Kitabı oxu: «Путь Микдада. От степи до победы»

ПУТЬ МИКДАДА

От степи до победы. Роман воспоминание.

. Микдад Джумарович

———-

.

,, Когда я закрываю глаза- я снова там”

. -–— Микдад Джумарович

,, Кто не падал– тот не вставал.

,, Кто встал — тот идёт”

—- Лезгинская пословица

ПОСВЯЩЕНИЕ

Посвящается отцу — Джумару, морскому пехотинцу, человеку, который в двенадцать лет ушёл в горы с одной кастрюлей. И выжил.

Он сказал мне: «Будь успешным».

Я старался.

«Терпи, Микдад. Ты станешь сильным».

— Бабушка Селми

. ,, Когда я закрываю глаза- я снова там”

. -–— Микдад Джумарович

,, Кто не падал– тот не вставал.

,, Кто встал — тот идёт”

—- Лезгинская пословица

—

ПРЕДИСЛОВИЕ

Я не писатель. Я не учился этому. Я просто человек, который прожил долгую жизнь и решил её рассказать.

Эта книга — не выдумка. Здесь каждое имя — настоящее. Каждое событие — было. Каждая боль — моя. И каждая радость — тоже моя.

Я родился в Муганских степях, в доме без электричества. Я бегал босиком по земле, раскалённой до шестидесяти градусов. Я ел середину арбуза — и до сих пор не встречал ничего слаще. Я пас овец. Я терял отца. Я просыпался и засыпал под керосиновой лампой, слушая, как ползут змеи в стенах.

Потом я ушёл в армию. Прыгнул с парашютом, который не открылся. Очнулся на земле — и понял, что жив. С тех пор я знаю: жизнь — это подарок. И каждый день — это шанс.

Я стал художником. Потом скульптором. Потом предпринимателем. Потом сетевиком. Я терял бизнесы, деньги, друзей. Я пережил предательство, суды, болезнь, инсульт. Я потерял жену после двадцати двух лет вместе.

Но я не сдался. Потому что у меня было три завета.

Первый — от бабушки Селми: имя. Она назвала меня Микдадом. Это значит «верный», «стойкий», «тот, кто не отступает».

Второй — от отца: «Будь успешным». Он сказал это, стоя одному у военных ворот. И повторил перед смертью.

Третий — от дедушки Аббаса: «Будь хорошим мальчиком». Он сказал это, держа мою руку, за несколько минут до ухода.

Эти три завета вели меня всю жизнь. Через степь. Через горы. Через море. Через камень. Через боль. Через всё.

Я написал эту книгу для одного: чтобы вы поняли — ничего нет в жизни невозможного. Просто то, что кажется невозможным, требует чуть больше времени, самодисциплины и веры.

Лидерами не рождаются. Лидерами становятся. По крупицам. Каждый день.

Я хочу, чтобы здоровых, разумных и успешных людей было больше вокруг нас. Ведь быть здоровым, богатым и счастливым — намного лучше, чем наоборот.

Я — Микдад Джумарович. И я оставляю этот след.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. СТЕПЬ

Глава первая. Мир, который не знал электричества

Когда я закрываю глаза — я снова там.

Лето. Степь. Воздух дрожит над землёй, как над раскалённой печью. Шестьдесят градусов — не шутка. Это не жара. Это когда земля дышит в лицо, как открытая топка. Когда тень — единственная валюта, дороже денег. Когда вода в кувшине к полудню — как парное молоко, а к вечеру — как чай.

В такую жару даже змеи уходят глубже в стены. Даже ветер ложится. Даже время останавливается — и висит в воздухе, дрожа, как марево над горизонтом.

Запах полыни — он врезался в память. Горький. Пряный. Сухой. Он смешивался с запахом нагретой земли и овечьего навоза.

Этот запах нельзя спутать ни с чем. Я узнаю его где угодно. В чужом городе, в чужой стране, в чужой жизни — если где-то рядом растёт полынь, я на секунду перестаю быть тем, кто я есть, и снова становлюсь мальчиком, босиком, на трескающейся земле.

Так пахнет моё детство.

Так пахнет дом.

