Kitabı oxu: «Базисный дефект. Терапевтические аспекты регрессии»

Michael Balint

THE BASIC FAULT

Therapeutic Aspects of Regression

Научная редакция: А. М. Боковикова

© Перевод на русский язык – Когито-Центр, 2019

Предисловие

Проблемы, которые рассматриваются в этой книге, занимали меня на протяжении последних десяти лет. Несколько раз за эти годы я записывал и публиковал то, что считал достаточно созревшим. В хронологическом порядке это были следующие работы: «Три области психики» (1957), «Первичный нарциссизм и первичная любовь» (1960), «Регрессировавший пациент и его аналитик» (1960), а также «Доброкачественные и злокачественные формы регрессии» (1965).

Я изменил структуру всех этих независимых друг от друга работ и частично переписал их для того, чтобы включить в эту книгу. Самым большим изменениям подверглась работа «Регрессировавший пациент и его аналитик». Она была в значительной степени расширена, первая половина ее стала частью III этой книги, а вторая часть составила ядро части V.

Хочу выразить признательность редакторам International Journal of Psycho-Analysis, Psychoanalytic Quarterly, Psychiatry: Journal for the Study of Interpersonal Processes, а также редакторам издательства Grune & Stratton (Нью-Йорк) за ту любезность, с которой они позволили мне использовать материал, опубликованный ими ранее.

Как и при написании других книг, я многим обязан своей жене, без помощи которой создание этой книги заняло бы гораздо больше времени. Несколько раз, когда я безнадежно увязал в своих собственных идеях, именно благодаря нашим с ней обсуждениям я выбирался из трясины и продолжал свою работу.

Я благодарен моему другу и коллеге доктору Мэри Хэйр, мисс Энн Хатчинсон, заведующей нашей библиотекой в Институте психоанализа, за корректуру гранок и за ценные комментарии, а также мисс Хатчинсон за помощь в работе.

Апрель 1967 г.

Микаэл Балинт

Часть I
Три области психики

Глава 1. Терапевтические процессы и их локализация

Первая часть этой книги в основном состоит из достаточно независимых глав, посвященных отдельным частным вопросам. Хотя это может несколько затруднить чтение, тем не менее я решил остановиться на такой структуре, поскольку хотел бы сначала прояснить некоторые установившиеся взгляды и мнения относительно вполне достоверных клинических данных и только потом приступить к рассмотрению последующих тем.

Давайте договоримся перед тем, как отправиться в путь, что все мы, – и читатели, и автор – являемся достаточно компетентными и опытными аналитиками, не делающими элементарных ошибок. Это означает, что все мы способны давать достаточно корректные интерпретации в весьма подходящий для этого момент, а также по мере возможности прорабатывать материал, переноса и реальной жизни наших пациентов на генитальном и нескольких догенитальных уровнях.

Договорившись об этом, мы могли бы, наверное, согласиться с тем, что иногда нашими vis-a-vis бывают трудные пациенты, которые вызывают у нас сомнения и замешательство; мы не станем также отрицать и то, что, согласно слухам, циркулирующим в каждом отделении нашей Международной ассоциации, даже самые опытные и самые искусные аналитики среди нас порою сталкиваются с неудачами.

Почему так происходит, как мы можем объяснить этот неприятный факт? В целом причины наших трудностей и неудач могут быть разнесены по трем рубрикам. Это может быть связано: (а) с неадекватностью нашей техники, (б) с особенностями личности пациента и его заболевания и (в) с «нестыковкой» между нашими адекватными в других обстоятельствах техническими приемами и симптомами конкретного случая, при других условиях поддающимися лечению.

Первый вопрос, который мне хотелось бы обсудить, звучит так: почему одних пациентов лечить гораздо труднее, чем других, или почему в одних случаях аналитик и его пациент получают от анализа большую отдачу, чем в других? Чтобы разобраться в этом вопросе, сформулируем его иначе: какова природа терапевтических процессов, в какой области психики они разворачиваются, что именно в этих процессах служит источником тех трудностей, с которыми мы, аналитики, сталкиваемся?

Несмотря на то, что эта проблема занимает нас уже более шестидесяти лет, все еще остается без ответа основной вопрос определения структурных составляющих психического аппарата и степени их доступности для психоанализа. Используя нашу терминологию, можно было бы так сформулировать этот вопрос: в каких именно областях психики протекают терапевтические процессы? Несмотря на то, что эти две формулировки не совсем идентичны, они тем не менее имеют много общего.

Общепринято, что терапия должна оказывать – и, по сути, оказывает – влияние на Супер-Эго. У нас даже есть представления о том, что происходит в этой части психики, мы знаем о терапевтических процессах, протекающих в этой области, и о происходящих там изменениях. Например, нам известно, что Супер-Эго в основном состоит из интроектов, важнейшими источниками которых являются возбуждающие, но никогда не приносящие полного удовлетворения сексуальные объекты младенчества, детства и пубертатного периода. Можно было бы сказать, что Супер-Эго в известном смысле представляет собой сумму психических шрамов, оставленных этими объектами. С другой стороны, во взрослой жизни Супер-Эго может быть преобразовано через приобретение новых интроектов – убедительным примером такого изменения является психоаналитическое лечение, во время которого пациент частично или полностью интроецирует психоаналитика. Здесь я хотел бы провести грань между интроекцией и другим процессом, более важным для образования Супер-Эго – идентификацией, которую можно рассматривать как следующий за интроекцией шаг. Индивид не просто вбирает в себя возбуждающий и фрустрирующий сексуальный объект, но с определенного момента воспринимает его как неотъемлемую часть самого себя. Часто идентификация предваряется идеализацией или непосредственно связана с ней, однако высокая степень идеализации может послужить серьезным препятствием для идентификации с интроецированным объектом. Все это достаточно хорошо известно, однако вряд ли нам что-то известно о процессах, ведущих к аннулированию интроекции, идеализации или идентификации.

Итак, мы располагаем некоторыми представлениями о процессах, приводящих к образованию новых интроектов и идентификаций, но нам, кажется, ничего неизвестно о том, как можно избавиться от существующих уже интроекций и идентификаций. Это вызывает сожаление, потому что для эффективности нашего метода было бы крайне важно знать, как помочь пациенту избавиться от некоторых частей его Супер-Эго.

Далее, большинство психоаналитиков согласны с тем, что аналитическая терапия должна стремиться к тому, чтобы Эго стало сильнее, хотя наши представления об истинной природе такого усиления и техники, позволяющие этого достичь, до сих пор остаются довольно неопределенными. Наши знания об этом аспекте терапии могут быть суммированы следующим образом. В процессе терапии должна быть усилена та часть Эго, которая находится в ближайшем контакте с Ид, то есть та часть, которая может наслаждаться удовлетворением влечений, выдерживать значительное увеличение напряжений, способна к проявлению заботы и внимания, может принимать и переносить неудовлетворенные желания и ненависть, которая может исполнять функцию проверки реальности – как внутренней, так и внешней – и старается учитывать ее требования. Вместе с тем нет никакой необходимости в укреплении той части Эго, которая не может и не смеет испытывать удовольствие от сильного чувства удовлетворения влечения, которая должна защищать себя от любого увеличения эмоционального напряжения посредством отрицания, торможения, через обращение в противоположность или создание реактивных образований – то есть той части Эго, которая приспосабливается к внешней реальности и к требованиям Супер-Эго за счет внутренней реальности. Наоборот, доминирование этой части Эго в жизни пациента должно быть ослаблено в результате терапии.

Вопрос, являются ли двумя более или менее независимыми процессами укрепление Эго и ранее обсуждавшаяся трансформация Супер-Эго или это два аспекта одного процесса, не был ни четко сформулирован, ни должным образом проработан. Наиболее часто используемая формула гласит, что Эго, следуя директивам Супер-Эго, должно играть роль посредника между внешней реальностью и Ид. Все еще остается открытым вопрос, обладает ли сам по себе этот посредник способностью оказывать влияние на установившийся баланс и какие именно терапевтические процессы могут воздействовать на эту способность.

Еще большая неопределенность царит в наших представлениях о возможных способах влияния на Ид. Едва ли у нас есть какие-либо представления о том, возможно ли такое вообще, а если возможно, то каким именно образом этого можно было бы достичь. Те аналитики, которые признают существование первичного влечения к смерти, а также первичного садизма, первичного нарциссизма и деструктивности, вынуждены согласиться с тем, что Ид может быть подвергнуто изменениям при помощи нашей терапии. Еще Фрейд в работе «Конечный и бесконечный анализ» (1937) назвал один из аспектов этого вероятного преобразования «приручением влечений». Для особого случая первичного садизма это означает, что интенсивность деструктивных импульсов – иногда называемых деструдо – должна быть снижена во время и посредством аналитического лечения или воспитана через изменения в самих их истоках, то есть в Ид либо через слияние этих импульсов с большим количеством либидо. Так как теоретические понятия «слияние» и «расслоение» не имеют четкого определения, то почти невозможно соотнести их с достаточной степенью надежности ни с Ид, ни с Эго. Кроме того, не говоря уже о том, что эти термины выбраны неудачно, мы так и не смогли составить какого-либо представления о тех механизмах и процессах, которые они определяют. Наверное, единственное, что можно здесь утверждать, так это то, что расслоение и фрустрация, по-видимому, довольно тесно связаны между собой. Однако остается не совсем ясным, справедливо ли то же самое и для чрезвычайно важных с точки зрения техники, дополняющих друг друга понятий слияния и удовлетворения.

При таком положении дел нет ничего удивительного в том, что никто не смог предложить надежные методы воздействия на эти процессы. Если все же анализ и может воздействовать на слияние и расслоение, то с определенностью можно сказать, что такое влияние осуществляется при переносе, то есть, по существу, через объектные отношения. Вместе с тем из этого следует, что процессы, инициируемые в аналитической ситуации, по-видимому, являются настолько мощными и интенсивными, что они в состоянии достичь глубинных слоев психики и произвести там фундаментальные преобразования. Действие механизмов этого процесса – как это происходит, каковы характеристики и какова интенсивность тех объектных отношений, которые, возможно, способствуют решению этой задачи – не нашло должного отражения в нашей литературе.

Так мы приближаемся к ответу на вопрос, с которого начали наши рассуждения: отчего даже у самых опытных из нас есть трудные пациенты и случайные неудачи? Несмотря на то, что мы располагаем некоторыми теоретическими представлениями о процессах, протекающих в психике в условиях психоаналитической терапии, все еще не найдены очевидные, достаточно надежные связи между нашими теоретическими представлениями и техническими методами. Другими словами, наши теоретические представления о терапевтических процессах и их локализации все еще не позволяют нам четко определить пригодность или неуместность тех или иных технических методов в какой-либо конкретной ситуации. В этом заключается raison d’être¹ сосуществования в психоанализе различных школ, каждая из которых пользуется своим собственным методом, значительно отличающимся от методов других школ, притом, что все школы разделяют одни и те же базисные идеи относительно структуры психики. Важно отметить, что аналитики разных школ, все без исключения, имеют свои успехи, свои трудные случаи и свою изрядную долю неудач. Велика вероятность того, что случаи, в которых адепты разных школ добиваются успеха или терпят неудачу, весьма отличаются друг от друга. Более того, различия в методах могут влиять на тип успеха или неудачи. Именно поэтому беспристрастное, но критическое исследование в этой области могло бы внести существенную ясность в нашу теорию и практику. К сожалению, независимого исследования такого рода не было проведено. История попытки статистического исследования, предпринятой Американской психоаналитической ассоциацией – очень деликатной, даже чрезвычайно деликатной попытки, от которой пришлось отказаться, – наглядно продемонстрировала тот уровень тревоги и сопротивления, который вызывают такие исследования.

Глава 2. Интерпретация и проработка

Как я уже попытался донести до читателя, топический подход, по-видимому, не очень-то способствует продвижению в решении наших теоретических трудностей, и, конечно же, не предлагает нам надежных критериев для оценки корректности конкретного терапевтического шага, предпринятого в данных обстоятельствах, хотя этого и можно было бы ожидать. Мы не должны забывать, что последний пересмотр нашей теории психических структур и топологии был предпринят Фрейдом в начале 1920-х годов, более сорока лет назад. С тех пор не было предложено новой равноценной теории психического аппарата (впрочем, Фэйберн, Гартманн и Винникотт были созданы новые концепции Эго-психологии). Однако наш технический потенциал и наше реальное мастерство за минувшие сорок лет, бесспорно, существенно возросли. Вместе с тем увеличилось и количество наших технических проблем. Я привел обзор новых течений в моем докладе на конгрессе в Цюрихе (1949), основное содержание которого заключалось в попытке обоснования идеи взаимообусловленности техники и теоретических концепций Фрейда.

