Kitabı oxu: «Здравствуй, Даша!»
В этом городе нет рок-н-ролла!
Рок-н-ролла здесь нет!..
«Звери»
Перемен требуют наши сердца!
Перемен требуют наши глаза!..
«Кино»
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
ЭПИЗОД 1
За окнами рыдала осень. Стучалась дождем в стекла, чтобы впустили, пожалели. Разбивалась каплями в отчаянии о равнодушие.
Ничего не изменилось за лето. Ничего существенного. Мальчики, какими были придурками, такими и остались, только смелее стали, наглее. Особенно Костальцев с Хвалеем, в последнее время повсюду державшиеся вместе. И откуда такая дружба? Что их объединяло? Разве что на одной улице жили, Индустриальной?… Папаша первого – директор мясокомбината, а мама – владелица местного салона красоты. И у папы Костальцева роман с географичкой Натальей Франсовной, о чем в знали, но делали вид, что нет. Отец же Хвалея заурядный пьяница. Хвалей, к тому же, вытянулся. Ростом был ниже всех, даже ниже нее, Даши Белой, ученицы 10-го «А», симпатичной, в общем-то, девочки, увлеченной Кафкой и фильмами Валерии Гай Германики, хотя не особо любила кино, больше книжки читала. «Властелин колец», «Гарри Поттер», Кафка, особенно «Америка» Кафки. Гулять – не гуляла. Скучно и однообразно было в их городе и пойти некуда. Никаких достопримечательностей. С удовольствием соглашалась участвовать в школьной самодеятельности, но это происходило всего лишь три раза в году: на Новый Год, на Восьмое Марта и на Двадцать третье февраля. Мероприятия происходили почти всегда одинаково по похожим друг на друга сценариям. Скукотища, в общем.
Даше очень хотелось подружиться, хоть с кем-нибудь, но с кем? Все ее отношения с одноклассниками ограничивались «привет-пока». Ни о какой дружбе она раньше и не помышляла. Мальчики, скорее всего, дружили друг с другом, но не все. Колю Пиноккио, прозванного так за длинный нос, вообще зачмырили и человеком не считали, потому что он не мог постоять за себя и плакал как девчонка, боясь ответить агрессией на агрессию. Он неплохой парень, но трусливый, прилежный в учебе и все такое, однако школа для него, наверное, ад. Он даже перемещался как-то боком и ближе к стенке, чтобы не получить пинком под зад, потому что обидеть его, то есть слабого, считалось святой обязанностью каждого уважающего себя «пацана». А ни один уважающий себя пацан, так мальчики друг друга называли, не позволит себя просто так унизить. Жалко Пиноккио.
Мария Петровна, училка по русской литературе, сидела за учительским столом, возвышаясь над классом, читала что-то гламурное в глянцевом журнале, медленно и с удовольствием поедая шоколад, ожидая окончания урока. Она озадачила учеников сочинением на тему «Как я провел(а) лето». Никто не галдел и не шумел в классе, даже странно, все усердно уткнулись в розданные листочки и сочиняли собственные каникулы. Даша ничего не сочиняла. Она написала, что ни на какие курорты не ездила, ни с какими мальчиками не знакомилась, никому не признавалась в большой и чистой любви. Написала о своей сестре, о ее жизни в общаге, о ее подругах, прошедших «Крым и Рим», как они выражались; о том, как попробовала вино, но оно ей не понравилось, кислое какое-то. Водка лучше. Ее хоть пьешь залпом, а потом закусываешь, а потом тепло по всему телу и так хорошо вдруг становится, краски появляются в серости будней. А еще про папку, который мог днем и ночью пялиться в голубой экран, лежа на диване. Ему было все равно что смотреть, лишь бы человечки бегали или портретики вещали.
Блин, так хотелось с кем-то посоветоваться, поделиться самым сокровенным, просто поболтать, в конце концов. Таня Павловская вроде ничего как человек. На танцы в Дом культуры ходит. Должна наверняка адекватно отнестись к Дашиному предложению дружбы. Только сидела она слишком близко к училке. Нет, ничем она не выделялась таким, подхалимажем, там, или еще чем-нибудь похожим, и подруг в классе вроде у нее не было… Да, надо с Таней стусоваться. С ней будет не скучно.
ЭПИЗОД 2
– Тань! – позвала Даша одноклассницу, догоняя ее после уроков. – Таня! Павловская!.. Подожди!..
– Чего тебе? – обернулась та у самых дверей, ведущих вон из школы.
– Отойдем? – попросила Даша, поравнявшись с Павловской, чтобы не мешать спешащей толпе учеников избавиться от груза школьных стен.
– Зачем? – спросила Павловская, однако последовала за Дашей к ближайшему окну.
– Понимаешь, – взяла Даша одноклассницу за руку, – я тут подумала, короче…
– Зацени, Костальцев, – заметил девочек Хвалей, шагавший к выходу в компании Костальцева и еще нескольких пацанов из паралелльного класса, – Белая с Павловской, как «голубцы»…
– Лесби, – поправил его Костальцев, вглядываясь в одноклассниц, быстро спрятавших руки за спины, будто пойманные с поличным воришки. – И кто из вас актив, а кто пассив?
– Отвали, Костальцев! – произнесла Павловская с вызовом.
– А то чё? – бесстрашно заявил Хвалей.
– Дратуй отсюда, придурок! – крикнула в адрес Хвалея Даша.
– Сама дура! – не растерялся Хвалей.
Дашей овладела вдруг такая страшная неприязнь к этому представителю мужского вида, что она едва сдерживала себя. На подоконнике нащупала чей-то учебник, забытый или просто оставленный, схватила его и запустила в Хвалея. Тот, естественно, увернулся, быстро среагировав, но был несколько обескуражен.
– Слышь, – выдавил он, – Белая! Ты чё, бешеная?
– Это у нее обострение осеннее, – придумал Костальцев и рассмеялся собственной выдумке. Вся компания засмеялась тоже, вторя лидеру.
– Ха-ха-ха, Костальцев, очень смешно, – парировала Павловская.
– Так, Костальцев! – внезапно появилась географичка Наталья Франсовна. Она дежурила по школе. – Что здесь у вас происходит? Почему домой не идем? Или хотите на дополнительные занятия остаться? Я устрою.
– Почему сразу Костальцев? – деланно возмутился Костальцев.
– Это Белая тут терминатором заделалась, – пришел на помощь другу Хвалей. – Поставьте ее в угол, Наталья Франсовна, а то она учебниками швыряется.
– Да, – подтвердил Костальцев, – причем чужими, попрошу заметить.
– Все! – прекратила прения Наталья Франсовна. – Заканчиваем балаган и марш по домам! Хвалей, девочек пропускаем вперед!
– А чё я? Я ничё.
Даша подхватила Павловскую за руку, и девочки мигом покинули школу под улюлюканье одноклассников. Бежали до Площади. Она разлеглась в нескольких десятках метров от школьного двора. На рыночном пятачке перешли на шаг. Мальчикам, всем из той компании, было в другую сторону.
– Дебилы, блин, – произнесла Даша, успокаивая часто бьющееся сердце.
– Ловко ты зарядила по Хвалею книжкой, – похвалила ее Павловская. – А чего звала-то?
– Да мне некому… не с кем поделиться, что ли, самым сокровенным, – не знала, как сказать, чтобы ненароком не обидеть, Даша.
– В подружки, что ли, зовешь? – догадалась Павловская.
– Ну, в общем, да, – призналась Даша. – И в гости приглашаю, прямо сейчас.
– Если чё, я не по тем делам, – вспомнила Павловская намеки Хвалея.
– Ты чё, дура, что ли! – воскликнула Даша. – Я тем более не по тем. Не хочешь, так и скажи, что не хочешь. Переживу как-нибудь.
– Да ладно, не парься, – сказала Павловская. – Ты вроде нормальная. Где мы раньше были? Пойдем к тебе.
Девочки перешли дорогу, свернули направо, спустились вниз по тротуару мимо Ресторана, магазина. За банком повернули налево к пятиэтажкам. Прошли через два двора и уткнулись в подъезд Дашиного дома. На третьем этаже Даша проткнула боковую дверь ключом, открыла, пропуская одноклассницу вперед. Ее комната находилась слева, сразу за дверью. Комната ее и старшей сестры, если честно, но поскольку сестра сейчас жила в Минске, комната принадлежала Даше полностью, хотя двухэтажную кровать никто не разбирал. Да и зачем? Две кровати рядом занимали бы больше места, а так было довольно просторно. У окна – стол из красного дерева с четырьмя вместительными шуфлядками и глубокой полкой внизу, между шуфлядками и боковой стенкой. На столе – комп, журналы разные, учебники, тетрадки, настольная лампа. Офисное кресло и мягкое кресло рядом. Одно у стены. Трюмо и банкетка за дверью, шкаф напротив кроватей. На полу – мягкий ворсистый ковер. Стены обвешаны плакатами с изображением Аврил Лавин, Сергея Лазарева – любимого исполнителя старшей сестры, Джареда Лето, актера и вокалиста группы «30 секунд до Марса», Джонни Деппа, Эми Ли.
– Клёво у тебя, – оглядевшись, сказала Павловская.
– А у тебя не так? – не поняла Даша.
– Не так, – пожала плечами та. – Я же у бабушки живу.
– А родаки где?
– А родаков как корова слизала, – села Павловская в кресло.
– Жесть, блин, – промолвила Даша. – Извини, если чё, я не знала.
– Забудь, – отмахнулась Павловская. – Мы вообще друг о друге ничего не знаем.
– Да, – согласилась Даша. – Кофе будешь? – предложила.
– Давай, – согласилась подруга.
Даша включила электрочайник.
– Так чего у тебя случилось? – напомнила Павловская о главном.
– Есть одна тема, – сказала Даша. – Короче…
Закипел чайник, и Даша не договорила.
Приготовив кофе, она разлила его по чашкам, подала одну гостье. Со своей чашкой села на кровать напротив Павловской, уставшей, кстати, ждать продолжения начатого Дашей разговора, заинтригованная словами новоиспеченной подруги. Не выдержав затягивающегося молчания, она спросила:
– Что короче?
– Я, короче, хочу стать эмо, – на одном дыхании выпалила Даша, сжимая обеими руками чашку, будто грея об нее пальцы.
– Гонишь? – не поверила Таня.
– Правда, – подтвердила Даша, и столько в ее взгляде мерцало решительной уверенности, что Павловская поняла сразу о нешуточном намерении одноклассницы.
– Не поймут, – сказала она. – Хотя, стой, ты собираешься в школу завалить в прикиде эмо?
– Ну, да, – кивнула Даша. – А чё такого-то? Сеструха говорит, в Минске эмо в порядке вещей.
– Так-то в Минске! – заметила Павловская. – У нас тебя зачмырят. Тот же Хвалей первым пальцем станет в тебя тыкать, как на уродку.
– Ну и фиг с ним, – сказала Даша. – Эмо – это же круто, а главное, не скучно. А то заплесневели уже все здесь. Я и в чате стала общаться с эмо-девочками. Они такие интересные, прикольные.
– Так тебе по приколу приспичило эмо заделаться? – спросила Таня.
– Нет, почему. Мне очень близки мотивы и образ жизни эмо.
– И склонность к суициду ты тоже имеешь? – подколола Павловская.
– Зачем? – не поняла Даша.
– Ладно, проехали, – остановила саму себя Таня. – Твое дело. Что я тебя отговаривать буду? Шмотки где будешь брать?
– В пятницу сестра приезжает. Я с ней обо всем договорилась. Она и покрасит меня, и шмотки привезет, – ответила Даша. – А в субботу я в новом образе приду на дискач.
– Ну-ну, революционерка, – обозвала подругу Павловская.
– Почему сразу революционерка?
– А то кто же?
– Ну клёво же будет, – настаивала Даша. – А как еще выразить собственное «я»? Показать, что я личность? Ты вот через танцы свои самовыражаешься? Я буду через эмо-образ.
– Да я же не против, – улыбнулась Павловская. – Просто трудно тебе придется в нашем болоте, хотя прикольно будет посмотреть на реакцию, особенно учителей. А предки твои что скажут?
– Я думаю, им вообще пофиг, что со мной и как я живу, – сказала Даша как-то грустно.
– Бывает, – вздохнула Павловская. – Такая же фигня, как со мной. Только мои не скрывают этого.
– Так чего, мы подруги? – решила, наконец, напрямик спросить Даша одноклассницу.
– Подруги, подруги, – заверила Павловская, которой тоже очень хотелось с кем-нибудь секретничать и кому-нибудь по-настоящему довериться.