Так пахнет всё, чего я больше не увижу.

---

Мир, в который я пришёл, не знал электричества.

Это были Муганские степи. Азербайджан. 1965–1977. Двенадцать лет моей жизни — от рождения до отрочества.

Он знал только ветер — сухой, долгий, пахнущий полынью. Знал шорох змей в камышовых стенах. И тихое дыхание овец за кошмой — ровное, тёплое, как само дыхание земли.

Я не помню тот день, когда родился. Я его не видел — я был слишком мал, чтобы смотреть. Но я чувствую его до сих пор. Он остался во мне, как первый звук. Как первый свет. Как первое дыхание, которое ещё не знает, что оно — дыхание.

Меня встретила не врач в белом халате. Меня приняла на руки бабушка Селми — мать моего отца. Женщина, которой тогда было около девяноста лет. Она прожила сто семнадцать. Она видела три эпохи.

Она была замужем семь раз.

Она родила двенадцать детей. До моего рождения дожили только трое.

Всех своих детей бабушка родила в селе Маза — древнем селе в горах Ахтынского района Дагестана, где мои предки жили веками. Там же родились мой отец и его брат-близнец Умар. Там же — тётя Гюльнисе.

Теперь это покинутое, безлюдное село.

Иногда бабушка говорила о Маза так, будто это не место, а человек, которого она знала и похоронила.

Она дала мне имя — Микдад. В честь одного из первых сподвижников Пророка. Имя, которое означает «верный». «Стойкий». «Тот, кто не отступает».

Она произнесла его надо мной — и в степи стало тихо. Даже ветер прилёг.

Я не знал тогда, что мне дали не имя, а задание. На всю жизнь.

---

Но прежде чем я родился — был мой отец. И его история началась задолго до меня.

Бабушке Селми было шестьдесят два года, когда она родила двойню.

Шёл 1938 год. Тот же мир: ветер, полынь, змеи в стенах. Только теперь на кошме лежала не молодая женщина, а старая. И она рожала.

Двух сыновей. Джумара и Умара.

Умар умер.

Сколько он прожил — я не знаю. Может, день. Может, час. Может, только один вдох, и не успел сделать второго. В доме об этом не говорили громко. Но имя осталось — как тень за именем брата.

Джумар и Умар. Два имени, различающихся одной буквой. Два сына, рождённые в один день, от одной матери. Один выжил. Второй стал тишиной.

Так родился мой отец.

Прошло четыре года. В 1942-м бабушка родила последнего ребёнка — тётю Гюльнисе.

Ей было шестьдесят шесть.

Я часто думал потом: как это возможно? Как тело, пережившее три эпохи, семь замужеств, голод и войны, ещё рожало детей — в шестьдесят два, в шестьдесят шесть? Что за сила жила в этой женщине? Что за упрямство?

Она родила двенадцать. До моего рождения дожили трое: старшая — тётя Суна, отец и тётя Гюльнисе.

Остальные стали именами, которые не называют вслух.

Тётя Суна родилась в Маза в 1924 году — от предпоследнего брака бабушки. Она прожила шестьдесят пять лет. Умерла уже в Бутказмаляре.

У неё было трое дочерей и два сына.

Старшего сына звали Бедредин.

Она жила там со своим старшим сыном.

Она прошла весь путь. Из гор — в степи. Из степи — в новую землю. Она видела всё, что видела бабушка, и ещё немного больше.

Она была старшей.

Как и я.

---

Дедушку моего звали Шемседин. У него было три брата: Мукаил, Исмаил и Аббас.

Мой отец и тётя Гюльнисе остались без отца.

И тогда дедушка Аббас забрал их к себе.

Он и его жена — её звали Гюльзар — были бездетными. У них не было своих детей. И они взяли чужих — чтобы растить.

Так мой отец вырос не у матери и не у отца — у дяди.

Дедушку Шемседина я не видел никогда. Он остался для меня именем — и историей, которую рассказывали за столом.

Но двоих я всё-таки видел.

Дедушку Исмаила — брата Шемседина, дядю моего отца — в Ахтах. Мы с бабушкой были у них в гостях. Это его дом стоял там, где были самые вкусные груши и яблоки.