Фрейд в своих знаменитых монографиях «Я и Оно» (1923) и «Торможение, симптом и страх» (1926) отмечает, что он положил в основу своего метода и теории опыт клинической работы как с обсессивными пациентами, так и с пациентами, страдающими меланхолией, поскольку – я привожу его собственные слова – психические процессы и конфликты этих пациентов в значительной степени «интернализованы». Это означает, что исходные конфликты, защитные механизмы, а также процессы совладания с конфликтами стали для этих пациентов – и, по существу, остаются – внутренними событиями. И наоборот, у этих пациентов катексис внешних событий довольно слаб. Таким образом, в первом приближении можно принять, что все важные события, происходящие с такими пациентами и связанные с их патологией или терапией, почти исключительно относятся к их внутреннему миру. Именно такое положение вещей и позволило Фрейду описать изменения, происходящие в процессе терапии, в более или менее простой форме. Тогда при условии, что психоаналитики придерживаются некой «разумной» аналитической техники, изменения в констелляциях внешних событий и объектов, характерные для разных аналитиков, будут иметь ничтожно малое значение в силу того, что катексис внешних событий и объектов довольно слаб. Забывая о том, что все это верно только в рамках определенного случая и только в качестве первого приближения, некоторые аналитики пришли к идее «правильной техники», то есть техники, которая хороша для всех пациентов и для всех аналитиков независимо от их индивидуальных качеств. Если я верно представляю себе положение вещей, то «правильная техника» – это химера из ночного кошмара, фантастическая компиляция несовместимых фрагментов реальности.

Для того чтобы выдерживать и сохранять напряжения, которые вызывает интернализация, в качестве необходимого условия требуется достаточно хорошая структура Эго, при этом оно не должно разрушаться и не должно прибегать к защитам (что можно было бы назвать экстернализацией) типа отыгрывания, проекции, замешательства, отрицания, деперсонализации. Известная аналогия, использованная Фрейдом применительно к пациентам, которые могут совладать с интернализацией, является точным определением того, что происходит во время аналитического лечения. Большую часть времени аналитик, по существу, играет роль «хорошо отполированного зеркала», он просто отражает то, что сообщает ему пациент. Более того, как видно из всех описанных Фрейдом случаев, материал, предоставляемый аналитику во время аналитической работы такого рода, в основном представлен в виде слов; отсюда следует, что и при отражении такого материала используются именно слова. В этом процессе продукции и отражения материала обе стороны – пациент и аналитик – примерно одинаково понимают то, что ими произносится. Конечно, аналитик сталкивается и с сопротивлением, которое порой обладает высокой интенсивностью, однако всегда можно найти опору в надежном и разумном Эго, способном принять вербальную продукцию и позволить словам оказать свое воздействие. То есть Эго может справиться с тем, что Фрейд называл «проработкой».

Так мы подходим ко второму ответу на поставленный перед нами вопрос. Приведенное здесь описание аналитической техники прежде всего подразумевает, что для пациента и аналитика интерпретации являются именно интерпретациями, а не чем-то иным. Может сложиться впечатление, что здесь утверждается очевидное, но позже, я надеюсь, необходимость такого акцентирования станет ясна.

Психоаналитическая психотерапия даже в классическом варианте «хорошо отполированного зеркала», по существу, представляет собой объектные отношения. Все, что в ходе терапии приводит к изменениям в психике пациента, инициируется событиями в сфере отношений между двумя персонами, – между двумя людьми, а не внутри одного из них. Этот фундаментальный факт мог отрицаться только до тех пор, пока в фокус внимания исследования попадали главным образом те пациенты, которые по большей части использовали интернализацию, то есть пациенты, обладающие достаточно сильной структурой Эго.

Такие пациенты могут «принять» то, что им предлагает аналитик, и то, что они переживают в аналитической ситуации. Они также могут экспериментировать со своим новым опытом. Их Эго достаточно сильно для того, чтобы справиться – по крайней мере на какое-то время – с возникающими напряжениями. Напряжения и дискомфорт, связанные с интерпретациями, могут быть порой довольно сильными, но все же эти пациенты в состоянии справиться с ними. По крайней мере, именно такую картину воспроизводят опубликованные случаи из практики Фрейда.

Итак, мы подходим ко второму вероятному источнику трудностей и неудач в анализе. Наша техника создана для пациентов, которые воспринимают интерпретации аналитика именно как интерпретации. Достаточно сильное Эго таких пациентов позволяет им «принять» интерпретации и совершить то, что Фрейд назвал процессом «проработки». Нам известно, что не все пациенты могут справиться с этой задачей. Как раз с такими пациентами мы и испытываем затруднения.

Глава 3. Два уровня аналитической работы

Обычно в психоаналитической литературе для того, чтобы охарактеризовать атмосферу, свойственную уровню, на котором происходит классическая терапевтическая работа, используют термины «эдипов уровень» и «генитальный уровень», в оппозиции к ним находятся такие определения, как «доэдипов», «догенитальный», «довербальный уровень». По моему мнению, эти более поздние термины сами по себе уже несут некую смысловую нагрузку. Я хочу предложить здесь новый ясный и однозначный термин, который, как я надеюсь, освободит нас от некоторых скрытых влияний, однако прежде обратимся к общепринятому значению вышеупомянутых терминов.

Эдипов комплекс был одним из величайших открытий Фрейда, справедливо считавшего его центральным комплексом, лежащим в основе развития всех аспектов сферы человеческого бытия – здоровья и болезней, религии и искусства, цивилизации и закона и т. д. Хотя эдипов комплекс характерен для довольно раннего этапа развития, Фрейд без колебаний прибегал к языку взрослых людей при описании психического опыта ребенка, эмоций и чувств, возникающих на этом этапе. (Я намеренно ухожу от вопроса определения границ этого раннего возраста, так как не хочу касаться проблемы хронологии. Для моих целей достаточно указать на то, что это очень ранний возраст.) На самом деле предположение Фрейда было явной проекцией, дерзкой экстраполяцией. Неявно, без дальнейших обоснований, он принял допущение как о сходстве эмоций, чувств, страстей, страхов, инстинктивных импульсов, состояний удовлетворения и фрустрации у маленьких детей и у взрослых людей, так и об идентичности взаимных отношений между этими элементами у детей и у взрослых. Именно на этих двух посылках основано представление о правомерности использования языка взрослых людей для описания детских переживаний.

Я повторяю, принятие этих посылок было довольно смелым шагом, но впоследствии как наблюдения за нормальными детьми, так и клинический опыт анализа детей, страдающих неврозами, подтвердил корректность этого шага. Наряду с этим необходимо отметить, что накопление данных, подтверждающих правильность этого предположения, начатое еще в описании анализа Маленького Ганса (1909), совпало по времени с последним пересмотром Фрейдом теоретических концепций психического аппарата, который он предпринял в 20-е годы.

Для того чтобы избежать возможного недоразумения, я бы хотел пояснить, что аналитик, работая на эдиповом уровне, конечно же, не игнорирует и не отвергает догенитальный материал. Однако он использует язык взрослых людей для его проработки, то есть поднимает этот материал до эдипова, или вербального уровня. Это является очень важным моментом для нашего метода, поскольку здесь мы сразу же сталкиваемся с такой проблемой: что должен предпринять аналитик, если пациент не понимает или не принимает догенитальный материал, выраженный средствами языка взрослых людей? Что делать, когда нет прямого пути, ведущего пациента от довербального к эдипову уровню?

За время, прошедшее с 20-х годов, наш метод в значительной степени усовершенствовался. У нас есть все основания утверждать, что мы можем лечить пациентов, которые в прежние времена считались неизлечимыми. Несомненно, мы можем лучше – гораздо глубже и с большей достоверностью, чем наши коллеги сорок лет назад – понять обычного пациента. В процессе этого развития мы собрали богатый урожай как клинических наблюдений, так и сбивающих с толку проблем. Все они имеют отношение к тому, что происходит и наблюдается в аналитической ситуации. На первый взгляд, этот материал может быть описан в терминах эдипова конфликта, средствами языка взрослого человека. Однако pari passu² с углублением нашего опыта и совершенствованием наших возможностей наблюдения мы сумели распознать в аналитической ситуации некие коллизии, которые ставят серьезные проблемы для наших теоретических представлений, а также для нашего метода.

Например, мы узнали, что некоторые пациенты испытывают огромные затруднения в «принятии» всего, что увеличивает их внутреннее напряжение. Вместе с тем пациенты другого типа могут «принять» все, что угодно, так как их сокровенная самость, по-видимому, остается по большому счету незатронутой. Пациенты, которые принадлежат к одному из этих двух типов, создают, как я только что отметил, серьезные теоретические и технические трудности, возможно, в силу того, что их отношение к аналитику существенно отличается от того, которое мы обычно ожидаем на эдиповом уровне.

Пациенты, о которых мы только что говорили, представляют собой лишь небольшую выборку из всей совокупности пациентов, которых обычно называют «глубоко нарушенными», «имеющими глубинное расщепление», «тяжелыми шизоидами», «имеющими слишком слабое или незрелое Эго», «в высшей степени нарциссическими» или страдающими от «глубокой нарциссической раны» и т. д. При этом подразумевается, что истоки их расстройства лежат дальше и глубже уровня эдипова конфликта. Используя терминологию часто обсуждаемой теоретической проблемы, мы можем сказать: неважно, достигают ли они эдипова уровня в процессе развития уже больными либо более поздние травматические события обнаруживают несостоятельность защитных механизмов, принадлежащих этому периоду, вынуждая пациентов к регрессии или отклонению за эдипов уровень. В этом контексте, по сути, важным является само признание существования двух различающихся уровней аналитической работы.

Чтобы пояснить, с какими именно проблемами приходится сталкиваться на этом уровне, я хочу сослаться на часто цитируемый пример из совершенно иной области. На наших исследовательских семинарах, посвященных общей медицинской практике (Balint M., 1964), врачи довольно часто докладывали о такой типичной ситуации. В беседе с пациентом они достаточно четко объясняли ему суть его заболевания, а затем, когда реальные итоги их разъяснений сопоставлялись с ожидаемыми, на удивление часто оказывалось, что объяснения были понятны только доктору. Для пациента они ничего не проясняли – часто слова доктора вовсе не воспринимались как разъяснение. Всякий раз после доклада какого-нибудь врача, в котором звучали заверения в том, что он предлагал четкие объяснения, обычно следовал вопрос: «Да, четкие, но для кого?» Это расхождение между намерением и результатом было вызвано тем, что одни и те же слова имеют совершенно разное значение для сочувствующего, но невовлеченного доктора и для его глубоко вовлеченного пациента.

Мы, аналитики, часто оказываемся в похожей ситуации. Мы предлагаем нашим пациентам ясную, немногословную, обоснованную, своевременную интерпретацию, которая – к нашему удивлению, отчаянию, раздражению и разочарованию – нередко либо не оказывает влияния на пациента, либо оказывает совсем не то воздействие, которое предполагалось. Другими словами, наша интерпретация бывает абсолютно непонятной или даже совсем не воспринимается как интерпретация. Обычно аналитик в целях самоуспокоения прибегает к попыткам рационализации возникающего в результате разочарования; при этом возможны три варианта рассуждений. Аналитик может осуждать себя за ошибку, которую он допустил в определении наиболее важной тревоги в данной ситуации – дескать, он пошел по ошибочному пути, интерпретируя то, что имело второстепенное значение. Вслед за этой самокритикой обычно следуют безумные попытки угадать, что же именно в фантазиях пациента встало преградой на пути понимания интерпретации аналитика. Затем аналитик может реанимировать в себе извечную полемику по поводу относительных достоинств или недостатков интерпретаций содержания материала, защиты или переноса, которая может продолжаться бесконечно. И, наконец, он может успокоить себя, уверившись в том, что сопротивление пациента в данный момент было слишком сильным и поэтому ему, видимо, потребуется значительное время для того, чтобы «проработать» его. Эта последняя формула является самой эффективной, поскольку сам Фрейд в свое время прибегал к ней.

К сожалению, эти формулы самоуспокоения и рассуждения здесь неуместны, так как все они принадлежат эдипову уровню, а это значит, что во всех вариантах подразумевается, что пациент воспринимает интерпретацию аналитика именно как интерпретацию, а не как нечто другое. Именно для такой ситуации Фрейд предложил термин «проработка». Очевидно, что проработка возможна только в той степени, в какой пациент способен принять интерпретацию как интерпретацию и позволить ей оказать влияние на свою психику. В отношении «глубоко нарушенных» пациентов это неочевидно. Процесс проработки невозможен, если для пациента интерпретация аналитика не является интерпретацией, то есть фразой, состоящей из слов, обладающих общепринятым значением. Проработка может произойти только в том случае, если слова имеют приблизительно одинаковое значение как для наших пациентов, так и для нас самих.