ЭПИЗОД 3
Осень зарядила дожди не по-детски. Словно пулеметными очередями, расстреливала непрекращающимися ливнями все живое. Утверждала себя, открыто заявляя, что пришло ее время, и никому другому распоряжаться на обретенной территории не позволит. Однако не все страшились осенней мокреди. Молодости, вероятно, вообще не ведомо такое понятие, как «страх». Молодость безрассудна и легкомысленна, отчаянно храбра и безумно влюбчива, склонна к самопожертвованию и подвигу, но не прочь получать подарки и призы, одновременно жестока и милосердна, а еще любимица смерти и войны. Недаром Виктор Цой когда-то рассказал всему миру, что «война – дело молодых, лекарство против морщин». Бесстрашная молодость не боялась осени, ее коварных простуд и ангин, потому что в сердце жила весна. И остановить музыку осень тоже была не в силах. Как бабочки на яркий свет, на звуки музыки спешили подрастающие юноши и девушки, будущие мужчины и женщины. Именно музыка пока связывала и объединяла их вместе. Пусть бессмысленная и глупая, не навязчивая и не оставляющая никакого следа после себя, но такая необходимая в эти несколько часов, выделенных руководством отдела культуры под дискотеку, когда мальчишки и девчонки, по сути, могли не притворяться кем-то, кем должны быть в обществе, а оставаться самими собой. Именно музыка дарила несколько часов истинности, а не притворства, которым обеспечивала по полной жизнь. Абсолютно разные, и в социальном положении, и в умственном развитии, молодые люди, как трезвые, так и в подпитии, не проходили мимо, а непременно заходили в танцзалы. Их намерения были различны. Кто-то хотел танцевать, кто-то отдохнуть, кто-то познакомиться, кто-то встретиться с друзьями, покурить, поболтать, кто-то выпендриться и подраться, кто-то целоваться не таясь… Ни осень, ни ее заряженные, как пулеметы, дожди не могли помешать молодежи оставаться молодежью. Поэтому еще с шести вечера в субботу диджей Кролл, ученик одиннадцатого класса из Первой школы, сын директрисы местного Дома культуры, официально оформленный мамой, как работник ДК, по договору подряда на полставки, завел свою «шарманку» так, что разрывались колонки «Алиса» и звук, вырывавшийся из динамиков, точно джинн из бутылки, растекался по всей Площади и укутывал собой, убивая шум дождя.
Потихоньку народ собирался. Приходили по одному, по двое, по трое, потом целыми компаниями заходили, но выходили на крыльцо, ожидая основной приток, который подтягивался часам к девяти вечера, когда темнело. А темнота, как известно, друг молодежи. Но это не означало, что никто не танцевал в фойе Дома культуры, отделанного под танцплощаку. Желающих хватало, особенно девочек. Им необязательно было присутствие мальчиков под быстрые ритмы, они неплохо справлялись и без них. Вот под медленные композиции без мальчиков не обойтись, хотя вопрос тоже спорный.
Даша приехала на дискотеку в машине парня ее сестры, который обязан был находиться рядом с ДК и следить за порядком, поскольку служил в милиции и как раз пришла его очередь дежурить. Помимо милиции за порядком, как правило, наблюдали сторож Дома культуры, кто-то из сотрудников и кто-нибудь из учителей. Эту необходимость ввела местная власть после того, как в прошлом году на подобном мероприятии забили насмерть одного ученика.
Дащу готовили к дискотеке, как Наташу Ростову к первому балу. Сестра привезла необходимые шмотки, несколько дисков с музыкой, которую, предположительно, слушали эмо, лишний раз спросила, окончательное ли решение Даши преобразиться в эмо, и приступила к перевоплощению. В первую очередь покрасила волосы Даши в черный цвет и выстригла ломаную челку, черным лаком покрыла ногти сестренки, потом одну прядь волос сделала розовой, глаза и веки обильно обработала черной тушью и карандошом, чтобы сложилось обманчивое впечатление, что тушь размазана из-за слез, губы помазала бесцветной помадой. На розовую облегающую футболку с длинным рукавом, предложенную Даше сестрой, одели черную маечку с черепом на груди, полосатые черно-розовые леггинсы натянули на ноги. Обулась Даша в матерчатые розовые кроссовки. Пиком и шиком такой красы явилась настоящая балетная пачка из розового газа. Где достала все эти вещи, сестра не призналась. Вероятно, думала, что у Даши очередная блажь. Сходит на дискотеку, как на карнавал, и успокоится. Ну не могла же в самом деле, взаправду, сестренка так рёхнуться на эмо! Это же не Минск! Не поймут консервативные жители провинциального, а потому спокойного бытоуклада, революционного, можно сказать, поступка обычной девочки. Да и на спад уже идет в больших городах новомодное веяние. Старшая сестра не сомневалась в том, что Даша просто чудит и хочет понравиться какому-нибудь мальчику, а какому не говорит, потому что в ее возрасте всегда какие-то тайны и недомолвки, по себе знает. Как бы то ни было, Тимур, парень старшей Дашиной сестры, представитель так называемой власти, высоко оценил новый образ младшенькой. Ему понравилось, но он счел своим долгом заметить, что до Хеллоуина еще далеко. Месяцем ошиблись. Объяснять ему ничего не стали, сказали только, что Даша на спор так вырядилась.
Высадив Белую-младшую у входа в ДК, Тимур отъехал за здание, чтобы насладиться одиночеством со старшей, потрогать ее губы, а может, добиться чего послаще.
Те, кто находились на улице, на крыльце Дома культуры, буквально остолбенели, увидев Дашу. Они даже не сразу поняли, что перед ними именно Даша Белая, а не кто-то другой.
У Костальцева и сигарета вывалилась изо рта, так потрясло парня появление Даши, точнее, сама Даша, ее внешний вид.
– Привет, Костальцев! – проходя мимо него, сказала она.
– Привет, – провожая взглядом девочку, промямлил тот.
Один Хвалей не растерялся и не напрягал мозг. Хотя, что там напрягать?
– Смори, Белая почернела! – показывая пальцем на Дашу, выкрикнул он. – Иногда они возвращаются! – бросил ей вдогонку.
– Пошел в жопу, Хвалей! – отозвалась Даша и показала ему средний палец.
– Чё сказала, овца?! – бросился вслед за Дашей Хвалей, но та уже скрылась за дверями Дома культуры.
– Чё это было? – хлопая глазами, будто избавляясь от наваждения, спросил Костальцев у Хвалея.
– Белая вышла из ада, – пробубнил Хвалей.
– Она чё, дура?
– Явно не умная.
– Слышь, а ей так лучше, – вдруг высказался Костальцев, прикуривая сигарету, предложенную Хвалеем. Тот, непонимающе, уставился на друга. – Теперь она стала собой, баран, – засмеялся Костальцев.
– Мутантом, что ли? – предположил Хвалей.
– Сам ты мутант, – смеялся Костальцев. – Воображение вруби…
– А-а-а, – типа понял Хвалей, что имел в виду Костальцев, и засмеялся тоже, не понимая причины смеха.
А Даша поздоровалась со сторожем Витьком, не старым еще и вполне приятным дяденькой, восседающим на своем неизменном месте за вахтенным столом в прикрывающей раннюю лысину кепке, и вошла в мигающий разноцветными огнями танцзал, задрыгалась вместе со всеми, пока на нее не обратили внимание. Она ловила на себе недоуменные взгляды, восхищенные, презрительные, даже сладострастные, став центром вселенной, но делала вид, что не замечает их, что ей все равно. Хотя ощущение испытывала невероятного удовольствия, поскольку притягивала каждого, вырвавшись, как из замкнутого круга, из обычного и простого, всем понятного, превратившись в загадку и тайну.
Павловской среди танцующих Даша не обнаружила, сколько не искала глазами. Наверное еще не пришла, но прийти обещала. Словно в подтверждение ее мыслей, Таня возникла из ниоткуда, восхищенно пялясь на подругу. Сама Павловская оригинальностью не поразила, да, в принципе, и не собиралась, как не собиралась и трястись под непонятные для нее ритмы, абсолютно далекие от той музыки, под которую танцевала на занятиях по танцам. Она пришла поддержать подругу, до конца не веря, что Даша решится на подобное. Но Белая превзошла все ее ожидания.
– Слушай, клёво! – прокричала Павловская Даше на ухо, имея в виду ее внешний вид. – Пойдем отсюда! – позвала за собой, поскольку не хотела портить впечатления плохой музыкой, которая никак не подходила для нового имиджа подруги. Это не «Токио отель» и не «Слот».
– Куда? – растерялась Даша. В образ-то она вошла, но не знала, что с ним делать пока что.
– Увидишь, – тянула за собой Павловская.
Девочки покинули без сожаления танцплощадку с непонятными звукоизвержениями, именуемыми современной музыкой, прошмыгнули в левое крыло и поднялись на второй этаж, где размещались приемная и между приемной кабинеты методистов. В одном из них расслаблялись с помощью вина, пива и тортика с чипсами несколько девчонок. Это были танцовщицы из коллектива, в котором занималась Павловская, – Алевтина Мороз, Юля Пересильд и Руслана Михайловская. Даша их знала в лицо, но никогда не общалась лично. Аля Мороз училась в паралелльном классе, две другие девочки получали образование в лицее, располагавшемся в новом районе, недалеко от военкомата и больницы.
– Проходи, – подтолкнула Павловская Дашу, застывшую в проходе. Ее удивило, хоть и не сильно, свободное распитие спиртного. Да она и подумать не могла, что девочки, занимающиеся танцами, способны так ловко употреблять алкоголь, а Алевтина даже курила, стряхивая пепел длинной сигареты в пустой пластиковый стаканчик.
– Не тушуйся, – выдыхая дым колечками, сказала Аля, обращаясь к Даше. – Как видишь, мы не ангелы. Впрочем, как и ты. Смело, – обратила внимание на прикид гостьи. – Я думала, Танька сочиняет. А ты оказалась настоящей. Проходи, не стесняйся. Здесь все свои.
Даша нерешительно вошла в кабинет, села на предложенный Павловской стул. Таня примостилась рядом, чтобы Даша почувствовала, что девочки ей не враги.
– Что пить будешь? – спросила Аля.
– Не знаю, – Даша пожала плечами. – Я еще никогда…
– Все бывает когда-нибудь в первый раз, – изрекла Руслана Михайловская – высокая худощавая блондинка – разливая по стаканчикам вино.
– Пей, – протянула стаканчик Даше Аля Мороз, – за смелость.
Даша взяла стаканчик обеими руками, взглянула в его содержимое и начала пить быстрыми маленькими глотками, не отрываясь, пока не выпила все.
– Сигаретку? – предложила Аля.
Даша согласно кивнула, затянулась неумело, закашлялась.
– Подожди, – остановила подругу Павловская, потому что Даша готова была заплакать, то ли от попавшего в легкие дыма, то ли от смеха девчонок, которым стала смешна неопытность гостьи, – я покажу. Смотри, – взяла она сигарету, – произносишь фразу «Ой, мама» и одновременно вдыхаешь. Пробуй.
Даша сделала, как показала Павловская. Глаза ее увлажнились, пол поплыл. Казалось, она находилась на борту какой-нибудь яхты, покачивающейся на волнах. Тело обмякло, стало хорошо и приятно. Потом глаза вдруг загорелись, откуда-то появились бодрость в припрыжку с весельем, и Даша почувствовала, что знает девчонок в кабинете методистов сто лет.
– Ну как? – поинтересовалась состоянием подруги Павловская.
– Клёво! – показала Даша большой палец, поднятый вверх, и затянулась еще. – А что празднуем? – решила спросить.
– Рождение нового человека, – ответила Юля Пересильд – жгучая брюнетка с короткой стрижкой, невероятно пластична и обаятельна.
– А кто родился-то? – не поняла Даша.
– Ты, – прозвучал ответ.
– Да ну вас, – застеснялась Даша. – Гоните наверно.
– Кто гонит? – возразила Аля Мороз. – Гонит дед Андрей сэм в Потейках.
– Ну, спасибо тогда, – не нашла чего ответить другого Даша. – А как вы тут… Директриса не заругает? – показала руками на стол с алкоголем.
– Не волновайся, – заверила Юля Пересильд. – У нас все чики-пуки.
– Когда дежурит Николай Михайлович, – сказала Руслана Михайловская, – директриса спит спокойно и никогда его не проверяет.
– А кто такой Николай Михайлович? – не поняла Даша.
– О, Николай Михайлович, – подмигнула гостье Юля Пересильд, – это Николай Михайлович. Одним словом, лапочка.
– Бусечка, – поддержала Аля Мороз.