И дедушку Аббаса — уже в Бутказмаляре. С его женой Гюльзар, которая стала моему отцу матерью.

Аббас вырастил моего отца. Взял чужих детей — потому что своих не было. И я успел его увидеть. Хотя тогда ещё не понимал, кого вижу.

Остальные дедушки остались именами. Голосами из рассказов. Людьми, о которых говорили, но которых я не встретил.

Я знал их по поступкам. По тому, что они сделали. По тому, что от них осталось в нас.

---

А потом отца отправили в горы.

Он закончил только пятый класс. Дальше учиться было негде и некогда. Его поставили с овцами. Одного. Ещё мальчишку.

День и ночь он был в горах. Летом — под солнцем, зимой — под ветром, который резал лицо, как нож. Не с кем было поговорить, кроме овец. Не к кому было вернуться вечером, кроме костра.

Так прошло его детство.

Он редко вспоминал то время. Может, потому, что вспоминать было нечего. Может, потому, что всё, что нужно было сказать, он уже сказал — горам.

Когда ему исполнилось восемнадцать, его привезли в армию.

Был день призыва. У ворот стояли матери, отцы, братья, сёстры. У кого-то в руках была еда, завёрнутая в тряпку. У кого-то — деньги, зашитые в подкладку, на дорогу. Люди обнимались, плакали, что-то говорили на ухо — последнее, самое важное, что говорят, когда больше нечего сказать.

Мой отец стоял в стороне.

Один.

Никто не пришёл его проводить. Не было матери рядом — она была стара и далеко. Не было отца — он был в другом доме. Не было брата — Умар умер в первый день своей жизни. Не было ни еды, ни денег, ни руки на плече.

Он смотрел, как других провожают. И ждал, когда назовут его имя.

Ему было восемнадцать. У него не было ничего — кроме себя.

Может быть, именно тогда он и сказал себе то, что потом говорил мне:

Будь успешным.

Чтобы больше никогда не стоять в стороне. Никогда.

---

Его отправили на Северный флот. В морскую пехоту.

Три с половиной года.

Я не знаю, что он там пережил. Он почти не рассказывал. Но я знаю, что море не спрашивает, кто ты и откуда. Море не жалеет. Море не даёт еды, если ты её не заработал. Море испытывает всех одинаково — и холодом, и ветром, и страхом, и усталостью, от которой хочется упасть и больше не вставать.

Он не упал.

Он вернулся другим человеком.

Когда он приехал домой — его не узнали. Никто. Ни родня, ни соседи.

Из гор мальчик ушёл. Вернулся мужчина. Высокий, широкий в плечах, с прямой спиной. Сильный. И очень красивый — так говорили все. Тот, кто раньше стоял в стороне у военных ворот, теперь стоял так, что его видели все.

Он прошёл море. Море прошло через него.

---

Он приехал в село.

Не отдохнул с дороги. Не зашёл к дяде Аббасу, который его вырастил. Не сел за стол. Не сменил одежду.

Он сразу начал искать бабушку.

Шёл по улицам и спрашивал. У каждого, кто попадался навстречу:

— Где Селми? Где моя мать?

Люди смотрели на него и не узнавали. Кто-то показывал рукой. Кто-то молчал. А он шёл дальше.

Я не знаю, сколько он её искал. Час. Два. Может, целый день.

Но я знаю, зачем он шёл.

Он шёл не за благословением. Не за едой. Не за деньгами на дорогу, которых ему не дали, когда провожали других.

Он шёл к единственному человеку, который дал ему имя.

Когда он её нашёл — что было? Обнялись? Заплакали? Или стояли и молчали, потому что двадцать лет молчания не перекричать словами?

Я не знаю. Он не рассказывал.

Но я знаю одно: он вернулся из моря, из армии, из чужой жизни — и первым делом нашёл мать.

Значит, она всё это время была для него домом.

Даже когда дома не было.

---

В какое-то время отец начал работать в селе Маза киномехаником.

Днём он крутил кино для села. Вечером — возвращался к бабушке.

Он смотрел на неё и видел то, чего не видели другие.