На эдиповом уровне такой проблемы не существует. Пациент и его аналитик уверенно общаются на одном языке, одни и те же слова имеют для них примерно одинаковое значение. Конечно, пациент может отвергать интерпретацию, может быть раздражен, напуган или задет ею, но в этом случае нет сомнений в том, что это была именно интерпретация.

Третий ответ на вопрос, с которого мы начали, заключается в констатации существования двух разных уровней аналитической работы, и в то же время он ставит нас перед новыми интересными проблемами. Прежде чем перейти к рассмотрению этих проблем, давайте оглянемся на пройденный нами путь из того пункта, где мы сейчас находимся. Мы начали с вывода – или трюизма, – гласящего, что даже наиболее опытные из нас порой имеют дело с трудными или даже очень трудными пациентами. Затем мы поставили перед собой следующие вопросы: что представляют собой терапевтические процессы, в каких областях психики они протекают, что именно в этих процессах является причиной затруднений; и, наконец, последнее, но не менее важное – какими техническими средствами мы можем оказывать на них влияние. Далее мы рассмотрели современные теоретические основания нашего метода и пришли к выводу, что топологический подход не оказался особо эффективным. Двигаясь дальше, мы поняли, что все наши представления о том, что происходит в психике пациента во время терапии, основаны на результатах тщательного исследования – инициированного самим Фрейдом в начале 20-х годов – пациентов, которые могут принять и «понять» интерпретации аналитика как интерпретации и которые способны к «проработке». И, наконец, мы увидели, что есть по крайней мере два уровня аналитической работы, откуда можно сделать вывод, что и терапевтические процессы протекают на двух уровнях. Одним из аспектов различия между ними является степень, в которой язык взрослых людей может быть пригоден для работы на каждом из этих уровней.

Ференци, в частности, в своем последнем докладе на Конгрессе (1932) и в посмертно опубликованных «Заметках и фрагментах» впервые описал это важное отличие, касающееся использования языка, которое может привести к образованию пропасти между пациентом и аналитиком, а также препятствовать прогрессу в терапии. Он назвал это «путаницей языка ребенка [в единственном числе!] и взрослых [во множественном числе!]». С тех пор – хотя обычно без ссылки на его новаторские работы – разными исследователями было предпринято несколько попыток описания вышеупомянутых феноменов.

Вывод, к которому мы пришли в предыдущей главе, является лишь новой формулировкой давно известного, а именно того, что аналитическая работа происходит по крайней мере на двух разных уровнях: один, называемый эдиповым уровнем, более известен и менее проблематичен, тогда как для описания другого используют такие термины, как доэдипов, догенитальный, довербальный уровень.

Я предлагаю сохранить термины «эдипов период», «эдипов конфликт», «эдипов комплекс», так как они отражают самые важные характеристики уровня, к которому принадлежат. Существуют типичные черты, которые позволяют дифференцировать в клинике феномены, относящиеся к этому уровню, и феномены иного уровня. Первое отличие состоит в том, что все принадлежащее к эдиповому уровню – будь то генитальные или догенитальные переживания – происходит в рамках тройственных отношений: всегда кроме субъекта в них участвуют еще как минимум два параллельных объекта. Этими двумя объектами могут быть два индивида (как, например, в эдиповой ситуации) или индивид и объект (что характерно для областей анального и, весьма вероятно, орального эротизма). В случае анального эротизма второй объект представлен испражнениями и их многочисленными дериватами, тогда как в качестве элементов орального эротизма, по крайней мере на поздних стадиях, помимо источника пищи или кормильца, всегда выступает пища в качестве второго объекта. Отношения, возникающие здесь – речь идет об анальной фазе и поздних стадиях оральной фазы, – несмотря на то, что две эти сферы по определению являются догенитальными, благодаря своей структуре, характеризующейся наличием субъекта и по меньшей мере двух параллельных объектов, переходят в эдипову область и поднимаются до эдипова уровня.

Вторая важная особенность эдиповой области состоит в том, что ей всегда присущ конфликт. За исключением некоторых случаев, конфликт вызван амбивалентностью, возникающей из сложных взаимоотношений между индивидом и двумя параллельными объектами. Несмотря на то, что конфликт является неотъемлемым свойством этой ситуации, он может быть разрешен, во всяком случае он может быть в значительной степени урегулирован. Вероятно, лучше всего изучен такой тип конфликта, при котором авторитет – внешний или внутренний – предписывает или запрещает особые формы удовлетворения. Такой конфликт неизбежно приводит к фиксации, которая связывает определенное количество либидо в тщетной борьбе, являющейся источником непрекращающегося состояния напряжения. В этом случае задача аналитического лечения состоит в мобилизации и освобождении этого связанного либидо либо при помощи интерпретации, либо через предоставление пациенту возможности регрессировать при переносе для поиска лучшего решения. Хотя идеальных решений не существует, так как пациент всегда испытывает некоторое напряжение, все же почти всегда есть возможность найти такое решение, которое приведет к существенному снижению интенсивности напряжения.

Третья важная характеристика этого уровня состоит в том, что здесь язык взрослых является адекватным и надежным средством коммуникации; как всем нам хорошо известно, Эдип был взрослым мужчиной. Если когда-либо возникнет необходимость в том, чтобы ввести новый термин для обозначения этого уровня, я предложил бы называть его уровнем конвенционального, общепринятого языка, или языка взрослых.

В науке часто случается так, что неудачный выбор термина либо является причиной недоразумения, либо создает препятствия на пути непредвзятого исследования проблемы. Для того чтобы избежать такой альтернативы, двум уровням психики должны быть присвоены независимые друг от друга наименования. Термин «эдипов» происходит от одной из важных характеристик этого уровня. Полагаю, что другой уровень должен обладать своим собственным именем и не должен называться «до-чего-то-там-еще». Он не должен называться «доэдиповым», так как вполне может сосуществовать одновременно с эдиповым уровнем, насколько об этом позволяет судить наш клинический опыт. Сейчас я хочу оставить открытым вопрос, касающийся возможности функционирования психики только на одном уровне, не выходя при этом на иной уровень. Важно отметить, что другой уровень, несомненно, более прост, более примитивен, чем эдипов уровень. Я предлагаю называть его уровнем базисного дефекта, и я хочу подчеркнуть, что он характеризуется именно как нарушение, а не как ситуация, позиция, конфликт или комплекс. Позже я объясню почему.

Уровню базисного дефекта свойственны следующие основные особенности: (а) все, что происходит на этом уровне, находится исключительно в рамках отношений между двумя персонами – здесь отсутствует третья персона; (б) эти двусторонние отношения обладают особенной природой, абсолютно отличной от хорошо изученных человеческих отношений эдипова уровня; (в) природа действующего на этом уровне динамического фактора отличается от природы конфликта и (г) язык взрослых людей часто оказывается либо бесполезным для описания событий, происходящих на этом уровне, либо приводит к неверному пониманию, так как слова не всегда обладают конвенциональным, общепринятым значением.

Хотя смысл сказанного об особенностях этого уровня прояснится только впоследствии, по ходу дальнейшего изложения, развернутого в следующих главах, уже здесь я могу кое-что сказать о некоторых из них. Прежде всего это касается природы примитивных отношений, которые складываются на этом уровне между двумя персонами. При первом приближении они могут рассматриваться как пример первичных объектных отношений, или первичной любви, описание которой я уже приводил в некоторых работах (Balint M., 1932, 1934, 1937, 1959) и повторю в главе 12 этой книги. Любая третья сторона, вмешивающаяся в эти отношения, всякий раз предстает как тяжкое бремя или вызывает невыносимое напряжение. Замечательное отличие между состояниями удовлетворения и фрустрации составляет еще одну важную характеристику этих отношений. Если удовлетворение – «приспособление», соответствие между объектом и субъектом – приносит с собой состояние тихого, спокойного благополучия, которое можно заметить только с большим трудом, – до такой степени оно естественно и поэтому с трудом поддается наблюдению – то фрустрация – недостаток «приспособления» объекта – вызывает шумную и резкую реакцию (см. также главу 16).

Позже, в главе 4, я вернусь к обсуждению природы динамического фактора, который действует на уровне базисного дефекта. Однако здесь я хотел бы отметить любопытную неопределенность языка, свойственную данному уровню. Это объясняется тем, что каждое слово, когда им пользуются взрослые люди, окружено кластером ассоциаций. На уровне базисного дефекта практически каждый элемент этого кластера может в равной степени претендовать на право владения всем словом. Отмеченная особенность языка не ограничена рамками базисного дефекта, это видно из того, как трудно, практически невозможно, найти точное значение слова, особенно в нашей науке психологии. Чтобы получить-таки точное определение, необходимо очистить слово от всех лишних или нежелательных ассоциаций. Опыт показывает, что это удается очень редко, так как люди упорно считают (даже настаивают), что слова обычно имеют другие значения, отличные от тех, которые намеревался вложить в них изобретатель термина. (Эта проблема будет обсуждаться далее в главе 20.)

Глава 4. Область базисного дефекта

Приняв умозрительно то, что существует уровень базисного дефекта, мы должны поставить перед собой вопрос: какие именно события в аналитическом лечении служат индикаторами того, что этот уровень достигнут? Возьмем в качестве примера рядовой случай. Предположим, что в течение некоторого времени лечение протекает довольно гладко: пациент и аналитик понимают друг друга, давления и требования, оказываемые и предъявляемые друг к другу, особенно к аналитику, не выходят за рамки разумного и, что особенно следует отметить, всегда понятны и обоснованны. Затем, начиная с определенного момента, внезапно или постепенно атмосфера аналитической ситуации коренным образом изменяется. Иногда это происходит спустя довольно короткий промежуток времени либо сразу же после начала анализа.

Есть несколько аспектов того, что я обозначу как радикальное изменение атмосферы. Прежде всего в этом ряду следует отметить, что пациент, как уже говорилось в предыдущей главе, перестает воспринимать интерпретации аналитика как интерпретации. Он воспринимает интерпретации как атаку, направленную на него, как какие-то претензии к нему; по сути, эти интерпретации являются для него инсинуациями, измышлениями, ничем не обоснованной грубостью или оскорблением, незаслуженным обхождением, несправедливостью или, по крайней мере, полным отсутствием уважения и т. д. С другой стороны, с той же степенью вероятности интерпретации аналитика могут восприниматься либо как нечто в высшей степени приятное, приносящее удовлетворение, возбуждающее, утешающее, либо как соблазнение; или вообще играть роль неопровержимого свидетельства уважения, привязанности и любви. Обычные слова, которые до сих пор имели общепринятое, «взрослое» значение, использование которых не могло вызвать серьезных последствий, приобретают теперь огромную важность и влияние как в позитивном, так и в негативном аспекте. В такие моменты каждое случайное замечание аналитика, каждый его жест или движение могут иметь для пациента колоссальный смысл, они могут приобрести значение, которое выходит далеко за рамки действительных намерений аналитика.

Помимо прочего, пациенту каким-то образом удается – и с этим трудно смириться – забраться аналитику под кожу. Ему становиться известно многое, очень многое о своем аналитике. Это знание пополняется не из внешних источников информации, а с помощью какого-то вдруг открывшегося сверхъестественного таланта: пациент вдруг становится способен «понимать» мотивы аналитика и «интерпретировать» его поведение. Этот сверхъестественный талант иногда кажется способностью к телепатии или ясновидению, а может быть, и действительно равнозначен им (см. Balint M., 1955). В переживаниях аналитика этот феномен представлен чувством, будто пациент находится внутри него и видит всю его подноготную. То, что пациент узнает об аналитике таким способом, всегда носит в высшей степени личный характер, всегда каким-то образом касается пациента и до известной степени всегда верно и истинно. Вместе с тем это знание переходит всякие границы и поэтому не может быть достоверным, во всяком случае, так чувствует это аналитик.

Если в этом случае аналитику не удается «включиться», то есть соответствовать ожиданиями пациента, которые появляются при переносе, то реакции гнева, ярости, презрения или критики не возникают, как того можно было бы ожидать на эдиповом уровне. Можно наблюдать только чувства пустоты, потерянности, омертвения, тщетности, несерьезности и т. п., сопровождающие апатичное принятие всего происходящего. По сути, все принимается без заметного сопротивления, но все утрачивает смысл. Другой возможной реакцией на неудачу аналитика в его попытке «включиться» может быть страх преследования. Оставим за скобками то, что в таких состояниях – в их общепринятой клинической форме – является второстепенным и несущественным. Факт состоит в том, что пациенты считают намеренно созданной любую ситуацию, которая вызывает у них состояние фрустрации. Они не могут допустить мысли о том, что причиной фрустрации их желаний может быть что-то еще, помимо злого умысла, недобрых намерений или, по меньшей мере, преступной небрежности. Несмотря на то, что время от времени в их отношениях с терапевтом могут происходить какие-то позитивные события, состояния фрустрации представляют собой неоспоримое доказательство злобного и враждебного отношения со стороны их окружения.

