиция должна быть составлена по законам геометрии. Но талант художника заключается не только в способности к математике, но и в способности видеть больше, чем остальные. Талантливый художник смел, он немножко сумасшедший.

Можно завидовать тем мастерам, что не боятся его испортить, занося кисть или карандаш над чистым полотном. Мне всегда требовалось больше храбрости для этого.

За два года мое мастерство отточилось. Оливер Хейни часто останавливался перед моим мольбертом и молча всматривался, а потом, ничего не комментируя, отходил. Понять, что это значило, – пытаться понять мироздание: никчемная попытка.

Я никогда не ощущала завершенности. Незаконченность меня преследовала. Иногда я спрашивала профессора: «Хорошо или нет?», но он задумчиво пожимал плечами и говорил, чтобы продолжала. Все бы ничего, но только сейчас, на выпускном курсе, это нервировало.

Студия была пуста: только я, мольберт и десятки эскизов, валяющихся на полу. Нутро вопило: «Это не то». Так я сидела, буравя взглядом белую поверхность. Сколько прошло времени? Час, два? И так уже несколько недель. Надо выйти на воздух и проветриться.

На столе рядом с мольбертом стоял уже холодный стаканчик капучино. Несколько часов назад я сделала первый глоток и села за мольберт, так и не притронувшись к кофе. Но когда я вновь посмотрела на стаканчик, не смогла сдержать улыбку. Джеймс проявлял внимание даже на расстоянии. Я сделала новый глоток. Кофе был холодный, почти ледяной, но вкусный.

Я посмотрела в окно. Ну что ж, остался последний год. Дальше ты – свободная птица. На протяжении трех лет я была только зрителем на аукционах и часто наблюдала, как подающие надежду студенты уходили ни с чем, а потом были вынуждены сами искать себе работу. Были и те, кто менял жизнь, начинал все с нуля и выбирал другое направление, убедившись только на последнем курсе, что не наделен талантом.

Джеймс Клейн уже два года был ректором в Брук‑Эйдже, и за это время многое изменилось. Игры и правда поменяли свой формат. Но впервые за всю историю существования университета через год после моего участия игры не проводились. Прогремел скандал, и СМИ раскритиковали новое руководство. Харви Грин и Джеймс Клейн спорили, как сделать лучше. Харви настаивал на более зрелищном варианте, а Джеймс – на более классическом. В результате провели голосование среди студентов. Большинство проголосовало за классические соревнования, но часть считала это скучным.

Еще одним нововведением стала возможность выбирать предметы по своему усмотрению. Однако для такого формата нужны были спонсоры. Свободный выбор предметов грозил неравномерной нагрузкой на преподавательский состав, и это вызвало брожение среди профессоров. Поэтому Джеймс в первый год пропадал в разъездах, командировках и на совещаниях.

Первые три месяца были бесплодными, но затем нашлось несколько меценатов в Париже, а после к ним примкнул отец Тома, Пирс Росс. Том и сам был удивлен, но, оказывается, его отец познакомился с Джеймсом в Нью‑Йорке на благотворительном вечере. Пирсу нужен был юридический совет для фирмы, которая занимается оценкой и продажей предметов искусства, и Джеймс его дал. Через несколько дней стало известно, что третий спонсор найден.

Конечно, спонсорство требовало, чтобы вложенные средства были оправданы. А потому было принято решение увеличить стоимость обучения в несколько раз. Это не коснулось только выпускных курсов. В результате почти половина студентов отчислилась, потому что талантливые ребята оказались не в состоянии платить. С Джеймсом мы на эту тему не общались и договорились, что работа и учеба будут делом каждого в отдельности.

Так или иначе, мы стали похожи на Лействидж, где учились отпрыски богатеньких родителей. И первым тревожным звоночком стало увольнение Софи Тьери. Она сказала, что ничему не может научить тех, кто «не за тем пришел» в эти стены, и уехала на родину, в Париж. Это случилось год назад.

В ее последний рабочий день мы организовали прощальный вечер. Том, я, Эмма и Пэм там были. Трогательный момент прервал только Том, который ляпнул, что давно был влюблен в Софи, и теперь его сердце разбито. И если мы давно привыкли к его выходкам, то Софи была человеком тонким и, поверив этой мизансцене, растерялась и покраснела. Но окончательным штрихом стала просьба Тома взять номер телефона у молодой преподавательницы, так что вечер закончился немного раньше, чем планировалось.

Несколько раз я ездила в Бостон к Лили. И каждый раз, когда я приезжала, бывшая университетская подруга сообщала мне новости: то она выходит замуж, то беременна тройней. А в последнюю поездку заявила, что сделала тату. Но, так или иначе, несмотря на усталый вид, она была счастлива.

Еще одной новостью стало то, что Эймс Норрис вернулся в университет и сразу согласился на предложение о работе, когда узнал о назначении Джеймса Клейна ректором. Роза тоже переехала следом и устроилась работать в столовую. Так что теперь я получала булочки контрабандой. Уголек вернулся вместе с ними, но теперь он превратился в круглый горделивый шарик, который не всегда подпускал к себе, чтобы погладить его шерстку. Я даже высказала Эймсу Норрису, что думаю об этом колобке, но мои стенания закончились, когда я услышала, что «у мужчин своя комплекция».

Отношения с Джеймсом мы скрывали, чтобы избежать слухов и лишних пересудов, особенно в прессе. Мы виделись в основном по выходным, вместе посещали выставки, музеи, театры и, конечно, кино, совмещая это все с обычными прогулками в парке. В прошлом году он впервые показал мне Нью-Йорк. Помню, как я испугалась этих каменных джунглей и как хотела сбежать обратно домой из-за небоскребов, которые давили на меня. А нескончаемые толпы людей напоминали огромный муравейник. Хорошо, что я была не одна и его рука всегда держала мою.

Я была почти уверена, что с новой должностью Джеймс изменится и станет жестче, но все было наоборот, и это только подкупало. В моей комнате всегда пахло цветами, и моя новая соседка Наоми Флэтчер каждый раз пыталась проследить, кто доставлял букет, или хотя бы найти записку от поклонника. Но за два года это так и осталось тайной. Мне порой становилось жалко этот пронырливый нос, но что поделать?

Пэм и Дэйв в прошлом году поженились. Как выяснилось, Дэйв сразу после Ристалища купил Пэм помолвочное кольцо и собирался сделать предложение на прощальной встрече по случаю завершения учебного года. Но кольцо так и осталось лежать в кармане, пока на знакомстве с родителями отец Памелы не спросил, когда ждать свадьбу. После этого вопроса Дэйв в состоянии аффекта попросил руки. Как потом признался жених, он не помнил ничего после того, как встал на колено. Зато помнила Пэм, так что мы знали все подробности этого момента.

Свадьба состоялась год спустя. Летом. Была выездная церемония на красивом озере. Правда, свадьба чуть не сорвалась в самый ответственный момент, потому что наша невеста запаниковала. Но мы с Эммой держали оборону и невесту вернули. Дальше церемония прошла без происшествий.

После свадьбы Пэм и Дэйва Джеймс приехал ко мне домой на официальное знакомство с моей семьей. Это было то еще событие, и я до сих пор краснею, когда вспоминаю, но об этом расскажу позже.

Погода еще баловала: солнышко щедро одаривало своим теплом, небо было безоблачным. На лужайке было мало народу. Я села на любимую скамейку и смотрела на любимый лес, простирающийся на многие мили вдаль, храня свой мир и закон.

– Боже, как я устал. Ну почему он заворачивает мои работы? – рядом плюхнулся Том, устало потирая лоб.

– Это же великий мэ́йстер, кумир? Как ты можешь так о… – я театрально осмотрелась вокруг, – о боге, о самом Оливере Хейни?

– Ха-ха. Смешно, принцесса. Сдается мне, вы оба надо мной издеваетесь, – он взял без спросу мой стаканчик и отхлебнул из него. – Боже, ты где держала кофе? В мезолите?

– Может, тебе стоит перестать рисовать карикатуры и заняться чем-то серьезным?

– Это тоже искусство. Вы просто не доросли, чтобы понять очевидное. Кстати, что там с твоим журналом?

– Это журнал Роберта.

– Ну это ненадолго. А если серьезно, я бы на твоем месте поговорил с ним. Читателей стало меньше, и тираж упал, я даже не знаю, на чем он держится.

– Том, не все так просто. Ты же помнишь, сколько времени он восстанавливался, я не могу так просто взять и сказать, что пора менять весь формат. Это его детище.

– Тогда создай свое, – Том постоянно чесал голову и недовольно поглядывал на полянку. – Ладно, пойду, возьму нормальный кофе.

Том засеменил в сторону кофейни, а я задумалась. Последние два года журнал держался практически благодаря мне. Роберт только согласовывал макет и редко вносил правки. О том, что пора было менять формат, я поняла еще год назад. Тираж таял, и это говорило только о том, что нужно идти ва-банк. Несколько раз я пробовала сказать об этом Роберту, но он не хотел слушать.

14:56: Грозный ректор: «Вы как всегда прекрасны, мисс Лэнг».

Я улыбнулась и обернулась. Кое-кто наблюдал за мной из окна.

14:58: «Спасибо за цветы и кофе, мистер Клейн».

Я увидела, как Джеймс прочел сообщение, а затем скрылся в кабинете. Нового сообщения не пришло. Планов на день не было, потому я решила набраться смелости – и либо сегодня, либо никогда, – нужно поговорить с Робертом насчет журнала.

Том был прав. В последний год я не только согласовывала макеты журнала, на мои плечи легли заботы о типографии, поставках, поиски новых клиентов и т. д. Роберт сдавал, все чаще он брал лишний выходной или засыпал на полдня за рабочим столом, а то и вовсе не приходил на работу. Несмотря на ремонт, сделанный два года назад, помещение запустевало и периодически появлялась паутина. Поэтому раз в две недели я приезжала в издательство и наводила порядок.

Уже год меня подначивают друзья, чтобы я поговорила со своим издателем. Но за время нашего общения я так прикипела к Роберту, что как только представляла выражение его лица, мне становилось не по себе. Конечно, друзья правы, я не могу тащить все в одиночку. Это последний курс, и на носу выбор работы для аукциона. Мне нужны все силы, все вдохновение, чтобы сделать как надо. А еще стажировка после Рождества. На два месяца я пропаду из жизни журнала, а Роберт никому, кроме меня, не доверяет.

Я давно приехала и стояла перед издательством, не решаясь войти. Не набравшись сил, я развернулась и пошла в парк, что был напротив входа в здание. Сидя на лавочке, я собиралась с мыслями, как неожиданно меня накрыл ураган «Картрайт». В ситуациях, когда тебя накрывает этот вид урагана, у тебя только два варианта: молчать и соглашаться или бежать.

И какая, спрашивается, сила, меня заставила пойти в парк?

Миссис Картрайт зорким взглядом оценила мое расположение и постановила, что настроение у меня ни к черту. И сейчас перед этой дамой стояла только одна задача: узнать причину. От первых десяти вопросов я отбилась, на одиннадцатый мое терпение дало трещину. Но тут внезапно меня озарила идея.

– Миссис Картрайт, вы знаете, совершенно забыла вам сказать, – мне показалось, что на секунду Виола Картрайт забыла свой вопрос. – Вам передавал привет Джеймс Клейн и спрашивал, не надумали ли вы пойти в полицию.

Эврика! Я представила, как выполнила двойной кульбит назад. Миссис Картрайт совершенно растерялась. Поначалу в ее глазах зажегся интерес, затем, когда она услышала имя ректора, порозовела, а потом я заметила в ее взгляде что-то такое, от чего мне стало страшно. Миссис Картрайт с абсолютной решительностью принимала для себя судьбоносное решение. И только она собиралась развернуться, как осеклась.

– Он действительно так сказал? Ох, я никогда не думала об этом всерьез, – Виола кокетливо хихикнула своим мыслям. – Но, по правде сказать, мне всегда хотелось.

У Виолы с космической скоростью менялось выражение лица, и наконец она игриво обвела глазами парк, покачала головой на манер десятилетней девочки и, подпрыгнув, подмигнула мне. Вот тут растерялась я. Мне захотелось взять свои слова назад. Я поняла, что только что совершила роковую ошибку. А правда была в том, что Джеймс только раз пошутил над шпионскими задатками миссис Картрайт, но серьезно не говорил никогда. А вот Том бы мне сейчас поаплодировал.

– Спасибо, милая. Ты всегда мне нравилась, – пропела Виола и, играясь с летним шарфиком, удалилась в неизвестном направлении.

Но я-то, конечно, догадывалась, куда направлялась Виола. И почему я не подрежу себе язык?

К разговору с Робертом я, пожалуй, сегодня не готова. В другой раз.

Знакомое тренировочное поле – и привычный оскал Харви Грина. Последние два года я посещала тренировки с потоком, ничего не изменилось и в этом году.

Будущей весной состоится не просто игра среди факультетов, а соревнование с Лействиджем, которое пройдет на территории соперника. Команда победителей получит гарантированное трудоустройство в компании, которую можно будет выбрать из предложенных вариантов.

В отличие от предыдущих лет, от нашего университета будет одна команда из восьми человек и еще четверо в качестве запасных. Поучаствовать хотели многие, но пройти отборочные смогли Дэйв, Том, Пэм и еще несколько ребят с параллели. А Тома в конце прошлого года назначили капитаном. Я была в команде запасных, да и то собиралась отказаться.

Нас ждал «Бесконечный Лабиринт».

С начала года Том упрашивал меня перейти в основной состав. Тем более что даже Харви Грин был готов пойти на уступки.

После Ристалища я не общалась с Харви и перестала ходить на тренировки по боксу. То, что произошло на тех играх, для меня было немыслимо и ни в какие границы нормальности не входило. Если остальные участники считали это способом засветиться в телике – это не мой выбор.

Поначалу Харви думал, что зеленая сопля капризничает, но спустя время, когда мне стало на все наплевать и я перестала реагировать на его будничные выпады, мы перестали контактировать. Иногда я видела на лице тренера мелькающие тени сомнения и даже сожаления, но это слишком малый довод, чтобы пойти на диалог.

Сегодня были лазы по трубам. Нужно было уложиться вовремя, но я опоздала на секунду, специально. За три года я узнала тренера как следует и наверняка знала, что его будет бесить, о чем скажет его покрасневшее наполовину ухо. Я сделала вид, будто ничего не заметила, и спокойно пошла на брусья.

– Эй, принцесса, прекрати его доставать, – Том подошел ко мне после занятия. – Я из кожи вон лезу, чтобы тебя выставить в выгодном свете и тебя взяли в основу. Ты что творишь?

Я отмахнулась и пошла на следующее занятие. Участвовать в соревнованиях я не собираюсь, а вот поиграть на нервах – всегда пожалуйста. Это был своеобразный способ донести свой протест до тренера.

В аудитории Оливера Хейни было светло. Я привыкла к тому, что, когда захожу, меня моментально захватывает, даже если день выдался непродуктивным.

Оливер Хейни опоздал, но зашел пружиной, будто выпил галлон кофе и был готов разлиться энергией на наши светлые головы.

– Ну, что мои творцы! В течение двух недель вы должны выбрать тему для защиты. – Оливер взял платок из кармана и промокнул пот на лбу. – После выбора темы и до сочельника вы должны будете написать основу. – Профессор снова протер лоб. – Дальше, мои светлячки. После Рождества вы отправитесь на стажировку на два месяца. А потом у вас будет несколько месяцев, чтобы все доделать. Последний месяц отводится на то, чтобы картина высохла. На выступление у вас будет пять минут. Дальше аттестационная комиссия примет решение, кто будет допущен до аукциона. – Оливер достал новый платок и снова провел по лбу. – Дорогие мои, звездочки, на вас я возлагаю особые надежды. За дело!

– Недостает только фразы: «В Бой!» – не сдержался Том. По аудитории прошла волна смеха.

Оливер Хейни убрал улыбку. Он будто сменил личину, и в глазах мелькнуло недоброе. Вся группа как один обратила взоры на мольберты, и теперь был слышен только скрип мыслей в наших головах.

Сейчас до всех дошло, что шутка Тома была почти в тему. Потому что, если мы не выберем тему, начнется бомбардировка красками.

Занятие прошло впустую. У меня не появилось ни одной идеи. Не потому что меня покинула муза, а мне хотелось сказать о некоем рубеже, о четырех годах в этих стенах, о достигнутом мастерстве. Работа должна быть больше, чем просто сюжет, я хотела вложить особый смысл.

Эймса Норриса я нашла на лесной тропинке: он собирал ягоды в шляпку и что-то напевал себе под нос. Я молча села на корточки и обратила внимание на не замеченный смотрителем кустик земляники. Быстро собрав полгорсти ягод, я хотела было отдать их ему, но решила, что мне не повредит съесть пару ягод. Когда меня заметили, я хотела дать дёру, но лишь виновато улыбнулась, а Эймс вместо порицания усмехнулся и потрепал меня по голове.

– Нервничаешь? Пошли, налью чаю с малиной.

Я до сих пор поражалась проницательности смотрителя. Казалось, он ждал меня здесь, знал, что я сяду около этого кустика земляники и буду молчать, ожидая, когда пригласят на чай.

Мы шли молча, наслаждаясь природой, пением птиц и особым ритмом жизни леса. Несмотря на конец первого месяца осени, было еще очень тепло, но через пару недель придется одеваться теплее.

Уголек бухнулся со стула, когда мы вошли внутрь, и посмотрел на нас как на злостных нарушителей его покоя. Хозяин в доме очевиден.

Я устроилась на стуле и провела рукой по скатерти, ожидая чая и моего собеседника.

После того как Эймс с Розой уехали в путешествие, домик обновили даже изнутри. Здесь стало светлее, уютнее и больше воздуха. Так что отныне, помимо меня, сюда заходили другие гости. Конечно, гости появились благодаря Розе, которая за год перезнакомилась почти со всем университетом. В столовой, оказывается, кипела жизнь, и на самом деле именно там была кузница новостей и сплетен.

Эймс Норрис поставил на стол чайник и чашки. Из чайника доносился такой вкусный аромат трав и цветов, что даже слюнки потекли. Уголек прыгнул на стол и уселся, важно смотря куда-то вдаль.

– Муки выбора? – садясь за стол, спросил Эймс Норрис.

Я молча кивнула, не подобрав подходящих слов.

– Отпусти тревогу. Поддайся судьбе. Тема придет, если ты не будешь ее ждать. Это особенная картина, и отношение к ней должно быть особое. Тебя пугает неизвестность. А ты представь, что произойдет дальше. Что будет, если через две недели ты так и не поймешь, что писать? Хейни забросает красками? Так это ж даже весело, – Норрис отхлебнул чай и устремил взгляд вдаль, что-то вспоминая. – Вот, помню, меня еще на первом курсе постигла эта участь. Только в то время краски были из такого состава, что, пока кожа не слезет, все бесполезно.