Она была старая. Ей было за восемьдесят. Она пережила три эпохи, семь замужеств, двенадцать родов, голод и войны. Она родила детей в шестьдесят два и в шестьдесят шесть. Она отдала сына дяде, потому что тот был бездетным. И она жила без крыши над головой семнадцать лет.

Семнадцать лет.

Отец сказал дяде Аббасу:

— Моя мама натерпелась много в жизни. Она жила без крыши над головой семнадцать лет. Хватит. Я заберу её. И мы уедем в Муганские степи.

Дяди были недовольны. Сначала. Может, спорили. Может, говорили, что так не делают, что старая должна умереть там, где родилась, что нельзя увозить её из Маза, от могил предков.

Но отец настоял.

Он был уже не тот мальчик, которого отдали дяде. Не тот, кто стоял один у военных ворот. Не тот, кто ушёл в горы с кастрюлей в двенадцать лет.

Это был человек, который прошёл море. Человек, который вернулся и первым делом нашёл мать. Человек, который теперь решал сам.

Они уехали.

Как кочевники. Как животноводы. Как люди, у которых нет ничего, кроме друг друга и стада.

Из гор — в степи. Из камня — в полынь. Из Маза — в Мугань.

---

Бабушка Селми не просто уехала в степи. Прежде она сделала ещё одно дело.

Она пошла к родителям моей мамы.

Она хотела сосватать. Так было принято: старшие решают, младшие живут. Она пришла с добрым словом и с именем — хотела взять их дочь в свой род.

Но родители моей мамы подумали и сказали:

— Раз так — давайте сделаем так. Вашу дочь Гюльнисе — нашему сыну Джеферу. А нашу дочь Пейкер — вашему сыну Джумару.

Так они поменялись сёстрами.

Сестра за сестру. Дочь за дочь. Два рода породнились дважды — и уже не разнять.

Так моя мама Пейкер стала женой моего отца.

Так тётя Гюльнисе — сестра отца, которую он вырастил, которую дядя Аббас забрал в детстве, — стала женой Джефера, брата моей мамы.

Две женщины поменялись домами. Двумя жизнями. Двумя судьбами.

Так был решён мой путь — ещё до того, как я родился.

---

И жили мы потом не как две семьи, а как одна.

Гюльнисе и Пейкер были не просто невестками друг другу. Они были сёстрами, которые поменялись домами. Их дети росли вместе. Мой дядя Джефер — муж Гюльнисе, брат моей мамы — стал мне близким человеком. А его дети — моими братьями и сёстрами.

Старшего из них звали Мирзафер.

Джефер умер молодым.

Мирзаферу тогда было всего пять лет.

Пять. Он почти не помнил отца. Разве что руки, голос, запах — то, что тело помнит дольше, чем разум.

Так он стал старшим из троих.

Старшим в пять лет.

Так в нашем роду повторилось то же, что было со всеми нами:

· Умар умер в первый день своей жизни — и мой отец остался без брата-близнеца.

· Мой отец рос без отца и без матери, у дяди Аббаса.

· Джефер умер, оставив троих — и Мирзафер стал старшим в пять.

Мужчины уходят. Дети остаются.

Род держится на женщинах — на бабушке Селми, на Гюльнисе, на моей маме Пейкер. Они выживают. Они поднимают. Они идут дальше.

Мы вырастали рядом — я и Мирзафер. Он был на четыре года старше. Он был тем, кем я ещё не стал: мальчиком без отца, но с прямой спиной. Я смотрел на него и учился — сам не понимая, что учусь.

---

Наш дом стоял прямо на земле.

Без фундамента. Без крыльца. Без окон в нашем понимании. Стены были слеплены из камыша и грязи — вручную, под солнцем, которое сушило глину до каменной твёрдости. Цвет домов был охристым — цвет местной земли. Серый и светло-коричневый, как ладонь, из которой они выросли.

Земля у нас была солёная. Муганские степи.

И дом пах. Пахло сухой травой. Овечьей шерстью. Топлёным маслом. Дымом очага. Кислым молоком.

Этот запах я узнаю где угодно. Даже спустя полвека. Даже закрытыми глазами.