– Мировой чел, – дополнила Руслана Михайловская.
– Наш новый режиссер, – более доходчиво объяснила Павловская. – Молодой, сравнительно, жутко умный, но офигенно обаятельный. И так нас понимает…
– Так понимает, – поддакнула Юля Пересильд, – что разрешает некоторые непредусмотренные, несанкционированные…
– Язык не сломай, – перебила подругу Руслана.
– Короче, с ним можно все, – поставила точку Аля Мороз, – и с ним, как за каменной стеной. Никогда не сдаст и не сделает больно. Просто отвал башки.
– А разве еще есть такие? – не поверила Даша.
– Попадаются, как видишь, – сказала Руслана.
– Повезет же кому-то, – предположила Павловская.
– Главное, чтобы на стерву не нарвался, – заметила Юля Пересильд.
– Ладно, давайте выпьем, – предложила Аля Мороз. – Кто там за бармена?… За смелых и настоящих!
Дружно выпили.
Даша вдруг начала задыхаться. Воздуха не хватало катастрофически. Ноги подкашивались, как соломенные. В глазах потемнело и ярко вспыхивала и гасла в них лампочка. Стаканчик с вином выпал из рук, хорошо, что не на пол – не забрызгал ковер, окровавил лишь стол с несколькими бумагами на нем. Тошнотворный ком подползал к горлу. Нужно было на улицу. Срочно. Откуда-то взялись силы, и Даша рванула с места, помогая руками, ища опоры в стенах, вон из здания. На лестнице чуть не подвернула ногу, неудачно оступившись. Скатилась бы вниз кубарем, если б руки не уцепились за перила. Вынужденная несколько-секундная задержка спровоцировала застрявший в горле ком к действию. Он неудержимо подкатывал, желая низвергнуться, избавиться из темницы, как лава из кипящего вулкана. Зажав рот ладонью, Даша, пошатываясь, на почти негнущихся ногах, вырвалась из Дома культуры на воздух, точно дым из печной трубы, врезалась головой в живот стоящего на ее пути Хвалея, решившего покурить после выпитых нескольких больших глотков пива, вцепилась, как клещами, в его руки, чтобы не упасть. Тут же ее вывернуло наизнанку прямо на ноги Хвалея, обувшего совсем новые, ни разу не одеванные берцы.
– Белая! Тварь! – заорал Хвалей как резанный, до слез почти от обиды за себя. – Уберите ее от меня! Ты чё творишь, чучело?! – бил девочку по рукам тыльными сторонами ладоней и по голове, пытаясь избавиться от повисшей на нем, будто на столбе, одноклассницы.
– Не трогай ее! – налетела коршуном Павловская, поспешившая на помощь подруге.
Окружающие выстроились кольцом, наблюдая за происходящим, но не вмешиваясь. Кто-то злорадно посмеивался, кто-то любопытно всматривался, кто-то выкрикивал пошлые замечания.
– Отвали от меня! – еще раз ударил по голове Хвалей Дашу, и та отпустила руки, упала на четвереньки, задыхаясь в рвотных позывах. – Убью, суку! – занес ногу для удара в живот.
ЭПИЗОД 4
Желание Хвалея поквитаться за испорченные обувь и нижние штанины, за прилюдное унижение девчонкой его, мужчины, хоть и не совсем мужчины, вполне понятно. Но нельзя же бить лежачих, тем более девочку, которая гораздо слабее, а в данной ситуации абсолютно беспомощна. И, тем не менее, никто не спешил Хвалея остановить, кроме Павловской, которую Хвалей отшвырнул от себя, как котенка. И взрослым, так называемым наблюдателям, было недосуг. Они тоже где-то по своему развлекались.
– Николай Михайлович! – завизжала Павловская, не то от боли, не то от отчаяния.
И он появился. Перехватил занесенную ногу Хвалея, подсек опорную его же и, рванув на себя, отпустил. Хвалей шмякнулся мягким местом прямо туда, куда вырвало Дашу, ничего при этом не расплескав.
– Блина! – проревел, отказываясь верить в произошедшее. А на глаза наворачивались предательские слезы. Те же, кто, затаив дыхание, еще несколько мгновений назад болели за него, теперь над ним смеялись.
– Разошлись все! – скомандовал Николай Михайлович, как на плацу. И его послушались. Кто-то вернулся в танцзал, кто-то отошел допивать оставшееся в сторонке с компанией, кто-то закуривал, повернувшись спиной, некоторые, разбившись на пары, удалялись обмениваться поцелуями.
Николай Михайлович помог Даше подняться, потом, обхватив ее ноги, взял на руки, словно ребенка.
– Вешайся, сука! – выстрелил угрозой ему в спину Хвалей. Он стоял, вытирая курткой мокрое на себе.
– Простите, вы что-то сказали? – обернулся Николай Михайлович – высокий, широкоплечий, крепко сбитый, коротко стриженый, по-военному, молодой человек лет двадцати пяти-тридцати, – вежливо улыбаясь. Лишь правый глаз его нервно дергался, да небольшой шрам под ним в виде галочки, вероятнее всего, от ножа, вздулся.
– Ничё, – буркнул Хвалей, продолжая вытирать штаны.
Николай Михайлович, бережно удерживая в руках Дашу, обмякшую ему на плечо, сочащуюся слюной и все еще вздрагивающую в рвотных позывах, быстро понес ее в туалет, Павловская засеменила следом.
– Николай Михайлович, – говорила она по дороге, оправдываясь, – это я виновата во всем. Но кто ж знал, что так выйдет? Мы не думали, что на нее так подействует…
– Индюк тоже думал, – отозвался Николай Михайлович. – Чтобы я еще раз связался с вами…
– Больше такого не повториться, – обещала Павловская.
– Что, больше ей наливать не будете? – съязвил Николай Михайлович. – Или в дружбе откажете, как не прошедшей кастинг?
– Николай Михайлович, что вы такое говорите? – не поняла Павловская.
– Слушай меня сюда, – резко остановился Николай Михайлович, обернувшись к девочке, – если хоть одна душа узнает о сегодняшнем инциденте, здесь или в школе, на меня больше можете не расчитывать. Прикрывать вас я не стану, можешь не сомневаться…
– Да никто не узнает! – возмущенно воскликнула Павловская. – Хвалей заткнется и затаится до срока, вынашивая план мести. Не в его интересах раздувать из мухи слона. Все наши будут молчать, да и стукачеством наша школа никогда не славилась. А в методическом мы все уберем, не волнуйтесь.
– Смотри мне, – опять зашагал Николай Михайлович. Павловская едва поспевала за ним.
Распахнув дверь в женский туалет, Николай Михайлович сразу же прогнал цедящих пиво нескольких девчонок из района, пристроившихся на широком подоконнике обсуждать какого-то крутого чела, разобравшегося на прошлых выходных в данс-клубе «Потейки» с десятком отмороженных местных крутавелков. Нехотя они уступили туалет в полное владение Николая Михайловича, недвусмысленно подмигнув удаляясь.
Николай Михайлович включил холодную воду в кране, поставил Дашу на ноги, наклонив ее к раковине.
– Давай помогай подруге! – приказал Павловской умыть лицо девочке, сам удерживал ее равновесие.
Даша что-то промычала нечленораздельное, когда холодная вода коснулась ее губ и щек живительной влагой, попыталась сопротивляться.
– Даша, успокойся, – ласково прошептала Павловская, – все хорошо.
Девочку снова скрутило, она начала задыхаться, издавая громкие рвотные звуки, но блевать больше было нечем. Она выплевывала желудочный сок.
– Дай ей воды! – приказал Николай Михайлович Павловской.
Та послушно набрала воды в стакан. Николай Михайлович взял стакан, поднес к Дашиным губам.
– Пей! – строго произнес.
Даша замахала руками, затопала ножками.
– Не хочу! – прорвались слова наружу, как новорожденные. – Очень плохо, – перешла на полушепот и обмякла, ноги подкосились.
– Она чё, того? – испугалась Павловская.
– Нет, отрубилась, – ответил Николай Михайлович. – Теперь спать будет. Кризис миновал.
– А чё с ней было-то?
– Не пила она, видимо, никогда. А вы ее, судя по всему, не стесняясь, спонсировали. Отравление у нее алкогольное или аллергия на спиртное.
– И чё теперь?
– Чё-чё? – передразнил Павловскую Николай Михайлович. – Когда говорить научитесь? Спать будет. Только ее домой надо как-то доставить.
– Я щас позвоню, – достала мобильный Павловская, набрала номер Дашиной сестры. Длинные гудки. Еще раз набрала. То же самое. Третий раз набрала. Не отвечает.
– Ладно, показывай дорогу, – взял Дашу на руки Николай Михайлович, направился вон из туалета.
Сторожу он сказал, что скоро вернется, да и недалеко было идти. Каких-то полторы сотни метров.
Николай Михайлович укрыл Дашу своей курткой от дождя, который, хоть и притих, но не прекратился, на голову себе натянул бейсболку. Павловская шла рядом под зонтиком.
Дверь квартиры открыл Дашин папа. Мама уехала накануне с подругами и знакомыми, всего около десяти человек, на минибусе в Украину за шмотками, там дешевле, чем у нас.
– Здравствуйте, Сергей Николаевич, – поздоровалась Павловская.
– Привет, – недоумевающе уставился на нежданных гостей средних лет высокий мужик в белой майке и в спортивных штанах с лампасами.
– Позволите? – вежливо попросил Николай Михайлович пропустить его в квартиру. Дашин папа посторонился.
– Налево сразу, – указала путь Николаю Михайловичу Павловская.
Они вместе вошли в комнату. Таня расстелила постель, Николай Михайлович положил Дашу, разул ее и стянул с нее «пачку». Потом укрыл одеялом.
– Вроде все, – сам себе сказал.
– Что, собственно… – плохо соображал Дашин папа.
– Все в порядке, – улыбнулся ему Николай Михайлович. – Просто заснула ваша дочка. Будить было неудобно. Так что и вы не беспокойте ее, пожалуйста. Ну, всего доброго!
– До свидания, Сергей Николаевич, – попрощалась и Павловская, поспешая за Николаем Михайловичем.
– До свидания, – произнес вслед Дашин папа, пожимая плечами.
Выйдя из подъезда, Николай Михайлович остановился, пошарил по карманам, достал сигарету, закурил.
– Далеко не прячьте! – смелой походкой продефелировал Хвалей, подойдя близко к Николаю Михайловичу и Павловской. А неподалеку полукругом выстроились семеро ребят, гораздо старше Хвалея, с его двора.
– Курить вредно, – заметил Николай Михайлович.
– Вредно не курить, – парировал Хвалей.
– Оно и видно, – усмехнулся Николай Михайлович.
– Хвалей, ты чё? Обалдел? – это Павловская.
– Закройся, овца! – произнес Хвалей.
– Урод! – выдала Павловская, предусмотрительно спрятавшись за спину Николая Михайловича.
– Извинись! – вежливо попросил Николай Михайлович Хвалея.
– Слышь, дядя, – подошли остальные, но говорил один. В свете уличного фонаря Николай Михайлович хорошо разглядел физиономию урки, явно недавно освободившегося. – Не тебе учить манерам наших мальцов.
– Тебе что ли? – усмехался Николай Михайлович.
– А чё, я за учителя не сойду? – заржал урка, и все заржали.
Николай Михайлович не стал ждать, пока на него нападут. Он ударил первым. Закон неожиданности всегда срабатывает. Хвалей получил не больно, но неприятно. Остальные разлетались от бешеных, быстрых и точных кулаков Николая Михайловича, как кегли. Один урка увернулся, ушлый. Ножиком стал пугать.
– Послушай, уважаемый, – сказал ему Николай Михайлович, – я не хочу тебя калечить. Давай разойдемся миром. Твой малец сам виноват, бил по голове девочку, хотел ударить ногой в живот. Прав он, по-твоему?
– Нет, – скрепя зубами, подумав, ответил урка.
– Ну, так мы пойдем? – взял Николай Михайлович Павловскую за руку, которая с ужасом и восхищением наблюдала за происходящим, забыв даже зонтик открыть.
– Вали, – так же процедил урка, сплюнув под ноги.
Николай Михайлович, уверенно печатая шаг, направился к Дому культуры.
– Ваша куртка, Николай Михайлович, – протянула ему куртку Павловская, про которую он забыл и забыл бы ее у Белых дома, если бы не Таня.
А дискотека подходила к концу, оставалось совсем немного времени и последняя медленная композиция.
Павловская забежала на второй этаж, где ее подруги уже все допили и доели, принимались за уборку.
– Ну, чё там Белая? – поинтересовалась Аля Мороз.