Норрис тихо засмеялся, а я уставилась на него во все глаза. Эймс перехватил мой взгляд и пояснил свою мысль.

– Это был последний год, когда студентов всех курсов забрасывали краской. Родители тогда стали жаловаться руководству. Поэтому Хейни разрешили лютовать только с выпускным курсом, что как раз устраивало родителей данной группы учащихся.

Уголек гулко вздохнул и улегся к нам спиной. А я прислушалась к словам. Помимо бомбардировки, я боялась, что у меня вообще ничего не получится, что не придет вдохновение и что на самом деле я ничему не научилась. Где-то внутри я понимала, что в словах смотрителя есть правда. Но мне хотелось встать перед боксерской грушей и лупить по ней, пока напряжение не выйдет. Всегда помогало. «Харви. Может, прокрасться ночью, когда никого не будет?» – подумала я. Да, пока не будем отбрасывать эту мысль.

16:54: Грозный ректор: «Надеюсь на Ваше свободное время в субботу, мисс Лэнг».

Джеймс снова готовил какой-то сюрприз, и, конечно, я не могла отказаться.

16:55: Грозный ректор: «P.S. Вынужден предупредить, будет дождливо. И возьмите паспорт».

16:57: «Попробую найти время».

16:58: Грозный ректор: «Читали „50 оттенков“? Тогда не тяните с положительным ответом».

Я засмеялась в голос, а мистер Норрис от неожиданности едва не пролил на себя чай. Поблагодарив за гостеприимство, я направилась к себе. Нужно было разгрести дела перед субботой.

Пока Наоми Флэтчер была на тренировочном поле, я достала ежедневник. Первым пунктом в списке значился звонок в типографию. Через полчаса невнятного разговора я добавила новый пункт: нужно было найти новую типографию. Нынешняя не собиралась заключать контракт в следующем году из-за низкого тиража. Так что предстояло съездить в парочку местных типографий за город и убедить вторую сторону заключить договор.

Следующим пунктом было создание сайта для журнала. Я уже давно горела этой идеей. Так или иначе, бумага отходит в сторону, и большинство пользуется электронными подписками. Но Роберт категорически отказывался от этого постмодерна.

«Бумага – это бумага, это про запах, это про потрогать», – говорил он.

Глория посоветовала мне неплохого веб-мастера. Она тоже была на стороне создания сайта. Я набрала номер Лесли и обозначила свою идею. Цена была незначительной, но потом я узнала, что в будущем понадобится реклама и ее сопровождение. И вот тут цена поползла вверх. Лесли обещал сделать сайт всего за пару дней, но я решила взять паузу и все обдумать.

И наконец я села за новый макет номера. Но тут меня постигла меланхолия. Наброски мне не нравились, они были повторением предыдущих выпусков – это никуда не годилось.

Я написала нашим в чат, что мне нужны идеи. Сначала все молчали, а потом Эмма написала, что попробует написать статью про зарождение архитектуры в странах Востока и в Древнем Риме. Пит написал, что может развить эту тему и написать про первые ювелирные украшения. Идеи были отличные, но не для журнала про живопись.

Я отложила телефон, и тут в гостиной послышался шум. Наоми вернулась с тренировки и пыталась доползти до кровати. Она ползла буквально. Кряхтя, она преодолела половину гостиной и пока была полна решимости достигнуть цели. Я не выдержала и засмеялась, вспоминая, как выглядела когда-то, будучи на месте соседки.

Наоми посмотрела на меня с укоризной, но была не в силах ответить. Я решила ее не трогать и вернулась в комнату, чтобы наскрести в дебрях сознания тему для номера. Но до глубокой ночи идея не пришла.

Я лежала на кровати и смотрела в потолок, размышляя о своем, пока в гостиной не послышалось движение, а затем и стук в мою дверь. Я сказала: «Открыто», – и соседка, проковыляв несколько шагов, рухнула на стул рядом с рабочим столом. Она безжизненно перевела взгляд на потолок и медленно выдохнула.

– Чего не спишь?

– Думаю, что делать с номером. Ни одной идеи.

Наоми посмотрела на мой стол и стала перебирать руками неудачные варианты макета. Она углубилась в изучение, а я снова посмотрела на потолок и подумала, почему бы его не разрисовать? Я усмехнулась своим мыслям, потому что мне не могла прийти такая идея. Это все Том и мое частое общение с ним.

Том в последние два года поселился в зале у Харви Грина и набрал такую внушительную мышечную массу, что не помещался в свои вещи, и даже Дэйв стал ревниво посматривать на Памелу. За Томом стали бегать первокурсницы. Мне было смешно, а Тому только на руку. Но когда девушки стали пробиваться на тренировку, Харви Грин в свойственной ему манере объяснил донжуану, для чего, собственно, этот зал. После разговора по душам ни одна не рискнула штурмовать стены университета во время занятий.

Том горел залом и на протяжении последнего месяца выстраивал с Харви стратегию игры с Лействиджем. Только в эти моменты Том был серьезным и собранным. А если кто-то из ребят его перебивал, он не на шутку злился. Видеть в гневе нашего Рыжика – то еще зрелище, так что было достаточно предупредительного взгляда.

– Может, карикатуры?

Я выплыла из раздумий и вопросительно посмотрела на Наоми.

– Я про тему номера. Карикатуры. Когда я поступила на первый курс, все говорили про «Безумного Тома» и его карикатуру на Оливера Хейни, – голос звучал равнодушно, оно и понятно, ведь после тренировок сил хватает только на выделение углекислого газа.

Я села на кровать и уставилась на собеседницу. Я не знала о том, что у Тома есть прозвище. Я еле-еле себя сдерживала, чтобы не рассмеяться.

– Слушай, а это идея!

Встав с кровати, я направилась к столу, сосредоточенно соображая, как обыграть тему. Наоми какое-то время сидела рядом, но потом начала зевать и ушла восвояси.

Вооружившись карандашом, я набросала план, добавив раздел про граффити как истоки уличного движения. Идею подхватила Эмма и сказала, что кое-что можно почерпнуть в архитектуре. Впервые за долгое время я воодушевилась и не заметила, когда наступил рассвет.

Кликнув по клавише «отправить», я откинулась на спинку стула и не почувствовала усталости. В воскресенье я заеду в издательство, чтобы обсудить номер с Робертом Гейлом. Надеюсь на его хорошее настроение.

Душа

Я проснулась от затяжного вибрирования. Эта штуковина под попой не сдавалась и постоянно дребезжала. Раскрыв наполовину один глаз, я посмотрела на источник раздражения.

Как я могла уснуть? Боже! Быстро. Так, куда бежать? Душ, да, нужно туда. Только я влезла в тапок, как телефон снова задребезжал. Нет, сделаю вид, что не слышу! Стоп. Плохая идея.

Подняв трубку и прочистив горло, я будничным голосом ответила:

– Мисс Лэнг, – раздалось из трубки.

Блин, по голосу ничего не понятно. Может, переспросить, чтобы понять, к чему быть готовой? Нет, не вариант.

– Мистер Клейн?

– У тебя все в порядке?

Голос был взволнованным. Значит, переживает.

– Эм, да. Только я немного уснула, – я решила сказать правду.

– Я целых два часа не мог до тебя дозвониться! – послышался вздох. – Я перезвоню.

Я уставилась на телефон. Похоже, я уснула сразу, как отправила макет. Помимо тридцати пропущенных от ректора, было еще несколько от Роберта.

Выйдя из комнаты, я обнаружила вбегающих на этаж полицейских и пожарную службу. Я медленно проходила мимо, пока один полицейский не сделал шаг в мою сторону и не позвал по имени.

– Что происходит? – на лице защитника порядка появилась эмоция удивления. Он рассматривал меня сверху вниз, а потом обернулся на своих коллег, лица которых также выражали недоумение. Все на четвертом этаже пребывали в растерянности, как и я теперь.

– С вами все в порядке?

– Да-а, – неуверенно ответила я. – Я чем-то могу помочь?

Парень почесал голову и отошел к своим. Они что-то тихо обсудили, потом парламентер вернулся.

– Раз вы живы и в порядке, можете идти, – офицер говорил так, будто сам не верил своим словам.

Вместо того чтобы уйти, я еще какое-то время смотрела на мужчин, а они – на меня. Это было похоже на немой разговор душевнобольных о существовании друг друга. Спустя минуту я решилась пойти, куда собиралась, но пару раз обернулась на парней.

Ледяной душ меня взбодрил. Я пыталась вспомнить, видела ли я когда-нибудь на своем этаже одновременно и полицейских, и пожарную службу? Нет. Только один раз, и тогда были черные костюмчики, которые устроили несанкционированный допрос студентам.

На обратном пути полицейские все еще стояли в коридоре, но уже без пожарных. Когда я поравнялась с ребятами, им кто-то позвонил, и они все как по команде строем ушли в неизвестном направлении.

Телефон из-за непрекращающихся звонков грохнулся с кровати на пол. Подцепив танцующий телефон, я ответила на звонок.

– Мистер Клейн, тут полиция и пожарные.

– Зная, как вы любите влипать в истории, позвонил в местную полицию и на всякий случай в пожарную службу.

– Так вот почему в дверях я встретила целую армию…

Мне стало стыдно и неловко. Джеймс ждал меня в назначенном месте несколько часов и, не дозвонившись, поднял тревогу. А я просто спала.

– Мне жаль. Извини. Я и не думала, что усну.

– Ладно. Я почти вернулся на место, – Джеймс вздохнул. – Сколько тебе нужно на сборы? Я вызову такси.

Я улыбнулась, но, чтобы себя не выдать, сказала ровным голосом, что мне нужно двадцать минут. Джеймс отключился, и я пулей стала собираться. Я выбрала потертые джинсы, футболку и ветровку.

Стоп. В голове стал крутиться обрывок фразы «почти вернулся». То есть Джеймс уже ехал в университет? Да уж… Мы должны были встретиться на выезде из города. Только в одну сторону ехать минут сорок без учета пробок.

На улице ожидало припаркованное такси. Джеймс вызвал комфорт, это если смягчить.

13:37: Грозный ректор: «Пристегнись. Жду тебя».

Сев в машину, я посмотрела в окно. Небо было чистым, не единого намека на облачко, но Джеймс предупредил, что будет дождь. Может, ошибся?

Через полчаса я была на месте и в который раз ощутила волнение перед встречей. Сердце билось, будто у нас первое свидание. Таксист высадил на огромной парковке рядом с трассой, и только я хотела набрать Джеймса, как увидела входящий звонок. Вкрадчивый голос вел меня по рядам между машин.

За пару недель я видела Джеймса только пару раз. В основном мы переписывались, и потому сейчас я была безумно рада встрече. Увидев его, не думая ни о чем, я разбежалась и прыгнула в объятия. Крепкие руки, невесомость и запах любимого человека.

Когда меня поставили на землю, Джеймс взял в руки мое лицо и легонько поцеловал в щеку. Сердце приятно защемило, словно поцелуй коснулся души. Такой простой жест, но трогает до потери кислорода.

Джеймс выглядел уставшим, но не показывал виду. Он пригласил меня в машину, и я с удивлением обнаружила, что на заднем сиденье лежали несколько бутылок воды, перекус в виде сушеных фруктов и пары сэндвичей. Значит, дорога будет долгой.

Я надела бейсболку и устроилась поудобнее. Джеймс на этот раз не стал интересоваться, какое у меня настроение, и включил кантри. Сказать, что я удивилась, – ничего не сказать. Где-то минуту он сидел с серьезным выражением лица, а когда повернулся ко мне, не выдержал и засмеялся. Только после этого он переключил музыку и остановился на Патрисии Каас.

Я перевела взгляд на дорогу. Пейзаж был однотипным, и вскоре мне наскучило, а через два часа тело стало затекать, и я покосилась на Джеймса. Меня заверили, что осталось не больше часа.

– Мисс Лэнг, вы та еще соня. Мне бы такую способность. Мы приехали. Ниагара-Фолс вас приветствует.

Я продрала глаза, но ничего примечательного не заметила, кроме автомобильной пробки. Посмотрев на часы, я поняла, что проспала два часа. Сегодня я бью свои рекорды.

В нескольких десятках метров от нас находился паспортный контроль. Я потерла глаза и тут услышала шум воды.

Стоп. Ниагара? Мы на Ниагарском водопаде? Боже!

От возбуждения я отстегнула ремень безопасности и села на колени, чтобы получше все рассмотреть. Краем глаза я заметила кусочек реки и по кромке – водопад, но его было плохо видно. Паспортный контроль? Я посмотрела на Джеймса – он, в свою очередь, все это время наблюдал за мной и пытался скрыть улыбку.

– Мы пересечем границу, потому что вид на водопады хорош с канадской стороны.

Я недоверчиво смотрела на Джеймса, но сказать ничего не смогла. Во-первых, потому что с утра или спросонья, как в моем случае, я минут десять не разговариваю. А во-вторых, я была в шоке. Это один из самых красивых водопадов в мире, я никогда не думала здесь оказаться. Так что теперь я смотрела во все глаза.

– Ваши документы, пожалуйста, – голос офицера просочился в машину.

Покопавшись в сумочке, я выдохнула с облегчением, когда нашла паспорт в потайном кармане.

После досмотра машины мы въехали в Ниагару-Фолс в провинции Онтарио. Здесь было чисто и ухожено, приятные улочки, красивые здания. Но самое главное – огромный водопад, шум которого был повсюду.

Остановившись в гостинице и получив ключи, мы поднялись в наш номер, то есть номера. Когда я подошла к окну, я замерла на месте: в широком окне были видны река и каскады водопадов.

В дверь постучали, и служащий вкатил вазу с фруктами, рядом с которой лежала записка. Первым делом я прочитала ее: «Жду Вас внизу и надеюсь на скорую встречу, мисс Лэнг».

«Пять баллов за подкол, мистер Клейн», – подумала я. Я улыбнулась и, взяв яблоко, вышла из номера. Джеймс ждал меня в лобби и читал местный журнал. Когда я подошла, он даже не заметил моего появления, тогда, чтобы привлечь его внимание, я откусила большой кусок яблока. Раздался громкий хруст, и Джеймс наконец поднял голову.

– Вы голодны, мисс Лэнг? – спросил он с прищуром.

– Ну, конечно, – без обиняков ответила я, на что Джеймс добродушно улыбнулся.

– Всенепременно. Но для начала позвольте показать вам один из прекрасных видов на Ниагарский водопад.

Я энергично кивнула и направилась к выходу. У входа я обернулась. Джеймс шел позади и тихонько надо мной посмеивался.

Конечно, я ожидала, что мы подойдем к водопаду поближе, но вместо этого мы стали подниматься выше по склону и все больше отдалялись от водной подковы. Джеймс не выдавал ни одной эмоции и продолжал вести по тропинке. Вскоре мы достигли высоты, откуда можно было полностью оценить величие этого места. Под нами простирались зеленые густые холмы и водопад, разрезающий зеленый цвет синей артерией. Грохот воды доносился даже сюда. Мое сердце замирало от красоты этого зрелища, но одновременно с этим оно сжималось от страха. А взгляд на бездонную пропасть и непроглядные зеленые глубины вызывал головокружение.

Мы подошли к канатной дороге. Только вблизи я поняла, что это не канатная дорога, а тарзанка. Группа из пяти человек начала спуск к реке. Каждый сидел в чем-то наподобие подвесных кресел, и на всех были каски и спасательные жилеты.

«Я не боюсь высоты. Я не боюсь высоты. Я же не боюсь высоты», – тараторила я себе под нос.

– Эй, девочка моя, я с тобой.

Джеймс предложил свою руку, и мы пошли за билетами. Расплатившись, мы увидели очередь на аттракцион. И надо же! Есть те, кто не боится такой высоты и хочет оказаться над бурлящей рекой.

Я некстати вспомнила факт, что каждый год находятся около десяти – пятнадцати смельчаков, которые собираются преодолеть эту реку. И только одного-двух в год успевают выловить до бесповоротного момента.

Ладони вспотели, а я смотрела на ребят, которые сейчас пристегивались и готовились к спуску. Джеймс почувствовал мой страх и обнял меня, а я уткнулась носом ему в грудь, и пропасть впереди оказалась вне поля зрения.

Через какое-то время я почувствовала руку на плече и посмотрела на Джеймса. Он безмолвно, словно гипнотизируя, ввел меня в состояние относительного спокойствия, а затем пригласил на тарзанку. Инструктор объяснил, куда совать руки, за что держаться, что делать в невесомости и как приземляться. Мой мозг должен был записать его слова.

Я стала просовывать ноги в эти веревки, пристегнула шлем. Инструктор проверил крепление. А слева от меня сидел Джеймс, уже полностью готовый к падению с высоты.

Медленный вдох, медленный выдох, а затем толчок – и мы полетели. Мгновение я не открывала веки, а потом услышала голос Джеймса и открыла глаза. Мы летели на невероятной высоте. Быстро. Под ногами неслась и пенилась синяя река, но страшно не было. Я расслабилась и даже стала болтать ногами, а потом помахала рукой туристам, которые смотрели на нас издалека. Отсюда они казались маленькими точками. А на расстоянии вытянутой руки летели чайки, они будто подбадривали меня, крича приветствие.

Мне даже захотелось, как Тарзан, кинуть клич, и я оглянулась на Джеймса. Он кивнул, видимо, поняв, что я собираюсь сделать, и я крикнула. Кайф! Вот это да! Скоро показался конец маршрута, и я приготовилась, вытянув ноги вперед.

Сцепление с землей прошло на ура. Когда нас отстегнули, мне захотелось еще, но для этого пришлось бы долго топать до начала. Джеймс уловил мой взгляд и сказал, что если я хочу повторить, то это можно будет сделать завтра, а пока у нас другие планы.

Как только мы вышли наружу, я не могла ничего с собой поделать и стала скакать по дорожке, как в детстве. А Джеймс неспешно подходил ко мне, в его взгляде читалось заискивание. И я сделала вид, что не поняла, о чем он, а когда увидела грусть, подскочила и поцеловала его в щеку.

– Я знал, что вы оцените, – Джеймс подмигнул и пригласил взять его под руку. – Ну что, теперь ужинать?

От переполняющих эмоций я все еще не могла говорить и просто кивнула. Мы долго шли, пока не достигли башни, на вершине которой было сооружение, похожее на инопланетную тарелку. Чтобы оказаться наверху, нужно было залезть в фуникулер. Издалека казалось, будто НЛО забирает маленьких человечков, а спустя мгновение возвращает.