Но самое удивительное — дом был живым.

В стенах шевелились звуки. Шорох. Скрип. Почти беззвучное скольжение. Змеи. Они жили там же, где и мы, — за той же глиной, под той же крышей.

И я не боялся их.

Я думал: так и должно быть. Дом — это не просто стены. Дом — это все, кто в нём живёт. И люди. И змеи. И ветер, пробирающийся сквозь камыш.

Смерть жила в моих стенах, а я спал рядом с ней и не знал её имени.

Ночью, когда я ложился рядом с братьями и сёстрами, я слышал их шёпот. Он был частью тишины. Частью дома. Частью моей жизни — как собственное сердце, которое слышишь только в темноте.

---

Нас было пятеро.

Я — старший.

Потом Земфира. Потом Эльмира. Потом Эсмира. И брат Аликбер — младший.

Пятеро детей в одном доме из камыша. Пятеро на одной кошме. Пятеро у одной матери.

Я был старшим — и это не просто слово. Старший — это тот, кто встаёт первым. Тот, кто присматривает, пока мать занята. Тот, кому говорят: «Ты старший, ты должен». Не «ты хочешь». А «ты должен».

Может, поэтому я так хорошо помню всё. Старшие помнят больше — потому что они помнят до младших. Я помню время, когда Земфиры ещё не было. Помню время, когда Эльмиры ещё не было. Помню дом до того, как он наполнился голосами.

А потом нас стало пятеро.

Земфира, Эльмира, Эсмира — три сестры подряд. Как три ветра в степи: разные, но одной породы. И Аликбер — младший, единственный брат.

Я смотрел на них и понимал: если я упаду — упадут все. Если я выстою — выстоят все.

Так я и жил. Как старший.

Даже когда был ещё ребёнком.

---

Мы почти никогда не носили обувь.

Только в холод. Только когда шли в село или в дальние кошары. А так — босиком. С утра до вечера. По камням, по глине, по сухой траве, по песку, который обжигал подошвы в полдень.

Сначала было больно. Потом боль уходила. Стопы становились твёрдыми, как подошва. Я бегал по змеям и скорпионам, не боясь их укусов. Ловил их голыми руками, и они скользили по ладоням, как вода.

Я ходил босиком и в горах Дагестана, и в Судже, когда выходил в сад к Наталье Ивановне. И даже когда стал взрослым — иногда, в тихие вечера, снимал обувь и ступал на землю. Чтобы вспомнить.

Потому что земля помнит нас.

---

В центре Муганской степи проходил большой канал.

Он шёл через все Муганские степи — до Каспийского моря. Назывался Ленин канал.

Вода в нём была мутной, тяжёлой, с запахом земли и тины. Но именно она поила степь. Без неё не было бы ни травы, ни овец, ни нас.

Мы купались в этом канале каждый день. Это было спасение от раскалённой степи и жгучего солнца.

В канале было очень много рыбы. Километров десять выше по течению стоял посёлок Беш Декабрь — «пятое декабря». Там было рыбное хозяйство, и сетями ловить запрещалось. И всё равно много рыбы попадало в нашу сторону.

Я любил этот канал. Мы ходили к нему каждый день. Сначала — за водой, потом — за рыбой.

Сазан — золотистый, сильный. Сом — тёмный, скользкий, с усами, которые шевелились под водой. Мы ловили их руками. Иногда — сетью.

Однажды я поймал сома почти с меня ростом. Вытащил на берег, и весь посёлок собрался смотреть. Все говорили:

— Микдад, ты настоящий охотник!

И я чувствовал гордость. Такую большую, что она живёт во мне до сих пор.

А однажды мы с братьями вытащили сома огромного. Больше двух метров. Мы таких в пищу не употребляли. И на горячем песке эта рыба несколько дней жарилась, таяла.

---

Однажды небо пожелтело за час.

Стало душно. Тихо. Так тихо, что слышно было, как бьётся сердце.

В этот день я пас овец. Отец торопился ко мне навстречу. Как только мы пригнали овец к кошаре — начался ветер.

Он сорвал с дома камышовую крышу, как шапку с головы. Стены задрожали. Мы выбежали во двор — и я увидел, как наш дом складывается, как карточный домик.