– Обрыгалась вся, – грустно ответила Павловская. – Мы ее с Николаем Михайловичем домой провожали. – А потом глаза Тани вспыхнули, как звезды. – Но вы бы видели, как Николай Михайлович машется!..
– А что случилось? – были заинтригованы девочки.
Не упуская ни одной детали, иногда присочиняя, Павловская начала рассказывать о произошедшем, а слушательницы внимали ей, как ученики на интересном для них уроке, переспрашивая, где непонятно.
ЭПИЗОД 5
Даша проспала всю ночь и полдня, то и дело вскрикивая во сне. Возможно, изменялась, как человек. Так бывает, засыпает один человек, а просыпается совершенно другой. Абсолютно неузнаваемый, хотя с прежним лицом, с прежними руками и ногами. Кто знает, что ей снилось? Но напугала Даша свою сестру реально. Она почти не сомкнула глаз, сидя в придвинутом к кровати кресле. Павловская все-таки дозвонилась, рассказала вкратце о случившемся с Дашей. Поначалу Вера не придала значения услышанному. С кем не случается напиться? Она прекрасно помнила свой первый опыт встречи с алкоголем, закончившийся обнимашками с унитазом, думала никогда больше даже не пригубит спиртного. Но все как-то быстро прошло, не оставив никакого осадка, просто не напивалась больше. В общажной жизни без застолий никак, да и с мальчиками по трезвяку проблематично что-либо замутить, а так нормально. Поэтому Вера, вернувшись домой, убедившись, что Дашка спит, тоже легла. Забралась на верхнюю полку и сладко заснула в объятиях ощущений, полученных в машине с Тимуром. А Дашка среди ночи как заорет что-то из вокальной женской партии группы «Слот»! Вера чуть лоб не расшибла о потолок, вырываясь из сна. Спустилась, посмотрела на Дашку. Вроде нормально все. Сопит в глубоком сне, лежа правой щекой на подушке. Сходила на кухню, попила водички, проверила, как папка. Отца не было. Точно, ему же в ночную. Он сторожевал на маслосырзаводе. Вернулась в комнату. Только хотела забраться в свою постель, как Дашка опять заорала что-то из «Слота», перевернувшись на спину и размахивая руками, словно в бреду. Кое-как успокоив сестренку, смачивая ей виски холодной водой, Вера решила, что лучше понаблюдать, а то еще расшибется Дашка о верхнюю кровать в непонятном приступе. Так и просидела ночь до утра, как сиделка у тяжелобольного.
Потом пришел папка. Вера приготовила ему яичницу.
– Что с Дашей? – спросил он у старшей дочери.
– А что? – пряча глаза, чувствуя свою вину за Дашкино состояние, отозвалась Вера.
– Ее принес какой-то парень на руках в сопровождении Тани Павловской, – ответил Сергей Николаевич, садясь за стол.
– Я знаю, мне Таня звонила, – сказала Вера.
– Напилась, что ли? – догадался Сергей Николаевич.
– Да нет, папа, наверно, плохо стало, – повернувшись спиной, делая вид, что моет сковородку в раковине, ответила Вера.
– Да? – сделал вид, что поверил, Сергей Николаевич. – А с наружностью ее что? – спросил.
– А что? – сделала вид, что не поняла, Вера.
– Ты мне не чтокай, – жевал Сергей Николаевич, – я вопрос задал.
– Пап, у нас, у девочек, – попыталась объяснить дочка, – совершенно другое понятие о собственной красоте, нежели, чем у вас, мужчин. Даша эксперементирует. В ее возрасте это нормально.
– И блевать у всех на виду – тоже нормально? – съехидничал Сергей Николаевич. – Уши вянут, как о вас мне начинают выговаривать. Не знаешь, куда от стыда деться.
– А ты побольше слушай, – заявила Вера.
– Ладно, – доедая, промолвил Сергей Николаевич, – вернется мать, разберется с Дашкой. С тобой-то уже бесполезно. Я спать.
И так всегда. Отец никогда не вникал и не пытался вникнуть в проблемы собственных детей. Ими занималась мама. Он вообще был счастлив, когда его никто не трогал и не беспокоил, уткнувшись в телевизор, глядя свои ненаглядные диски. Происходящее на экране, по сути, в чужой жизни, волновало его больше, чем семья. Для приличия скажет пару наставительных слов, услыхав на улице или на работе что-нибудь о дочерях, и все. Эгоист, одним словом. Зачем тогда жениться было, детей заводить? Им же, помимо материальной помощи, нужна и моральная поддержка близких. А так получалось, что папка просто откупливался деньгами, лишь бы его оставили в покое. Правильно, дети выросли, почти, сами уже взрослые, но поддержка и понимание родителей необходимы по-любому. Да ну его, горбатого могила исправит. Пошел спать, пусть спит. Меньше ругани будет, когда Дашка встанет. Дашка любила ругаться с отцом, чтобы расшевелить его как-то, иногда у нее получалось, он становился радостным, ходил с ней куда-нибудь, баловал, гордился статусом отца, но чаще запирался ото всех, как в камеру, никого ни видеть, ни слышать не хотел. С мамой все чаще ссорился. Без повода. Просто так. Они даже спать вместе перестали. Папка теперь под телевизором оберложился.
– Вера! – услышала вдруг Вера Дашкин голос. – Вер!..
Старшая сестра поспешила к младшей.
Даша чувствовала себя погано, но терпимо, только в горле пересохло и безумно хотелось пить. Вера налила ей рассолу. Даша выпила полный стакан залпом.
– Спасибо, – отдала пустой.
– Ты как? – поинтересовалась Вера, приветливо улыбаясь.
– Жесть, – вымученно улыбнулась Даша в ответ.
– Чего напилась-то так?
– Да сама не знаю. Но так хорошо сперва было. А потом так плохо…
– Это неизбежно в неограниченном употреблении, – учила старшая сестра.
– И чё теперь делать? – спросила Даша совета.
– Ну, если стыдно за вчерашнее, – произнесла Вера, – значит, «праздник» удался. Ты хоть помнишь, что творила?
– Местами, – ответила Даша.
– Спросишь у Тани Павловской, – подсказала Вера, – она в подробностях расскажет.
– Да уж, – вздохнула Даша. – А ты как погуляла? – спросила.
– Офигенно! – зарумянилась Вера.
– Хорошо тебе.
– Не завидуй. Не за горами и к тебе это придет.
– Скорей бы.
– Ладно, давай дуй в душ, – предложила Вера, – а то ты на чумазого чертенка похожа…
– Вер, ты когда уезжаешь? – перебила сестру Даша.
– Завтра. Меня Тимур отвезет. А что?
– Накрасишь меня еще раз? – попросила Даша. – А дальше я сама.
– Ты серьезно?!
– Это мое, Вер, я чувствую.
Даша вылезла из-под одеяла и зашлепала босыми ногами в ванную.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ЭПИЗОД 6
Школу ждал сюрприз. Впрочем, сюрпризы школа получала каждый день. Вряд ли еще один что-либо изменил бы в ее творческой биографии. Насмотрелась за несколько десятков лет существования. Но дети есть дети – большие фантазеры и выдумщики. Куда взрослым до них! Воображение взрослых примитивно. У кого оно не затупилось, как карандаш, те стали писателями либо художниками. А пока они дети – взрослые, как на вулкане. И их, взрослых, очень раздражает непоседливость и из ряда вон выходящее поведение того или иного ребенка, ведущее к непониманию и непринятию, как личности. У взрослых все просто. Должно быть так, как они решили или сказали, и никак иначе. Пока ребенок несамостоятелен, пока им занимаются специальные социальные институты, то бишь родители, детский сад, школа, профтехучилище, и думать не моги о проявлении каких-либо личностных качеств. Взрослый человек, особенно наставник или учитель, всегда прав, даже если не прав. Ребенок обязан быть управляемым. В обратном случае заявляется, что ребенок ненормален психически и его должно изолировать от остальных детей, пока те не заразились той же болезнью, как вирусом. Ох, как боятся взрослые непонятного, не желая вникнуть в проблему и разобраться. Ведь и нужно-то всего ничего. Внимательнее отнестись к увлечению ребенка, вдумчивее, может быть, и для себя чего-нибудь почерпнуть. Но нет. Взрослым виднее, потому что они больше прожили. Их жизненный опыт гораздо богаче. А то, что эволюция не стоит на месте, – не волнует. Безусловно, не все дети развиты одинаково, впрочем, как и взрослые, но чаще всего и тех, и других стремятся причесать под одну гребенку Однако проблема отцов и детей именно в отрицании детского мира, как равного взрослому. Только поэтому происходит большинство катастроф и драм.
Даша не хотела быть, как все. И вместе со всеми деградировать. Выразить свой протест против усреднения школьного воспитания она могла только при помощи самовыражения. Случайное знакомство с творчеством Валерии Гай Германики сподвигло ее набрать в поисковике слово «эмо», чтобы побольше узнать о модной субкультуре. И ей понравилось. Не все, конечно. Но образ внешний – в самую точку. Возможно, ее «бунтарство» сочтут беспричинным. Учителя и все остальные взрослые в их маленьком городишке сломают голову над разрешением вопроса: почему? У нас же все так спокойно и стабильно. Учись, занимайся свободно, но только в приличном виде… Себя Даша понимала. И если ни до кого не дойдет ее перемена в разрушении стереотипов, что ж, поначалу все продвинутое и интересное воспринималось в штыки.
Вера, старшая сестра, все-таки поддержала Дашу. Да и что такого крамольного в черно-розовых тонах? Уж лучше быть эмо, чем скинхедом или панком. Те хоть не бьют никого, просто эмоций не сдерживают, плачут, когда хочется плакать, смеются, когда хочется смеяться, при этом никого не обижают и не лицемерят. Ну, а макияж – возрастное, пройдет.
Она накрасила Дашу, даже еще ярче, чем на дискотеку. И губы черной помадой намазюкала, а карандашом обвела, чтобы выразительнее стали. Рюкзак Даша поменяла на мохнатую сумку, типа почтовой, сложила несколько учебников и тетрадок туда. До школы ее подвезли на машине, хотя идти – пять минут. Тимур решил, что так будет лучше. К тому же от школы удобный выезд на трассу.
Потом сестры попрощались, обнявшись. Целоваться не стали, чтобы не запачкать друг друга помадой. Вера обещала привести в следующий раз еще каких-нибудь шмоток.
Дождя с утра не было. Ночь его употребила полностью, размазала по асфальту, оставив лишь лужи.
Во дворе, у самых ворот, догнала Павловская.
– Привет, – улыбнулась.
– Привет, – потупив глаза, ответила Даша, стыдясь самой себя. Она же помнила, хоть и не все.
– Ты чего, за субботу переживаешь? – догадалась Таня. – Забудь и разотри.
– Правда, что ли? – подняла глаза на подругу Даша.
– Конечно, – кивнула Павловская. – Клевый прикид, – заценила. – Круто.
– Тань, а кто этот мужик, ну, который нес меня?… – решила спросить Даша, чтобы знать: вдруг пересечется когда-нибудь с ним, а помнила только нос его широкий и такие же скулы гладковыбритые, да глаза зеленые и внимательные.
– А ты чё, не помнишь? – не поверила Павловская.
– Помню, – неуверенно ответила Даша. – Но не до конца, – добавила.
– Это наш Николай Михайлович, – с гордостью молвила Таня.
– Тот, про которого вы говорили?
– Он самый, – охотно подтвердила Павловская. – Но ты не знаешь самого интересного, – заговорщицки подмигнула. – Николай Михайлович потом такой класс самообороны показал. Хвалей наш каких-то ублюдков местных созвал, и они проследили за нами, когда мы тебя домой несли, вернее, Николай Михайлович нес, а я дорогу показывала, потому что сеструхе твоей не могли дозвониться. Так вот, когда мы вышли из подъезда, они напали на нас, прикинь!..
– Ты чё?! – удивилась Даша.
– Да Ван Дамм отдыхает! – восхищенно воскликнула Павловская. – Николай Михайлович их как цуцыков сделал, – продолжала. – И все так быстро, прикинь, я даже испугаться не успела. А один с ножом бросился на Николая Михайловича…
– И чё?
– Ты бы видела! – восхищалась воспоминанием и пережитыми ощущениями Павловская. – От одного взгляда Николая Михайловича тот козел нож выронил и просил прощения, как малолетка. А николай Михайлович взял меня за руку, сказал «до свидания», и мы пошли в Дом культуры.
– Чё ты тут сочиняешь, Павловская! – девочек догнали Хвалей с Костальцевым.
– Сочиняют бабы на базаре! – ответила Таня.