Смеркалось. Красное солнце наполовину скрылось за горизонтом, когда мы подошли к причудливой башне. Взяв билеты, мы сели в коробочку, с помощью которой инопланетяне заглатывают ничего не подозревающих людей. А я представила ту самую встречу с инопланетными жителями. Интересно, что бы я им сказала? Может, чтобы они ели не нас? Я покосилась на своего спутника, который не мог удержаться от улыбки, наверняка догадываясь, о чем я думаю.

Кабинка бесшумно поднимала нас наверх, и почти сразу открылся замечательный вид на зеленые деревья, устье реки, мост Радуги, американский водопад, колесо обозрения и на сам город.

Внутри пришельцев не оказалось, зато мы попали на площадку с панорамными окнами и стеклянным полом. Если кто-то из вас боится высоты – лучше не смотреть под ноги. Мы находились на высоте, гораздо большей, чем на тарзанке, но ощущения падения не возникло. Когда я обежала все вокруг и не нашла место, где кормят, Джеймс просветил, что оно на другом этаже. Я гулко выдохнула, потому что живот начинал бастовать.

Ресторан поразил не меньше. Здесь были такие же панорамные окна, только еще стояли столы, а значит, можно есть и любоваться видом.

Джеймс забронировал столик в самом клевом месте. Я села быстрее, чем Джеймс сообразил, и взялась за меню. Выбрав блюда по количеству пальцев на обеих руках, я снова посмотрела на реку. Отсюда она казалась лазурной: глубокий цвет смешивался с морским оттенком, а сам водопад представлял собой застывшую густую пену. Над самим водопадом возвышался серый туман. Сила стихии была огромна: от удара тонн воды создавалась водяная дымка, которая поднималась высоко вверх и застывала, окутывая часть водопада. Скорее бы попасть в эту гущу!

Присмотревшись, я различила кораблики и туристов с красными и синими дождевиками. В синих были американцы, в красных – канадцы. Как пояснил Джеймс, это для того, чтобы пограничники и спасатели могли различить каждую сторону.

– У меня нет слов, одни эмоции, но это потрясающе, – сказала я наконец Джеймсу, когда пыталась впихнуть в себя четвертое блюдо.

– Я все вижу по твоим глазам. Один вид твоего любознательного носа доставляет мне удовольствие.

– Эгоизм? – парировала я.

– Альтруизм – мнимое понятие. Если тебе нравится доставлять удовольствие другому, значит, в первую очередь это нужно тебе самому, – задумчиво ответил Джеймс.

С этого ракурса я никогда не думала. Мне нравилось делать сюрпризы родным. Но вот чтобы это было связано с моим эго – в голову не приходило. Я вспомнила, как этим летом подарила Сэму и Заку карту звездного неба и планеты, которые можно крепить на потолок. Когда они это увидели, то завизжали от восторга, а мне стало тепло, будто сама получила подарок. И все же когда получаю подарок я, это не так приятно.

Официант принес холодное игристое и наполнил бокалы. И в этот момент включилась подсветка водопада, медленно меняя цвета: с красного на синий, белый и так далее. Я завороженно смотрела на ночную Ниагару.

– За вас, мисс Лэнг, и вашу непосредственность.

Мы чокнулись, и я пригубила вино. День оказался насыщенным – через пару глотков я ощутила умиротворение и даже не почувствовала, что меня потянуло в сон.

– Я не сплю! – сказала я чуть громче.

Джеймс рассмеялся и поставил бокал на стол. Он взял мою руку и перевел взгляд на вечернее небо. Сумерки поглотили город. Если не знать, где ты находишься, то и не поймешь, что рядом с тобой бушующая стихия, которая ни на миг не прекратит сокрушительное движение.

– Эй, соня, – послышался тихий голос. Похоже, я умудрилась уснуть опять.

Я вернулась в положение сидя и тут увидела, что за окном начался салют. Боже! Вот это день! Нет, конечно, я не дикарка, и салют мне не в новинку, но место и атмосфера дня создавали убойный коктейль эмоций. Джеймс меня обнял, и, замерев, мы наблюдали за цветным представлением.

Я проснулась в странном положении: вроде лежу, а вроде и нет.

– Я вижу, что вы не спите.

Перед глазами пронеслось воспоминание, как два года назад Джеймс точно так же нес меня на руках из больницы.

– Тогда можно я притворюсь спящей? – спросила я, не открывая глаз, а сама еле сдерживала улыбку.

В этом было что-то романтичное и забавное. Я ощущала себя маленькой девочкой, которой все можно, о которой заботятся и балуют вот такими крышесносными сюрпризами.

Джеймс стал чем-то шуршать, затем я различила иной звук. Дверь в номер открылась. Включился свет, и вскоре я приземлилась на облачко. Мягкая постель манила меня в свою обитель.

Касание губ сначала было легким, но через секунду я ответила на поцелуй и сама не заметила, как сон слетел. Не открывая глаз, я обняла Джеймса за плечи. Какой там сон? Не, не знаю.

Поцелуй прекратился, и я ожидала, что Джеймс снова уйдет. Но тут услышала, как падает одежда – и не моя. Я открыла глаза. Что там про прекрасный вид на Ниагару? Джеймс точно был слеплен лучшим скульптором. Он разделся, и только сейчас я обратила внимание, что он остался только в нижнем белье.

Краска моментально залила лицо. Джеймс уловил мою растерянность и жестом меня пригласил за собой. Я взяла его руку и встала. Он сделал шаг в сторону, а я – за ним. Мы шли в ванную, а когда зашли, я поняла, что мы в номере Джеймса.

Мистер Клейн включил воду и забрался в огромную ванну.

На меня накатила паника. Я стянула джинсы и несмело ступила к бортику ванной. Джеймс взял баночку и подставил под струю воды. Пена стала расти и скоро накрыла половину ванны. Посмотрев вниз и ничего не увидев за пеной, я плюхнулась в воду. Джеймс подвинул меня к себе спиной и обнял.

Он лежал, облокотившись на бортик, а я покоилась на его груди. Было необычно чувствовать его вот так, кожа к коже, даже волнующе. Но сейчас я порадовалась, что Джеймс не читает моих эмоций.

Чтобы отвлечься, я принялась лепить фигуры из пены. Жаль, что они быстро таяли. А потом началась войнушка. Идея была проста: кто лучше замаскирует соперника, тот победил. Победа досталась мне, а Джеймс сделал вид, что не понял моих приколов, но когда пена начала стекать по моему лицу, Джеймс прилепил мне бороду. И тут он засмеялся – громко, искренне, будто передо мной сидел не грозный дядя, а ребенок.

Улыбка с моего лица исчезла мгновенно. Почему Джеймс сочетает в себе лед и пламя? Обычно он собран, серьезен, мог подколоть, если было настроение, но в основном он был ледником, одиноко странствующим на Северном полюсе. А в краткие минуты, когда становился мягким, это настолько поражало, что я замирала. Я была уверена, что у него внутри сидит что-то страшное. А когда ложится спать, он с этим остается один на один.

В меня полетел пенный снаряд. Войнушка продолжилась, пока в один момент Джеймс меня крепко не обнял. А затем развернул меня лицом к себе, так что не было свободного сантиметра друг от друга, и стал водить руками по шее и плечам, засыпая поцелуями.

И тут я задумалась. Дальше поцелуев Джеймс не заходил – может, чтит целибат? Я не ханжа, но все же… мы не в Средневековье живем.

– Почему ты не занимаешься… ну, этим, – я не могла выговорить это слово. – Почему табу? – слова вылетели неосознанно.

– Сексом? – я покраснела от этого слова.

Джеймс поцеловал меня в висок и взял в кольцо своих рук, а я снова повернулась спиной и легла на его грудь.

– Я не могу, потому что помню яркий пример или урок, который усвоил на всю жизнь.

– Расскажешь?

Джеймс выдохнул и медленно начал свой рассказ. Мне было интересно открыть завесу тайны его жизни, и я решила не перебивать, дать рассказать в удобном темпе.

– Мои мать и отец – Пол Клейн и Кэтрин Джонс – познакомились на работе. Отец был адвокатом по уголовным делам, а мама – секретарем в адвокатской фирме. Но профессия юриста специфическая и накладывает определенный отпечаток на мировоззрение. Перед отцом за время службы проносились многие жизни, и год за годом доверие к людям угасало.

В тридцать лет отец понял, что если и женится, то только на той, кому сможет доверять, а это уже было высокой планкой. Он встретил Кэтрин, когда ему было сорок два. Уже тогда это правило накрепко укоренилось в его системе ценностей.

Ей было двадцать девять, и до того, как устроиться на фирму за сущие гроши, она уже имела опыт отношений, но так и не вышла замуж.

В двадцать четыре она познакомилась с галантным, красивым и умным мужчиной, который был старше ее на шестнадцать лет. Его звали Уилл. Поначалу все было прекрасно: свидания, прогулки, бабочки в животе. Джеймс тяжело выдохнул, я накрыла его руку своей, и он продолжил:

– С первой встречи Уилл непрестанно признавался Кэтрин в любви, говорил, что только сейчас, в свои сорок, понял, что это такое – о чем говорят в кино, пишут в книгах и поют в песнях. Они съездили в ЮАР на его виллу. Там они жили полгода, и там он ей сделал предложение. Она согласилась.

Вернувшись на родину, они съехались, и Кэтрин забеременела. Но, узнав об этом, Уилл попросил ее сделать аборт, потому что «не рассчитывал» на такой исход. Кэтрин отказалась, и тогда он пригрозил, что уйдет от нее. Это было бы логично, но Кэтрин влюбилась до беспамятства и сделала аборт на поздних сроках.

Врачи боролись за ее жизнь пять часов. Кэтрин так и не вышла за него замуж. Она сделала аборт на пятом месяце, и уже тогда Уилл к ней охладел. Он потерял к ней интерес. Они стали спать в разных комнатах, он редко стал приезжать домой. А в одно утро оставил записку, чтобы она собрала вещи и покинула дом. Если бы она сделала, как он сказал, все сложилось бы иначе, но она осталась.

В тот день она не вышла из дома. Через неделю на ней был гипс. А когда у нее начались панические атаки, она решилась позвонить сестре. В ту же ночь сестра забрала ее к себе. Полгода она лечилась у психиатра и проходила реабилитационные курсы.

И вот когда она пришла в себя, она встретила Пола – красивого, статного, но циничного мужчину. Когда она устроилась на работу, они около года просто общались, да и то в основном по работе.

Как-то вечером она задержалась, а около работы ее поджидал Уилл. Они не виделись два года. Он выглядел нервным, осунувшимся, будто из него вышли соки жизни. Он просил ее вернуться, обещал, что все изменится. Но на этот раз Кэтрин отказала. В ее глазах он превратился в обрюзгшего мужика, он был жалок, что она ему и сказала.

Пощечина, затем вторая. Кэтрин упала на тротуар, и тогда Уилл стал бить ее по животу ногами. Он орал, что у нее никогда не будет детей, что она всего лишь потаскуха, а он и не думал ее возвращать. Просто у него «сегодня не тот день».

Он решил узнать, где она работает, и караулил ее часами. В этот день, если бы Кэтрин задержалась на минуту, он бы ушел. Но она вышла – такая цветущая, пахнувшая жизнью, – и Уилл не удержался.

После ее ухода он лишился всего: виллы, дома, профессии. А новая пассия оказалась куда смышленей и сдала его полиции после первых синяков. Он отделался досудебной сделкой, но в результате остался без гроша.

У Кэтрин шла кровь изо рта. От боли она не могла кричать. Казалось, это конец ее истории, но из офиса вышел Пол. Полиция приехала быстро, и Уилл попрощался со свободой на ближайшие пятнадцать лет.

Кэтрин пробыла в больнице полтора месяца. Шестнадцать переломов, разрывы мышц, разбитое лицо. Она вышла из больницы другим человеком. Ее внешность изменилась. Шрамы на лице теперь рассказывали другую историю, некрасивую. Многие люди обычно от таких историй на лице отворачиваются, предпочитая игнорировать проблему.

Еще несколько месяцев она не могла выйти из дома. Все это время Пол был рядом. В больнице и после выписки он каждый день ее навещал. За время молчаливых свиданий он к ней привык. Пол изучил ее досье и знал о ней все. Когда ему казалось, что она спит, он рассказывал разное, в основном пустяки. Пол впервые в жизни говорил обо всем без утайки.

Когда Кэтрин приехала на осмотр к врачу, она вылетела из палаты через пять минут. Она плакала. Она выключила телефон и заперлась в ванной. Пол приехал к ее дому и выломал дверь. Он увидел ее безутешной, будто она только сегодня поняла, что прежняя жизнь оборвалась.

Он ее поцеловал. И это было лучшим его решением. У Кэтрин высохли слезы. Пол шутил. Она смеялась – впервые за полгода. И с того дня, когда он впервые услышал ее смех, они стали жить вместе.

Через год он сделал ей предложение. Кэтрин не согласилась, она боялась, что кошмар вернется. Пол дал ей время. Еще через год он снова попытал счастья. Тогда она просто улыбнулась – это было ее «да».

Они жили счастливо несколько лет, пока однажды не стало известно, что она больше не сможет родить. Они усыновили малыша и назвали его Джеймсом.

А когда мне было пятнадцать, они разбились в автокатастрофе. Полиция решила, что авария была случайной, якобы отец не справился с управлением.

Я слушала весь рассказ затаив дыхание. Эта история была такой печальной, что я не могла шелохнуться и хоть что-то сказать. Несколько минут я пыталась прийти в себя.

– Эй, – я обернулась к Джеймсу. – Все будет хорошо, слышишь? Я тебя не обижу.

Я развернулась и взяла его лицо в свои руки, как он обычно делает, чтобы меня успокоить, и поцеловала его в нос, а потом в лоб – все лицо. Джеймс сидел тихо, будто находился там, в той жизни, в воспоминаниях. Затем его взгляд вернулся ко мне, он сильно втянул воздух и поцеловал в ответ.

Глаза уже слипались, я почти спала. Джеймс аккуратно положил меня на кровать и накрыл одеялом, но не лег рядом. Я услышала обрывок фразы о том, что ему нужно кое-что сделать. Он вышел в другую комнату. Под звук его голоса я уснула.

Д+Н

– Соня! – голос из грез. М-м-м. Как вкусно пахнет. Нет, это не грезы.

Я открыла глаза и увидела Джеймса, стоящего в халате с полотенцем на голове. В руках он держал тарелку с выпечкой и чем-то еще. Я потянулась, раздумывая, стоит ли мне вставать, и перевернулась на другой бок.

– Эй! Соня. Это против правил!

С меня рывком сняли одеяло, а потом кожей я почувствовала дорожку поцелуев. Джеймс начал с ноги, мне было щекотно, и я хотела встать, но вместо этого полетела на ковер. Нет, я не упала – Джеймс успел подхватить.

Интересно, а если я попробую подловить Джеймса? Насколько хороша его реакция?

– И о чем же думает мисс Лэнг? – послышался вкрадчивый голос.

– О том, что я хочу круассан, омлет и капучино.

Звучный смех раскатился по комнате, и мне снова стало тепло. Меня поставили на ноги, и я направилась в душ. Я была зверски голодной, поэтому, быстро приняв ванну, вернулась в комнату. Из одежды на Джеймсе были только джинсы, он сушил голову и плясал на одной ноге, потому что в ухо попала вода.

Я любовалась этим зрелищем, пока меня не рассекретили. Джеймс улыбался, и мое сердце готово было петь. Я села за столик и с удивлением обнаружила, что приборы только на одну персону.

– Я позавтракал и сходил на пробежку, пока вы, мисс Лэнг, подремывали.

Джеймс сказал, что нам нужно выходить, иначе ничего не успеем, так что с завтраком я разделалась за пять минут.

На улице было солнечно и жарче, чем вчера. Можно было только гадать, что задумал Джеймс и куда мы направимся на этот раз. Я просунула свою руку в его, и размеренным шагом мы двинулись к набережной.

Не выдержав, я подбежала к ограждению и посмотрела вниз. Сила Ниагары беспощадна. Это настоящая стихия, и, несмотря на технический прогресс, природа никогда не уступит человеку.

Я почувствовала объятие, и какое-то время мы молча разглядывали потоки воды, обрушивающиеся вниз. Но стояли ровно до той поры, пока не стали мокрыми. Несмотря на то, что набережная находилась выше уровня водопада, когда стоишь рядом, над тобой словно бушует ливень.

Джеймс рассказал, что второго января 1869 года открыли подвесной двухэтажный мост, расположенный ближе к самому водопаду, а уже девятого января, во время шторма, мост утонул. В 1889 году открыли второй мост, но уже не деревянный, а стальной, который располагался ближе к американскому водопаду. Он стал известен как мост для молодоженов. Этот мост предназначался для пешеходов и проезда экипажей. Но он находился слишком близко к водопаду и поверхности реки, в результате чего ледяная глыба протаранила стальную раму, которая рухнула двадцать седьмого января 1938 года.

Мы двинулись дальше.

– Сейчас конструкции мостов не предполагают опоры в реке, а только на берегу. Сегодня можно не бояться, что мост обрушится из-за непогоды.

Я задумчиво рассматривала пейзаж, людей, беззаботно прогуливающихся по набережной, и бурную реку. Мы живем в самое безопасное время, но когда-то люди первыми шагнули на мост – это было открытием, страшным открытием. К сожалению, ради технологических прорывов человеческих жертв не избежать.

Мы спустились к реке. Джеймс продолжал молчать, но я поняла, что нас ждет: мы поплывем на кораблике! Мне хотелось прыгать от радости, но вскоре радость сменилась скукой, потому что очередь была длиннющей.

Мне настолько наскучило ждать, что казалось, на лодке я задремлю. Но я ошибалась. Вскоре нам выдали дождевики красного цвета, означающие, что мы поплывем на канадской лодке. А когда я ступила на борт, меня охватило волнение. Джеймс заботливо натянул мой капюшон на голову и повел вглубь кормы.

Лодка шла ровно, но уже у американского водопада я почувствовала настоящий ливень. Вот где ощущаешь мощь – внизу, когда смотришь на водопады снизу вверх. Но я ждала самого большого водопада – канадского. Оказалось, что американские лодки подходят не так близко к водопаду, в отличие от канадских, которые заезжают вглубь. Задолго до подъезда начался дождь из водяной пыли, и я перестала что-либо видеть. Нас окружила плотная серая дымка. Прямо «Сайлент Хилл», только на воде.

Мне сразу вспомнились байдарки. Тогда я думала, что прощаюсь с жизнью, а сейчас мы добровольно направлялись к огромному порогу. Джеймс будто в ответ на мои мысли прижал меня к себе, и воспоминание расплылось.