Отец крикнул:

— В ямы! Быстро!

Мы прыгнули в ямы. Мама обхватила меня руками, закрыла голову. А сверху летело всё: камни, ветки, куски камыша. Даже коровы — я видел, как они поднимались в воздух.

Всё длилось, казалось, вечность.

А потом — как по команде — ветер стих, и с неба обрушилась вода. Дождь лил так, будто кто-то опрокинул небо. Мы стояли в ямах по колено в воде.

Когда дождь кончился, мы вылезли.

Дом лежал на боку.

Но мы были живы.

---

По вечерам, когда степь затихала, Селми зажигала керосиновую лампу.

Она ставила её на земляной пол, и круг света собирал нас всех вместе. Она рассказывала истории. О своей жизни. О том, как её выдали замуж в двенадцать лет. О том, как она жила без крыши над головой целых семнадцать лет. О том, как умер её последний муж, а родственники отняли у неё сына — моего отца — и отправили его в горы, пасти овец. Ему было всего двенадцать.

Она говорила о смерти без страха. О жизни — с благодарностью. И помнила всё. До последней минуты.

Я слушал её и впитывал каждое слово.

Я не знал тогда, что эти вечера станут моим главным университетом.

Каждый вечер, когда мы ложились спать, бабушка гасила керосиновые лампы. И запахи сразу усиливались — от ламп. А мы в темноте лежали.

Бабушка рассказывала нам сказки.

Я лежал тихо, с широко раскрытыми глазами. И было слышно, как ползут змеи в стенах.

Сёстры боялись.

А я говорил им:

— Не бойтесь. Я их знаю. Они мои друзья.

Так мы засыпали сладким сном.

Этот запах от керосиновых ламп я никогда не забуду.

---

Но самое главное — это была еда.

Не та, что подают на стол. А та, что висит над головой, растёт из земли, зреет на солнце и ждёт, когда ты её возьмёшь сам.

Гранаты. Мы разбивали их камнем. Сок тёк по рукам — тёмно-бордовый, густой, как кровь.

Виноград. Он рос рядом с тополями и поднимался по деревьям. Лозы обвивали стволы, гроздья висели так высоко, что казалось — они растут прямо из неба. Мы сбивали их камнями или лезли на тополя и собирали руками. Сок тёк по запястьям. Липкий и сладкий.

Арбузы. Мы резали их прямо в поле. Раскрывали — и внутри была не мякоть, а холод. Такой холодный, что казалось, будто мы едим лёд. Под солнцем, в шестьдесят градусов, — лёд.

Дыни. Особенно дыни. Их мякоть таяла во рту, оставляя медовый привкус. И этот привкус я чувствую до сих пор. Даже сейчас, когда пишу это. Даже закрытыми глазами. Даже спустя полвека.

Это была не еда. Это было счастье, которое само выросло из земли.

---

Бахча была у нас с дядей Ильясом — старшим братом моего отца.

Не его и не наша. Общая.

Там выращивали арбузы и дыни. Всё поле было усеяно ими — тёмные полосы на зелёном, жёлтые бока, нагретые солнцем. И посередине стоял высокий чердак.

Мы с двоюродным братом Русланом — сыном Ильяса — охраняли бахчу.

Нас ставили туда наверху, как часовых. С чердака было видно всё: поле до горизонта, дорогу, людей, которые шли мимо. Мы смотрели сверху, как ястребы, — не идёт ли кто чужой за арбузом.

Иногда шли. Мальчишки из соседних сёл, пастухи, просто люди, у которых не было своего поля. И тогда мы кричали. Сверху. Во всё горло. Или спускались и бежали — босиком, по горячей земле, быстрее, чем взрослый.

А иногда мы просто сидели наверху.

Двое мальчишек. Над полем. Над арбузами. Над всем миром.

Руслан был мне брат. Двоюродный — но в нашем роду это не считалось. В нашем роду все были братьями. Он был сыном дяди Ильяса, я — сыном его младшего брата. Между нами была кровь и бахча. Этого хватало.

Мы ели арбузы прямо там, наверху.