Интересно, что все это принимается просто как факт, причиняющий боль. Больше всего удивляет, как мало гнева (и еще меньше воли к борьбе) вызывается этой ситуацией. Но еще большее удивление вызывает то, что почти никогда здесь не появляется чувство безнадежности. Видимо, отчаяние и безнадежность принадлежат эдипову уровню. Возможно, эти чувства являются постдепрессивными. Хотя чувства пустоты и омертвения (ср.: Balint E., 1963) могут быть очень интенсивными, за ними обычно стоит искренняя, спокойная установка принимать вещи такими, какие они есть на самом деле. Это странное сочетание глубокого страдания, отсутствия дешевой драчливости и несгибаемого намерения продолжать анализ делает таких пациентов поистине привлекательными – важный диагностический признак того, что аналитическая работа достигла уровня базисного дефекта.

Реакция аналитика, которая разительно отличается от его реакции на сопротивление при работе на эдиповом уровне, также является характеристикой этого уровня. Я вернусь к этому вопросу в III, IV и V частях книги. Здесь же достаточно будет отметить, что все происходящее затрагивает аналитика гораздо глубже, – он обнаруживает, что ему становится довольно трудно сохранять привычное отношение сочувственной объективной пассивности. Фактически, он постоянно подвержен угрозе эмоционального личного вовлечения. Некоторые аналитики позволяют себе и даже сознательно предпочитают отдаться на волю этого мощного потока, что впоследствии приводит их к необходимости внести изменения в свой метод. Другие же тщательно и осторожно придерживаются арсенала своих хорошо проверенных технических средств, настойчиво избегая любой возможности вовлечения. Есть и такие аналитики, которые перед лицом угрозы вовлечения занимают позицию – возможно, играющую роль компенсаторного реактивного образования – некой несокрушимой самоуверенности, непрестанно убеждая себя в том, что при помощи своей техники интерпретации они могут справиться с любой ситуацией.

Другую важную группу феноменов можно было бы отнести к рубрике признания ценности работы аналитика и благодарности за нее. На эдиповом уровне, при условии что качество работы аналитика соответствует требованиям стандартов профессии, два чувства – признание и благодарность – являются могущественными союзниками анализа, которые оказывают существенную помощь, особенно в мрачные периоды терапии. При работе на уровне базисного дефекта никто не может знать наверняка, что придет на ум пациенту. И уж совсем мала вероятность того, что пациент признает и оценит мастерство и понимание аналитика, которые тот проявил в недавнем или отдаленном прошлом. Одна из причин такой разительной перемены состоит в том, что на этом уровне пациенты убеждены, что они просто должны получить то, в чем нуждаются. Вскоре я вернусь к рассмотрению этой важной особенности.

Таким образом, в том случае, если аналитик идет навстречу нуждам пациента, то последний принимает это как само собой разумеющееся и вовсе не видит в этом свидетельства профессионального мастерства аналитика, исключительного дара или любезности с его стороны, – поэтому со временем пациент будет выдвигать все больше и больше требований. В современной психоаналитической литературе этот синдром называют жадностью, или даже оральной жадностью. Я не возражаю против использования в данном контексте слова «жадность», но я категорически против использования в этом определении прилагательного «оральная», так как оно вводит в заблуждение. Для понимания данного синдрома главным является не отсылка к оральному компоненту влечения, но тот факт, что истоки феномена лежат в примитивных диадических отношениях, которые могут быть, а могут и не быть «оральными». Среди широкого круга известных злокачественных зависимостей, в которых «жадность, прожорливость» является важной чертой, без сомнения, большое число относится к «оральным». Среди них прежде всего следует назвать курение и алкоголизм. Тем не менее в этом ряду есть множество и не оральных зависимостей, таких, как морфинизм или пристрастие к назальному приему кокаина. Можно также отметить навязчивое расчесывание кожи, как это бывает, например, при чесотке.

На эдиповом уровне аналитик едва ли испытывает искушение оставить свою позицию сочувственной пассивности. На уровне базисного дефекта дело обстоит иначе. Однако если аналитик откажется от своей пассивности, то он может начать соскальзывать по опасной спирали злокачественной зависимости из-за недостатка признательности или вынуждаемый жадностью. Если же он остается непоколебимым, то пациент либо прекращает анализ как безнадежное предприятие, либо после тщетной борьбы встает перед необходимостью идентифицировать себя с агрессором, каковым он воспринимает аналитика. На одном из моих семинаров мне довелось услышать описание подобной ситуации: пациент был вынужден как бы завести в себе нескончаемую долгоиграющую пластинку. В главе 17 я вернусь к этой важной технической проблеме.

Все эти феномены принадлежат исключительно области отношений между двумя персонами, они являются более примитивными по сравнению с коллизиями отношений между тремя персонами, которые характерны для эдипова уровня. Более того, в такого рода отношениях между двумя персонами нет структуры конфликта. Именно в этом заключается одна из причин, почему я предложил называть их «основными, базисными». Но почему же «дефект»? Во-первых; потому, что именно это слово используют многие пациенты для того, чтобы описать такого рода отношения. Один пациент говорил, что он чувствует, будто в нем есть некое нарушение, изъян, дефект, который должен быть исправлен. Это нечто воспринимается именно как изъян – не комплекс, не конфликт, не ситуация. Во-вторых, есть интуитивное предчувствие того, что этот изъян был вызван разлукой или пренебрежением в отношениях пациента с неким лицом. И, в-третьих, этой области неизменно свойственна тревога очень высокой интенсивности, обычно выражаемая в виде отчаянной претензии пациента на то, что в данный момент аналитик не должен – фактически не имеет права – пренебрегать им.

В некоторых точных науках термин «дефект» используют для обозначения состояний, напоминающих те, о которых мы говорим. Так, например, в геологии и кристаллографии это слово используют для определения резкого нарушения целостности всей структуры, изъяна, который при обычных обстоятельствах может оставаться скрытым, но при воздействии напряжений и внешней силы может стать причиной разрыва, уничтожающего всю структуру без остатка.

Обычно любой динамический фактор, действующий в психике, мы рассматриваем либо как биологическое влечение, либо как конфликт. Однако сила, берущая начало в области базисного дефекта, являясь в высшей степени активной, не имеет отношения ни к влечению, ни к конфликту. Это – изъян, некое нарушение в психическом аппарате, дефицит, который должен быть восполнен. Это не скопление чего-то перед препятствием, которое требует оптимальных путей отвода. Это – отсутствие чего-то в настоящий момент или, возможно, почти во всей жизни пациента. Инстинктивная потребность может быть удовлетворена, конфликт может быть разрешен, базисный же дефект может быть, по-видимому, просто исцелен при условии, что будут найдены недостающие ингредиенты; и даже в этом случае мы можем говорить только о том, что рана затянулась, а на ее месте образовался небольшой безболезненный шрам.

Прилагательное «базисный» в новом термине, который я предложил, означает не только то, что оно относится к более примитивным состояниям по сравнению с теми, что характеризуют эдипов комплекс, но также и то, что их влияние простирается гораздо шире и, возможно, охватывает всю психобиологическую структуру индивида, в разной степени затрагивая его психику и тело. Таким образом, концепция базисного дефекта позволяет нам понять не только различные неврозы (возможно, также и психозы), нарушения характера, психосоматические заболевания и т. д. как расстройства, имеющие общее происхождение, но и – это показали наши исследования в области общей медицинской практики – широкий диапазон обычных «клинических» заболеваний (Balint M., 1957; Balint M., Balint E., 1961; Lask, 1966; Greco, Pittenger, 1966). Я хочу сказать, что под влиянием разнообразных эмоциональных переживаний, которые вызываются в том числе и медицинским лечением, «клиническое» заболевание может исчезнуть, уступив место специфическому психологическому расстройству, и наоборот.

С моей точки зрения, базисный дефект, по-видимому, образуется на ранних этапах развития индивида, когда обнаруживается значительное расхождение между его психобиологическими потребностями, с одной стороны, и тем количеством внимания и любви, материальной и психологической заботы, которые доступны для него на тот момент – с другой. Так возникает состояние нехватки, дефицита, последствия и отсроченный эффект которого в будущем могут быть обратимыми лишь отчасти. Факторы, обуславливающие эту ситуацию рассогласования на ранних этапах развития, могут быть врожденными, например, уровень психобиологических потребностей ребенка может быть слишком высоким (в случае нежизнеспособных детей, а также при прогрессирующем наследственном расстройстве, подобно атаксии Фрайдриха или кистозной почке); или происходить из внешнего окружения, например, в случае неполного, недостаточного, несистематического ухода за ребенком, отличающегося чрезмерной тревогой, гиперопекой, грубостью, ригидностью, общей непоследовательностью, нерегулярностью, избыточной стимуляцией или просто непониманием и безразличием.

Как видно из вышесказанного, я подчеркиваю важность отсутствия «соответствия» между ребенком и теми людьми, которые составляют его окружение. Так получилось, что и наши рассуждения мы начали с похожего «расхождения», которое наблюдается между корректными при иных обстоятельствах техническими приемами аналитика и конкретными потребностями пациента; вполне возможно, что именно здесь скрыта основная причина затруднений и даже неудач, с которыми сталкиваются аналитики в своей практике. Более подробно этот аспект будет освещен в части V.

Возвращаясь к основной теме, я хочу, чтобы читатель имел в виду, что и у меня есть собственные предпочтения, которые, по-видимому, сказываются в том, что я использую термины теории объектных отношений, когда описываю процессы, которые в конечном счете приводят к формированию базисного дефекта. С моей точки зрения, все эти процессы разворачиваются в рамках довольно примитивных и специфических объектных отношений, существенно отличающихся от тех объектных отношений, которые обычно наблюдаются у взрослых людей. Несмотря на то, что в этих отношениях участвуют две персоны, значение имеет только один партнер; только его желания и потребности принимаются в расчет и только они должны быть исполнены. Другой же партнер, несмотря на то, что он представляется фигурой, наделенной абсолютным могуществом, имеет значение лишь постольку, поскольку он готов содействовать удовлетворению первоочередных потребностей и желаний первого партнера либо решает фрустрировать их. Вне этого контекста личные склонности, потребности, страсти, желания и т. д. другого партнера просто не существуют. В главе 12 я предлагаю более детально обсудить такие, по сути, двухсторонние отношения и провести границу между этими отношениями и тем, что я назвал первичной объектной любовью, или первичными объектными отношениями.

Глава 5. Область созидания

До сих пор я говорил о двух уровнях или областях, которые, возможно, являются составляющими психики: области эдипова конфликта и области базисного дефекта. Прежде чем перейти к краткому изложению моих идей, касающихся строения человеческой психики, для полноты картины я должен хотя бы упомянуть третью область.

В то время как область эдипова конфликта характеризуется взаимодействием между субъектом и минимум двумя объектами, отличными от него, а область базисного дефекта – весьма специфическими отношениями, разворачивающимися исключительно между двумя персонами, третья область отличается тем, что в ней отсутствует внешний объект. Здесь субъект предоставлен самому себе и главная его забота состоит в том, чтобы сотворить нечто вне себя самого. Нечто, что должно быть создано, может быть, хотя и необязательно, объектом. Я предлагаю назвать эту часть психики уровнем или областью созидания. Конечно, художественное творчество является наиболее ярким и часто упоминаемым примером, однако к этой группе принадлежат и занятия математикой и философией, постижение, понимание чего-то или кого-то; а также такие два чрезвычайно важных феномена, как ранние фазы физического или психического «заболевания» и спонтанное «выздоровление».

Об этих процессах известно очень мало, несмотря на многочисленные усилия, затраченные на их изучение. Очевидная причина недостаточного знания в этой области заключается в том, что в ней отсутствуют внешние объекты, следовательно, здесь невозможны отношения переноса. Там же, где нет переноса, наши аналитические методы оказываются бессильны, поэтому в наших выводах мы ограничены наблюдениями за субъектом, который уже покинул пределы этой области. Как только на сцене появляется внешний объект, например, законченное произведение искусства, математический или философский тезис, инсайт или понимание, которое может быть выражено словами, как только болезнь достигает такой стадии, когда индивид может пожаловаться кому-то на свое самочувствие, мы можем приступить к работе, применяя наши аналитические методы.