Вокруг стояла светонепроницаемая стена из дождя. Я не видела ничего, никакого водопада. Я промокла до нитки, хотя мы даже не подобрались к эпицентру, и тут я начала смеяться. Ликование стихии! Это так здорово – быть здесь, когда знаешь об опасности, но не видишь ее, как моряки не видят рифов, но при этом чувствуешь себя в безопасности.

Туристы пытались сфотографировать себя на фоне водопада, но вряд ли они что-то увидят на снимках.

Было немного жаль, что туман из воды не отступил. Корабль повернул назад, и теперь можно было увидеть бушующую лазурную реку, берег, чистое небо и солнышко, радостно встречающее нас.

Я посмотрела на Джеймса – его лицо светилось умиротворенностью. Таким я его не видела. Я улыбнулась ему, а он мне в ответ.

Когда я сошла на берег, меня стало знобить. На корабле было ветрено, но холода я тогда не чувствовала. Мы с Джеймсом бегом вернулись в отель. И, оказывается, когда принимаешь горячий душ не один, озноб проходит сам собой.

После сытного обеда мы стали собираться в Брук-Эйдж, чтобы вернуться засветло. В лобби Джеймс подошел к администратору, а я села на диванчик, ожидая, что мы пойдем на парковку. Но вместо этого Джеймс взял меня за руку и повел наружу, сообщив, что у него какой-то сюрприз.

Мы подошли к дереву, лежавшему на земле. Видимо, оно склонилось под тяжестью веток. Джеймс зашел внутрь, отодвинув ветки, и крикнул, чтобы я шла за ним и что там «никого». Когда я оказалась внутри, то обнаружила, что дерево растет ветками вниз, а не наверх.

Джеймс что-то царапал на коре, и я подошла поближе.

«Д+Н» – гласила надпись. Всюду были оставлены различные сердечки, послания и даты. Видимо, это было особое место для влюбленных. Внутри ты будто находишься в шалаше, только из живых веток. Прикольно.

Джеймс провел рукой по своей надписи, стряхивая крошки дерева, и довольно на меня посмотрел. Не знаю почему, но я покраснела. Джеймс уловил мой взгляд и одним движением сгреб меня в объятия. Хорошо, что нас не было видно, потому что в любую минуту мы могли быть застигнуты врасплох другими влюбленными.

От чувственного поцелуя я не могла стоять на ногах и открывала рот, как рыба, только в поисках кислорода.

Растрепанные, мы вышли наружу.

– Проказа удалась, – весело сказал Джеймс и засеменил вперед.

Когда мы вернули нож понимающим сотрудникам отеля, мы спустились на парковку.

– Спасибо за выходные, – сказала я, вложив в это простое слово всю благодарность.

– И тебе… – начал Джеймс, замявшись, – за толику свободы.

Я удивилась такому словосочетанию, но потом поняла, что Джеймс имел в виду. Рассказ, которым он поделился накануне, облегчил его на толику. Ну, хотя бы так. Я была рада даже такому количеству. Конечно, Джеймс рассказал всего кусочек, но я ценила его доверие и потому решила, что просто буду собой, и тогда, возможно, день за днем мы развеем черный туман в его душе.

Я помахала ручкой Ниагаре, когда мы въехали на мост, и «фотографировала» глазами вид, который навсегда останется в памяти.

В машине играла незатейливая электронная музыка, и я отдалась вдохновенному состоянию. Один за другим в голове появлялись образы. И снова, как только я ощущала, что цепляюсь за нечто стоящее, оно ускользало, а чутье подсказывало, что еще рано. Через пару недель мне нужно будет рассказать о теме работы, а затем набросать рисунок. Лили была права – только сейчас я вспомнила ее слова о выборе и рубеже.

– Ты найдешь, – я обернулась на голос. – Нащупаешь то, что будет достойно твоей кисти.

Почему-то эти слова уняли беспокойство. Будто появилась твердая уверенность, что я все смогу. Его рука опустилась на подлокотник, я положила свою сверху и ощутила тепло, даже больше – поддержку.

Нужно будет позвонить маме и рассказать о поездке, подумала я, а потом вспомнила про Роберта, и легкость настроения испарилась. Он же мне звонил! А я так и не перезвонила… Я выудила телефон и написала, что вечером наберу. Надеюсь, Роберт не уснет.

Мы приехали в город, и Джеймс вызвал такси, чтобы инкогнито вернуться в университет. Перед разлукой каждый из нас решил потратить время ожидания на поцелуи. В результате наши губы стали шершавыми. Мы были похожи на подростков, которые скрывали свои отношения от родителей и целовались в тени деревьев за углом отчего дома.

Таксист меня ждал уже десять минут, и, неожиданно сумев увернуться от очередных объятий, я открыла дверь и, вдохнув свежий воздух, направилась к машине.

– Это не подходит! Какое это искусство? Это какие-то каляки-маляки, а не живопись! – доносился возбужденный голос Роберта из трубки. – Нет, мы это не выпустим. Скатиться до улицы – это надо же!

– Но, Роберт, других идей нет. Правда. Нам давно пора изменить формат. Жизнь идет, и искусство не может стоять на месте, – я с трудом выговорила слова, приготовленные для личной встречи.

– Это уже не искусство, а надругательство какое-то, – Роберт тяжело вздохнул. – Это же… Этот журнал – моя память… – вздох.

– Роберт, тиражи падают. Мы скоро сами должны будем платить за печать.

– Но как? Еще ведь остались деньги от компенсации…

– Мы их проели полгода назад.

Я понимала Роберта. Он относился к тому типу людей (или к определенному возрасту), когда они уже не хотят что-то менять и идти на риск. Мои предложения расходились с видением Роберта. Наверное, и мне под восемьдесят не захочется пытаться встать на голову, чтобы посмотреть, что из этого выйдет. В глубине души я сочувствовала ему, но также понимала, что без перемен к Новому году журнал можно будет закрывать.

– Так и быть. Будь по-твоему. Приезжай. Нужно поговорить, – голос был сдавленным, будто Роберт говорил через слезы.

– Хорошо. Роберт, слушайте…

Договорить я не успела – мистер Гейл положил трубку. В сердце закралось недоброе. Почему он вдруг захотел поговорить с глазу на глаз? Я снова и снова прокручивала разговор, но ничего не могла понять, кроме того, что Роберту не нравилось направление моды.

– Девушка?

Я посмотрела на водителя. Оказывается, мы уже давно приехали. Я выбралась из такси и медленно поплелась домой, но Роберт из головы еще долго не выходил.

Лежа в кровати, я смотрела на потолок. Надо бы покрасить его, надо.

Пойти на риск

Наступил день, которого никто не ждал. Сегодня мы должны были рассказать о выбранной теме Оливеру Хейни. Я шла навстречу судьбе относительно спокойно.

Том встретил меня по пути. Пока мы брели по коридору, я заметила, что почти все пары женских глаз прикованы к моему другу, но девушки быстро уводили взгляд, если были замечены. А шлейфом до нас доносилось хихиканье и восхищение внешними характеристиками Тома.

– Не волнуйся, принцесса, для тебя в моем сердце особое место.

Мы зашли в аудиторию, но остановились на пороге, потому что внутри произошли изменения. Мольберты испарились, а на полу лежала пленка. Либо здесь должно произойти убийство, либо мы будем красить стены, но только стены были тоже запечатаны пленкой.

В конце коридора показался Оливер Хейни, который за своей спиной катил нечто внушительное, и крикнул, чтобы все зашли внутрь. Скоро профессор показался на пороге и попросил нас отойти к дальней стене, а сам открыл вторую дверь и вкатил чудо техники внутрь.

Выпускники выстроились вдоль стенки и молча наблюдали за происходящим. Профессор меж тем неспешно разбирался с этой махиной, что-то вкручивая, открывая и закрывая. Из стола, единственного нетронутого здесь предмета мебели, он поочередно доставал черные шарики величиной с теннисный мяч.

Все эти шарики профессор любовно разложил на столе, а после взял один и положил его в отверстие железного зверя. Когда приготовления закончились, тишина, наконец, нарушилась.

– Вот и настал момент истины, мои дорогие. Я буду идти в алфавитном порядке. Когда назову вашу фамилию, вы выйдете в центр и начнете свой рассказ.

После этих слов Оливер Хейни подошел к двери и закрыл ее на замок.

Оливер назвал первого студента, и тот на трясущихся ногах вышел вперед. Он путанно рассказывал тему своей работы, а Оливер, расхаживая взад-вперед, внимательно его слушал. Когда рассказ закончился, профессор задал несколько уточняющих вопросов о концепции и общей идее. Зеленый студент с крайним напряжением в глазах ответил. Тишина стала плотной, казалось, ее можно пощупать руками. Оливер свел руки и указательным пальцем забарабанил по губе.

– Дайте черновой рисунок, я посмотрю, – Оливер придирчиво смотрел на работу. – Свободны.

Парень сначала не поверил, но следующий студент вышел в центр и заставил первого подвинуться. Второй бойко рассказал об идее, так что он отстрелялся за минуту, а когда отошел, вытер пот с лица.

Третий, четвертый и пятый студенты с натяжкой миновали плаху. У тех, кто ожидал своей участи, возобновилось сердцебиение, и послышалось дыхание. Когда настала очередь шестого, у Оливера появился необычный блеск в глазах, и я поняла, что просто так его ученик не отделается.

Концепция была хорошей, но в ней не было ничего нового. Это было скучным повторением сверхидеи. Жертва попалась. Оливер больше ничего не спрашивал. Снаряд был запущен моментально.

Оранжевые брызги были повсюду. Парень даже не успел пригнуться. Он стоял, не шелохнувшись несколько секунд, потом снял очки и пытался найти на себе незапачканное место, чтобы их протереть.

Девушка, стоявшая на стороне профессора, помахала рукой незадачливому студенту и достала салфетку. На негнущихся ногах парень начал к ней движение, а профессор благоговейно наблюдал за этой сценой.

Все-таки творческий люд поголовно обладает нехилой долей безумия. Но взгляд Оливера был не то что безумен, он был зловещ.

Еще три студента попали под бомбежку. Последнего пришлось тащить в центр, чтобы не тормозил процесс. И теперь стало видно, у кого была тема, а у кого нет. Последние вжались в стену.

– Лэнг, прошу в центр.

Я вышла вперед. Пол пестрил разноцветными брызгами и лужицами. Встав на место, я посмотрела на профессора.

– Признаться, я в нетерпении. Не томите, Натали.

– У меня были варианты, но я не нашла достойной идеи. Темы нет.

Брови профессора улетели наверх, губы сложились трубочкой, а уши уехали вбок. Даже пара волосков от электрического напряжения встала антенной. Я ожидала увидеть кровожадность, но вместо этого заметила грусть. Оливер был расстроен.

Словно нехотя рука профессора дрогнула и нажала на спусковой механизм. Я стояла ровно, только зажмурила глаза. Интересно, какого цвета на мне будет краска?

Послышался глухой звук. А это довольно неприятно, когда краска растекается по лицу и одежде. Хорошо, что я одела старые треники и футболку. Я попробовала смахнуть краску с глаз, но она осталась, быстро затвердевая густой пленкой. Я стала отходить в сторону на ощупь.

Женский голос сообщил, что на мне голубой цвет. Я машинально улыбнулась, и краска тут же попала в рот. Кто-то пихал мне салфетку, и, промокнув глаза, я наконец могла видеть. Цвет был красивый, я крутила руками, наблюдая, как краска медленно стекает и капает на пол. А это могло быть неплохой темой для картины, что-нибудь из постмодерна или сюрреализма.

Настала очередь Тома. Он расслабленно вышел в центр и задорно улыбнулся, а я ощутила волнение. Том принялся ходить туда-сюда и рассуждать о своем творчестве вслух, напоминая профессора в состоянии размышлений.

– Искусство – война воображения и сердца, цель которого – уместить на ограниченном поле трехмерность прекрасного. Я понял, что творчество многогранно. Поэтому хочу написать картину на тему «Бесконечность бытия». Да, именно так. Только человек из всех живущих существ способен творить. Только он в каком-то смысле Бог-Творец. Также я хочу затронуть исторический путь человека к прекрасному, и, как следствие, тему изменчивого будущего: то, что мы сейчас не понимаем и называем ужасным, когда-нибудь станет прекрасным.

Оливер был словно прикован к полу и запоем слушал Тома, а в какой-то момент его рука дрогнула в порыве взять блокнот, чтобы занести некоторые пометки, но он осекся. Профессор смотрел на эскиз, и теперь оба ходили взад-вперед.

– Если ты напишешь все, о чем сказал, я сам выкуплю твое произведение на аукционе.

Том отошел, а Хейни обратился к нам:

– Вот как нужно представлять свои работы! Вот что такое творчество, что такое торжество ума. Это то, чего я ждал многие годы! – последовала небольшая пауза. Профессор обратился к Тому:

– Я буду внимательно следить, чем твоя идея обернется.

Том светился как рождественская елка, но, когда профессор обратился к нему с последними словами, нервно сглотнул. Сдается мне, что мой друг только что выдал экспромт, и теперь ему предстоит отдуваться. Эймс Норрис был прав: если не бояться зловещей краски, день может оказаться неплохим.

В конце занятия нам принесли полотенца. Мы оттирали друг друга целую вечность. А после нас ждала тренировка. И теперь наша группа дружно молилась о библейском потопе.

На построении Харви окинул нас довольным взглядом и даже ничего не сказал про опоздание. Из-за въевшейся краски на коже начал проявляться зуд. Терпеть это было выше человеческой силы. Кто-то не выдержал и начал чесаться. Но этот звук стал спусковым крючком, и все как один предались блаженной чесотке.

Ужасней всего зудела голова. Я впервые подумала, не побриться ли наголо, но… Стоп. Я знала, что делать. После занятий план нарисовался сам собой.

Под конец Харви приготовил для нас особое задание. Мы должны были проползти под сеткой. Но мы были этому только рады. Когда тело касалось земли, раздражение снималось, из-за чего этот этап наша группа преодолела вместо пятнадцати минут за полчаса.

Теперь мы были не только в засохшей краске, но и вымазаны землей. Мне послышалось, что Харви от удовольствия порыкивает.

Как только раздался финальный свисток, мы побежали в душевую. Вот где можно было засекать нашу скорость.

Землю я смыла, а вот краска не сходила. В стоке скопились целые куски земли и глины вперемешку с краской. Мне не хотелось смотреть на себя в зеркало. Кожа головы скрипела и продолжала зудеть.

На выходе из душевой меня поджидал Том. Он смотрелся как никогда прекрасно. Одно то, что он был чист, вызывало зависть.

– Нужно поговорить, – серьезно сказал он.

– Том, вот смотри, ты видишь какие-нибудь между нами отличия?

– Конечно. Ты придумываешь препятствия, а я героически их преодолеваю.

Я ничего не ответила и пошла прочь, несмотря на просьбы друга остановиться. Пока я не смою краску, я не успокоюсь.

Когда я вошла в гостиную, Наоми посмотрела на меня выпученными глазами. Сев на свою кровать, я размышляла, стоит ли подходить к зеркалу или воздержаться. Ко мне зашла Наоми. Она продолжала молча на меня смотреть и ждала, когда я поделюсь историей, как все было.

В ответ я пожала плечами. Отчего-то говорить не хотелось. Вроде ничего такого не случилось, и я знала, что меня ждет. Но почему только сейчас взгляд Оливера стал резать по живому. Как мне родить это? Как эти идеи вообще приходят? А что, если этого не случится?

Я не заметила, как Наоми вышла. А Лили бы наверняка знала, как меня подбодрить, например, пирожными ее мамы.

Точно! Лили!

Но Лили долго не подходила к телефону. Ну и как содрать краску?

Я подошла к зеркалу, чтобы оценить масштаб трагедии. Голубая краска въелась толстой коркой, а на голове смешалась с землей. Боже…

Я перевернула все свои вещи, но ничего подходящего не нашла. Может, попросить у мистера Норриса растворитель? Он-то точно должен помочь. Ладно, попробую еще раз сходить в душ. Горячая вода и щетка сделают свое дело.

После душа ситуация усугубилась. Помимо голубого цвета на коже появились красные пятна, а завтра занятия…

Зазвонил телефон. Лили.

Из телефона раздавались крики малышни, и я почти не слышала подругу. Сбивчиво я объяснила, что попала под обстрел Оливера. Лили выслушала, как мне показалось, невнимательно. По итогу она отключилась и пообещала перезвонить.

Нет. Это никуда не годится. И сейчас место опустошения заняла злость. Я была в ярости. Три года обучения и так провалиться! После стольких мучений с кистью до рассвета! Выпускной год! Аукцион! И что дальше? Какие у меня перспективы? Куда я пойду потом?

Я вспомнила маму и ее взгляд, когда сказала ей, что хочу стать художником. Неужели это злой рок нашей семьи?

Стемнело. В кампусе зажглись огни, и дорожки осветились тихим светом. Я подошла к окну и наблюдала, как тьма поглощает свет, а маленькие фонари, будто одинокие светлячки, борются с темнотой. И тут мне на глаза попалось тренировочное поле и крытый зал, в окнах которого еще горел свет.

Вот оно, время для диверсии.

Я написала Тому, чтобы ждал меня у тренировочного поля через час.

Накинув капюшон, я ждала Тома у большого дерева и, как только различила фигуру, вышла на свет.

– Том, – я начала первой, – мне нужны ключи от тренерской. Одолжи, пожалуйста.

Том собирался возразить, но я была настроена решительно.

– Я не в настроении, поверь. Мне надо.

Друг сверлил меня взглядом.

– Я дам тебе ключи, только если ты обещаешь после со мной поговорить. И бесшумно ты туда не попадаешь, – я оглянулась на окна. Свет погас. – либо со мной, либо никак.

Я согласилась. Том тихо отворил дверь и шепотом попросил остановиться. Он затворил дверь и направился вперед. Я двигалась след в след, и наконец мы достигли зала с рингом и матами.

Том включил свет и сел на скамейку. Я достала перчатки, натянула бинты и пошла на разогрев. Через десять минут я стояла напротив груши. Секунду я не двигалась, но затем вспомнила Оливера Хейни. Удар, второй, третий. Я замолотила по груше, пока не упала от бессилия. Отдышавшись, я снова встала. Я била и била по груше, но мне все еще не хватало разрядки. И тогда я ударила ногой, сильно, так, что от удара груша с грохотом повалилась на пол.

Я в ужасе оглянулась на Тома, – он уже был на полпути ко мне. Господи, бежать или сначала повесить грушу на место? Видимо, Том решил, что сначала груша.

Не знаю, сколько она весит, но очень много. Том схватил ее за конец, и от натуги его лицо мгновенно покрылось испариной.