– А ты, чё, не баба? – заржал Хвалей.
– Она девочка еще, – встрял Костальцев. – Улавливаешь разницу?
– Белая, – толкнул Хвалей в спину Дашу так, что та чуть не упала, – когда штаны придешь стирать?
Даша развернулась и засандалила ему между ног своей полосатой черно-розовой ножкой в кроссовке, тот и ахнуть не успел.
– Сам постираешь, урод! – процедила, отвернулась и пошла дальше.
Хвалей, превозмогая боль, выбросил ногу в сторону девочки, но промахнулся.
– Стой! – выкрикнул он – Щас вылизывать мне будешь!
– Ату ее! Ату! – заулюлюкал Костальцев.
– Даша, беги! – прокричала Павловская подруге.
И Даша побежала, Хвалей – за ней.
Девочка миновала Колю Пиноккио и взбежала по ступенькам вверх на школьное крыльцо. Хвалей растянулся на ступеньках. Коля Пиноккио подставил ему подножку и весь сжался от неожиданности, пораженный своею смелостью, застыл на месте.
Хвалей молча поднялся и молча с размаху двинул Коле Пиноккио в челюсть. Из его рта брызнула кровь, а сам Коля рухнул на землю как подкошенный. Очки его слетели, и Хвалей демонстративно раздавил их ботинками.
– Хвалей, ты чё, больной?! – это Павловская, склонившаяся над Колей Пиноккио.
– Наша Таня громко плачет… – пародирую певицу Татьяну Буланову, затянул Костальцев. – Горжусь тобой, о бесстрашный воин… – с иронией сказал Хвалею, похлопав того по плечу.
– А чё он, – сплюнул Хвалей, – лезет?
– Ладно, пойдем, – подтолкнул Хвалея Костальцев к школьным дверям, – щас звонок уже прозвенит. Белая, не прощаемся, – улыбнулся Даше, стоявшей у дверей.
– Чё стала! – Хвалей зыркнул на Дашу. – Давай или туда или сюда.
Даша ничего не ответила, посторонилась и спустилась к Павловской, приводившей в чувство Колю Пиноккио.
Прозвенел звонок.
ЭПИЗОД 7
Поступок Пиноккио поразил Дашу. Она увидела в нем совершенно другого человека, не того, которого все знали, как ботана и рахита, а очень смелого и по-своему решительного юношу, даже, в каком-то смысле, благородного. Заступился ведь за девочку. Неуклюже и по-детски, но заступился же. Не испугался, как обычно, хоть и вжался в плечи, но не побежал, как всегда. В общем-то, перевел стрелки на себя. Скорее всего, именно такие, как Коля, тихие и незаметные в жизни, совершали геройские подвиги на войне. А подобные Хвалею трусили, переходили на сторону врага и стреляли по своим.
– Как он? – спросила Даша подругу, которая сидела на корточках, подняв голову Пиноккио, и вытирала его кровь, сочившуюся из разбитого рта, носовым платком.
– Да в чувство не приходит, тормоши не тормоши, – ответила Павловская.
– Наверно нужно похлопать по щекам, – предложила Даша.
– Ну, похлопай, я боюсь, – отказалась Таня. – Еще неизвестно, что там у него во рту. Может, только хуже будет.
– Хуже уже не будет, – опустилась на корточки Даша и наградила пострадавшего несколькими звонкими пощечинами. Тот как-то жалобно, как щеночек, застонал. Даша зажала тогда его нос рукой.
– Ты чё делаешь? Он же задохнется! – ударила Павловская по Дашиной руке.
– Очнется, наоборот, – возразила та, – от нехватки кислорода.
Тело Коли Пиноккио вытянулось, он закашлялся, его руки потянулись к мешавшей ему дышать Дашиной руке. Глаза открылись.
Откашливаясь, выплевывая сгустки крови и обломки сломанного зуба, с помощью девочек, Коля Пиноккио поднялся на ноги.
– Тебе в медпункт надо, – посоветовала Павловская. – Если хочешь, мы тебя проводим, все равно на урок опоздали.
– Не надо, спасибо, – все еще кашляя, ответил Коля.
– Чё не надо-то? – настаивала Таня.
– В медпункт не надо, – пояснил юноша.
– Но кровь нужно как-то остановить…
– Сама прекратится.
– Не сама, – заявила Даша. – Пойдем сначала умоешься, а потом прокладкой зажмешь. Только капюшон побольше натяни, если не хочешь светиться.
Втроем они вошли в школу. Поздоровались с дядей Петей, несшим вахту с неизменными пачками кроссвордов на столе.
– Звонок для кого прозвенел? – счел долгом сделать замечание ученикам дядя Петя для поддержки собственной значимости.
– Для учителя, – отозвалась Павловская.
– Грубо, – изрек дядя Петя и добавил: – Но вынужден согласиться, что верно.
– А то, – поддержала подругу Даша. Она вовремя подхватила зашатавшегося вдруг одноклассника, заворачивая за угол коридора на лестницу. Коля Пиноккио, делая неуверенные шаги заплетающимися ногами, чуть не рухнул топориком. Подставленное Дашино плечо спасло его от возможного разбитого носа. Однако Даше совсем не улыбалось тащить на себе не такого уж и легкого, как оказалось, нежданного-негаданного «спасителя».
– Блин, Пиноккио, – осела она, – ты хоть помогай мне, что ли, шевели поршнями.
– Прости, Даша, – прошептал Пиноккио, – голова закружилась.
– А жопа у тебя не закружилась? – вырвалось у девочки.
Павловская подставила свое плечо. Уже не так тяжело. Вдвоем они затащили Колю на второй этаж, к женскому туалету. Дальше тащить не было сил.
– Давай заходи, – открыла дверь Таня. – Здесь тебя никто не побеспокоит.
– Да не ломайся ты, – подтолкнула одноклассника Даша. – Упирается еще. – Вошла вслед за ним.
Таня открыла форточку, взобралась на подоконник, Даша примостилась рядом. Коля Пиноккио плескался в раковине. Таня закурила. Даша попросила у нее сигарету.
– А не поплохеет? – предостерегла Павловская подругу, напомнив субботний инцидент. – Возись потом с двумя инвалидами.
– Не жмись, – посоветовала та. – Хуже не будет.
– Да мне не жалко, – протянула Таня сигарету и зажигалку просящей. – Если чё, – предупредила, – не ной потом.
– Блин, во мужик пошел! – закурив и потирая плечо, сказала Даша. – Хлипкий, неустойчивый.
– Не скажи, – поспешила возразить подруга. – Николай Михайлович тебя всю дорогу на руках нес.
– Только я этого не помню, – вздохнула Даша.
– Зато помню я, – заверила Павловская. – Поверь, это было.
Даша достала из сумки пачку прокладок, вынула из пачки одну, протянула Коле Пиноккио.
– Разломай ее как-нибудь и в рот зафигачь, – сказала. – И не кривись, кровь остановишь. И, – как бы вспомнив, добавила, – спасибо тебе.
– За что спасибо-то? – отозвался Коля Пиноккио, принимая прокладку.
– Слушай, не выставляй меня дурой. И не заставляй усомниться в тебе, а то я подумаю, что ошиблась, – ответила Даша.
– Проехали, – закончил прения Коля Пиноккио.
– Чё делать будем? – докурив, спросила Павловская у присутствующих.
– А чё делать? – пожала плечами Даша.
– Ну не в сортире же сидеть, провоняемся, – заметила Таня.
Внезапно открылась входная дверь и в туалет вошла Мария Петровна – училка по русской литературе и по совместительству классный руководитель десятого «А».
– Не поняла?! – уставилась она на Колю Пиноккио с разорванной прокладкой в руке и на девочек у окна, которые, хоть уже и покурили, но дым до конца не выветрился, но больше на Колю. – Что тут за посиделки? Почему не на уроке? Что ты вообще делаешь в женском туалете? – набросилась она на Колю.
– Не орите на него, – вступилась за юношу Даша. – Он жертва обстоятельств.
– Это кто там такой умный? – переметнулся взгляд Марии Петровны, маленькой, кругленькой, как колобок, но звонкой женщины. – Белая, ты? Что за карнавал? Сейчас же смыть! Ты в школу пришла или куда? Будь добра соответствовать!
– А я соответствую, – сказала Даша. – Самой себе.
– Так, – сдерживая гнев, но разъяренно раздувая ноздри, произнесла Мария Петровна, – здесь не место и не время для пререканий. Живо все трое вышли вон отсюда, и чтобы я вас через две минуты лицезрела в кабинете русского языка и литературы!
– У нас химия по расписанию, – вспомнила Павловская.
– Я вижу, Таня, – заметила Мария Петровна, – не слепая, что у вас химия. Марш в класс! – рявкнула так, что стекла задрожали.
– В какой? – рещил уточнить Коля Пиноккио.
– Коля, не тупи, пожалуйста.
– Выходи, Пиноккио, – толкнула Павловская одноклассника к дверям и шепотом добавила: – А то классуха пи-пи в трусы наделает.
– Понял, – кивнул Коля, и ребята выбежали из туалета.
Кабинет русского языка и литературы, куда отправила их Мария Петровна, был пуст. Классуха готовилась к своему уроку, второму по расписанию. Она могла бы с самого утра вообще не приходить. Однако, видимо, дома времени на проверку тетрадок с сочинениями подопечного класса не хватало. Павловская первая заметила тетрадки на столе, одну раскрытую.
– Заглянем? – предложила Даше и Пиноккио, направляясь к столу.
– Атас! – остановил ее Коля, услыхав приближающиеся к классу шаги учительницы.
– Быстро она, – произнесла Даша, садясь за первую парту от окна. С ней рядом села Павловская. Пиноккио занял парту позади.
– Это не она быстро, – проговорила Павловская, – а мы медленно.
Одноклассники дружно встали, когда Мария Петровна вошла в кабинет. Сели, когда учительница сесть разрешила.
– Что с лицом, Кот? – это она Коле Пиноккио. Кот – его фамилия. Щека у парня раздулась, но, скорее всего, от прокладки, всунутой в рот неумело. На щеке следа от Хвалеева кулака не останется, задетая губа будет некоторое время заживать, но там тоже почти не заметно.
– Упал, – поднялся Коля. – Споткнулся и упал, – добавил.
– Кого выгораживаешь, Коля? – не поверила Мария Петровна.
– Разве я упасть не могу? – задал Пиноккио вопрос учителю.
– Почему же, можешь, – согласилась Мария Петровна. – А о чей кулак споткнулся? – вдруг выстрелила словами в лоб. Коля аж растерялся.
– Чего вы его унижаете? – вступилась за юношу Даша с места. – Он, может, как рыцарь поступил? Или вы думаете, что хилые очкарики не способны на решительные действия? Потакаете разным Хвалеям… у которых… одна извилина в мозгу и та кривая.
– Белая, не надо нервничать, – осекла разволновавшуюся девочку, которой самой собственное волнение было непонятно, Мария Петровна. – С тобой то что? Посмотри на себя. На смерть похожа из фильмов ужасов. Как тебя родители из дома выпустили в таком виде?
– Привыкайте, – заявила Даша. – Теперь смерть будет приходить в школу каждый день, кроме выходных.
– Что ты несешь, Белая? – фальшиво улыбнулась Мария Петровна, ошибочно приняв ученицу за психически-нездоровую, возможно, временно. Нужно подождать хотя бы до завтра, а потом делать окончательные выводы. – Так, – решилась на какие-то меры, – мне надоел этот балаган. Вас кто-нибудь видел из педагогов? – спросила.
– Дядя Петя видел, – ответила Павловская.
– Ну, дядя Петя не в счет, – отмахнулась Мария Петровна. – Вот что, идите-ка вы по домам. Я вас отпускаю. Завтра, надеюсь, увидеть вас прежними и здоровыми.
Ребят как ветром сдуло. Когда такое было, чтобы Мария Петровна кого-то отпускала с уроков?! Они не медлили ни секунды. Вдруг передумает. К тому же из уроков по понедельникам – одно фуфло. Физра, химия, руслит, алгебра, физика, факультатив по физике.