Отсутствие переноса объясняет нам, почему мы топчемся на месте в наших попытках понять эти важные психические состояния. В большинстве аналитических теорий описание этих состояний следует за языковыми клише, индивид обозначается как некий прародитель. Насколько мне известно, во всех языках для обозначения таких состояний используют выражения, заимствованные из обыденной речи и означающие зачатие, вынашивание плода и рождения ребенка. Субъект, обдумывающий идею, вынашивает ее, испытывает родовые схватки, дает жизнь чему-то, либо происходит преждевременное избавление от плода, выкидыш и т. п. По-видимому, именно по той же самой причине отсутствия переноса психология беременности и рождения ребенка остаются сравнительно неразработанными. И в этом случае мы также пытаемся трансформировать в двухсторонние отношения ситуацию, в которой, очевидно, представлена только одна персона, для того, чтобы получить возможность применить наши надежные средства исследования и привычные способы мышления.

Здесь мы опять сталкиваемся с трудностями, причина которых кроется в нашем конвенциональном языке взрослых. Нам известно, что в области созидания нет «объектов», но мы также знаем, что субъект в этой области почти всегда – или какую-то часть времени – не вполне одинок. Проблема состоит в том, что наш язык не располагает средствами для описания или даже указания на «нечто», присутствующее в той области, где нет объектов, когда субъект не вполне одинок. Для того, чтобы иметь возможность как-то говорить об этом, я предлагаю использовать термин «протообъект»; подошло бы и выражение «объект-эмбрион»; хорошую службу в качестве термина могло бы сослужить немецкое выражение Objekt-Anlage³. Если я правильно понял Биона (1962 и 1963), он столкнулся с той же трудностью; в этом особом случае он предложил использовать термины α- и β-элементы, и α-функция.

Все указывает на то, что «протообъекты», существующие в области созидания, должно быть, являются настолько примитивными, что не могут считаться «организованными» или «целостными». Только после того как работа созидания, в процессе которой им сообщается какая-то «структура» и «целостность», успешно завершится, могут происходить соответствующие «вербальные» или «эдиповы» интеракции между внешними объектами и этими новыми объектами. Возможно, более примитивные интеракции – присущие уровням базисного дефекта и созидания – происходят всегда; однако их довольно трудно наблюдать, еще труднее дать им адекватное описание (Balint M., 1959, см. также главы 8 и 11).

Мы знаем только, что процесс созидания, преобразующий «протообъект» в полноценный объект, является непредсказуемым. Нам неизвестно, почему этот процесс успешно завершается в одних случаях и заканчивается неудачей в других, почему он то длится годами, то проносится, как молния. История художественного и научного творчества предоставляет нам много интересных примеров, но они являются слишком общими и не проясняют этого вопроса. Например, мы знаем, что тема Фауста занимала Гёте всю его жизнь, – он приступил к созданию Прафауста, когда ему исполнился двадцать один год, и работал над второй частью до самой своей смерти в 1832 году. Флобер обычно писал одну или две страницы в день – ему понадобилось семь лет для того, чтобы завершить Мадам Бовари. Вермеер и Джорджоне, как и Бетховен, в целом работали очень медленно. Леонардо писал Джоконду в течении пятнадцати лет. Моцарт, напротив, очень быстро сочинял музыку (самым известным примером является история сочинения им увертюры к Дон Жуану⁴), то же самое можно сказать о Гайдне и о Бахе. Бальзак писал очень быстро, как и Сименон, производительность которого порой достигала одного романа за две недели. Большая часть наследия Ван Гога была создана за два года. Мы знаем о том, что сильные конфликты на эдиповом уровне могут ускорять или тормозить творческий процесс, но, по-видимому, помимо конфликтов, относящихся к этой области психики, особое значение имеет структура области созидания индивида.

Все же этого очень мало, особенно если сравнивать с нашими знаниями о бессознательных процессах и механизмах, происходящих под влиянием конфликтов. И это вызывает удивление, ведь аналитик обладает уникальной возможностью наблюдения за субъектами, погруженными в область созидания. Здесь я имею в виду неразрешимую для нашей техники проблему – молчащего пациента. Обычно аналитик рассматривает молчание просто как симптом сопротивления какому-то бессознательному материалу, который относится либо к прошлому пациента, либо к ситуации переноса. Необходимо добавить, что такое истолкование почти всегда является корректным; пациент бежит от чего-то, обычно от конфликта. Но верно и то, что он бежит к чему-то, а именно к состоянию, в котором он может находиться в относительной безопасности и предпринять что-либо в отношении того, что его беспокоит или мучает. То, что он в конце концов создаст и затем предъявит нам, представляет собой своего рода «произведение» – не обязательно честное, искреннее, глубокое или обладающее художественными достоинствами, но тем не менее являющееся продуктом его творчества. Действительно, мы не можем быть вместе с ним, когда совершается работа созидания, но мы можем быть с ним непосредственно в моменты до и сразу после этого, и, вдобавок, мы можем наблюдать за ним снаружи, когда он совершает эту работу. Возможно, если мы сможем отказаться от нашего подхода к молчанию как к симптому сопротивления и постараемся отнестись к нему как к потенциальному источнику информации, тогда мы сможем кое-что узнать об этой области психики.

Глава 6. Резюме

Итак, мы располагаем по меньшей мере тремя областями психики, каждой из которых, как впервые было предложено Рикманом (Rickman, 1951), присвоен некий порядковый номер. Эти три области можно было бы назвать пространствами, сферами, полями, уровнями, районами или инстанциями, а может быть, и как-то иначе. Каждое из этих слов обладает своим собственным кластером ассоциаций, и я, например, не хотел бы оказывать предпочтение какому-то одному из них как наиболее подходящему. В настоящее время я предпочитаю использовать слова «область» или «уровень», но я должен признать, что для меня самого остается неясным, почему я выбрал эти два слова.

Среди этих трех областей область под номером 3, которую можно назвать областью эдипова конфликта, известна лучше всех. Этот комплекс справедливо считают центральным, ибо все, что касается человека – как в индивидуальных, так и в коллективных аспектах – должно пройти в своем развитии через эту область, впоследствии навсегда сохранив отпечаток того решения, которое индивид или цивилизация находят в борьбе, присущей этим конфликтам. Отличительным признаком этой области является то, что во все коллизии, которые в ней разворачиваются, помимо субъекта, вовлечены по крайней мере два параллельных объекта. Динамический фактор этого уровня представляет собой конфликт, источник которого, как правило, лежит в амбивалентности, обусловленной сложностью отношений между индивидом и двумя его параллельными объектами.

Только об этом уровне нам известно довольно много. Для этого есть две основные причины. Одна заключается в том, что отношения между субъектом и его объектами очень похожи на отношения между взрослыми людьми, другая же состоит в том, что язык взрослых представляет собой вполне адекватное средство для описания происходящих на этом уровне событий.

Вторая область, как я старался показать в этой части книги, кардинально отличается от вышеупомянутой области. Это – область базисного дефекта, которой присвоен номер 2, означающий, что в ней могут находиться две, и только две, персоны. Отношения между ними отличаются от отношений между двумя взрослыми людьми; они являются более примитивными. Помимо этого, отличие между этими двумя областями обусловлено и природой динамических факторов, действующих на этих уровнях. Динамический фактор в области эдипова комплекса обладает структурой конфликта. Структура же фактора базисного дефекта, хотя и в высшей степени динамичного, не является структурой конфликта. Как было упомянуто в главе 4, этот фактор имеет сходство с изъяном, нарушением или недостатком в психике, образующим дефект, который должен быть исправлен. Здесь возникает много технических проблем, которые я предлагаю обсудить в частях III–V. Возможно, самая большая трудность, возникающая при любой попытке теоретического описания этих феноменов, заключается в относительной непригодности для решения такой задачи языка взрослых, о чем мы уже несколько раз упоминали.

И, наконец, мы располагаем областью созидания, которой присвоен номер 1. Здесь нет внешних объектов, следовательно, здесь нет объектных отношений и нет переноса. Именно поэтому наши знания о протекающих здесь процессах столь скудны и неопределенны. В этой области наши аналитические методы неприменимы, поэтому мы вынуждены прибегать к сомнительным выводам и экстраполяциям.

Как располагаются эти области в психике? У меня есть только весьма приблизительный ответ на этот очень интересный вопрос. Безусловно, все три области затрагивают Эго. Я не могу сказать, достигают ли они Супер-Эго или нет, необходимо признать, что такая же неопределенность существует и по отношению к Ид. Все недавние достижения в теории психического аппарата относятся главным образом – или даже исключительно – к Эго; это в равной степени касается работ Фэйрберна, Гартманна и Винникотта, так что, в любом случае, я оказываюсь в неплохой компании.

Перед тем как завершить эту часть книги, я хочу высказать некоторые предостережения. Первое касается релевантности наших клинических наблюдений в рамках общей теории человеческого развития. Обычно допускается, что факты клинического наблюдения феноменов, имеющих место в аналитической ситуации, могут быть приняты в качестве репрезентативной выборки всей совокупности феноменов, относящихся к процессу развития (Balint M., 1956). Фактически эта идея, хотя и не выражаемая в явном виде, задает тон всем нашим теоретическим построениям. Я полагаю, что она абсолютно неверна. Во-первых, не все, что происходит в процессе человеческого развития, повторяется в аналитической ситуации; во-вторых, то, что действительно повторяется, испытывает сильные искажения со стороны аналитической ситуации, ограниченной определенными рамками. Еще Фрейд рекомендовал проводить аналитическое лечение в условиях воздержания, то есть фрустрации. Хотя, возможно, данной максиме и не следуют так же безоговорочно, как это предполагает ее словесное выражение, однако в целом верно, что пациент должен во время своего лечения испытывать больше фрустрации, чем удовлетворения. Прежде всего необходимо выяснить, имеет ли место подобная диспропорция на всем протяжении процесса развития. До тех пор, пока это остается неясным, было бы разумно согласиться с тем, что в нашей практике мы встречаемся с картиной, в значительной степени искаженной, а также с тем, что это искажение создано нашим испытанным методом, который вводит пациента в состояние фрустрации тем, что препятствует или тормозит переживание чувства удовлетворения. Отвергая влияние этого искажения, психоаналитическая теория неизбежно приходит к преувеличению значения фрустрации и амбивалентности в психической жизни индивида.

При аналитическом лечении события прошлого и настоящего, принадлежащие области эдипова конфликта, все время подвергаются проработке, однако, как правило, это опосредствовано вербальной продукцией пациента. В аналитической ситуации мы непосредственно наблюдаем отношения между двумя персонами и, следовательно, часть области базисного дефекта. Конечно, потом для описания нашего опыта мы используем язык взрослых, а это означает, что мы должны поднять этот опыт до эдипова уровня, то есть уровня общепринятого конвенционального языка. Я полагаю, что это, по-видимому, также вносит свою долю искажений, и данный факт может объяснить, почему после выхода последней монографии Фрейда наши теория и метод разошлись столь кардинально. В этой части я попытался навести мост через эту пропасть и, используя клинический опыт, разработать новую теорию психического аппарата (прежде всего теорию Эго), в которую войдет как частный случай классическая психология Я Фрейда.

Во-вторых, я хочу подчеркнуть, что я оставил вопрос хронологии полностью открытым, так как полагаю, что наше знание не позволяет на современном этапе решить эту острую проблему. Было бы соблазнительно принять, как я полагаю, ложную точку зрения, согласно которой логически более простое обязательно является хронологически более ранним. Такой подход привел бы нас к следующей хронологической последовательности: сначала уровень созидания, затем уровень базисного дефекта, замыкает ряд уровень эдипова комплекса. Как мы знаем из эмбриологии, часто случается так, что в процессе развития прежде сложная структура постепенно становится более простой или даже полностью упраздняется на более поздней стадии (см. Balint M., 1959, глава 7). Поэтому не исключено, что самым ранним может быть уровень базисного дефекта, уровень отношений первичной любви. Затем следуют уровень эдипова конфликта, который появляется в результате развития через дифференциацию, а также уровень созидания, который представляет собой итог развития по пути упрощения.

Мой план состоит в том, чтобы принять эту последнюю идею в качестве рабочей гипотезы, а затем исследовать, действительно ли мы можем, отталкиваясь от нее, продвинуться в понимании наших сбивающих с толку теоретических и технических проблем.

Что касается теории, то мы имеем две старые и в значительной степени пересекающиеся проблемы: нарциссизм и регрессию. Хотя эти проблемы имеют связи с областью эдипова комплекса, по существу, они принадлежат области базисного дефекта. Поскольку этот факт не мог быть оценен должным образом, появление нарциссических или регрессивных черт в ситуации переноса в целом считалось неблагоприятным признаком. В частях II и III нам следует рассмотреть, насколько справедливо это обобщение и в каких случаях оно оказывается неверным. После того как пути будут расчищены, в последних двух частях этой книги я планирую обсудить технические методы.