Я смотрела то на него, то на дверь. Ладно поднять грушу, ее надо было повесить. И скоро стало ясно, что это пустая трата времени. Том был зол, и я ощутила вину, опять.

Оставив грушу как есть, Том подошел к двери и стал прислушиваться к звукам. Приложив палец к губам, он сделал знак тише и открыл дверь. Сделать шаг никто не успел. На пороге, скрестив руки, стоял тренер, не давая никакой возможности для маневра. По одному только взгляду было понятно, куда нам нужно телепортироваться.

– Это моя вина. Я попросила Тома. Повесить грушу мы не смогли. Она слетела, но я завтра попрошу ребят повесить ее на место.

Харви продолжал молчать, и я подняла на него взгляд. Он попросил Тома выйти, но друг не шелохнулся.

– Я просто поговорю. Иди.

Том показал знаком, что будет за дверью. И как только дверь захлопнулась с обратной стороны, Харви предложил сесть на скамью.

Припираться было лишней тратой времени.

– Что с тобой происходит?

От удивления я вытаращила глаза. Что за вопрос? Где издевка или хотя бы крики? Это шутка? Стоп. Тренер не умеет шутить.

– День не удался.

– Я про эти два года. Ты перестала ходить на тренировки, а на общих занятиях занимаешься вполсилы, специально.

Из-за тусклого освещения лицо Харви было видно наполовину, и я не могла разобрать его эмоций, но в голосе не было насмешки или недовольства.

– Когда я попросила вас меня тренировать, я хоть и боялась вас, но уважала. Но после Ристалища вы стали не важнее обеда пятилетней давности. Я не знаю, как вы могли позволить этому…

Тренер сел рядом и какое-то время молчал.

– До тебя я никого не тренировал, если ты не заметила. Что касается игр, здесь я ни на что повлиять не мог. Решение принимал один человек – Грейг Бернем. Это была вынужденная партия в игре. Не более.

Некоторое время я переваривала слова тренера.

– Но ведь Кэйли вы тренировали.

– Я уже сказал – Грейг Бернем. Он лично просил и на тот момент был спонсором. Мне пришлось согласиться.

– Почему согласились тренировать меня?

– Потому что показалось, что в тебе что-то есть, – он задумался. – Но, возможно, ошибся.

Что? Это он ошибся? Я встала со скамьи и посмотрела на тренера в упор.

– Что делаете в воскресенье?

Тренер ухмыльнулся и удалился к себе. Когда его спина скрылась за дверью, я улыбнулась.

Из-за двери выглянул Том. Он смотрел на меня со страхом.

– Тренировкам быть! – радостно сообщила я.

Том ничего не понял и продолжал на меня смотреть как истукан. Я пересказала разговор, после чего Том сам себе хмыкнул, будто нужный пазл встал на место.

Настроение стало просто круче некуда. С души свалилась глыба. Мы вышли из тренерской, и у развилки к мужскому и женскому общежитию Том обернулся.

– Том, обещаю, завтра поговорим. Ты зеваешь, а мне нужно смыть эту дрянь. Хорошо?

– Ты только не вылезай из кожи вон, ладно?

Я улыбнулась и обняла его. Том был настолько уставшим, что даже не отшатнулся от меня и не испугался испачкаться. От него пахло одеколоном и чем-то еще, приятным. Только что это было, я не разобрала. Похоже, запах краски отбил все рецепторы.

Я вернулась к себе. Наоми спала. В комнате я обнаружила, что мой телефон рухнул с кровати на пол. Еще немного, и можно будет покупать новый.

Лили звонила пять раз. Было поздно, и перезванивать я не решилась. Зато от нее было сообщение, в котором был рецепт, как избавиться от краски.

Оказывается, за много лет преподавания Оливера Хейни сложилось общество, которое хранит секрет нужного мне «зелья». У студентов биотехнологического факультета был рецепт, как безболезненно избавиться от того, что годами мучает студентов моего факультета. Лили в свое время узнала об этом от нашей швеи.

Я постучалась в комнату. Сонная студентка открыла дверь и, не задавая вопросов, вручила мне мазь. К ней прилагалась инструкция.

Через два часа я свела краску и теперь лежала в кровати, мучаясь только тем, что на коже почти не осталось живого места.

Все в Брук-Эйдже знали примерное время, когда нерадивые студенты покроются цветом радуги. Мимикрировать оказалось трудно, поэтому на ближайшие несколько дней я в компании из восьми человек стала центром внимания.

Эти дни Том постоянно убегал в зал к Харви, и мы так не поговорили. Из-за свободного выбора дисциплин у нас с Томом оставалось только три общих предмета. Зато передо мной материализовался Оливер Хейни и попросил к нему зайти.

В назначенное время я подошла к кабинету профессора. Постучавшись, я открыла дверь и застала мистера Хейни за работой. Он сосредоточенно сидел перед мольбертом и совершенно не заметил моего присутствия. Творчество его поглотило.

За три года я ни разу не видела профессора за холстом и на секунду даже забыла о своей злости. Оливер был в краске. Палитра красовалась на одежде, руках, на лице и даже в волосах. И несмотря на то, что к поясу были подвязаны различные тряпочки, они оставались абсолютно чистыми. Видимо, профессор забыл об их существовании.

Тихо, на цыпочках, я двинулась вперед. Картина была сбоку, и оставалось совсем немного, чтобы увидеть краешек, но тут Оливер повернул голову.

Первые несколько секунд он смотрел на меня, будто не понимает, кто я и что тут делаю. Затем он встал и указал на стул рядом с профессорским столом.

– Натали, – профессор никогда меня не называл по имени, что моментально заставило меня сжаться, – через семь месяцев состоится аукцион, и не факт, что ты нащупаешь то самое за неделю или месяц. Я понимаю, что это выпускная работа, определенная черта и итог обучения, но я на тебя возлагаю особые надежды. Впервые за долгие годы я действительно вижу талант. Да, еще есть над чем работать, но твои произведения разговаривают, они цепляют. Я не хочу ставить ультиматумы, но и не могу не требовать результатов. Иначе я бы здесь не сидел.

Я слушала Оливера как завороженная. Никто и никогда из преподавательского состава не давал оценок, особенно сидящий напротив. Мне хотелось себя ущипнуть. Профессор обычно хмыкал или задумчиво разглядывал мои творения и все, больше никаких оценок. О своей успеваемости я знала только по журналу, а тут на тебе.

– Натали, – позвали меня. – что мне делать? Как бы ты поступила на моем месте?

Что? Оливер Хейни предлагает мне свободу? Мне не хватало воздуха, и я жестами попросила профессора подождать. Я встала со своего места и принялась ходить взад-вперед.

– Профессор, вариант только один. Если по возвращении со стажировки я не придумаю тему, я самолично отчислюсь, – глаза Оливера убежали в соседнюю аудиторию. – После стажировки у меня будет два месяца, и я посвящу себя только картине. Что касается других предметов, их я сдам за оставшийся месяц.

– Университет еще никогда не разрешал такое студентам. Я озвучу твое предложение декану, и, если смогу его убедить, тогда все будет решать он, когда в твою светлую голову придет идея, – он немного помолчал. – Я начну молиться.

Когда я вышла из аудитории, я вздохнула свободно, но сейчас слишком многое встало на кон. И усмехнулась, когда поняла, что будущее теперь зависит от моей фантазии.

Дело жизни

Сегодня перед визитом к Роберту мне предстояла поездка в типографии. Я надеялась, что сумею договориться с одной из них, иначе, печатный формат останется в прошлом раньше, чем Роберт успеет расстроиться.

Сиреневый рассвет мазнул под небесным куполом густой холодной краской. А северный ветер, вторя небосклону, авророй развеивал остатки летнего тепла. Я шла по тропинке и думала, что зима никогда не торопится прощаться со своими владениями, а сейчас раньше времени бурчит о своих правах.

– Эй, принцесса, – я замотала головой в разные стороны, пока не показалась рыжая макушка. – Или сейчас, или никогда. – Том подбегал трусцой. – Пожалуйста, подумай. Без тебя команда проиграет. Ты нужна мне, нам, на играх.

– Том, я зареклась больше не участвовать в этой мясорубке. Ты себя-то помнишь два года назад? У тебя была сломана нога, я чуть не сломала шею, пытаясь выбраться из сетки в трех метрах над землей, и это если не говорить об остальных.

– Но сейчас противники и формат другой. Мы хотя бы примерно понимаем, что нас ждет. Слушай, даже Харви включился и пытается выведать, что нам готовит Лействидж. Сейчас мы все заодно.

Я молчала. Том выглядел серьезным. За два года он изменился. Нет, балагур в нем не исчез, но он повзрослел. Его жене с ним повезет. Во-первых, с ним не соскучишься, а во-вторых, мне кажется, жену он будет любить вдвое больше себя, без памяти.

Том с раннего утра уже на тренировке. Я знала, что для него важно отстоять честь университета.

– Ладно. Если голос совести молчит, тогда подумай над тем, что команда победителей получит рекомендательные письма сразу двух университетов. Ты можешь ими воспользоваться и устроиться на любую работу в мире.

– В мире?

– Ну да, – Том уставился в недоумении. – Не только в Штатах. Письма примет любой уважающий себя работодатель.

А вот это был весомый аргумент. Мало ли, вдруг я в Париже или Берлине захочу работать, кто его знает.

– А, помимо прочего, по ряду экзаменов у победителей будет максимальный балл, – Том пробил брешь в моих мыслях. – Я не жду ответ прямо сейчас, но обещай подумать.

Вот ведь зараза! Том возмужал, даже время на подумать дает. Пришлось пообещать.

В дороге я размышляла над словами Тома. Меня привлекал в этом плане лишь один аспект: Оливер мог упомянуть мое участие в разговоре с деканом как весомый аргумент. Тогда у меня больше шансов потянуть время с написанием картины. Снова эти игры. Чувствую, и на этот раз ничего хорошего не выйдет. Но, с другой стороны, игры проводит Лействидж, есть шанс, что кровопролития не случится.

Я сверилась с адресом. Вроде приехала куда нужно, но, поплутав вокруг, не нашла вход. Даже вывески никакой не было. Я позвонила по номеру фирмы, и мне пообещали, что за мной спустятся.

Огромное здание, облицованное металлическими настилами, в котором торчали наугад разбросанные маленькие окошки. Здание было неправильной формы и разбивалось на павильоны, соединенное крытыми проходами и многочисленными лестницами. Я бы и с картой не нашла нужное помещение.

Вскоре показалось голова парня, он внимательно смотрел на прилегающую дорогу, и я помахала ему рукой.

Меня проводили к кабинету руководителя типографии. На месте секретаря сидела статная женщина и читала местную газету. Примечательно, что она курила. Не то чтобы я была против, скорее просто удивительно. Интересная дама.

По внутренней связи раздался звонок, секретарь медленно отложила газету и так же медленно взяла телефон. Коротко ответив, она встала из-за стола. Проходя мимо меня, она сказала, что меня ожидают, и открыла дверь в кабинет.

Кабинет был просторный, светлый. Темная старинная мебель ничуть не затемняла пространство. Здесь словно ощущаешь замирание хронометра времени, а еще чувствовался странный, но приятный запах.

– Присаживайтесь, мисс Лэнг, – сказал приятным голосом мужчина. – Вы, насколько я полагаю, здесь затем, чтобы заключить неудобный для меня контракт. Вам слово.

Я оторопела.

Мужчину с приятным голосом звали Чарльз Бертон, он был словно срисован с образа дворецкого какого-нибудь детективного чтива: на нем был костюм-тройка, а на носу красовалось пенсне. Только трубки не хватало.

Я прочистила горло.

– Мистер Бертон, да, вы правы, контракт для вас неудобен. Но если это и вправду так, я бы здесь не сидела, – глаза Чарльза Бертона заинтригованно блеснули. – Скажу как есть. Типография, которая последние пятнадцать лет сотрудничала с Робертом Гейлом, с начала следующего года прекратит контракт. Мне, Роберту нужен новый партнер.

– Почему же Роберт сам не приехал? Даже обидно, мы давно знакомы.

– С недавнего времени я помогаю ему в управлении. Мистер Гейл не знает обо всех проблемах. Я не хочу его расстраивать.

– Что ж, – Чарльз сам себе кивнул, подошел к окну и достал сигару. – Не возражаете? – Он обернулся. Я помотала головой. Мистер Бертон отрезал головку сигары, чиркнул длинной спичкой и прикурил. Дым стал заволакивать пространство и густой змеей завился в потолок, создавая воздушную перину. Наверное, именно сигарами была пропитана мебель, и незаметно для себя я стала наслаждаться ароматом.

– Не все старое отжило, – красный огонек мелькнул и погас. – Какой тираж?

– Две тысячи.

– Это смешная цифра. Один убыток.

Я выдохнула и опустила голову. Оставался только один вариант на другом конце города. Зыбкие рисовались перспективы.

– Запомните, мисс Лэнг. На переговорах никогда не стоит показывать поражение. Никогда, – красный огонек показался снова и пропал. – Мне невыгоден тираж с таким количеством. Я не берусь за заказы менее десяти тысяч.

Чарльз застучал пальцами по лакированной мебели и всмотрелся в окно.

– К сожалению, предложить больше ничего не могу, поэтому не буду тратить ваше время. Спасибо за гостеприимство.

Я направилась на выход. А в дверях показалась секретарь с папиросой в зубах, она несла документы Чарльзу Бертону. Только подивиться можно страсти к табаку этой парочки.

– Мисс Лэнг, оставьте свой контакт моему секретарю на всякий случай. Я подумаю, что можно сделать.

Выйдя на улицу, я вдохнула осенний воздух и какое-то время стояла, не двигаясь. Если вторая типография откажет, придется рассказать обо всем Роберту, а там, может, что-то придумаем. Или пора все-таки закрыть издательство? От этой мысли стало грустно. За два с половиной года журнал стал частью меня. А если мы закроемся, мне нужно будет искать работу.

До второго пункта назначения я добиралась целую вечность. Зато я быстро сориентировалась и нашла нужный вход. На этот раз возле кабинета руководителя секретаря не оказалось. Я постучалась. В ответ послышалось глухое «Войдите».

Я открыла дверь. Это было маленькое серое помещение. Ремонта этот кабинет не видел давно. Потолок обветшал, старый линолеум топорщился, а местами был разорван. Люминесцентные лампы неприятно жужжали и били в глаза ярким холодным светом.

Мужчина средних лет разговаривал по телефону и экспрессивно размахивал руками. Обратив на меня внимание, он указал на диванчик у окна. Пока он говорил, я достала свой блокнот и посмотрела на список дел. День стремился к вечеру, а мне еще нужно было съездить к Роберту и засветло вернуться в кампус.

Роберт в последнее время стал похож на ребенка. Все труднее становилось найти к нему подход. Из раза в раз приходилось подбирать правильные слова или подобающий тон, чтобы не задеть его чувства. Роберт видел, что журнал плохо продается, но признавать это отказывался.

– Мисс Лэнг?

– Да, мистер Уилмор. Натали Лэнг. Мы с вами говорили на прошлой неделе по поводу тиража.

– Ах, да. Вы из «Дома художника». Подростком любил этот журнал, сейчас, к сожалению, нет времени. Приятно-приятно. Чай, кофе?

– Воды, если можно.

Дэн Уилмор налил из графина воды и протянул стакан. Он был довольно молодым руководителем, на вид ему не больше сорока. Носил поло и мятые джинсы, а на ногах красовались кеды.

– Так-с-с. Чему могу служить? – приветливо начал собеседник.

– Я ищу партнера. Или, точнее, типографию для небольшого тиража, и, если вы откажете, я пойду по миру. Так и знайте, – шутливо добавила я. Не знаю почему, но мне показалось, что могу пошутить.

Дэн улыбнулся, а потом сделал ладони треугольником и лбом уперся в них.

– Если что, последние слова были шуткой.

Мистер Уилмор убрал руки и изучающе на меня воззрился. Мне стало неловко. Глаза Уилмора блуждали по ногам, талии и груди, а поднявшись выше, изучали мое лицо. А затем он поднялся со своего места, обошел стол и присел на краешек. Нас отделяло пять шагов.

Я отвела взгляд на стену и наткнулась на портрет полуголой девушки. Под фотографией находился календарь.

– В городе есть только три промышленные типографии, мисс Лэнг, и все берут исключительно большие заказы. Ваше издание мелковато для нас. Без обид, но с каждым годом мы испытываем все больше трудностей. Начиная с запчастей, заканчивая стоимостью бумаги. Но… – сказал он чуть более выразительно, – я не могу заставить вас скитаться по миру… Как насчет обеда или ужина?

15:25: Грозный ректор: «Отправляю Вам воздушный поцелуй, мисс Лэнг. Скучаю».

У меня округлились глаза. «Скучаю»? Вот это да.

– Так что скажете? – глаза Уилмора стали масляными, и что-то мне подсказывало, что от этого мистера нужно бежать.

Я резко подняла голову и, улыбаясь, ответила:

– Я бы рада, но только что получила сообщение от мамы. Она ждет меня раньше, чем договаривались.

На лице Дэна застыло недоумение.

– Что ж, тогда…

Я буквально вылетела из кабинета. Дэн даже не успел договорить. Оказавшись на улице, я вызвала такси. Шестое чувство вопило мне бежать как можно быстрее, и, подойдя к дороге, я стала оглядываться на парадную дверь.

Приложение оповестило, что машина подъедет через три минуты. Я барабанила пальцами по экрану и перешла на противоположную сторону дороги.

Осталось две минуты. И тут входная дверь открылась, и на улицу вышел Дэн Уилмор. Он нервно шарил глазами по периметру и, когда заметил меня, что-то крикнул, махая рукой.

В два счета он пересек улицу и подошел ко мне вплотную.

– Послушайте, мисс Лэнг. Давайте все же договорим… Я подумал, что могу предложить вам интересный вариант. Вам понравится, – его глаза снова стали блуждать по мне. Дэн Уилмор вообще не смотрел в лицо.

– Мы поговорим, но чуть позже. Мне нужно ехать.

«Да где–же это чертово такси?!»

– Вам не нужно меня бояться, скорее наоборот. Предлагаю перейти на «ты». Мне кажется, так проще, – его голос стал сальным.

Теперь он смотрел только в лицо. В его глазах появилось нечто звериное. Мои руки задрожали, и я убрала их за спину.

– Я не боюсь, а говорю «позже», – понизив голос, сказала я.

– Я понял, – Дэн хмыкнул, сделал шаг назад и развел руками, – что так переживать-то!

Послышался шум подъезжающей машины. Водитель ехал медленно, будто ждал, когда ленивец переползет дорогу. Мысленно я уже составляла рейтинг отборных ругательств. Паника и злость вцепились в горло. И тут Дэн отошел еще дальше. Видимо, выражение моего лица говорило само за себя.