Но что делать? Куда податься? Такая рань еще. К Павловской не сунешься: там бабушка – непрошибаемая «консерва». Она даже музыку, которая внучке нравится, не разрешает слушать, обзывает ее, то есть музыку, козлиным блеянием и какафонической вакханалией. А еще посрывала постеры с изображением Мэрлина Мэнсона, Ларса Ульриха и Цоя со стен над Таниной кроватью. Сказала, что рано ей на мужиков пялиться, да еще заграничных, да еще страшных таких. Вот повесила бы портреты Толкуновой, Анны Герман, Марины Капуро, Лещенко, Ротару. И песни в их исполнении бы слушала, а не белиберду, прости господи, вражескую. Для нее все иностранное и все иностранцы – враги. Особенно немцы. Ну, это понятно. Однако она отрицала и все остальные нации, кроме русской. По телевизору смотрела только российские сериалы и только российские новости. Белорусские новости на русском языке. Президента Беларуси поддерживала и голосовала за него всегда. Из-за президента этого она поссорилась с родной дочерью. Ну а та, выбрав путь революционера, сбагрила мамочке свою дочь и исчезла в неизвестном направлении. Может, ее и в живых давно нет, а может, живет где-нибудь в Америке. Так что Танина бабушка не обрадуется внучкиным гостям. Да и как бы ее удар не хватил при виде Даши. Отпадает.
Дашин папа дома, по-любому. И хоть он не помеха, Даша сказала, что к ней нельзя. Не хотела она домой идти.
Оставался Коля Пиноккио – единственный сын родителей-интеллигентов. Его мама работала заведующей детской библиотекой, а папа – ведущим фотокорреспондентом местной газеты. Естественно, дома их не было. А Коле все равно нужно домой. Без очков он видел, но слабо, и чувствовал себя не в своей тарелке. Все расплывалось и казалось ненастоящим. Он даже сам себе казался ненастоящим, глядя в зеркало.
– Ну чё, Николай, – взяла Павловская его за локоть, – пригласишь красивых и одиноких девушек на огонек?…
– Пойдемте, конечно, – обрадовался Пиноккио, заулыбался.
– Да выбрость ты уже эти свои тампоны! – посоветовала Даша. – Кровь уже давно остановилась.
Дом, в котором жил Коля Пиноккио, стоял на улице параллельно улице, на которой стоял дом, где жила Даша, только справа. Сначала шло почтовое отделение, потом небольшой базарчик, главным образом, технических товаров и автозапчастей, потом дом Коли, с поликлиникой на первом этаже, дальше – редакция газеты, парковая зона, за ней грибами частные дворы.
Колина семья занимала трехкомнатную квартиру на пятом этаже. Комната Коли отличалась простором и светом, множеством книг, DVD-дисков, огромной коллекцией игрушечных солдатиков за стеклом стенного шкафа. Большая широкая кровать стояла у окна.
– Тебе не много одному-то? – сразу бухнулась на кровать Павловская.
– Нормально, – отозвался Пиноккио.
– Трахадром прям, – продолжала восхищаться кроватью Таня. – Мне б такую, а то бабуля выделила старый диван, весь в вылезших пружинах. И матрас не помогает.
– А у тебя богатый опыт? – спросил Коля.
– Уж побогаче твоего, – мечтательно подняла Павловская глазки к небу, зевнула сладко и томно. – На такой кровати и спать сразу захотелось.
– Так поспи, – сказал Пиноккио. – Все равно делать нечего.
– А приставать не будешь? – усмехнулась Таня.
– Не будет, – оторвалась от книг Даша. Она внимательно рассмотрела корешки книг на книжных полках, сами книги не доставала, удивляясь подбору, расстановке, как аккуратно это все сделано. – Воспитание не позволит, правда, Коля?
Даша последовала примеру подруги и тоже растянулась на кровати. Пиноккио пожал плечами.
– А чё он делать-то будет, – спросила Павловская Дашу, – если мы щас заснем вдвоем?
– Не знаю, – ответила Даша. – А тебе не все равно?
– Ну как, – недоумевала Таня, – мы пришли в гости и заняли хозяйскую кровать. А вдруг он тайный маньяк. Выждет удобный момент и как набросится на нас…
– Кто, Пиноккио? – рассмеялась Даша и долго не могла остановить дурацкий смех, заразив им и Павловскую.
– А чё ржем-то? – на секунду остановив приступ смеха, серьезно спросила Таня. Ее выражение лица еще больше рассмешило Дашу. Она смеялась, не переставая, несколько минут. Ей, не отставая, вторила Павловская. Потом смех исчез, так же внезапно, как и возник. Девочки притихли, глазки их закрылись сами по себе.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
ЭПИЗОД 11
Пьеса Екатерины Ткачевой «Здравствуй, Маша!» захватила Павловскую с первой страницы, хотя читать ее она не горела желанием. Посербав супчика с фрикадельками, приготовленного бабушкой, Таня открыла книжку на нужной странице и провалилась в текст, как в омут с головой, сама того не ожидая. Сорок страниц средним шрифтом проглотила на одном дыхании. Николай Михайлович знал, что предлагать. Не так-то просто заинетересовать современного подростка чтением, тем более чтением пьесы. Прикольно будет, если Николаю Михайловичу удастся поставить спектакль. Главная героиня, Маша, настоящий ежик, прямо как Дашка Белая, угадал Николай Михайлович. Только она должна играть Машу. Что-то есть в них общее. Обе бунтарки без причины. За ложной или, скорее, наигранной грубостью Маши скрывается ранимое и нежное существо, которое также как все, хочет любви, понимания и внимания. Шурка, вторая героиня, человек, у которого все это есть. Скрытый конфликт между ними на протяжении всего произведения заключается в том, чтобы и Машу и Шурку услышали и полюбили такими, какими они были наяву, а не в чьем-то воображении. Финал аж до слез пробирал. Шурка ждала своего парня, отлучилась на минутку помочь девочке, которая застряла на дереве, а слезть без посторонней помощи не могла. Маша вместо Шурки встретила ее парня и наговорила гадостей, не со зла, а потому, что тоже хотела парня. Когда Шурка вернулась, Маша целовалась с ним. Конечно, виноват парень. Зачем Шурке такой кобель, который целуется с первой встречной? Шурка, понятно, растеряна, обижена, потрясена предательством любимого человека, но, сдерживаясь, обращается к Маше и к своему парню словами Маши: «Как это у тебя? Не верь в любовь – не будет больно? А смешно!» Парень вырывается из Машиных объятий, стремится догнать убегающую Шурку. Оставшись одна, Маша плачет, говорит, что она не плохая, что тоже любит многое из того, что любит Шурка. Но ей никто никогда не говорил, как Шурке ее парень: «Здравствуй, Шура!». Никто и никогда. И тут появляется Шурка, окликает Машу и говорит ей: «Здравствуй, Маша!».
Дашке должно понравиться. Она же неизменная участница всех школьных мероприятий, связанных с художественной самодеятельностью. А Дом культуры это уже не школьный уровень с коротенькими сценками, здесь замах на полноценный спектакль. Николай Михайлович потом, если все получится, сто процентов, куда-нибудь дальше станет продвигать свою работу и работу актрис. Может, стоит попробовать? Но сначала нужно поговорить с Дашкой.
В школу Павловская пришла в новом образе. Решила последовать примеру подруги, только не так кардинально изменившись. За ночь много передумав, Таня все-таки решила согласиться на предложение Николая Михайловича и принять участие в постановке. Естественно, ей отведена роль Шурки, значит, нужно соответствовать героине. Вжиться в нее. Таня была светловолосой девочкой, но не настолько, насколько должна быть Шурка.
Она стала чуть ли не платиновой стереотипной блондинкой, одела школьную форму, еще мамину, бабушка нашла, с белыми манжетами, воротничком и белым фартуком. Волосы собрала в хвостики. А поскольку на улице похолодало – кожаное приталеное пальто со стоячим воротником одела поверх, на ноги натянула гетры. Нужно было как-то соответствовать Дашке, становиться антиподом, что ли. Как черное и белое, как тьма и свет. Не так запущено, конечно, не так масштабно. Словом, поддержать Дашку, чтобы она не чувствовала себя одним воином в поле. Бабушка с удовольствием провожала внучку в школу. Наконец-то девочка прозрела и красиво оделась, а главное, правильно, как настоящая школьница. Все бы последовали примеру Танечки, глядишь, и производство труда увеличилось бы. Больше дисциплины стало бы. Зачем отменили школьную форму, распоясались от вседозволенности? Сталина на них нет! Когда уже президент возьмется за правильное образование детей и их внешний вид?… Одно безобразие, как посмотришь на некоторых, даже смотреть срамно. А Танечка молодец, умница-внучка…
Она нагнала Дашу на перекрестке, когда та собиралась переходить дорогу.
– Привет! – улыбнулась, подходя.
– Тань?! – удивилась Даша. – Ты, что ли?…
– Да я, – продолжала улыбаться Павловская, довольная произведенным эффектом.
– Ты чё, в первый класс собралась? – не нашла ничего пооригинальнее сказать Даша.
– А я твой прототип, – выпалила Павловская.
– Прото… чё? – не поняла Даша. – Сама-то поняла, чё сказала?
– Короче, твоя светлая половина, – выкрутилась Павловская.
– А темная тогда где? – засмеялась вдруг Даша.
– Не тупи, Белая, темная ты! – объяснила Таня. – Ты же у нас эмо. А я антиэмо. Поняла?
– Антиэмо прям! – продолжала смеяться Даша.
Подошел Коля Пиноккио. Поздоровался вежливо. Девочки поинтересовались, как его рана? Не беспокоит? Коля промолчал или сделал вид, что не услышал, оценил наряд и новые цвет волос и прическу Павловской.
В классе на всех троих тут же обрушилась атака Хвалея и Костальцева.
– Прикинь, – громко обратился Хвалей к Костальцеву, как только Коля Пиноккио, Даша и Павловская вошли в класс, – Пиноккио с охраной пришел. Сколько платишь? – навис над Колей, садившемся за свою парту. – Или они натурой берут?
– Отвянь от него, дебил! – посоветовала Даша Хвалею.
– О, секьюрити замычало, – прокомментировал Костальцев Дашину фразу.
– А чё, у него языка нет? – отозвался Хвалей. – Слышь, Пиноккио, языком работать устал за вчера? Колись, какие они на вкус? Как с двумя-то справился?…
Коля Пиноккио дрожал мелкой дрожью, сдерживая ярость, но боясь ударить и получить сдачи, а ох как хотелось вмазать Хвалею между глаз. В руках он вертел шариковую ручку, которую, знал по фильмам, можно использовать, как оружие. Откуда взялись смелость и решительность? Одной рукой, резко, Коля схватил Хвалея за шею и пригнул к парте, во второй сжимая ручку. Ручку приставил к горлу.
– Завалю, нахер! – прохрипел.
Оцепенение охватило класс. Некоторые рты раскрыли от изумления. Хвалей не на шутку испугался, пытался вырваться, но Коля Пиноккио крепко держал его.
– Отпусти, дурак! – процедил Хвалей.
– Пиноккио – Рэмбо, бля, – констатировал Костальцев, подбираясь к Коле с тыла.
– Отвали, Костальцев, – опередила его Даша.
Желание вонзить ручку в горло противника овладевало Колей Пиноккио со страшной силой. И сам он был страшен в тот момент, будто дьявол вселился. Уже и кровь засочилась из поцарапанной кожи на шее Хвалея.
– Пиноккио, успокойся! – говорил Костальцев. – Мы пошутили.
– Шутки у вас дебильные, – заявила Даша, – и сами вы дебилы. Отпусти его, Коля, – повернулась к Пиноккио. – Не стоит он того.
– Не могу, – выдохнул Коля. – Не получается.
Павловская села за парту рядом с Колей Пиноккио, зашептала, гладя его по плечу:
– Отпусти, Коля, пожалуйста. Все будет хорошо. Ты же хороший, добрый, милый, ты не такой, как они. Ты лучше. Ты сможешь. Отпусти, пожалуйста…
Она опустила вторую руку на руку, сжимавшую шею Хвалея, погладила ее, по одному пальцу разжимала захват.
С шумным выдохом вырвался Хвалей на свободу, жадно глотая воздух, держась руками за горло.
– Молодец, Коля! – продолжала гладить Павловская Пиноккио. – Молодец! Успокойся, а я с тобой посижу. Ничего страшного. Все хорошо.
– На большой перемене, – прохрипел Хвалей, обращаясь к Коле Пиноккио и к Костальцеву, – собираем сходняк. Будем решать по правилам. Я не урод и гасить исподтишка не буду. Как решит сходняк, так и будет.
– Ты чё несешь, Хвалей! – возмутилась Даша. – Какой сходняк? Благородный ты наш! Нашел, кого на сходняк выносить!..
– Завали рот, сука! – прохрипел Хвалей. – А то передумаю!
– Да, Белая, лучше заткнись, – подмигнул Даше Костальцев, – хуже будет.
Возразить Даша не успела. Вошла Мария Петровна. Прозвенел звонок.