Часть II
Первичный нарциссизм и первичная любовь

Глава 7. Три теории Ффрейда

Тот факт, что в течение многих лет Фрейд придерживался трех взаимоисключающих точек зрения относительно наиболее примитивных отношений индивида и окружающей среды, кажется весьма курьезным, однако его легко проверить. Самая ранняя теория была сформулирована в работе «Три очерка по теории сексуальности», впервые опубликованной в 1905 году, и оставалась неизменной во всех поздних изданиях книги, хотя именно эту работу и еще «Толкование сновидений» Фрейд оставил открытыми для последующей корректировки – он перерабатывал их и вносил поправки с каждым новым переизданием, фиксируя находки, пополнившие его багаж за те годы, что прошли с предыдущего издания. Довольно странно, что в последнем параграфе третьего и заключительного очерка, заголовок которого на немецком языке выглядит так: Die Objektfindung⁵, – замечательная выразительная фраза, перевод которой на английский довольно неуклюж: «The Finding of an object» – помещен следующий пассаж. (Standard Edition, VII, p. 222).

Фрейд писал: «Когда самое первое удовлетворение было связано с принятием пищи, сексуальное влечение имело сексуальный объект вне собственного тела ребенка, в материнской груди. Позже оно лишилось его, может быть, как раз тогда, когда у ребенка появилась возможность получить общее представление о лице, которому принадлежит доставляющий ему удовлетворение орган. Обыкновенно половое влечение становится тогда аутоэротичным, и только по преодолении латентного периода снова восстанавливается первоначальное отношение. Не без веского основания сосание ребенком груди матери стало прообразом всяких любовных отношений. Нахождение объекта представляет собой в сущности нахождение заново»⁶ (курсив мой. – М. Б.).

Я бы добавил два замечания по поводу английского перевода, в других отношениях превосходного. Последняя фраза по-немецки звучит прекрасно: «Die Objektfindung ist eigentlich eine Wiederfindung». Английский вариант является бледной калькой убедительного и категоричного немецкого оригинала. Следующий вариант перевода, несколько вольный, хотя и не представляется вполне корректным, по-моему, находится ближе к истине: «Всякое открытие объекта представляет собой, в сущности, повторное открытие». Другое мое замечание касается упоминания о точке отсчета. В тексте Фрейда это передано посредством выражения anfänglichste Sexualbefriedigung, которое несравненно более выразительно, чем корректный в других отношениях перевод на английский: «первоначальное сексуального удовлетворения»; возможно, более верным переводом был бы такой вариант: «самое первое удовлетворение».

Как уже было упомянуто, этот отрывок остался без изменений, однако в 1915 году Фрейд добавил примечание, для того чтобы привлечь внимание к своему открытию дополнительного, а именно нарциссического способа нахождения объекта. То, что Фрейд в течение многих лет, последовавших после появления психоаналитической теории нарциссизма, не намеревался отказываться от идеи первичных объектных отношений в пользу первичного нарциссизма, представляется очевидным.

В качестве доказательства этого утверждения я приведу два отрывка из его работ этого периода. Один отрывок взят из «Лекций по введению в психоанализ» (из двадцать первой), которые, как мы знаем, в последний раз были прочитаны в 1916–1917 годах и тогда же опубликованы впервые. Во-первых, Фрейд указывал на то, что у некоторых компонентов сексуального влечения, таких, например, как садизм, скопофилия и любопытство, с самого начала есть объект. «Другие, – продолжает он, – более явно связанные с определенными эрогенными зонами, имеют объект лишь в начале, пока они выполняют несексуальные функции, и отказываются от него, когда освобождаются от этих функций»⁷. Он упоминает здесь исключительно оральный компонент влечения; затем он утверждает: «Оральное влечение становится аутоэротическим, каковыми анальный и другие эрогенные влечения являются с самого начала. Дальнейшее развитие имеет, коротко говоря, две цели: во-первых, отказаться от аутоэротизма, снова заменить объект собственного тела на посторонний, и, во-вторых, объединить различные объекты отдельных влечений, заменив их одним объектом» (Standard Edition, XVI, p. 328–329)⁸.

Другой отрывок взят из статьи Фрейда о психоанализе в Handwörterbuch der Sexualwissenschaft М. Маркузе. Стоит обратить внимание на то, что это отрывок из параграфа, который называется «Процесс нахождения объекта». «В первую очередь оральный компонент влечения находит удовлетворение, прикрепившись к чувству насыщения пищей, а его объектом является материнская грудь. Затем он открепляется, становится независимым и в то же время аутоэротическим, то есть обретает объект в собственном теле ребенка» (Standard Edition, XVII, p. 234). Нам известно, что эта статья была написана в 1922 году, как раз перед самым Берлинским конгрессом, последним, в котором Фрейд принимал участие, представив свои новые идеи о структуре психики, легшие в основу направления, которое теперь называют Эго-психологией. Тем не менее, как подтверждает упомянутый выше отрывок, он не отказался от идеи первичных объектных отношений.

Две другие теории, касающиеся наиболее примитивных отношений индивида со средой, впервые были опубликованы в его работе «Введение в нарциссизм» в 1914 году, хотя в публикациях предшествующих лет появились отдельные фрагменты наиболее ранней концепции⁹. В работе 1914 года были приведены положения этой более ранней теории в довольно категоричной манере, без каких-либо дальнейших разъяснений. В первом разделе этой работы Фрейд так ставит проблему: «как относится [нарциссизм], о котором здесь идет речь, к аутоэротизму, описанному нами как [некая] ранняя стадия либидо?» Он предлагает такое решение: «Я намечу следующее совершенно неизбежное предположение, что единство личности Я не имеется с самого начала у индивида: ведь Я должно развиться, тогда как аутоэротические влечения первичны; следовательно, к аутоэротизму должно присоединиться еще кое-что, еще какие-то новые переживания, для того, чтобы мог образоваться [нарциссизм]»¹⁰ (Standard Edition, XIV, pp. 76–77. Курсив мой. – М. Б.).

Кроме того, от Эрнеста Джонса мы узнаем (Jones, Sigmund Freud, II, p. 304), что 10 ноября 1909 года на собрании Венского психоаналитического объединения, впервые, когда упоминание Фрейда о «нарциссизме» было запротоколировано, он вкладывал в этот термин именно то значение, которое было упомянуто выше. Фрейд заявил: «Нарциссизм был необходимой промежуточной фазой на отрезке развития от аутоэротизма к аллоэротизму». Это вполне согласуется с отрывком из анализа Шребера (Standard Edition, XII, p. 60–61. Курсив мой. – М. Б.): «Недавние исследования направили наше внимание на стадию в развитии либидо, которую оно проходит, проделывая путь от аутоэротизма к объектной любви. Этой стадии было присвоено имя нарциссизм… Эта промежуточная фаза между аутоэротизмом и объектной любовью, возможно, является в норме неизбежной; но, видимо, многие люди задерживаются необычно долго на этой стадии, а многие ее черты переносятся ими в поздние стадии развития». Кстати, в этом отрывке, опубликованном в 1911 году, Фрейд в третий раз употребил термин «нарциссизм» в печати. Второй был в работе о Леонардо, к первому случаю использования этого термина мы вернемся позже.

Я намерен обсудить здесь два момента. Во-первых, в этих отрывках суждение Фрейда недвусмысленно. Наиболее примитивной формой взаимодействия индивида с окружающей средой является аутоэротизм. Он сменяется стадией нарциссизма, за которой следует развитие объектных отношений. Очевидно, этот путь развития ведет к тому типу выбора объекта, который позже в работе «О нарциссизме» назван нарциссическим. Такой вариант развития должен рассматриваться как альтернативный или параллельный тому, что был описан ранее – в «Трех очерках» и в других его работах, цитируемых выше, – тому, который начинается с установления первичных объектных отношений и ведет к выбору объекта, который Фрейд назвал анаклитическим¹¹.

Во-вторых, в приведенных отрывках Фрейд утверждает, что нарциссизм по существу и происхождению является вторичным феноменом – «промежуточной фазой». Еще раз процитирую: «К аутоэротизму должно присоединиться еще кое-что, еще какие-то новые переживания для того, чтобы мог образоваться [нарциссизм]». Заметьте, что в этом утверждении отсутствует какое бы то ни было определение. Это вызывает еще большее удивление, если учесть, что данный отрывок взят из двух абзацев, следующих сразу же за пассажем, в котором Фрейд впервые¹² привел свое знаменитое сравнение: «Так мы подходим к идее о существовании исходного либидинозного катек-сиса Я, часть которого позже перемещается на объекты. Вместе с тем катексис Я, в сущности, сохраняется и относится к объектным катексисам, как тело амебы к выпущенным ею псевдоподиям»¹³ (Standard Edition, XIV, p. 76). Я должен буду вернуться к обсуждению этого противоречия несколько позже, после изложения третьей теории Фрейда.

Примечательно, что в работе «О нарциссизме», в которой представлена эта теория, не содержится четкого описания первичного нарциссизма. Однако общеизвестно, что первичный нарциссизм стал нормативной теорией для объяснения наиболее примитивных отношений индивида с внешним миром и что Фрейд неоднократно ссылался на нее в своих более поздних работах. Более того, эта теория совсем не претерпела изменений за последующие двадцать пять лет активной работы Фрейда. Для доказательства этого позвольте мне привести две цитаты. Одна взята из дополнения, внесенного им в третье издание «Трех очерков», вышедшее в свет в 1915 году: «Нарцистическое, или «Я-либидо», кажется нам большим резервуаром, из которого высылаются привязанности к объектам и в который они снова возвращаются; нарциссическая привязанность либидо к «Я» кажется состоянием, осуществленным в первом детстве, только прикрытым благодаря поздним его отросткам, но в сущности оставшимся неизменным за их спиной»¹⁴.

Другой отрывок взят из последней незаконченной работы Фрейда «Очерк психоанализа», написанной в 1938–1939 годах, из второй главы, с подзаголовком «Теория влечений»: «Трудно что-либо сказать о том, как ведет себя либидо в Оно и в Сверх-Я. Все, что мы знаем, относится к Я, в котором помещается целостная часть либидо, открытая доступу. Мы называем это состояние абсолютным, первичным нарциссизмом. Так продолжается до тех пор, пока Я не начинает катектировать либидо в идеи объектов; трансформировать нарциссическое либидо в объектное либидо. В течение всей жизни Я остается величайшим резервуаром, из которого либидинозный катексис посылается объектам и в который он однажды возвращается, – так амеба обращается со своими псевдоподиями. Только когда субъект полностью поглощен чувством любви, основная часть либидо перенесена на объект и объект, до некоторой степени, занимает место Я». (Standard Edition, XXIII, p. 150–151. Курсив мой. – М. Б.). Приведенная здесь собственная формулировка Фрейда стала официальной версией этого определения, которую изучают кандидаты во всех психоаналитических институтах по всему свету.

Глава 8. Изначальные противоречия

Три теории – первичной объектной любви, первичного аутоэротизма, и первичного нарциссизма – явно противоречат одна другой. Однако, насколько мне известно, Фрейд никогда не обсуждал данные противоречия в печатных работах; наоборот, есть печатное свидетельство, относящееся к 1923 году, что он придерживался трех теорий одновременно. Это может означать только одно: Фрейд не считал эти теории противоречащими друг другу или взаимоисключающими.

Перед тем как приступить к обсуждению этой сложной проблемы, мы должны напомнить себе, что психоанализ, преданно следовавший за Фрейдом, использовал термин «нарциссизм» для описания двух схожих, но далеко не тождественных состояний. Одно из них, то, которое Фрейд назвал основным или абсолютным нарциссизмом, является гипотезой, а не клиническим наблюдением; мы допускаем, что сначала все либидо сохраняется в Эго или в Ид. Другое, обычно называемое просто нарциссизмом, хотя правильнее было бы назвать его вторичным нарциссизмом, можно наблюдать в клинике; этот термин обозначает состояние, при котором некоторая или даже очень большая часть либидо, прежде катектированная во внешние объекты, отводится от них и катектирует Эго – определенно не Ид. Это различие является очень важным для дальнейших размышлений в последующих главах части II.