Наконец машина подкатила. Я резко открыла дверь и села на заднее сиденье. За рулем сидел мужчина в огромных очках с толстыми линзами. Понятно, почему он так «гнал».

Как только здание типографии скрылось из виду, я начала успокаиваться. А когда показалось родное издательство, я восстановила дыхание.

Когда я открыла дверь, колокольчик привычно зазвенел. Собственно, колокольчик – единственное, что осталось после ремонта. В остальном Виола Картрайт и слышать нас не хотела, словно это был ее офис, а мы тут так, проездом. Но что-то в этом звуке говорило о душе этого места, о его живой сущности.

Постучавшись, я вошла в кабинет. Роберт сидел за столом и смотрел какую-то передачу. Увидев меня, он улыбнулся и живо поднялся с кресла.

– Проходи-проходи. Совсем старика забыла, – вдруг Роберт смешался, будто о чем-то вспомнил, и улыбка растаяла. Он опустился в кресло и уставился перед собой.

Я села по правую руку от Роберта и собиралась с мыслями, чтобы сказать о реальном положении дел.

– Роберт…

– Я принял решение оставить этот бизнес.

Что? Я уставилась на Роберта. Эмоции на его лице менялись с крейсерской скоростью. Но его лицо… оно выражало что-то страшное, больное, тягучее, сильное и бесповоротное. И будто заключенный, он отвернулся от надзирателя, пытаясь спрятать свои чувства; встал из-за стола и направился к чайнику, делая вид, что занят чайной церемонией. Его давно опустившиеся плечи в эту минуту стали острыми, сгорбленная спина натянулась тетивой, и казалось, я слышу хрип его дыхания, которое еще не до конца восстановилось.

– Мне давно пора было это сделать. Но мне было… страшно. Честно говоря, я и сам не знаю, что буду делать дальше, но другого выбора нет. Мне пора уступить дорогу молодежи, – Роберт кашлянул, на этот раз сильнее. – Я подготовил документы. Осталось только утрясти юридические моменты, – я не дышала. – Всегда есть эти юридические моменты, чтоб их. Будешь чай?

– Буду, – тихо ответила я, продолжая ждать, к чему ведет Роберт.

Последний раз я видела его месяц назад, но за этот короткий промежуток времени произошли разительные перемены: во-первых, кашель стал громче, а во-вторых, откуда-то взявшаяся серая бледность невидимым плющом расползлась по шее и лицу.

Я знала, что мистер Гейл после пожара без конца пил свои таблетки, и Виола следила, чтобы Роберт не увиливал от медицинских осмотров.

– Врачи говорят, нужно обследоваться, – Роберт помешивал чай и застыл в полуобороте, медленно, со свистом втягивая воздух в грудь. – Хорошо начиналось все, а? Ты и твои друзья дали мне вторую жизнь. Надежду. Но время… мне не догнать его. Никому не догнать. – Роберт посмотрел вперед и снова застыл. – Спасибо тебе. – Роберт посмотрел на меня прямо, и голос его дрогнул. – Если бы не ты… не знаю, чтобы было бы с журналом и мной. Я помню время, когда начинал. Было столько идей, планов, а потом и не понял, как мне стало восемьдесят. – Роберт смахнул слезы и хитро сощурился. – Но истинный возраст называть не буду, вдруг сочтешь меня стариком.

Я подошла к Роберту, взяла мужскую морщинистую руку и посмотрела на своего друга.

– У меня странный вкус на мужчин. Вы мне и сейчас симпатичны, – сказала я, улыбаясь, сглатывая подкатывающие слезы.

– Спасибо, дочка, – Роберт улыбнулся. – В общем, я решил, что мое дело должен продолжить тот, кто этим горит. Если ты не против, я хочу передать тебе издательство.

Мое сердце бухнулось вниз. Я открыла рот и хотела было что-то ответить, но вот только что? Я рвано вздохнула, и вдруг мне стало жарко.

– Роберт, это не… Я не могу… Это такая ответственность. А вы? Нет, я не могу.

– Погоди, Земля все еще вращается вокруг своей оси.

Пока я собирала себя обратно, Роберт налил чай и поставил чашку рядом со мной. Около десяти минут Роберт выслушивал обрывки моих фраз, а потом прервал:

– Мне не на кого оставить журнал. И представь себе, у меня есть родственнички. Живут они, правда, у черта под копытом. Они ведь за пятнадцать лет ни разу не набрали мой номер. А когда я оказался в больнице, навещала меня только ты… и Виола. Так что либо отдать все городу, либо ты продолжишь заниматься тем, что тебе нравится, со своим видением, – снова хриплый кашель. – А если не прогонишь с порога, буду тебя навещать.

– Об этом и речи быть не может. Вы часть меня и этого места. Роберт, дайте подумать.

– Милая, времени иногда бывает недостаточно. Пей чай, остынет.

Я машинально отпила травяной чай и уставилась на стену. Готова ли я? Конечно, нет. Хотела бы я? Внутренний голос молчал. Не знаю, сколько я так просидела в своих мыслях. Когда очнулась, Роберта на месте не было, а чай стал холодным.

Роберт хотел получить ответ и скоро. На рабочем столе неровной стопкой лежали обрывки исписанных листов. Я взяла один, там было написано про издательство, тот момент, когда Роберт впервые пришел в бумажные стены, некая смесь истории и биографии.

И тут пришла идея.

Мистер Гейл стоял около стеллажа, перекладывая журналы по своему усмотрению то на одну, то на другую сторону.

– У меня деловое предложение, – Роберт повернулся. – Я соглашусь на это безумное предприятие, если мы опубликуем отрывки вашей книги. Я заметила ее на столе.

Сначала Роберт ответил молчаливой укоризной, мгновение – и глаза забегали по полу. Внезапно Гейл замер, и его взор прояснился.

– Согласен, – он прошел в кабинет, а я за ним. – Вроде первые несколько глав написаны сносно. Хорошо, так и поступим. К Новому году я утрясу все формальности. Потом останется взять твой автограф, и считай, ты владелец периодического издания, – Роберт взглянул исподлобья. – Это дело мы отметим. Картрайт просто так от меня не отстанет, поверь, – мистер Гейл заговорщически кивнул. – И пригласи своих друзей.

Мои чувства перепутались, я вообще не понимала, что чувствую. Мысли проносились галопом, и я не могла остановить этот хоровод, чтобы уцепиться хотя бы за одну. Хотелось поговорить с мамой, но сейчас было поздно, почти ночь.

На следующий день я направилась к Харви. Тренировка по боксу прошла сносно. Только под конец ко мне подошел тренер, и мы отработали пару ударов. Удивительно, но, оказывается, мышечная память существует, и Харви не пришлось стоять столбом.

Я была рада возвращению в зал. Наконец, что-то становилось как прежде.

Вечером я проговорила с мамой два часа и рассказала ей про поездку на Ниагару и про Роберта, и про то, что я боюсь. Я думала, мама меня подбодрит, но вместо этого она забеспокоилась.

Я рассчитывала на время, что оно расставит все по своим местам, или кто-то мне даст тот самый, нужный совет. Взять издательство в свои руки можно, только если отказаться от бумаги и полностью перейти в электронный формат, но тогда как же Роберт? Оставалось опять ждать и надеяться, что все разрешится само собой, пока Роберт не собрал бумаги.

А эти родственники. Кто они? Почему они не общаются? Может, кто-то из них обладает талантом и лидерской жилкой? С другой стороны, не зря же они не поддерживают связь…

Под конец мы обсудили Хэллоуин, который состоится через месяц. С прошлого года этот праздник стал устраиваться на территории университета. В первый раз я подумала, что будет скучно, но оказалось не хуже городских гуляний, тем более, не нужно тратить столько времени на дорогу.

Мама просила передать привет Клейну и сказать, что они ждут нас на Рождество. Мама, как всегда, выстраивает планы загодя, так что я не удивилась ее предложению.

Вспомнив о прошлом Рождестве, я улыбнулась. Я думала, что больше не будет нелепых ситуаций, но нет.

Мы с Джеймсом решили сделать сюрприз и приехали без предупреждения. Вся родня сидела за столом, а когда мы перешагнули порог дома, воцарилась тишина.

Коршуны в лице моей семьи слетелись на Джеймса, как на добычу, попавшую на территорию хищника. Снаряды из вопросов громыхали залпами весь вечер. Родственники не стеснялись и спрашивали обо всем на свете, включая про дату свадьбы и будет ли Джеймс спрашивать руки у моих родителей. Конечно, эти вопросы задавала Барбара, чтобы подловить ухажера.

С одной стороны, это выглядело забавно с учетом того, что Барбара задавала по нескольку раз один и тот же вопрос. Но спустя пару часов на ее вопросы стали отвечать тетя или мама, а бабушка не понимала, почему вместо Джеймса отвечают посторонние.

Но, с другой стороны, провалы в памяти случались чаще. Стало совсем не по себе, когда бабушка не узнала меня на следующее утро. Будто она часто и бесконтрольно попадала в вымышленный мир, а где-то в ее клатче была кнопка перемещения сквозь время. Ее дочери держались лучше меня, но мне было страшно видеть, как человек забывает куски своей жизни. И часто ты становился свидетелем, как кто-то невидимый рассказывал на ухо не ее историю. Она в такие моменты слушала «собеседника» с недоверием.

Недавно она стала сомневаться, что мы ее настоящая семья. А иногда она подозревала, что находится в лечебнице для душевнобольных. Каждый раз не знаешь, о чем она думает, каждый раз ты общаешься с человеком и не понимаешь, что у того на уме.

Как держится Брендан? Тяжело. Он не особо делится своими эмоциями, но я вижу, что он рад визитам к нам в гости. Здесь он вырывается из фильма с зажеванной пленкой, которая иногда прокручивается назад.

Джеймс вел себя спокойно и достойно выдержал семейный ужин, а под конец даже стал душой компании, и отец пригласил его на «мужской» разговор. Они долго общались на веранде и вернулись оба красные, в поисках горячительного. Вот так Джеймс и познакомился с моей родней.

Посреди учебной недели меня перехватил Оливер и сообщил, что деканат не пойдет на уступки, в противном случае мою работу просто не примут на аукцион.

– Мои руки связаны. Максимум, что я могу тебе дать, – это месяц на выбор темы.

Я по-прежнему не хотела соглашаться на эти игры, но кивнула профессору. За прошлую неделю все, кто не выбрал тему, определились, осталась только я. Может, за этот месяц я поймаю музу за хвост.

Ночь мертвых

Ну вот и прошел месяц после разговора с Оливером, а озарение на меня так и не снизошло. Уже сегодня вечером состоится праздник по случаю Хэллоуина. Последние дни я старалась ходить по коридорам незаметно, чтобы не столкнуться с профессором, и решила, что во время или после праздника наберусь смелости и поговорю с ним.

На этот раз Брук-Эйдж ждал гостей из Лействиджа. По этому поводу был задуман грандиозный прием. Последнюю неделю все, в том числе преподаватели, носились по территории с запрещенной скоростью. Мне даже казалось, что вот-вот – и перестроят несколько зданий, чтобы совсем наверняка.

Мы с ребятами договорились держаться вместе. На последнем курсе мы редко виделись. Все подчищали свои хвосты и готовились к защите. Так что Хэллоуин был отличным поводом вдоволь наговориться и потанцевать.

Наша швея, миссис Хагерти, помогла мне с выбором образа, поэтому у меня получился настоящий образ музы, поскольку в ней я нуждалась чаще всего. Она даже раздобыла серебристые очки и волшебную палочку, что стало для меня настоящим сюрпризом.

Наше место сбора было у парадного входа. Тома я узнала сразу. Росс был в образе Джеймса Бонда, он даже умудрился где-то достать парик с лакированной прической. На нем был приталенный смокинг, а из кармашка торчал аккуратно сложенный платочек.

Эмма подошла к нам в образе женщины-кошки. Она надела латексный костюм, на ее глазах была кружевная маска, а на голове торчали ушки.

Памела была в образе Бонни, а Дэйв – Клайдом. Меня смешил образ Дэйва, потому что милее этого парня никто не может быть. Дэйв старался держать серьезное выражение лица, но как только подошел, тут же рассмеялся и покраснел.

– Сегодня никаких ограблений. Город мой, – сказал Джеймс Бонд, поправляя свои волосы.

– Ага, похоже, стражи порядка сегодня отдыхают. Без угроз, агент, – нашлась Бонни.

– Остался король вечеринки. Ждем, господа, – сказал Бонд.

Он шел медленно, вразвалку. В одной руке была сигара, в другой – трость. Над верхней губой была приклеена тонкая полоска усиков. Питер был сегодня в образе Дона Корлеоне.

– Ты там, случаем, не припас где-нибудь забитую лошадь? – громко, почти нараспев спросил Том.

Питер замер в двух шагах, не отрывая от нас пристального взгляда. Он затянулся сигарой, и дым изящной струйкой поднялся в воздух.

– Дети мои, прошу изъясняться сдержаннее, – Питер говорил низким хриплым голосом, словно настоящий глава мафиозной семьи.

Мы завороженно наблюдали за Питером и, больше не говоря ни слова, вошли внутрь. Музыка была пока негромкой. Мы заняли свободный столик, и ребята пошли за напитками.

– Нат, может, расскажешь, как у тебя дела? И вообще, почему ты перестала ходить с нами на обед? – спросила Эмма сразу, без предисловий.

Я рассказала девочкам про издательство и про Харви Грина. Про Джеймса не стала. Понятное дело, они догадывались, что мы встречаемся, но вслух эту тему не поднимали.

– Ого! Нат, ты, похоже, реально его зацепила. Иногда мне кажется, что это не тренер, а Железный человек и ему кто-то изрядно подливает масло в механизм, иначе как такое объяснить? Вы видели, чтобы он хотя бы раз улыбнулся?

Мы с Пэм переглянулись. Прямота Эммы была что-то с чем-то.

– Эмм, я скучала по тебе! – сказала я.

– А по мне?

– И по тебе, конечно, по вам всем. Помните первый курс? Время так быстро пролетело, будто мы только вчера познакомились. А после универа мы разъедемся кто куда и совсем перестанем видеться, – я смахнула слезы.

– Эй, ты чего это собралась слезы лить? – громко спросила Эмма и потрепала по плечу.

– После разговора с Робертом я сама не своя.

– Даю торжественную клятву, что хотя бы раз в год я найду вас обеих, где бы вы ни были, и мы предадимся разврату и похабщине! – официально произнесла Пэм.

– Не хватает только бокалов. Звучит как тост! – смеялась Эмма. – Я подтверждаю клятву.

– Я с вами!

– И куда это вы без нас? – спросил Дэйв.

Дэйв подошел к столику и поставил напитки. Мы с девочками многозначительно переглянулись и поведали о нашей клятве.

– А мальчиков не берете? – обиженно произнес Дэйв.

Мне казалось милым, что, несмотря на брак, Дэйв и Пэм оставались двумя влюбленными. Они до сих пор смотрели с нежностью друг на друга. Глядя на них, можно было поверить в сказку.

– И куда вы там собрались без нас? – сощурившись, спросил Том.

– Мы договорились видеться раз в год после выпуска и кутить! – весело ответила я. Произнести то, что сказала, Пэм я смущалась.

– Ах, кутить? И без нас? – серьезно переспросил Том. – Какое-то сомнительное веселье.

– Если хочешь с нами, так и скажи! – игриво сказала Эмма.

– Дамы, прошу, не оставляйте меня в стороне от разгула и дебоширства! Мое сердце не выдержит, – Том схватился за грудную клетку.

– Молодежь нынче не чтит традиции, – Крестный отец расстегнул пуговицу пиджака и полез во внутренний карман. – Это в память о нас. – Питер выдерживал тембр голоса и актерскую игру, отчего мы вышли из своих образов и дали волю смеху.

Питер достал конверт и выразительно его распечатал. Мы были в нетерпении.

– Надеюсь, это не цианид, – сказал Том.

Питер смерил Тома предупреждающим взглядом, и улыбка на лице последнего пропала.

В конверте было пять фотографий с прошлого Хэллоуина. Каждый из нас взял фото и стал рассматривать. А когда отложили, не сговариваясь, посмотрели друг на друга.

– Раз в год, обещайте, что оставите все дела. Не в Рождество, ни в день рождения и не в другие календарные праздники. Выберем что-нибудь между ними. Это будет один, но наш день! – Пэм говорила с грустью, радостью и даже особой важностью.

– Обещаю!

Мы по кругу дали клятву и чокнулись бокалами.

Ведущий на сцене объявил о начале вечера и сообщил, что через десять минут выступит ректор. Мы обернулись друг к другу, но внезапно наше внимание привлек другой момент. В торжественный зал начали поочередно входить выпускники Лействиджа. С небольшим опозданием ведущий вернулся к микрофону и объявил о прибытии долгожданных гостей.

Том напрягся, Эмма и Пэм подобрались, а Питер с Дэйвом дружелюбно разглядывали ребят.

Все наши соперники, как один, были одеты в белоснежные фраки. Их отличали манерные шаги, гордо поднятые головы и слегка вздернутые подбородки. Пусть они и не были Элвисами Пресли, но вели себя именно так.

Ребята заняли свои столики и сразу начали оживленно обсуждать оформление зала, выражая явное недовольство. Они с неодобрением разглядывали восковые фигуры из фильмов ужасов, шар с предсказаниями возле сцены, паутину, натянутую по периметру, – словом, все, что попадалось им на глаза. Когда эта тема исчерпала себя, их внимание переключилось на нас.

Да уж. Есть такая поговорка у русских, что со своим уставом в чужой монастырь не ходят. Хорошо, что я не стала подавать свои документы в Лействидж.

Мы с друзьями некоторое время сканировали наших гостей, пока ведущий не пригласил к микрофону ректора Брук-Эйджа.

К сцене подходил статный и красивый мужчина – Джеймс Клейн. По пути он остановился и пригласил с собой неизвестного мне человека.

Вдвоем они поднялись на сцену. Джеймс был в образе Джеймса Бонда.

– Я всегда знал, что ректор меня копирует, – сведя переносицу и постукивая пальцем по губе, сказал Том.

Я ничего не ответила и переводила взгляд то на одного, то на второго.

– Сегодня мы чествуем перевернутый день. Мертвое оживает, живые могут снять завесу мира мертвого. Дорогие коллеги, студенты, гости, приветствую всех на празднике и хочу поднять этот бокал… – официант бегом, спотыкаясь, нес бокал, – за вас, за дружбу, за то ценное время, что мы делим друг с другом каждый год. Мы проживаем мириады эмоций, и большинство из них навсегда останется в наших сердцах. А теперь я хочу представить вам моего коллегу, ректора Лействиджа – Тимоти Моэрса.