ЭПИЗОД 12
Коля Пиноккио застыл, словно лед. Застрял сам в себе, как в замурованном замке. Он ничего не видел и не слышал. Мысли взрывали мозг автоматными очередями. Никуда укрыться от них возможности не было. Нервы напряглись, как перекачанные бицепсы со вздувшимися венами, готовыми вот-вот лопнуть. Коля Пиноккио понял одну важную вещь: он больше не боялся. Но страх не желал покидать уютное вместилище, в котором выстроил свои собственные страны и города, потратив уйму сил и лет. Кто ему возместит ущерб? Он не согласен даже на самые ничтожные потери. Коля Пиноккио сопротивлялся страху, как мог. Страх, защищаясь, использовал любые средства. Пока не особенно удачно. Коля давал отпор, отчаянно вырываясь из страшного и черного колодца трусости и нерешительности, увязая по пояс в болотистой жиже, цеплялся за неустойчивые стены, ломал ногти на пальцах, раздирал пальцы в кровь, но полз, карабкаясь, вверх. Страх, предчувствуя неминуемое поражение, выбросил последний козырь, как в картах. Образы Даши и Юли вдавил Коле Пиноккио в глазницы. Чем, мол, теперь ответишь? Ослепленный, Коля сорвался со стены и рухнул вниз, назад, в вяжущую, сковывающую движения мердь. Ему нравилась Даша с первого класса. Они даже сидели за одной партой в самом начале учебы. Но он-то ей не нравился ни капли! С этим ничего не поделать! Хоть бейся головой о стенку, хоть нет. Даша сильно изменилась за последние несколько дней. Как вообще возможна такая внезапная перемена? Не факт, что ему повезло бы с прежней Дашей, но нынешняя Даша Белая Колю Пиноккио пугала. Вот! Страх сжимал обеими руками Колино сердце. Но одновременно с этим и восхищала, побуждала к поступкам, за которые никогда не будет стыдно. Хватка страха ослабла. Он растерянно заозирался. Даша достойна уважения и понимания, принятия ее такой, какой она сама решила быть. Это ее право, будь она эмо или кто-то еще. Вероятно, она раньше всех стала старше, повзрослела как-то вдруг, неожиданно для себя, не только для всех. Поэтому запуталась и не знала, что делать, спряталась за грим-тушью и в виртуальном мире единомышленников из Интернета. Ее нужно защищать, ограждать от подонков вроде Хвалея. А Юля – странное, воздушное создание, необыкновенно притягательное и загадочное. Коля Пиноккио знал, что не просто так, не случайно они познакомились, хотя, если бы Юля не позвонила сама, он бы так и не узнал о ее существовании. Но ведь она позвонила! Что ей нужно от такого, как Коля Пиноккио? Красотой он не отличался, балагурством тоже, обычный замкнутый очкарик с собственным внутренним миром. Юля же – удивительно красивая девочка, достойная самых дорогих богатств и внимания известнейших людей мира. Ей вообще не место в таком городе, как этот. Ей бы блистать в Париже или в Милане, а еще лучше в Лос-Анджелесе. Она порядком лучше и красивее многих голливудских див и старлеток. Сомнения Коли Пиноккио снова придали сил страху. Но юноша уже сделал выбор. Никакой страх, никакие его уловки больше не страшны человеку, принявшему важное решение и поставившего точку, а не запятую.
Постепенно стали возвращаться слух и зрение. Коля Пиноккио расслышал, что Мария Петровна на повышенных тонах разговаривает с Дашей, что та ей дерзит, не соглашаясь ни с одним словом. Хвалей что-то выкрикивает с места в адрес Даши, ему вторит Костальцев. Мария Петровна повышает голос на них, рекомендует заткнуться. Кошкина что-то вякает. Ее обламывает Павловская. Она все так же сидит рядом и поглаживает плечо Коли Пиноккио. Зачем? Он же спокоен, как удав. Спящий мушкетер на задворках его памяти проснулся. Теперь все будет иначе.
Коля хотел повернуться к Тане и сказать о том, о чем только что думал, не надо, мол, больше волноваться за него и бояться тоже не надо, он сам со всем справится. Однако телодвижение его получилось каким-то скованным и неуклюжим и… опять же почему-то Коля Пиноккио оказался на полу, лежащим навзничь между рядов. Падение окончательно вернуло резкость зрению и выплюнуло пробки из ушей.
Склоненным над ним лицам Павловской, Даши и Хвалея с Костальцевым, встревоженным и озабоченным, Коля Пиноккио улыбнулся, во всяком случае, ему хотелось верить, что улыбнулся, и промямлил, хотя, казалось, что произнес нормально:
– Все в порядке. Я дома.
– Ты в школе, Пиноккио! – это Хвалей.
– Далеко летал? – хохотнул Костальцев.
– Прекратили базар! – гаркнула Мария Петровна. – Расселись по местам!
Ее громкий окрик подействовал, впрочем, как всегда. Слушались ее не потому, что боялись или уважали, просто не выносили криков, звонких и противных, точно сирена. Бывают такие звуки, которые непереносимы. Мария Петровна обладала именно таким голосом.
Коля Пиноккио поднялся без посторонней помощи, занял свое место за партой. Павловская не вернулась за первую парту, где раньше сидела, осталась с ним. Даша сидела позади.
– Белая, – обратилась Мария Петровна к Даше, – на тебя это не распростроняется! Встань! Мы не закончили.
Даша вышла из-за парты.
– Ты на кого похожа? – зарядила вопрос Мария Петровна.
– Волочкова в аду, – вставила Кошкина – высокая, рыжая, спелая девочка, засмеялась и заразила Хвалея с Костальцевым.
– Очень остроумно, Кошкина! – упрекнула ученицу в отсутствии чувства юмора классный руководитель.
– Это вы меня сейчас дурой выставили? – догадалась Кошкина.
– Кошкина, нафига тебе мозги? – заметил Костальцев. – С такими буферами!..
– Можно подумать, у тебя они есть! – возразила Кошкина.
– Уж побольше твоих, – заявил Костальцев.
– Мне долго еще стоять? – это Даша спросила Марию Петровну, переминаясь с ноги на ногу.
– Постоишь, – отозвалась Мария Петровна.
– Отпустите ее, Мария Петровна, в туалет, – Костальцев оглянулся и заметил, как Даша топчется на месте, – а то Белая нас затопит.
– Чё сказал? – подошла Даша к Костальцеву, взяла с его парты хрестоматию по русской литературе и шандарахнула ею ему по голове. Взбешенный и ошарашенный, Костальцев рванулся за убегающей девочкой, но на его пути вырос Коля Пиноккио, за которым Даша и спряталась.
– Пиноккио, – цедил Костальцев, – ты попутал что-то? Чё ты встреваешь вечно? Страх потерял, чмо?
– Потерял, – ответил Коля. – А за чмо ответишь.
– Хвалей, – Костальцев просил помощи друга, – зацени, как это быдло заговорило?…
– Заткнулись все, мать вашу! – заорала Мария Петровна так, что многие позажимали уши. – Костальцев, сел на место! Белая и Кот – вон из класса! Костальцев, сказала, сел на место! Белая и Кот, я не по-русски выражаюсь?…
– Чао! – выбросила Даша воздушный поцелуй в класс, подхватила сумку и вышла за дверь. Коля Пиноккио поспешил за ней.
– Даш! – окликнул он одноклассницу. – Подожди!..
– Отвали, Пиноккио! – не оборачиваясь, отозвалась Даша. – Рэмбо недоделанный, блин!
– Да что я не так сделал? – воскликнул Коля Пиноккио.
– Да все так ты сделал! – остановилась Даша и повернулась к нему. – Только достал уже, понимаешь? Я не нуждаюсь ни в твоей защите, ни в твоей помощи! Не ходи за мной просто, и все!
Даша снова повернулась к Коле Пиноккио спиной и поспешила прочь от него, лишь бы не видеть и не слышать. Она зашла в туалет, забралась на подоконник с ногами, ноги вытянула во всю длину, опершись спиной о стену. Достала сигареты из сумки, зажигалку, закурила. Видела бы сейчас мама свою дочурку! Вот удивилась бы! С ней точно что-то происходило, меняло, колбасило так, что сама себя не узнавала. Агрессия в поведении стала порядком вещей. Но ведь реально относиться к кому-то с уважением нереально. Все какие-то лживые, двуличные, лицемерные, на кого не посмотри. Классуха вообще в истерике ничего не догоняет. Отстала от жизни со своими Пушкиными и Лермонтовыми. Хвалей – дебил, Костальцев – недоумок, Кошкина – дура… Одни уроды вокруг. Раз Даша не хочет быть, как все, как-то выделяется из толпы дегенератов, значит, ее нужно гнобить, значит, у нее не все дома и ее надо изолировать от общества. Пипец!..
Ляпнула дверь. В туалет зашла Павловская. Даша инстинктивно выбросила руку с сигаретой в форточку, не заметив, кто вошел. Полсигареты улетело.
– Блин, Павловская, – сердито высказалась, – предупреждать как-то надо…
– А чё такое-то? – не поняла Таня, подходя ближе к подруге.
– Да ничё, – махнула рукой Даша, – проехали. – Она достала пачку сигарет из сумки. – Курить будешь? – спросила. – Угощайся, – предложила.
– Откуда? – взяла сигарету Павловская.
– От верблюда, – ответила Даша.
– Чё злая-то такая? – заметила Таня.
– Да не знаю, – пожала плечами Даша. – Достали все. Еще Пиноккио этот…
– А где он? – поинтересовалась Павловская.
– Не все ли равно, где? На рифму не нарывайся, – усмехнулась Даша.
– Чего ты так с ним? – упрекнула подругу Таня. – Он же защищает тебя…
– Не хватало еще, чтобы за меня какой-то чмошник заступался, – вывалила Даша.
– Зря ты так, – возразила Павловская. – Ему после сходняка – полный капец. Между прочим, из-за тебя.
– Я его не просила.
– О таких вещах не просят. Жалко его просто.
– Так пойди и утешь, если жалко, – посоветовала Даша.
– Да чё ты заводишься, – сказала Павловская, – на ровном месте. Ничего не скажи тебе…
– Ладно, прости, – словно успокоившись, произнесла Даша.
– Кстати, есть одна тема, – будто что-то вспомнив, полезла Таня в свою сумку, достала книжку пьес Екатерины Ткачевой.
– Чё, книжку читать будем? – предположила Даша.
– Да нет, – улыбнулась Павловская. – Тема такая, – посерьезнела. – Николай Михайлович хочет поставить спектакль. Хочет, чтобы мы с тобой сыграли главные роли.
– Чё за спектакль? – заинтересовалась Даша.
– Возьми книжку, прочитай пьесу, – протянула Таня сборник пьес подруге. – Если понравиться, приходи завтра в ДК, поговори с Николаем Михайловичем.
– А если не понравиться?
– Отдашь мне книжку и все.
– Почитаю, – взяла Даша книжку, спрятала в сумку.
ЭПИЗОД 13
Сходняк собирали на спортплощадке, которая лежала несколько ниже школьного двора, защищенная со всех сторон естественными стенами природы. Спортплощадку оборудовали на месте вырытого, но не понадобившегося по непонятным причинам, котлована, оснастили специнвентарем, турниками, беговой дорожкой, футбольным полем, являющимся одновременно и баскетбольным, построили удобную лестницу, чтобы обеспечить безопасный спуск, и оградили высоким забором от разной сволочи. По окончании работы в школе закрывалась и спортплощадка, но это не останавливало тех, кто хотел попасть туда. Перелезть через забор не составляло особого труда тому, кто не боялся высоты. Именно на спортплощадку во время большой перемены рвануло большинство учеников из старших классов. Хвалей оповестил через sms о необходимости проведения сходняка всех, кто являлся негласными учредителями сходняка и активных его участников. Проблемы, решаемые сходняком, не ограничивались только школьными делами, а выходили далеко за рамки школы. На сходняке вершились судьбы многих парней, желающих быть и оставаться «реальными пацанами». Хвалей мог бы уделать Пиноккио в одиночку и втихаря, но это было не «по-пацански». Подвигом не пахло. Разделаться, как с дерьмом, с человеком, который гораздо слабее, когда никто не видит, в темноте, – не подло, но бесмысленно. Гораздо интереснее и поучительно отфигачить его на глазах ликующей толпы, тем самым поддержать собственный авторитет и лишний раз продемонстрировать ложную справедливость поединка. То, что она ложная – мало кого интересовало. Важен результат. Именно результата жаждал Хвалей. Безнаказанно искалечив Пиноккио – заявить, что все было честно, чтобы не бегали потом его мамка с папкой и не жаловались ментам и родителям победителя. Кстати, менты этот сходняк и предложили в свое время, чтобы меньше потом разбираться, они же его и «крышевали». Так что Хвалею вообще ничего не грозило. Он первым появился на спортплощадке, повисел на турнике, пока соберутся старшеклассники, чтобы самому старшему, отвечающему за сходняк, ученику по прозвищу «Касым», предъявить свои претензии в адрес Пиноккио. Пиноккио обязан был либо извиниться, либо принять бой с Хвалеем в назначенные сходняком день и час. Девчонок на сходняк не особо пускали, но их присутствие облагораживало, создавало впечатление рыцарского турнира.