Фрейд, даже не упомянув о необходимости разрешения или по крайней мере примирения изначальных противоречий, о которых только что говорилось, уже в 1917 году в «Лекциях по введению в психоанализ» предпринял попытку синтеза всех трех концепций. В двадцать шестой лекции, озаглавленной «Теория либидо и нарциссизм», он пишет¹⁵: «До сих пор у меня было очень мало поводов говорить с вами об основаниях любовной жизни, насколько мы их узнали; я и теперь не могу этого восполнить. Хочу лишь подчеркнуть, что выбор объекта, шаг вперед в развитии либидо, который делается после нарциссической стадии, может осуществиться по двум различным типам. Или по нарциссическому типу, когда на место собственного Я [Эго] субъекта выступает возможно более похожий на него объект, или по типу опоры (Anlehungstypus, что на английский обычно переводится как «анаклитический тип»), когда лица, ставшие дорогими благодаря удовлетворению других жизненных потребностей, выбираются и объектами» (Standard Edition, XVI, p. 426).

Я бы добавил еще одну цитату из той же главы: «Таким образом, аутоэротизм был сексуальным проявлением нарциссической стадии размещения либидо»¹⁶ (Ibid., p. 416).

Без сомнения, Фрейд дал нам в этом случае, очевидно, исчерпывающую теорию: самой примитивной фазой является первичный нарциссизм, из которого, как последующие фазы, развиваются все другие формы организации либидо. Несмотря на преимущества простоты и правдоподобия, эта концепция не решает фундаментального противоречия, упомянутого выше; более того, она создает новые проблемы. Для обоснования этого положения я должен привести цитату из любопытного примечания, которое Фрейд добавил к третьей главе «Я и Оно», впервые опубликованного в 1923 году (в этом же году появилась и его статья в энциклопедии, в которой он еще раз упоминает о первичной природе объектной любви). Название подзаголовка этой главы – «Я и Сверх-Я», упомянутое примечание относится к первой части главы. Здесь Фрейд описывает изменения в Эго, а именно интроекцию и идентификацию, которые могут происходить после того, как Ид – а не Эго, как утверждалось в выше цитированном отрывке из «Очерка психоанализа», – вынуждено отказаться от своих объектов любви: «Согласно смыслу введения в нарциссизм, мы теперь, после отделения “Я” от “Оно”, должны признать “Оно” большим резервуаром либидо. Либидо, протекающее к “Я” путем описанных идентификаций, создает его «вторичный нарциссизм»¹⁷ (Standard Edition, XIX, p. 30).

Далее, в главе 4, Фрейд вновь формулирует эту идею, в еще более, если такое возможно, категоричной форме: «Первоначально все либидо накапливается в “Оно”, в то время как “Я” только еще начинает образовываться или еще не окрепло. Одну часть этого либидо “Оно” направляет на эротические объектные нагрузки, после чего окрепшее “Я” стремится овладеть этим объектным либидо и навязать себя “Оно” в качестве объекта любви. Таким образом, нарциссизм Я является вторичным, от объектов отвлеченным»¹⁸ (Ibid., p. 46).

Очевидное предназначение этих двух отрывков состоит в прояснении неопределенной ситуации в свете новых открытий. Это до некоторой степени достигается (как мы вскоре увидим, только временно), а вместе с тем возникают новые проблемы и противоречия. Мы узнаем, что огромным резервуаром либидо является Ид, а не Эго, как утверждалось до и после в «Я и Оно»; далее мы узнаем, что либидинозный катексис Эго, особенно тех его частей, которые изменены интроекцией и идентификацией, определенно классифицируется как вторичный нарциссизм, на каких бы ранних этапах жизни это ни происходило. Несомненно, может возникнуть следующий вопрос: «А есть ли тогда первичный нарциссизм в Эго?» Интересно, что Фрейд не ставит этого вопроса.

Итак, где же тогда локализован первичный нарциссизм и какова его роль? Могут ли два приведенных здесь отрывка быть согласованы с общепринятым вариантом, как он представлен в отрывке из «Очерка психоанализа», в соответствии с которым все, что мы знаем об этом (либидо), связано с Эго, где первоначально сохранено целостное доступное количество либидо? Мы называем такое состояние «абсолютным, первичным нарциссизмом».

Джеймс Стречи (James Strachey, 1961) предпринял попытку разрешения этого противоречия в редакторском примечании к «Я и Оно», которое он озаглавил «Огромный резервуар либидо»¹⁹. Стрэчи считает, что Фрейд, возможно, не отметив этого, вкладывал два разных значения в выражение «огромный резервуар либидо»: (а) характеристику функции, сходной с назначением хранилища и (б) характеристику близкой функции, то есть функции источника снабжения. Очевидно, первое относится к Эго, тогда как второе – к Ид. Это очень правдоподобная гипотеза, во многом а la Фрейд и, будучи принятой, она разрешила бы это противоречие. Однако факт состоит в том, что Фрейд никогда так не думал, и, несмотря на то, что Ид здесь определяется как источник первичного нарциссизма, остается нерешенным вопрос, что именно катектировано первичным нарциссизмом. Это не может быть Эго – на ранних стадиях вообще проблематично существование какого-либо Эго, которое могло бы быть катектировано; это не может быть и Ид – такое предположение опять привело бы к путанице между «источником снабжения» и «хранилищем», которые Стречи только что так искусно разделил (см. Hartmann, 1953, p. 433).

Еще одну альтернативу предлагает Гартманн, решительно утверждая, что «Фрейд, как это делали другие, использовал термин “Эго” более чем в одном значении и не всегда в том смысле, в котором этот термин был определен. Порой… термин “Эго” становился взаимозаменяемым с выражением “личность субъекта”, или “самость”».

Гартманн предлагает различать два значения термина «Эго»: «Одно относится к системе Эго как составной части личности, его функциям и катексису, а другое значение относится к собственной личности субъекта, ее катексису, в противоположность катексису личности другого человека (объекта). Однако термин “нарциссизм” употребляется для обозначения либидинозного катексиса как Эго в качестве системы, так и собственной личности субъекта. Основания для употребления термина в последнем значении коренятся в расхожем мнении, что в начале жизни все либидо находится в Эго, а затем часть либидо посылается вовне, катектируя объект. В этом случае кажется совершенно ясным, что Фрейд имел в виду именно тот факт, что катексис личности субъекта предшествует катексису объекта – если только по каким-то иным соображениям в данном конкретном случае он не допускал, что с самого рождения существует некая структура, сопоставимая с Эго». Э. Гарт-манн приходит к такому выводу: «[это] означало бы, что для определения нарциссизма существенным элементом является противопоставление либидинозного катексиса личности субъекта катексису объекта».

Есть несколько возражений по поводу этого утверждения. Во-первых, в нем обходятся разногласия, а спорный вопрос принимается как не требующий доказательств. Озадачивает следующее: наша современная теория психики, а также теория первичного нарциссизма, похоже, приводят нас к неразрешимым противоречиям; и вот Гартманн вместо того, чтобы исследовать, что же является ошибочным в этих двух теориях или, по крайней мере, в одной из них, предпринимает попытку спасения ситуации, выдвигая ad hoc²⁰ еще одну концепцию. Мы должны будем вернуться к этому методологическому ходу несколько позже. Сейчас же давайте рассмотрим содержание новой концепции – «либидинозный катексис собственной персоны». Для этого прежде всего нужно определить, что такое «собственная персона». Представляет ли она собой общую сумму сознания и предсознательного? Включает ли она в себя Эго и Супер-Эго целиком или только те части этих двух структур, которые являются сознательными, при этом полностью исключая Ид? Или Ид также должно быть включено? В этом последнем случае мы должны задать вопрос, как такое может быть, ведь сознание, вообще говоря, не имеет доступа в Ид, поэтому трудно представить себе, чтобы Ид воспринималось как самость. Довольно уверенно можно утверждать, что самость является таким же туманным понятием, как «характер», «личность» и т. д., все эти слова представляют собой неопределенные, расплывчатые термины, полезные, может быть, в острой критической ситуации, но неприемлемые в качестве путеводной нити в случае теоретических затруднений.

Если бы мы приняли новую терминологию, предложенную Гартманном, Крисом и Лёвенштейном, то исчезли бы многие – хотя и не все – внутренние противоречия в теории первичного нарциссизма. Однако сразу же возникают два вопроса: не повлечет ли за собой этот пересмотр терминологии новых осложнений? Согласился бы Фрейд с новой системой терминов? На эти вопросы ответить нетрудно. Определение нарциссизма как либидинозного катексиса самости вынудило бы нас в дополнение к основным формам нарциссизма самости выделить специальные классы нарциссизма Ид, нарциссизма Эго и нарциссизма Супер-Эго и, возможно, первичные и вторичные формы для каждого из них. Может быть, в будущем эта более точная градация могла бы оказаться полезной, обеспечив адекватное определение самости, дифференцировав это понятие от Эго, Ид и Супер-Эго, однако в настоящее время я рассматриваю ее исключительно как излишнее теоретическое осложнение.

Однако новая терминология не разрешает наших сомнений, основанных на клинических данных, относительно первичности всех этих разновидностей нарциссического катексиса. Если мы не допускаем, что некоторые релевантные части Супер-Эго как Anlage²¹ возникают в филогенезе, то, как это представлено у Фрейда в «Я и Оно», их катексис непременно является вторичным, производным от катексисов объектов, которые должны быть интроецированы в онтогенезе. Если мы принимаем идею Фрейда о становлении Эго через некий процесс созревания, то и катексис Эго развивается примерно в соответствии с этим процессом, то есть такой катексис не может быть первичным. Таким образом, в качестве возможного первичного состояния нам остается только нарциссизм Ид. Не испытывая значительных затруднений, можно представить себе Ид в качестве источника – или даже резервуара – всего либидо, как это сделал Джеймс Стречи, но трудно рассматривать Ид как его исходный объект. Либидо всегда описывают в терминах потока, течения; трудно предположить, что истоки и устье потока совпадают, разве что поток оставит свое начало, выйдет за пределы русла, а затем сменит направление и вернется туда, откуда он начал свой путь; однако этот образ лучше всего подходит к тому, что мы называем вторичным нарциссизмом. С другой стороны, если нет разрядки, то напряжение возрастает, и, по-видимому, именно это имел в виду Фрейд, когда писал: «Но, в конце концов, нам необходимо начать любить для того, чтобы не заболеть, и остается только заболеть, когда вследствие несостоятельности своей лишаешься возможности любить»²² (Standard Edition, XIV, p. 85).

Проблема топографического определения части психического аппарата, которая катектирована этим гипотетическим первичным нарциссизмом – в отличие от источника всего либидо – так и не была решена Фрейдом. Утверждение же Гартманна, Криса и Лёвенштейна, с моей точки зрения, не предлагает решения этой проблемы, попросту игнорируя ее. В самом деле, если мы сопоставим два отрывка из «Я и Оно» с двумя другими отрывками, например, одним из «Трех очерков», а другим – из «Очерка психоанализа», цитировавшимся выше, то мы должны будем признать, что гипотеза Гартманна, Криса и Лёвенштейна, по-видимому, хорошо обоснована. В этом смысле введение термина «самость» является полезным новшеством, поскольку привносит порядок в очевидно неаккуратную теорию. Однако мы должны спросить себя, дает ли нам это что-нибудь еще? В частности, можем ли мы предсказать, исходя из этой гипотезы, новые клинические факты? Может ли эта гипотеза помочь нам объяснить хорошо известные клинические феномены, которые иначе остаются непонятными? Ответ на оба эти вопроса будет отрицательным. Более того, введение термина «самость» даже не предполагает попытки разрешения важного противоречия в вопросе хронологии, о котором говорится в главе 11.

Несмотря на острую критику Гартманна, Фрейда как автора трудно обвинить в небрежности; должны были быть какие-то причины для того, чтобы он упоминал о катексисе Эго всегда, когда говорил о нарциссизме. Здесь я согласен с Эдуардо Вейссом, который выражает серьезные сомнения в том, что Фрейд когда-нибудь согласился бы с гипотезой Гартманна, Криса и Лёвенштейна. Фрейд, я думаю, никогда не стремился к тому, чтобы играть роль одержимого теоретика, при этом он, без сомнения, был безупречным наблюдателем-клиницистом; и я всегда обнаруживал, что чем внимательнее изучаешь его клинические описания, тем большее впечатление производят их истинность и глубина. Таким образом, я утверждаю, что истоки внутренних противоречий теории первичного нарциссизма лежат не в небрежном использовании терминов или в отсутствии способности ясно видеть и точно определять, но в нежелании Фрейда исказить данные клинических наблюдений в угоду согласованности теории. Причина, по которой он, говоря о нарциссизме, всегда неизменно возвращался к либидинозному катексису Эго, заключается просто в том, что его можно наблюдать. Все же остальное является спекуляциями, ложными или правдоподобными, а вовсе не наблюдаемыми клиническими фактами²³.