Тимоти Моэрс склонил голову в знак приветствия и принял микрофон у Джеймса. Официант успешно донес бокал мистеру Клейну и теперь бежал за бокалом для второго ректора.

Тимоти был старше Джеймса лет на десять, но подтянут. Он был больше похож на репортера светской хроники, нежели на руководителя университета. А одет так же, как студенты его университета, – во фрак, только фиолетового цвета.

– Банально звучит, но для меня честь быть среди вас. Спасибо за приглашение, Джеймс, – Тимоти улыбнулся, приложив руку к сердцу, а Джеймс приветственно кивнул. – Я не помню, когда последний раз наши университеты встречались за бокалом шампанского, а не на ринге. Сегодня действительно знаменательный день, ведь сегодня наши шпаги в ножнах. Надеюсь, кстати, что они там и останутся, – по залу прокатился смех, а студенты Лействиджа растянулись в ухмылке. – Спасибо за роскошный прием и бесплатное шампанское. – Тимоти покрутил бокал, который несколько секунд назад поднес официант. – В свою очередь, буду рад пригласить вас на прием в честь игры этой весной. Джеймс, вы же понимаете, что не сможете отказать, – Тимоти подмигнул. – Ну что ж, зачем эти речи, когда можно просто повеселиться. Ура!

Джеймс и Тимоти чокнулись бокалами, последовали аплодисменты, и под гул студентов они спустились со сцены, направляясь к своим столикам близ сцены. Мы проводили обоих взглядом и медленно повернулись друг к другу.

– Друзья, не могу не отметить, что нас ждет дружеский батл между университетами. Через полчаса мы начнем, а пока можете наполнить бокалы и пообщаться, – объявил ведущий.

Включилась веселая музыка, и зал потихоньку начал притоптывать около своих столиков. Мы с ребятами пошли к шару с предсказаниями. Успели вовремя, потому что через мгновение позади нас образовалась очередь. Первой подошла Эмма. Она не верила в «эту дребедень», но в качестве шутки решила попробовать, мол, почему бы и нет.

Эмма провела рукой над шаром, как гласила инструкция на столе, но ничего не происходило.

«Вижу», – всплыло первое слово. «Не веришь», – последовало следом. Мы перестали хихикать и уставились на стеклянный шар. «В полночь… твое сердце… дрогнет».

– Ну и брехня, – фыркнув, сказала Эмма.

«То… что твоему взору было не дано… откроется».

Эмма цокнула и отошла. Мы с Пэм проводили ее взглядом. Следующий на очереди был Том. Он прикинулся местным предсказателем и шутя делал пасы над ясновидящим шаром.

«Вижу… тебя настигнет испытание на две ноши…», – слова всплывали дымкой и растворялись. «Твоя храбрость (дальше было непонятно, слова расплылись)… Ты изменишься навсегда».

– Ну, дамы и господа, это не секрет. Нас ждет игра! Вот и испытания. Может, шар говорит, что придется тащить кого-то на себе… – засмеялся Том и отошел от стола.

Пэм пнула меня вперед. Я встала перед шаром и вдруг растерялась. Пэм показала мне на руки. Я подняла руки и занесла их над шаром.

«Вижу… твою ошибку и возрождение. Выбор… в прошлом ищи ответы».

Пэм встала около шара и, кусая губу, повторила манипуляцию.

«Вижу… твое сердце раздвоится»

Пэм отошла ко мне. Мы стояли и ничего не понимали. Какая-то абракадабра. Но чего ждать от украшения в зале?

Последним подошел Дэйв, он серьезно возвел руки над шаром и не убирал, пока шар не заговорил.

«Вижу…» – Дэйв повторял одними губами слова, появляющиеся в шаре. «Ты откроешь себя… новому. Скоро».

Пит не стал баловаться, оно и понятно: шар нес бред. Мы вернулись за столик в задумчивом настроении, не сговариваясь, подняли бокалы и с криком: «За нас!» сделали по глотку шампанского.

Присутствующие выгребали на танцпол и скромно топтались на месте. Том со мной переглянулся и предложил составить ему компанию. Мы вышли в центр – фея и Джеймс Бонд.

Звучала заводная и смешная музыка, Том стал кривляться, а я подумала: не оставлять же его одного? Вскоре к нам подошли Эмма, Пэм, Дэйв и даже Пит почтил своим вниманием. Вшестером мы сделали круг и стали показывать друг другу старомодные движения и пародии на известных артистов.

– А вот и первые участники! – прервал музыку ведущий. – Вот вы вшестером, не отвертитесь. Господа, у нас есть команда от университета Брук-Эйдж. А теперь жду смельчаков от Лействиджа.

В центр зала вышли четверо парней и две девушки. Они держались сдержанно, словно им было стыдно с нами танцевать.

– Не ожидал такой скорости. Передайте свои имена нашим помощникам. А пока вынесите, пожалуйста, кубок победителей, – из глубины зала на сцену тащили золотой кубок, на вершине которого стоял Майкл Джексон.

У нас было пять минут на совещание. В результате обсуждений мы решили поставить Тома в центр команды, а сами встали чуть поодаль, чтобы повторять движения за ведущим.

Команда соперников выстроилась четкой линией. Они смотрели на нас ровно, почти равнодушно, а потом обратили головы к сцене.

Зазвучала попсовая песня. Том начал движение, а мы старались подхватить и точно за ним повторить. Выходило плохо, но мы не сдавались, а под конец смеялись и просто получали удовольствие. Нас поблагодарили, и настала очередь соперников.

Зазвучала партия из балета Чайковского «Лебединое озеро». Я остолбенела. Мы смотрели на балет.

Ребята подхватывали девушек, исполняли арабеск и выполняли прыжки с заноской. Девушки приседали в гранд-плие. Все синхронно перепрыгивали с ноги на ногу – то с небольшой амплитудой, то полностью выгибая тело и вытягивая носок далеко вперед. Термины всех движений нам объяснял Питер.

В зале воцарилась абсолютная тишина – казалось, никто даже не дышал и не моргал. В финале выступления все участники, как один, поклонились и застыли в пятой позиции. Сперва в разных концах зала раздались отдельные хлопки, которые постепенно переросли в бурю аплодисментов.

Второй танец для нас был смесью классики и R&B. Том, не тушуясь, вел нашу группу, но мы сыпались, двигались невпопад и абсолютно не смотрели на Тома. Мы удостоились жидких аплодисментов.

Вторым танцем для Лействиджа был канкан. Было ощущение, что они все знали и готовились с начала года, беря уроки у профессиональных танцоров.

Финальной композицией для нашей команды стал вальс. Мы разбились на пары: я с Томом, Пэм с Дэйвом, а Эмма с Питом. И на этот раз станцевали неплохо.

Но мы еще не знали, что будет последней композицией для Лействиджа. Для них поставили танго. И этот танец не стал исключением. Они станцевали безупречно.

«Они, что, роботы?» – подумала я. Ребята, казалось, думали то же самое.

Всех участников пригласили на сцену. Ведущий долго говорил об искусстве танца, а потом вручил кубок соперникам по единогласному решению зала, который утопил в овациях их команду.

И за кого будет играть Том? Чью честь защищать? Хотя, конечно, Лействидж поразил всех.

Один парень вышел вперед и взял свой трофей, размахивая им над головой. Тимоти Моэрс встал со своего места и отдельно поаплодировал своим студентам.

Мне стало обидно. Это было нечестно. Среди студентов нашего университета наверняка были те, кто танцует лучше, но отдувались мы.

Через несколько часов студенты кружились в танце и веселились. Я села на отдельную скамейку и крутила свой бокал, как вдруг ко мне подошел официант и передал конверт с белой розой. Я подняла глаза и стала осматривать зал. Открыв конверт, я достала записку.

«Вы сегодня до безобразия прекрасны, мисс Лэнг. А танец нашей команды мне понравился куда больше. Я, не отрываясь, следил за каждым па. Но Вы же помните, что Джеймс Бонд только один?

Д. Клейн».

Роза источала нежный, весенний аромат. Я отломила бутон и воткнула его в складку платья.

Жаль, но Джеймса я не нашла, даже когда обошла зал. Зато наткнулась на Оливера Хейни и пулей вернулась к своим.

Но наши куда-то разбрелись, и я заметила Эмму, она стояла у столика с напитками в полуобороте к парню из Лействиджа. Он пытался ей что-то показать, но наша гордая Эмма (или женщина-кошка) всем видом демонстрировала, что ей неинтересно.

Неожиданно чья-то рука сжала мое плечо, и я обернулась. Том стоял в нескольких метрах от нас и разговаривал на повышенных тонах с парнем в белом фраке. Присмотревшись, я поняла, что это был парень из команды соперника, который забрал трофей после танцевального поединка. Он был выше Тома на голову и шире в плечах.

– Дэйв, пошли скорее.

Пока мы к ним шли, краем глаза я заметила, что Эмма все-таки повернулась к собеседнику, и теперь они что-то вместе обсуждали.

Суть препирательств сводилась к тому, что этот выскочка опрокинул на Тома шампанское, а сейчас делал вид, что не понимает, о чем он. Этот громила откровенно насмехался над Томом, и дальше произошло то, чего я так боялась, – Том ударил. Белый фрак упал наземь и, вставая с пола, вытер кровь с губ и ухмыльнулся.

– Ваша команда не вернется из Лабиринта живой, – он говорил медленно, пробуя каждое слово на вкус.

– Это угроза? – Том был в бешенстве.

– Дикарям не выжить в современных условиях. Ты и твои друзья даже до середины не дойдете, – он хмыкнул и засмеялся. – Чтобы я ударил в ответ, нужно быть ровней, а ты просто жалок. Джеймс Бонд. Ха! Смешно. Нет, вы видели? – обратился он к своим.

Том снова замахнулся, но на этот раз Дэйв успел поймать его кулак. А задира, смеясь, выставил лицо, ожидая нового удара. Тома трясло.

– Трой, прекрати. Это низко. Хватит, – сказала девушка, оказавшаяся рядом с ним. Она явно скучала и, посмотрев на часы, добавила, что скоро этот «праздничек» закончится и можно будет возвращаться.

– Да, думаю, на сегодня хватит детских забав. Пошли, Кира.

К месту драмы подошел парень, который две минуты назад разговаривал с Эммой. По взгляду было видно, что ему неудобно и он извиняется за своих. Он взял Троя под руку и, что-то тихо объясняя, увел его в сторону. В этот момент к нам вернулась Эмма и уставилась на нас, не понимая, что произошло.

Дэйв насилу оттащил нашего героя подальше от эпицентра, а я принесла воды. Том сидел на стуле, а Пэм и Эмма пытались его успокоить.

– Да нет! Дэйв видел, он специально это сделал. И офигенный костюм изгваздал, индюк.

И меня словно переключило. Я прекрасно понимала Тома. Я собралась, выдохнула и присела на корточки перед Томом.

– Я буду участвовать в играх, – твердо произнесла я.

Том посмотрел на меня в упор, затем неторопливо встал и с непроницаемым выражением лица сказал:

– Я бы поцеловал тебя, но обстановка не та, – Том медленно расплылся в улыбке, будто только что ничего не произошло и, подхватив меня за талию, закружил над собой.

Когда мои вопли достигли уха Тома, меня опустили. И тут я заметила, как охрана и два ректора направляются к нам. Трой им что-то объяснял, а те косились в нашу сторону, затем Тимоти похлопал Троя по плечу и пошел назад, а Джеймс Клейн подошел к нам.

– Скажите спасибо, что не стали устраивать разбирательств. Трой сказал, что это был дружеский поединок. Сделаю вид, что это так, – ректор говорил тихо, но мы слышали каждое слово.

– Мистер Клейн, все не совсем так, – решила вступиться я.

– Это все, что я хотел сказать, – сказал он жестко. – Мы принимаем гостей. Впервые за долгое время мы сидим за одним столом, – он выдохнул. – Хорошего вечера.

Ректор удалился, а мы молча смотрели ему вслед. Несправедливо это, несправедливо.

– Он прав, я бы мог не продолжать, – сказал Том.

Неожиданно рядом с нами появился студент Лействиджа, который оттаскивал Троя и разговаривал с Эммой. Не дожидаясь новой драки, он сказал:

– Ребят, прошу прощения за Троя. Он никогда не отличался манерами. Будете в Лействидже, проведу вам экскурсию, – и развернулся в обратном направлении, но внезапно остановился. – Я не представился. Крис Теннер. И еще раз извините, ребят.

Эмма делала вид, что не смотрит на Криса, но я была уверена, что ее уши сейчас покруче локаторов службы разведки. Так и хотелось ее потрясти.

Вечер не клеился, и танцевать никому из нас не хотелось. Мы разошлись, а я решила выйти на свежий воздух. Мистер и миссис Норрис прогуливались по парку и, увидев меня, остановились.

– Хочу желание! – мечтательно сказала Роза. – Хочу открыть свою кондитерскую!

Я достала свою волшебную палочку и провела ею по воздуху.

– Будет сделано! – сказала я, уже забыв, что было на празднике.

Сад был расположен рядом с полусферами, но я то и дело проходила мимо, отдавая предпочтение лесным тропинкам.

Тут и там выглядывали разложенные тыквы, а из деревьев торчали ведьмовские метлы. В центре парка стоял домик на курьих ножках. Неподалеку от него находился прозрачный гроб, в котором лежала спящая красавица, а рядом с ней сидели гномы и пили чай. Я крутила головой всю дорогу, и, дойдя до конца, поняла, что мы за всю прогулку не вымолвили ни слова.

В безопасности

Через две недели после праздника Роберт Гейл прислал мне первые главы для номера. Они были чудесны. Там было про то, как все начиналось, про первые шаги в этом бизнесе. А еще я получила снимки. Но несмотря на то, что фотографии были старые, потертые и выцветшие, они все же стали прекрасным дополнением к истории.

Я старалась выстроить планы на выходные так, чтобы все успеть. Меня ждала вторая тренировка в основе, а потом намечалась поездка к Чарльзу Бертону. Владелец типографии позвонил на прошлой неделе и сообщил, что у него для меня есть какое-то предложение. Я вспомнила его секретаря и улыбнулась. После Чарльза мне нужно было заехать к Роберту и попасть на воскресную тренировку по боксу. В конце концов я решила, что, если ужать время на сон, все получится.

Субботняя тренировка навеяла на меня тревожное чувство. Снова наступать на те же грабли не хотелось. Но где-то глубоко внутри мне даже хотелось почувствовать адреналин, ощутить здоровый дух соперничества и заставить этих выскочек опустить свои носы.

Сразу после Хэллоуина я рассказала Оливеру Хейни о том, что собираюсь принять участие в игре. Сначала он обрадовался, но затем вдруг расстроился, пояснив это тем, что, если я сломаю себе что-нибудь на подготовке, не смогу писать. Но в целом Оливер воодушевился, и я не успела договорить, как он направился в деканат. Битый час я подпирала его кабинет, но оно того стоило, потому что мне разрешили! Я могла определиться с темой после возвращения со стажировки.

Теперь обратной дороги нет.

С Харви Грином никаких проблем не возникло. Вместо меня на замену поставили девушку из основы, которая не выказывала особого желания участвовать и на которую Том постоянно жаловался. Харви довольно хмыкнул и дунул в свисток.

Мне было странно стоять рядом с Пэм и Дэйвом. Пэм лучилась уверенностью, а Дэйв заметно нервничал и то и дело поглядывал на свою жену.

После разогрева Харви подготовил нам полосу препятствий. Ради будущей игры нам открыли полигон, где раньше проходили игры. Но на этот раз Харви указывал на наши ошибки и подсказывал, как правильно. Конечно, без криков не обходилось. Как только Харви кричал, все как-то быстрее справлялись с задачей.

Ближе к вечеру я сидела в приемной руководителя и наблюдала за секретарем. Та неизменно курила сигарету и щелкала по клавишам печатной машинки. Рядом с ней нагревался кофейник. Я была почти уверена, что этот кофе для нее и подруги, которая вот-вот зайдет.

Сейчас почти никто не печатает на таких машинках, я наблюдала за ее сноровистостью и подскочила от звонка по внутренней линии. Меня пригласили внутрь.

Но когда я вошла в кабинет, тут же захотела развернуться. Помимо Чарльза в кабинете сидел Дэн Уилмор. Они неторопливо вели беседу, и, когда я открыла дверь, одновременно на меня обернулись.

Чарльз пригласил меня сесть напротив Уилмора. Я бы нашла массу отговорок, но в Чарльзе чувствовался аристократизм, он вызывал уважение, и потому я медленно приземлилась в кресло.

Появилась секретарь. Сноровисто поставив две чашечки кофе мужчинам, она вопросительно оглянулась на меня. Я взглядом ответила, что мне ничего не нужно, и дама скрылась за дверью.

– Мисс Лэнг, – начал Чарльз, а Дэн выразительно посмотрел на мой безымянный палец, отчего я машинально сцепила пальцы, – скажу честно: моя типография не сможет с вами сотрудничать, но поскольку я обещал помощь, прошу знакомиться, Дэн Уилмор, сын моего старого друга. Через год он станет полноправным владельцем типографии. Я решил вас познакомить очно, – Чарльз повернулся к Дэну. – Насколько я понимаю, вы заинтересовались возможным сотрудничеством.

– Да, Чарльз, – мне резануло слух от фамильярности, – очень хочу послушать, что предложит милая девушка.

То есть, получается, Чарльз обратился за помощью к отцу этого извращенца, а Дэн делает вид, что со мной не знаком. Он продолжал на меня смотреть, словно мои глаза находились где угодно, только не на лице. Я покосилась на мистера Бертона. Тот встал и направился за сигарой. Я хаотично соображала, что можно придумать и как выкрутиться из ситуации.

– Мисс Лэнг? – Чарльз обратился ко мне через плечо. Мое молчание затягивалось.

– Мистер Бертон, прошу меня простить, но не могли бы вы одолжить мне кусочек бумаги и ручку?

В глазах Чарльза Бертона блеснуло удивление, а я продолжала смотреть на него прямо и уверенно. Мое поведение по отношению к Дэну Уилмору выглядело верхом неприличия, но я нутром чувствовала, что никакого сотрудничества у нас не будет. Дэн же был поглощен декольте. Возможно, он и не расслышал бы моих слов.

Когда передо мной положили лист и ручку, не делая паузы, я нацарапала несколько фраз. И вдруг представила, что мне пять лет и Чарльз пригласил свою внучку порисовать, потому что родители сегодня заняты. И вот я сижу тут, во время переговоров взрослых, и радуюсь цветным карандашам в моих руках.