Касым появился в сопровождении одноклассников и друзей из параллельных классов, обнимая новую подругу, с которой только-только начал встречаться, малолетку из восьмого класса. Они курили одну сигарету на двоих, по очереди затягиваясь. Он поздоровался с Хвалеем за руку, спросил:
– Кто терпила?
– Пиноккио, – неохотно ответил Хвалей, опустив глаза в землю.
– Ты чё, Хвалей? – рассмеялся Касым – бывший детдомовец и премный сын военрука. Кликуха пристала к нему еще в детдоме. Что она означала, не знал и он сам. – С чмошником разобраться не можешь? На кой этот отстой на общественность выносить?
– Он меня опозорил при всех в классе, – заявил Хвалей, – чуть горляк не проткнул.
– Тогда ты чмошник, Хвалей! – обвинил его Касым.
– Я не хотел гасить его тихо, – продолжал Хвалей.
– Показательный цирк хочешь? – догадался Касым.
– Хочу на место поставить, – уточнил Хвалей.
– А сам Пиноккио в курсе? – спросил Касым. – А то ты щас все решишь за него, а он ни сном, ни духом.
– В курсе, – сказал Хвалей. – Я его предупредил.
– Ну, и где он? – оглянулся Касым. И все заозирались, шаря глазами по лицам в поисках Коли Пиноккио. Но того на спортплощадке не оказалось.
– Обосрался со страху наверно, – предположила подруга Касыма, хихикнув.
– Щас ты сама обосрешься! – громко бросилась фразой в малолетку, как камнем, Даша. Они с Павловской не могли пропустить такое событие и хоть как-то защитить честь Коли Пиноккио, которого не было на сходняке неизвестно почему. И то, что он струсил, нужно было еще доказать.
– Кто-там гавкнул щас? – не ко всем, а к Хвалею лично обратился Касым.
Хвалей танком протаранил толпу, обступившую его и Касыма с подругой, выхватил Дашу из толпы за руку, потому что сразу узнал ее голос.
– Чё за чучело? – уставился на нее Касым.
– Типа ты Киркоров! – ответила Даша.
– Чё сказала? – сделал вид, что не расслышал Касым, подойдя на шаг ближе к ней.
– Чё слышал, – не испугалась Даша.
– Типа смелая? – еще на шаг ближе оказался к ней Касым.
– Это из-за нее Пиноккио страх потерял! – уточнил Хвалей.
– Так вы чё, телку не поделили? – перевел взгляд Касым на Хвалея.
– Да нафига она мне сдалась?! – поспешил отказаться Хвалей.
– Так Пиноккио чё, типа вступился за тебя? – снова вылупился Касым на Дащу.
Даша промолчала.
– И чё он нашел в тебе? – продолжал Касым. – Ты же страшная. Или это модно щас быть страшной? Или ущербных тянет к ущербным?… Так где твой лыцарь?
– Он не мой, – ответила Даша.
– А чё приперлась тогда вместо него?
– В глаза тебе посмотреть, – произнесла Даша.
– А чё с моими глазами не так? – усмехнулся Касым.
– Воняют, – сказала Даша.
Касым улыбнулся, подошел к Даше вплотную и, глядя в глаза, ударил ее кулаком в живот, чуть ниже солнечного сплетения. Земля под Дашиными ногами закачалась, небо потемнело. Она рухнула, прижимая руки к источнику боли, сворачиваясь калачиком. Однако даром Касыму произведенный выпад против беззащитной девчонки не прошел. Коля Пиноккио появился в последний момент. Он опоздал на несколько секунд. Его задержал директор школы в своем кабинете, поймав гуляющим по коридору во время урока. Пытался выяснить причину променада. Но Коля молчал, повесив голову, думая только о предстоящем сходняке, боясь не успеть. Так ничего и не добившись от закрывшегося в молчании ученика, директор отпустил его с глаз долой, решив поговорить с его отцом, правда, в начале побеседовать с классным руководителем.
Пиноккио попал Касыму по ноге ниже колена и только черканул рукавом лоб. Касым обладал безупречной реакцией, поэтому особо не пострадал от неумелых кулаков нападавшего, но изумления не скрывал.
– Успокойся, малой! – быстро обезвредил Касым Колю, заломив ему руку за спину. – Ты кто? – не сразу сообразил, но отпустил тотчас же, когда узнал.
Коля Пиноккио упал на колени рядом с Дашей.
– Что с ней? – зло посмотрел на Касыма.
– Очухается, – ответил Касым, – с таким защитником. С каких пор борзый такой? – даже с каким-то уважением спросил. – Не лезь! – остановил Хвалея одним движением руки.
– Не нравится? – дерзил Коля Пиноккио.
– Ты не баба, чтобы нравиться, – возразил Касым. – Посмотрим на тебя завтра. В восемь вечера на летней сцене. С Хвалеем на разы выйдешь. Может, из чмошников вылезешь. И не ссы, малой, все по честнаку будет. Пошли отсюда, – обнял он подругу и направился прямо в толпу, которая расступалась перед ним, давая дорогу, как лед перед ледоколом.
Никто не остался поддержать Колю Пиноккио. Все рассосались очень быстро, да и большая перемена заканчивалась. Только Павловская задержалась, чтобы помочь Даше.
– Ты – идиот, Пиноккио! – заявила она Коле. – Тебя убьют!
– Пускай, – улыбнулся Коля Пиноккио, радуясь тому только, что Даше стало легче.
– Чё ты лыбишься? – не понимала его радости Даша. – Его завтра убьют, а он веселится! Слышь, Павловская, ему весело, блин!
– А чё, плакать, что ли надо? – отозвалась Таня, сама едва сдерживая смех.
– Чё вы ржете? – смотрела Даша то на Колю, то на Таню. – Я смешная такая? Может, мне с вами посмеяться? Пиноккио, блин, харэ ржать! Смех без причины – признак дурачины!
– А я не знаю, почему смеюсь, – сказал Коля Пиноккио. – Просто смешно, и все.
– Смешно ему, – передразнила его Даша. – Помог бы лучше встать девушке. Из-за тебя все-таки пострадала. На урок опоздаем, блин, из-за тебя…
ЭПИЗОД 14
Коля Пиноккио пришел на пустырь слишком рано. Домой после школы он не заходил. Все равно дома никого. А на свежем воздухе и думается иначе. Он сидел на том же месте, где вчера его ждала Юля Пересильд, лицом к ветру. Свесив ноги, Пиноккио представлял себя капитаном пиратского корабля, несущегося по воле волн. Он реально осозновал опасность, грозившую ему завтра, но не относился к ней серьезно. Коля больше не боялся. Это было главным. Виновницей резкой перемены его характера Пиноккио считал Юлю, ее поцелуй, будто вдохнувший в него храбрость. Коля понятия не имел, как он выстоит против Хвалея. Какой вред сможет причинить никогда не дравшийся мальчик с вялыми мышцами уличному хулигану, дерущемуся с детства во дворе? Даже Касым не посчитал нужным обидеться или разозлиться на Колю, когда тот напал на него. Все его удары – легкое поглаживание, свалить с ног они никого не смогут. Хотя Касым мог проигнорировать Пиноккио по другой причине. Он его за человека, по своим понятиям, не считал, поэтому решил не обращать внимания. Да Коле и не нужно было внимание Касыма, так же, как и Хвалея. Сто лет бы их не знал! Но отступать поздно. Он отвечал не за себя. Если бы дело касалось только Пиноккио, кто знает, как бы Коля поступил? Может быть, и не появился бы на «стрелке», как-нибудь окончил школу и свалил в столицу. Что между ним и его одноклассниками было общего? Уехал бы и не вернулся. Уважение местных придурков его мало волновало. И никогда своим среди них Пиноккио становиться не мечтал, поскольку ненавидел их и не скрывал этого, просто боялся. Однако Даша перевернула все в один миг. Что она там не поделила с Хвалеем? Чего Хвалей так взъелся на Дашу? Может, влюбился тайком и это чувство бесило его? Даша не дура ведь, никогда с ним встречаться не будет. Но дергает ее постоянно Хвалей, особенно разошелся, когда она выкрасилась в эмо. Ну, выкрасилась и выкрасилась, что такого? Однако Хвалей просто зверел, когда Даша появлялась на горизонте. Да и не только Хвалей. Учителя раздражались. Что такого крамольного сделала Даша, что на нее так все окрысились? Неужели проблема только в том, что девочка не так одета?… Так законом не запрещается одеваться по своему вкусу. Ей так нравится. Она же не советует учителям, как им проводить уроки. Хотя, это наверно другое, но все равно близко. А Хвалей точно не ровно дышал к Даше. Иначе откуда такое повышенное внимание к ней с его стороны?…
– Привет! – Задумавшись, Коля Пиноккио не заметил, как пролетело время, и пропустил появление Юли. Не так он планировал встречу с ней.
– Привет! – поднялся, взял Юлю за руки.
– Давно ждешь? – внимательным нежным взглядом Юля зондировала, как сапер, Колины глаза, подозревая что-то недоброе. Она ничего не знала о сходняке, но чувствовала напряжение во взгляде Пиноккио. – Что-то случилось? – спросила.
– Ты о чем? – не понял Коля.
– Ни о чем, – пожала плечами Юля. – А ты? – не давала ему опомниться.
– А что я? – включил Марата Казея Коля Пиноккио.
– Твои глаза не умеют врать, – сказала Юля. – Они бегают, как загнанный в угол мышонок в клетке, причем профессионально. Еще вчера они этого не умели.
– Я не могу рассказать, – вынужден был признаться Коля.
– Потому что мы едва знакомы и я для тебя почти чужая? – уточнила Юля. – Так пойдем ко мне, переспим, – предложила вдруг, – сразу станем родными и близкими, и я смогу расчитывать на твою откровенность.
– Зачем ты так? – отвел взгляд Коля Пиноккио в сторону.
– А как? – снова пожала плечами Юля. – Ты мне нравишься. Я тебе, видимо, тоже. Так давай не будем ничего скрывать друг от друга, потому что я хочу длительных отношений с единственным парнем во всем городе, которого можно уважать…
– Меня не за что уважать, Юля, – перебил ее Коля Пиноккио.
– Почему? – спросила Юля. И тут же сама ответила: – Потому что кучка подонков решила, что ты чмошник? Так мне насрать на них!
– Мне не насрать! – твердо сказал Коля. – Я завтра дерусь с Хвалеем! – вырвалось.
– Что ты делаешь? – не поверила Юля. – И… кто это решил? – взяла себя в руки.
– Касым на сходняке, – ответил Коля Пиноккио. – Видишь, проболтался девчонке, – продолжил, – какое ко мне уважение может быть…
– Они сходняк собирали? – удивилась Юля по-настоящему. – Что ж ты такое сделал страшное, что они решились на крайняк?…
– Вступился за Дашу Белую, – признался Коля.
– Вот уроды! – воскликнула Юля. – Да тебе памятник надо ставить, что поступил, как мужчина, а не гнобить!.. Этот Касым вообще обнаглел в последнее время…
– Ты его знаешь? – теперь удивился Пиноккио.
– Знаю, – ответила Юля. – В одном дворе жили, пока мы не переехали сюда. Он в «шестерках» бегал у моего брата. Подай-принеси, одним словом. А сейчас крутым боссом заделался?…
– И что делать? – спросил Коля.
– Придется тебе драться, – тяжело вздохнула Юля. – Раз ты у нас рыцарь – соответствуй. Впрочем, ты не мог поступить иначе, – с нежностью провела пальцами по его губам. – Я в тебе точно не ошиблась.
– В больницу будешь ко мне приходить? – грустно улыбнулся Пиноккио.
– В какую больницу? – не поняла сразу Юля, но быстро сообразила. – Да не парься ты, – сказала, – я тебя кое-чему обучу.
– Ты?! – удивлению Пиноккио не было границ.
– А что ты удивляешься? – клюнули Юлины губки Колины губы. – Между прочим, мой братишка – десантник. Он меня очень многому научил. Так что повторяй за мной…
Pulsuz fraqment bitdi.