Разбивали о колено — или резали ножом, если был. И ели только середину. Там, где нет косточек. Где мякоть — как мёд, как холодный сироп, как что-то, что не может быть просто едой.

Середина арбуза — самое сладкое место на земле.

Всё остальное мы отдавали. Или оставляли. Или бросали вниз, птицам. Нам нужна была только середина.

Я ел арбузы всю жизнь. В разных странах. На разных столах. Купленные на рынке, выращенные в огороде, привезённые из чужих краёв.

Такой середины я больше нигде не встречал.

Никогда.

Может, дело было не в арбузе. Может, дело было в том, что мы ели его там. На чердаке. Под ветром. В шестьдесят градусов. Босиком. Вдвоём с Русланом.

Может быть, сладким его делало всё вокруг — а не он сам.

---

Потом мы собирали арбузы в лафеты. И «Беларусь» — трактор — отец сам вёз их в ближайшие города: Саатлы, Сабирабад.

Мы только слышали названия этих городов. Мы там не бывали.

Молоко было густое, парное, прямо от овцы. Мы пили его тёплым, с пенкой.

Мясо — степное, на костре, с запахом дыма и полыни.

Мама часто готовила нам ужин из свежего молока. В основном вся наша еда была из мяса и молока.

Я помню вкус каждой еды.

Я помню, как мама Пейкер подавала нам сыр — и он был тёплым, ещё не остывшим.

И помню, как бабушка Селми говорила:

— Ешь, Микдад. Это земля даёт нам силу.

---

Я очень любил блюда, которые готовили бабушка и мама. Но главной поварихой была бабушка. Потому что я был первым ребёнком, а мама была ещё молодая невестка.

Помню, как бабушка учила её готовить старые лезгинские блюда. На каждый сезон была своя еда. Весной — много с травами.

Я очень любил и люблю лезгинские афары. Это лепёшки. Готовили их, конечно, на огне. Соорудили специально место, где готовили хлеб, лаваш и эти афары. Называется садж.

Получался очень вкусный, ароматный хлеб.

Афары делали с творогом и зеленью, с картошкой и с мясом.

Они были такими ароматными, что мама не успевала готовить — а мы их уже ели. Хрустящие. Мы добавляли топлёное масло и ели горячими. На этот аромат прибегали и соседские дети.

Это было каждый раз как детский праздник.

Насытившись, мы начинали играть, бегать.

---

В Муганских степях было очень жарко. Снега почти не бывало. За двенадцать лет мы видели его один раз.

Это был большой снег. Мы так радовались. Всё вокруг стало белым.

Зима была холодной, но сухой. Ветер резал лицо. Земля трескалась. Вода в кувшинах покрывалась тонкой коркой льда. И то бывало редко.

А когда я впервые увидел снег в Дагестане — уже мальчиком, — я долго стоял и смотрел. И не мог поверить, что земля может быть такой белой, тихой и холодной.

Но в степи снега почти не бывало.

Бабушка Селми закутывала нас в старые одеяла и говорила:

— Зима — это не враг. Это время, когда земля отдыхает. И мы должны отдыхать. Чтобы весной снова встать и идти.

Я верил ей. Потому что она пережила больше ста зим.

Бабушка Селми была высокая, смуглая и очень сильная. Она рассказывала, что поднимала тяжести, которые не могли поднять другие женщины.

Каждую весну она отправляла нас собирать корни растений и съедобные травы. Она показывала нам и учила нас. И говорила, что каждую весну нужно съесть пуд травы и много корней.

Они правда были очень вкусные.

Я и сейчас ем их по весне. Правда, не так часто, как тогда.

---

Бабушка Тават — мама моей мамы — жила недалеко.

Она была высокая, полненькая и очень добрая. У неё всегда под подушкой были сладости для нас. Мы приходили — и она доставала их, будто они там сами вырастали. Я думал тогда, что подушка у бабушки волшебная.

Она не ругала нас. Не учила. Просто смотрела — и от этого становилось теплее.

Я не знал тогда, что вижу её в последний год.

---

В 1972 году мама собрала меня в подготовительный класс.