Я свернула листочек и положила его в сумку. А когда подняла голову, увидела две пары глаз, с интересом наблюдающих, что я сделаю дальше.

– Приятно познакомиться, мистер Уилмор. Вы знаете, я хочу быть честной. Мне приятно ваше участие. И прямо скажем, мне не к кому обратиться за помощью. Не сочтите за дерзость, но с последней встречи я поняла, что нашему журналу нужно перейти на электронную подписку. К тому же я немного понимаю в этом бизнесе и осознаю, что наша сделка заставит вторую сторону работать в убыток. Возможно, в следующем месяце тираж станет меньше, а становиться обузой я не хочу. Спасибо за время и проделанный путь на другой конец города. Насколько я понимаю, вам пришлось ехать с востока, так что примите мои искренние извинения за доставленные неудобства.

Чарльз и Дэн словно приклеились к своим креслам. Дым сигары снова заполнил пространство, но я так нервничала, что не могла разобрать аромат. Я видела, что мистер Бертон собирался мне что-то сказать, но молчал. А на лице Дэна проступили красные пятна.

Я встала из-за стола и, спешно попрощавшись, вышла из кабинета. Закрыв за собой дверь, я достала из сумочки клочок бумаги и посмотрела на секретаря как герой боевика, который чует скорую смерть: сейчас вот-вот прозвучит команда «Мотор!», и я перед решающим поединком скажу последние слова бравому напарнику.

– Что-то случилось? – спросила секретарь, вставая с места.

– Простите, у меня нет времени, а вы мне понравились. Не спрашивайте, – я протянула ей листок. – Я даже имени вашего не знаю, но с удовольствием бы выпила с вами чашечку кофе и посмотрела, как вы курите папиросу, хотя я не курю вообще-то. О чем я? А, да! Милая женщина, в кабинете с вашим боссом сидит мужчина, я его боюсь и прошу вас, ради всего святого, передать записку мистеру Бертону, как только он уйдет. Не раньше.

Я смотрела на секретаря в ожидании. Мое сердце скакало галопом, во рту пересохло. С минуту на минуту Дэн выйдет из кабинета, потеряв для себя интерес в общении с Чарльзом, и внезапно послышались шаги.

Собеседница смотрела на меня с испугом и недовольством оттого, что благостная тишина за ее столом варварски нарушилась. Она переводила взгляд то на меня, то на листок, и я поняла, что ей любопытно. Еще секунду колеблясь, она встала из-за стола и, серьезно кивнув, взяла клочок бумаги. Было в этом кивке что-то киношное, и если бы не страх, я бы даже посмеялась.

Чарльз Бертон и Дэн Уилмор были у двери кабинета.

Одними губами я сказала спасибо и на носочках побежала на выход. Из-за ударов сердца я почти перестала слышать, что творится позади меня. Я бежала что есть силы, но через сотню метров, на повороте оступилась и подвернула ногу. Конечно, это должно было произойти именно сейчас.

Я скакала на одной ноге и вскоре расслышала быстрые шаги. Зазвонил телефон. Это был Джеймс, пришлось сбросить вызов. Шаги на мгновение затихли, а потом послышались снова. Джеймс прорывался, но я снова сбросила. Я пыталась залезть в приложение, чтобы вызвать такси, но руки так сильно тряслись, что вместо приложения я набрала Джеймса и снова нажала кнопку отбоя.

Чертово здание. Я бежала сломя голову, но вскоре поняла, что заблудилась. Шаги были совсем близко. Осмотревшись, я нашла в коридоре небольшой проем и юркнула в темноту. Кромешная тьма. Я шла на ощупь, убрав телефон в сумку, предварительно поставив его на беззвучный (не знаю, кстати, как я это сделала, видимо, на автомате).

Я пробиралась вглубь и только сейчас заметила, что у меня громкие шаги. Значит, помещение пологое. Пошарив руками по воздуху, я наткнулась на какую-то шершавую доску.

И тут я услышала шум. Здесь был кто-то еще. Я старалась ощупать доску, не издавая звуков, и она оказалась ящиком. Осмелев, я продолжила шарить руками, пока не нашла небольшой проем и не прошмыгнула туда, не издав ни звука. Сев на корточки, я старалась напрячь зрение и успокоить дыхание.

Незнакомец включил фонарик и стал изучать пространство. Луч света был под углом и до меня не доходил. Я вжалась в груду ящиков и пыталась понять, что меня окружает. По всей видимости, это был склад, одни деревянные ящики.

Человек тронулся с места и пошел почти прямо на меня. Я была уверена, что это Дэн, но он молчал, только фонарик бегал от одного ящика к другому.

Нужно что-то придумать. Срочно! В голову, как назло, ничего не приходило. Но чудо! За дверью склада послышался шорох, а затем кто-то вошел внутрь и включился свет.

Это был огромный склад. Оказывается, я дошла только до середины. Дэн стоял в трех метрах от меня. Ему потребовалось бы всего минута, чтобы меня найти.

Внутрь зашли сотрудники типографии. Они стали допытываться у Дэна Уилмора, что он здесь забыл. Но этот хитрый жук ответил, что заблудился. И после короткого молчания его проводили наружу. Дверь заперли.

Послышались отдаляющиеся шаги. Я дышала ртом и, выровняв дыхание, встала на ноги. Я почувствовала, что мои конечности затекли и мышцы покалывает маленькими иголочками.

Как только мышечная боль прошла, я направилась к двери. Похоже, снаружи никого не было, и я постучалась. Тишина. Видимо, эта часть здания была на отшибе и сюда заходили на разгрузку и загрузку. Это значит, что до утра я вряд ли кого-нибудь дождусь. Прислонившись к стене, я сползла вниз.

Точно! Ноги. Я выпрямила их и смотрела в сплошную темноту. Одиночество в кромешной тьме казалось мне предпочтительнее, чем перспектива быть обнаруженной этим извращенцем. Вспомнив, что у меня есть сумка, и порывшись в ней, я достала мобильный.

Что по закону хоррора происходит в такие моменты? Правильно – батарея садится. Оставалось несколько процентов. От Джеймса было одиннадцать пропущенных. И тут я вспомнила вечер Хэллоуина и его взгляд на нашу компанию. Обида заняла во мне больше места, чем желание спастись, поэтому я не стала ему перезванивать. К тому же зарядка была мне еще нужна.

Я включила фонарь и стала бродить по складу. К сожалению, запасного выхода не было. А на втором этаже была лишь наглухо запертая дверь.

Сколько я ни стучала, мне никто не ответил. И ничего не оставалось, как сесть и ждать, когда сюда кто-нибудь зайдет. Через какое-то время я повторила попытку, но мне ответило лишь гулкое эхо.

Сколько времени я здесь нахожусь? Судя по часам – минут сорок. Экран телефона погас. Чтобы не потеряться во времени, я считала секунды и загибала пальцы, когда доходила до минуты.

Внезапно снаружи послышался звук, похожий на шаги. Я забарабанила по двери и крикнула. Шаги стали частыми, потом что-то громыхнуло и с металлическим звоном ударилось об пол, это была связка ключей. А затем в замочную скважину просунулся ключ. Щелчок – и свобода! Только… Только передо мной стоял не рабочий…

Дэн облизнул губы и сделал шаг в мою сторону. Такого мерзкого ощущения я еще не испытывала.

– Люблю поиграть, – сказал он вкрадчивым голосом, и я почувствовала вонь из его рта.

Мне нужно было срочно что-то предпринять… И тут я успокоилась. Спокойствие выросло внутри меня, словно дерево. Выпрямившись, я склонила голову и опустила глаза в пол.

– Ты знаешь, Дэн, я тоже, – ответила я как можно более ровным голосом. – Я люблю прятки, но взрослым это дается не так легко.

Я поправила блузку, и взгляд Дэна тут же переместился в зону декольте. Я шагнула вперед и коснулась его пиджака. Меня замутило, но я старалась держаться и краем глаза заметила, что поблизости никого нет.

– Ты так быстро убежала, что я не сразу тебя нагнал. Но награда будет от того слаще, да, моя девочка?

Я кивнула и замахала ресничками.

– Я не сразу догадался, что ты играешь. И сначала думал, что ты невинная девчонка. Но когда я тебя раскусил, то понял, что ты привлекаешь меня гораздо больше. Хотя бы не нужно тратить время на объяснения, во что играют взрослые.

Пока он выплевывал изо рта эту дурацкую речь, я разглядела слабый просвет в конце коридора.

– Тогда награда ждет, – сказала я приторным голосом и сделала шаг назад.

Его слюни буквально капали на мятую рубашку, но внезапно я увидела в его глазах сомнение. Черт. Я переборщила. Дэн потянулся за ключами, и что-то мне подсказывало, он ими воспользуется, чтобы запереть дверь изнутри.

Я размахнулась и со всей дури ударила ему между ног, а потом сумкой по голове. Дэн упал на колени. Он заорал. Я бежала на свет так быстро, насколько могла. Даже если снова подверну ногу, я не остановлюсь.

– Сука ты драная! Стой!

Ага, конечно. Прям остановилась. Улица находилась совсем близко. Мне пришлось прикрыть глаза от ослепляющего солнечного света и замедлить шаг, чтобы привыкнуть к яркости. Но почти сразу послышались тяжелые, частые шаги, и, едва различая, что находится передо мной, рванула вперед.

– Стой, я сказал!

Он находился в ста метрах от меня, но, не оборачиваясь, я обогнула здание и бежала к центральной парковке. На ней кто-то был, и я крикнула:

– Помогите!

Я почти добежала до машины, как увидела, что незнакомец бежит навстречу.

Это был Джеймс. Но как? Откуда он здесь? Оставалось совсем чуть-чуть.

Упав в его объятия, я заплакала и теперь не могла остановиться.

– Тише-тише, девочка моя.

От этого обращения меня передернуло. Я отпрянула от Джеймса.

– Не называй меня так!

– Постой тут. Ладно? – Джеймс смотрел на меня внимательно, с настороженностью.

Джеймс побежал за угол, откуда только что бежала я. Я положила руки на капот, но мои пальцы плясали, как при игре на пианино. Я выдыхала и вдыхала воздух и постоянно оборачивалась. Кроме меня, здесь никого не было, но я уже не верила в это и, присев на корточки, посмотрела под машинами. Пусто.

Я встала и отряхнула руки. Скоро показался Джеймс, он бежал, один. Оказавшись рядом, он достал из машины бутылку воды и протянул ее мне. Я выпила половину и, вернув бутылку, посмотрела в салон автомобиля. Там лежал букет роз и большой плюшевый медведь.

Мне снова захотелось расплакаться. Джеймс меня обнял, а я уткнулась носом в грудь и вдыхала воздух вместе с его запахом, который меня потихоньку стал успокаивать.

– Пока я не буду доставать тебя вопросами. Как будешь готова, расскажешь, – я кивнула и спросила только, когда мы поедем домой.

Обратно мы ехали молча. Я чувствовала, что Джеймс хочет узнать, что произошло, но ждал, когда смогу говорить, и пути часто бросал в мою сторону взгляд, когда думал, что я не замечаю.

Я смотрела на дорогу. В мыслях снова и снова прокручивались события со склада, и тут подступила тошнота. Как только Джеймс затормозил, я открыла дверь, и меня сразу вывернуло. Джеймс обошел машину и протянул бутылку воды, молча ожидая, когда мне полегчает. Я прополоскала рот и резко вздохнула.

– Так страшно мне не было даже на играх.

– Я видел твой воинственный настрой, – сказал Джеймс очень тихо. – Ты очень храбрая.

Я посмотрела на него и выжала подобие улыбки.

– Я, наверное, то еще зрелище, да?

– Самое красивое!

Мы приехали домой к Джеймсу. Про цветы и медведя я не забыла и потянулась за букетом. Удерживая его двумя руками, я озиралась на медведя, решая задачу, как забрать и его. И тут меня осенило.

– А цветы и медведь, вообще-то, мне или нет?

Джеймс усмехнулся и подошел ко мне, чтобы забрать букет.

– А кто бы еще заставил меня тащиться в детский магазин, чтобы найти самого здорового и милого медведя?

– Действительно, кто?

– Верный ответ только один, – Джеймс уже держал одной рукой букет и наклонился ко мне.

Нежный, ласковый поцелуй. Его парфюм обволакивал, заставляя на несколько мгновений забыть о своем страхе.

– Тогда мишку я сама дотащу, – сказала я, когда поймала баланс и встала на ноги. Поцелуями, наверное, можно лечить, если не боишься потерять равновесие.

Мы поднялись на седьмой этаж. Это была вторая квартира Джеймса, и она находилась ближе к университету. Здесь мне нравилась намного больше. Квартира была двухэтажная, а высокие арочные окна выходили на парк. Джеймс еще в прошлый раз упомянул о том, что такая площадь для него слишком большая, поэтому обжита только малая часть.

Здесь я была единожды. Комнат здесь было столько, что нужна была отдельная карта. Конечно, этот факт меня не остановил, и я решила осмотреть незанятую территорию, но, кроме хлама, ничего интересного не нашла. После того, как я чуть не расшибла лоб о какой-то ящик, я дала себе обещание больше не совать нос без спросу.

Я положила мишку на тахту и посмотрела в зеркало. На меня смотрела девушка, полная испуга. Никогда не видела на своем лице серый цвет.

Джеймс гремел посудой на кухне и вернулся с поднятыми руками, словно сдается полиции. Оказалось, на кухне было шаром покати, из съестного только замороженные овощи и сыр, плюс пара бутылок вина.

– Предлагаю не экспериментировать и пойти проверенным путем: служба доставки творит чудеса! – сказал Джеймс, поймав меня в кольцо своих рук. – Дай мне минуту.

Джеймс чмокнул меня в макушку и скрылся в коридоре, на ходу набирая номер местного ресторана, и, похоже, заказал все блюда. Я оценивающе посмотрела на живот, прикидывая, сколько в меня влезет. Странно, но голода я не испытывала, хотя ела в последний раз только утром.

Джеймс включил подсветку, и в гостиной зажегся мягкий свет, убаюкивая своим теплом. Свернувшись калачиком на диване, я наблюдала за Джеймсом из своего укрытия. Договорив по телефону, Джеймс вышел, а через минуту появился с бутылкой вина и двумя бокалами.

– Мистер Клейн, прошу заметить, у меня завтра тренировка.

– И что мне делать с этими упертыми студентами? – спросил Джеймс, смотря на потолок, делая вид, что действительно не понимает.

– Обнять.

Джеймс сел на диван, я положила голову на его колени и медленно проваливалась в гипнотическое состояние, ощущая невесомые прикосновения к волосам.

За окном спускались сумерки, а меня уже тянуло в сон. Я резко села и протерла глаза, а Джеймс откупорил бутылку вина, налил в бокалы бархатную жидкость и заверил, что один бокал вреда не принесет. Терпкий аромат коснулся моего носа, и я поднесла бокал поближе. Я хотела сделать глоток, но вовремя вспомнила, что не одна, и посмотрела на Джеймса.

– Как ты узнал, где я?

Джеймс провел рукой по брюкам и встал с дивана. Он подошел к окну и, всматриваясь вдаль, сказал:

– В современном мире почти все возможно, и малая часть возможностей состоит в том, что абонента можно отследить по GPS.

Вау! Вот это да.

Джеймс обернулся и, подойдя, сел передо мной на колени.

– Я почувствовал, что ты в беде и тебя нужно спасать, – он задумался. – Звучит приторно, но это так.

Я провела ладонью по его щеке, и как только пальцы коснулись губ, меня поймали в плен. Я изучала Джеймса. Несколько морщин пролегли вдоль лба и переносицы, подбородок заострился, а длинные ресницы и пронзительные глаза приковывали взгляд. Джеймс стал красивее с нашей первой встречи.

Я посмотрела в окно, туда, где только что стоял Джеймс, и начала рассказывать. Когда я дошла до момента на складе, мне пришлось сделать несколько глотков вина. Я призналась, что обиделась на Джеймса и поэтому не ответила на звонок.

Джеймс слушал внимательно, не проронив ни слова и не убирая руки, позволяя чувствовать себя защищенной.

– … когда он открыл дверь, я испугалась. Телефон сел, и я не знала, сколько времени нахожусь взаперти. Я не помню, сколько раз звала на помощь и стучалась в дверь. Потом… потом послышались шаги, и дверь открылась, – я выпила еще вина и перевела взгляд на Джеймса. – Он все это время ждал! Ждал, когда жертва устанет! А как только услышит шаги, она подумает, что это помощь!

Джеймс смахнул мою слезу и обнял.

– Он пытался со мной сделать это, – я вздрогнула, и слезы непроизвольно полились с новой силой. – Я ударила его и побежала. Джеймс, я не знала, когда это все закончится! Я думала, что не добегу!

– Тише, моя хорошая, тише. Я рядом, слышишь? Сейчас ты здесь, в безопасности. Эй! Маленькая, посмотри на меня, – его лицо расплывалось. – Я не дам тебя в обиду. Все будет хорошо, я тебе обещаю.

– Правда?

– Конечно, – Джеймс чмокнул меня в нос, стирая слезы рукой.

В дверь позвонили. Джеймс встретил курьера, а через пару минут вернулся с умопомрачительным ужином. По тому, какой доносился запах, я поняла, что попробую осилить все по максимуму.

Когда с едой было покончено, меня сморило, и я уснула на диване. Во сне я почувствовала, что попала в мягкий кокон. Я не стала просыпаться, но поняла, что Джеймс меня обнимает.

Очнулась уже в машине, и странно, но я не почувствовала перемещения. Судя по чернильной темноте, за окном была глубокая ночь. Джеймс остановился на светофоре, и спустя секунду я услышала разговор по телефону.

– Нет, Алекс, у тебя сутки на то, чтобы его найти. А я не вижу проблем! Найди, – Джеймс замолчал, из трубки доносился голос собеседника, но я не разобрала ни слова. – Вечером жду новости.

Джеймс отключился. Никогда прежде я не слышала такого загробного, безапелляционного тона. С момента нашей встречи я только до меня доносились только слухи про грозного декана, но ни разу не приходилось столкнуться с этим лично.

Я прочистила горло и села, оглядываясь по сторонам. Мы почти подъехали к университету.

– Прости, что разбудил. Я не хотел.

Я еще не проснулась и была нема как рыба. Закралось подозрение, что телефонный разговор был как-то связан с Дэном Уилмором. Спросив себя, я поняла, что мне его не жаль. Нет. Если я все правильно поняла, Дэн получит по заслугам.

Джеймс впервые проводил меня до общежития. Это было необычно, но сейчас все студенты спали. Рассвет наступит не раньше чем через час.

Мы простились, Джеймс умчался по делам, а я вернулась в постель. И только перед тем, как лечь, поставила телефон на зарядку.