Глава 9. Клинические данные о нарциссизме

Я предлагаю последовать за Фрейдом, который в своей работе «О нарциссизме» подчеркивал, что не спекулятивные или теоретические «идеи образуют ту основу, на которой зиждутся все построения нашей науки; такой основой является исключительно наблюдение. Идеи же эти составляют не самый нижний фундамент всего научного здания, а только верхушку, крышу его, и могут быть сняты и заменены другими без всякого вреда для целого»²⁴ (Standard Edition, XIV, p. 77). Следуя этому совету, я хотел бы рассмотреть клинические наблюдения, к которым Фрейд прибегал в работе, опубликованной в 1914 году, для доказательства существования нарциссизма. Сторонники теории прежде всего будут утверждать вслед за Фрейдом, что клинические наблюдения не могут ни доказать, ни опровергнуть первичный нарциссизм, поскольку это только теория; затем они приведут клинические наблюдения для того, чтобы теория стала приемлемой, как это делал Фрейд. В этой главе я хотел бы показать, что наблюдения, на которых Фрейд, а вслед за ним и эти теоретики основали гипотезу первичного нарциссизма, доказывают только существование вторичного нарциссизма. Теория первичного нарциссизма может быть применена к результатам этих наблюдений, но не вытекает из них.

В своей работе «О нарциссизме» Фрейд перечислил пять клинических фактов, на которых он основал теорию нарциссизма, при этом в аргументации он использовал восемь клинических феноменов. Упомянув сначала об исследованиях шизофрении и гомосексуальности, он продолжает: «Некоторые другие пути, ведущие к более близкому знакомству с нарциссизмом… составляет изучение психологии больного органической болезнью, психологии ипохондрии и проявления любовного чувства у обоих полов»²⁵ (Ibid., p. 82). Три других фактора, не упомянутых в перечне, но названных в аргументации, представляют собой: (1) различную – как психотическую, так и нормальную – завышенную оценку самого себя и объекта, (2) сон и (3) особенности поведения младенцев и маленьких детей. То, что в случае органического заболевания или ипохондрии нам приходится иметь дело с вторичным нарциссизмом, то есть с либидо, отведенным от объектов, не может вызвать сомнений, однако что же можно сказать о других клинических наблюдениях?

Я хочу начать рассуждения с наблюдений, касающихся гомосексуальности и любовной жизни полов. После ссылки на теорию «нахождения объекта» из «Трех очерков», Фрейд продолжает: «Наряду с этим типом и этим источником выбора объекта, который можно назвать ищущим опоры типом, аналитическое исследование познакомило нас еще с одним типом, которого мы вовсе не ожидали встретить. Мы нашли – особенно ясно это наблюдается у людей, у которых развитие либидо претерпело некоторое нарушение, как, например, у извращенных и гомосексуальных, – что более поздний объект любви избирается этими лицами не по прообразу матери, а по их собственному». Здесь он имеет виду нарциссический тип выбора объекта. Он заканчивает параграф так: «Это наблюдение и послужило самым решающим мотивом, побудившим нас выставить положение, что [нарциссизм] составляет определенную стадию развития либидо»²⁶ (Standard Edition, XIV, p. 87).

О какой форме нарциссизма здесь говорит Фрейд? Фраза, выделенная мной курсивом, наводит на мысль о вторичном нарциссизме. С этим предположением хорошо согласуется то, что Фрейд, характеризуя анаклитический тип, упоминает о развитии, которое может быть названо нормальным, тогда как при описании нарциссического типа он вынужден использовать термины, относящиеся к тяжелой патологии. Если принять первичный нарциссизм как стадию нормального развития, то представляется довольно странным, что производным от этой стадии, видимо, является анормальный тип.

Другое подтверждение моего тезиса о том, что нарциссический тип объектного выбора зависит от вторичного и не зависит от первичного нарциссизма, можно найти в историческом отрывке, в котором Фрейд впервые использует слово «нарциссизм» в печатной работе. Речь идет о примечании, добавленном к «Трем очеркам» в 1910 году: «…Во всех исследованных случаях мы установили, что инвертированные в более позднем возрасте проделали в детстве фазу очень интенсивной, но кратковременной фиксации на женщине (большей частью на матери), по преодолению которой они отождествляют себя с матерью и избирают себя самих в сексуальные объекты, то есть, исходя из [нарциссизма], ищут мужчин в юношеском возрасте, похожих на них самих, которых хотят любить так, как любила их мать» (Standard Edition, VII, p. 145)²⁷. Здесь опять мы имеем довольно категорическое утверждение. Более того, оно основано на клинических наблюдениях, которые подтвердит любой, анализировавший гомосексуалистов. Оно составляет самый убедительный аргумент в пользу вторичной природы нарциссического типа объектного выбора.

Кроме того, есть еще одна группа клинических наблюдений, которая, хотя и не упоминается явно в перечне, широко использовалась Фрейдом для доказательства существования нарциссизма. Эту группу составляют все проявления нереалистичных завышенных оценок, начиная от психотических грандиозных преувеличений, следуя к завышенной оценке себя и своего объекта любви и вплоть до идеализации. Очевидно, что в каждом случае завышенной оценки внешнего объекта первый катексис образован объектным либидо, который на следующем этапе может быть усилен нарциссическим либидо; конечно же, это не является доводом prima facie²⁸ в пользу первичного нарциссизма. Аргументация в пользу (case for²⁹) вторичной природы нарциссизма при психотической мегаломании является еще более неоспоримой. Подобным образом легко показать, что образование Эго-идеала и фактически любая идеализация зависят от вторичного нарциссизма³⁰. Любой идеал берет свое начало в интернализации какой-то производной от внешнего объекта, обычно родительской фигуры, и смоделирован по его образцу. Такая работа называется интроекцией; мы не можем не согласиться с тем, что интроецированы могут быть только важные внешние объекты, то есть те, которые сильно катектированы либидо.

Завышенная самооценка, которая наблюдается у примитивных народов и детей и является феноменом, рядоположенным с феноменом идеализации, в аналитической теории обычно обозначается как «всемогущество». Иногда это выражение намеренно смягчают, добавляя такие определения, как «иллюзорное» или «галлюцинаторное», однако, где бы ни использовался термин «всемогущество», его значение неизменно одно и то же. Само по себе это наводит на мысль, что данный вполне достоверный клинический факт является по своей природе вторичным явлением, последствием фрустрации. Более того, если проходящие анализ взрослые люди, не говоря уже о детях, выказывают тенденции всемогущества, то оно неизменно обнаруживает себя как отчаянная попытка защиты от крушения чувства собственной важности. Насколько мне известно, данные антропологии относительно примитивных народов согласуются с этой точкой зрения. Более того, поскольку наши представления о детском всемогуществе основаны по большей части на экстраполяции наблюдаемых у взрослых и старших детей фактов, то я полагаю, что они подтверждают только существование вторичного нарциссизма, привлечение же их для доказательства первичного нарциссизма требует более глубоких оснований.

Следующим клиническим феноменом, который Фрейд использовал в качестве подтверждения существования нарциссизма, является сон; примечательно, что сон не был включен в перечень феноменов, приведенный выше; Фрейд упомянул его – почти как запоздавшую мысль, пришедшую в последнюю очередь, – в конце обсуждения темы распределения либидо при органических заболеваниях. Здесь он говорит: «В обоих случаях мы имеем дело не с чем другим, как с изменением распределения либидо вследствие изменения Я-комплексов»³¹ (Standard Edition, XIV, p. 83). Это безупречное клиническое описание подразумевает, что данные нарциссические состояния являются вторичными по своей природе.

Несомненно, с биологической и с психологической точек зрения состоянию сна присуще множество весьма примитивных черт. Поэтому уже начиная с публикации «Толкования сновидений» сон выступал в качестве наиболее часто упоминаемого примера регрессии. Также обычно указывалось, что состояние сна, особенно глубокого сна без сновидений, должно рассматриваться как одна из ближайших аппроксимаций к гипотетическому состоянию первичного нарциссизма у нормальных индивидов. В качестве другого примера первичного нарциссизма приводилось пренатальное состояние. Фрейд, Ференци и многие другие отмечали, что эти состояния выступают как наиболее впечатляющий аргумент, поскольку они обладают множеством схожих черт.

Никто не оспаривает регрессивную природу сна, однако при этом возникает вопрос: к какой именно точке фиксации соскальзывает спящий человек? Можно сказать, что такой точкой является первичный нарциссизм, однако является ли это единственно возможным вариантом? В качестве ответа я приведу выдержку из очень интересной и наводящей на размышления, но, к сожалению, отвергнутой и почти забытой книги, из первого параграфа главы, озаглавленной «Коитус и сон»: «Мы слишком часто и настойчиво обращались к далеко идущей аналогии между стремлениями, которые реализуются в коитусе и в состоянии сна, чтобы теперь позволить себе отказаться от задачи более тщательного исследования характеристик сходства и различия этих двух состояний, столь важных для биологической адаптации. В моей работе «Стадии развития чувства реальности» я назвал первый сон новорожденного – окруженного заботливой опекой, в теплых объятиях матери или няни – аналогом внутриутробного состояния. Плачущий ребенок, напуганный и потрясенный травматическим опытом рождения, вскоре затихает, погружаясь в состояние сна, которое создает у него впечатление – как на основе реальности, так и на галлюцинаторной, иллюзорной основе – будто бы шока такой огромной силы вовсе не было. Фрейд утверждал («Лекции по введению в психоанализ»), и я разделяю его точку зрения, что, строго говоря, человеческие существа не являются рожденными вполне; человек не рождается в полном смысле этого слова, поскольку половину своей жизни проводит, так сказать, в утробе матери, отправляясь каждую ночь в постель» (Ferenczi, 1924, p. 73).

Очевидно, что и оргазм при коитусе, и засыпание возможны только в состоянии «гармонии» или, по меньшей мере, согласия между индивидом и его окружением. Состояние такой умиротворенности возникает при условии, что окружение защищает субъекта от любой беспокоящей стимуляции извне и при этом само не оказывает какого-то нежелательного воздействия, вызывающего у субъекта возбуждение или дистресс. С этой идеей хорошо согласуется тот клинический факт, что одним из первых симптомов сексуальной неудовлетворенности является бессонница. Исходя из этого мы можем сделать вывод, что спящий человек в состоянии регрессии стремится приблизиться не к состоянию первичного нарциссизма, а к некоему примитивному состоянию согласия со своим окружением, в котором – используя современное выражение – окружение «поддерживает» индивида.

Из весьма обширной литературы, посвященной сну, я позволю себе выбрать работу еще одного автора, Марка Канцера, поскольку его наблюдения соответствуют теме нашей дискуссии. Он пишет: «Засыпание не является просто нарциссической регрессией… на самом деле спящий не одинок, он «спит с» интроецированным хорошим объектом. Подтверждение этому мы находим в повторяющихся действиях и требованиях людей, отходящих ко сну, таких, как требование ребенком физического присутствия родителей, для взрослого человека это будет требование присутствия своего сексуального партнера, для невротика – зажженного света, игрушек или ритуалов как предварительных условий сна» (Kanzer, 1955, p. 261). Канцер приводит и другие интроективные модусы поведения взрослых людей перед сном: еда, питье, прием лекарств, принятие ванны; а также детей – требование опеки, убаюкивания или колыбельных песен. Я полагаю, экран сновидения Бертрама Левина аналогичен партнеру по сновидению. «Сон является феноменом скорее вторичного, а не первичного нарциссизма. По крайней мере, после младенческого возраста спящий субъект разделяет свой сон с интроектированным объектом» (p. 265) – подводит итог Канцер.

Таким образом, столь убедительный на первый взгляд аргумент в пользу первичного нарциссизма, каким является сон, представляется весьма сомнительным. Действительно, пытаясь заснуть, субъект уходит из мира объектов и, судя по всему, остается один. Однако при внимательном рассмотрении ухода и одиночества, которые могут быть поняты как нарциссизм, оказывается, что спящий субъект стремится к избавлению от напряжений, возникающих в его обыденных отношениях; он возвращается к более примитивным, более удовлетворительным формам отношений с объектами, интересы которых совпадают с его собственными. Примерами таких объектов являются удобные кровати, подушки, дома, комнаты, книги, цветы, игрушки и другие переходные объекты (Winnicott, 1951). Конечно, они являются репрезентантами или символами внутренних объектов, которые, в свою очередь, являются производными ранних контактов с окружением – достаточного кормления, теплого, мягкого пеленания, безопасной «поддержки» и материнских объятий, укачивания и убаюкивания и т. п. Наблюдения, о которых говорилось выше, показывают, что спящий субъект регрессирует именно в этот мир, а не в состояние первичного нарциссизма, где невозможны отношения с внешним окружением.