Я был очень симпатичным мальчиком — так мне говорили. Я не знал, правда это или просто взрослые так говорят детям. Но я верил.

В нашей кошаре школа была близко. Одна учительница — её звали Паки. Она давала нам красные звёздочки за хорошие оценки. Я очень хотел получить звезду. Не за оценку — за то, чтобы она посмотрела на меня и улыбнулась.

Я помню первый день.

Парты пахли свежей краской. Они были светло-зелёные.

И я очень хотел кушать.

Нас в школе не кормили. Но мама положила мне в сумку два пряника и пару конфет-карамелек. И это было так вкусно тогда. Вкуснее, чем сейчас всё, что я могу купить.

На четвёртый класс мы уже ходили в соседние кошары — Фий. Это примерно три километра от нас. Мы шли пешком.

Фийские кошары — в горах, там, где жили мои предки. Село Маза и село Фий были соседями. В каждых кошарах было двадцать — сорок домиков.

Три километра босиком. Туда — утром. Обратно — вечером. Каждый день.

---

В 1973 году я с братьями пас коров в степях, в двух километрах от дома.

Время обеда. Один из нас уходил домой, чтобы принести обед. Это был один из моих двоюродных братьев — Руслан.

Я вижу, он приближается и кричит о чём-то.

И я понял, что он поздравляет меня с рождением брата.

Я тут же бегом до дома. Помню, было много родственников, и все поздравляли меня с рождением брата.

Я был счастлив очень.

Это был брат Аликбер.

Я так хотел брата. И вот он родился.

---

Помню, когда мне было пять с половиной лет, бабушка сказала:

— Мы с тобой поедем в Дагестан. В село Маза.

Я был счастлив.

Мы поехали сначала в лафете с «Беларусь» — трактором — до ближайшего города. Потом на поезде. Потом на автобусе до Ахты — районный центр, Ахтынский район. А потом от села Курукал — на лошадях, пятнадцать километров выше, в горы.

Мы были не одни. С нами ехали ещё сельские из Маза.

Мне очень понравились высокие горы. Воздух чистый, прохладный. Видны были снега на верхушках гор.

По пути встречались реки, где вода была прозрачная, как слеза. И очень холодная — пить невозможно. И очень вкусная.

Перед селом была большая река.

За рекой нас уже встретили мои двоюродные братья — сыновья моей тёти Суны. Старший сын Бедредин и Муредин.

И мы поднимались к самой высокой точке села. Они жили на самом верху.

Мы поднимались всё выше. Было очень страшно. В некоторых местах села и по пути я думал: как в таких местах можно жить? Мне это было очень страшно и очень интересно.

Ноги гудели от непривычки. Дыхание захватывало.

Но мы добрались до дома тёти Суны.

Это было незабываемое ощущение.

Я был очень неразговорчивым и стеснительным.

Дома нас встретили тётя Суна и её три дочки. Старшая уже была замужем.

---

Так я познакомился с селом Маза.

Там была пещера — прохладная. Мы собирали там очень качественную глину. Голубую. И лепили всякие фигурки.

Но в первую очередь мне запомнился в селе Маза аромат горных трав и ягод. Очень приятный.

Мясо горное очень отличалось от степного. Не было запаха полыни. А были запахи крапивы, мяты, мелиссы.

Там были очень вкусные крыжовники. Ароматные. Шиповник — чёрный, большой. Земляные вишни. Корни вкусные собирали.

И жевачку собирали из сока растений — с листьев.

---

На обратном пути мы были в Шалбуздаге.

Там было очень интересно. Я помню, по пути мы видели много огромных глыб.

Когда мы шли на лошадях, я сидел с бабушкой. Перед нами резко улетели куропатки. Лошадь резко рванула с места.

Бабушка упала. А я схватился сильно.

И лошадь прыгала, скакала. Мы не могли долго её остановить. Потом еле остановили.

Это было очень опасно. Ведь дорога была очень опасная. Местами еле-еле проходили лошади. Местами вообще шли пешком.

Когда остановили — я слез с лошади. После этого я сказал:

— Всё. Я больше не сяду на лошадь.

И всю дорогу я шёл за ними пешком.