Kitabı oxu: «Мастер невозможного. Книга 3. Королевство на подпорках»

Часть первая. Столица в полутьме

Глава первая. Въезд по пропуску

Ардаград я увидел ночью, с холма, за день пути до ворот, и сначала решил, что это пожарище.

Внизу, в широкой долине, где Ветла делала петлю, лежал город. Огромный. Больше Кривобродска раз в двадцать. Может, в пятьдесят. Холмы, застроенные до самых вершин. Стены. Башни. Мосты. И всё это лежало в темноте. Не в полной. В пятнистой. Как лежит костёр, который почти догорел: где-то ещё тлеют угли, где-то уже только пепел.

Верхушки холмов светились. Ровно, голубовато, тем же светом, что вода в канавах Кривобродска. Склоны — местами. Отдельными пятнами, улицами, кварталами. А низ, у реки, где город был гуще всего, лежал почти чёрным. Только кое-где мерцали жёлтые точки. Свечи. Как в Нижнем квартале Кривобродска в ту ночь, когда мы закрыли задвижки.

А над всем этим, на самом высоком холме, стояла башня.

Высокая. Тонкая. Тёмная. И от её вершины во все стороны расходились лучи. Восемь. Бледные, голубые, едва заметные на фоне звёзд. Как спицы огромного колеса, лежащего на городе плашмя.

— Башня и восемь лучей, — сказал Грим. Он стоял рядом со мной у края дороги и смотрел вниз. — Как на печати.

— Это не как на печати, — сказала Ирма. Она смотрела в стекло. — Это печать как на этом.

Велар долго молчал.

— Ядро, — сказал он наконец. — Ведомство магической инфраструктуры. Сердце столицы. — Он помолчал. — Я был в Ардаграде четыре раза за двадцать лет службы. Каждый раз эти лучи светились так, что было видно с перевала за сорок вёрст. — Он посмотрел вниз. — Сейчас их едва видно отсюда.

Я смотрел на бледные лучи над тёмным городом. Королевство двадцать лет выкачивало силу из каждой провинции. Из Кривобродска — вздохами. С тракта — через камни. Из Брода — четыре пятых. Всё это текло сюда, по толстым линиям, в эту башню. И столица всё равно лежала в темноте.

Как богач, подумал я, который ворует у всех и всё равно ходит в штопаных носках. Потому что всё уходит не на него, а в какую-то бездонную дыру, о которой он сам толком не знает.

Мы встали лагерем у дороги, в рощице, на склоне холма. Последний ночлег перед воротами. Грим развёл костёр. Велар раскладывал свою папку, в которой, кажется, было уже больше бумаги, чем в архиве Кривобродска. Параграф и Аванс щипали траву рядом, бок о бок, как старые знакомые.

Ирма сидела у края рощицы и смотрела на город.

Я подошёл и сел рядом. Долго молчал. Она не торопила.

— Ардаград, — сказал я наконец.

— Ардаград, — согласилась она.

— Я обещал. Первой — тебе.

Ирма не повернула головы. Смотрела на бледные лучи над башней. Но я видел, как у неё напряглась спина.

— Ты должен мне три, — сказала она. — Что ты увидел на скале. Почему побелел. За что дрожали руки.

— Знаю.

— Начни с первого.

Я подумал, с чего начать. Сколько раз я репетировал этот разговор за две недели дороги от Перевала. Сколько раз начинал по-разному. С архива Мальвена. С камня под палатой. С Ремеза. С Зои. Ни одно начало не годилось.

Тогда я начал с самого простого.

— Меня зовут Алексей, — сказал я. — Алексей Лавров. Мне тридцать девять лет. Я инженер. Я обследую аварийные здания. Почти двадцать лет. — Я помолчал. — В городе, который называется Москва. В мире, где нет никакой магии. Где свет в домах горит от проводов, а вода течёт по трубам без всяких Слов. Где никто не слышал о Тарвене.

Ирма молчала.

— Четыре месяца назад, — сказал я, — я стоял на третьем этаже большого здания. С трещиной в колонне. Я знал, что оно рухнет. Я сказал заказчику, чтобы выводил людей. Он не стал. Я пошёл фотографировать трещину. — Я помолчал. — А потом был звук. А потом я проснулся на полу мастерской в Кривобродске. В теле Лавра. С его долгами. С его клеймом. И с его соседом, который колотил в дверь, потому что у него затопило подвал.

Ирма молчала. Долго. Я слушал, как трещит костёр за спиной, как Грим что-то ворчит Велару, как жуёт траву Параграф.

— Карта на скале, — сказала она наконец. Голос был ровный. — Капля с лучом. У Кривобродска.

— Камень прибытия, — сказал я. — Я прибыл через камень под Водяной палатой. Как Зоя — через камень на Перевале. Капли — это мы. Те, кого камни взяли. Это первое «потом».

— Почему побелел?

— Потому что понял, что меня не просто занесло. Меня взяли. Камень. Или кто-то через камень. А Сыч называет меня носителем. И в письмах «А. С.» было написано: «Носитель подготовлен. День прибытия». — Я помолчал. — Меня ждали. Только не там. Это второе «потом».

Ирма повернулась ко мне.

Я ждал всего. Что она отшатнётся. Что скажет, что я сумасшедший. Что встанет и уйдёт, не хлопнув дверью. Что спросит, где тогда настоящий Лавр.

Она сказала:

— Я знала, что ты не Лавр.

— Знала?

— С первого дня. На чердаке у Грима. Лавр со мной не спорил. Лавр не смотрел в излом. Лавр не говорил «интересно». — Она помолчала. — Я думала, может, он ударился головой. Может, бросил пить и стал другим. Люди меняются. — Она посмотрела на меня долго. — Я не знала, что настолько.

— Настолько, — сказал я.

— Другой мир.

— Другой мир.

— Где свет от проводов.

— От проводов.

Ирма отвернулась. Снова посмотрела на город. На бледные лучи.

— Вот почему ты всё время говоришь «у нас», — сказала она. — А потом поправляешься.

— Вот почему.

— И «аэродинамическая труба». И «кран Маевского». И «источник бесперебойного питания». — Она помолчала. — Я думала, это ты сам придумываешь слова. Как я придумала «таль».

— Это не я. Это у нас так называется.

— А «таль» у вас есть?

Я подумал.

— Нет, — сказал я. — «Таль» — это только здесь. Это твоё.

Ирма долго молчала. Потом вдруг, совсем тихо, почти неслышно, засмеялась.

— Значит, у меня есть что-то, чего нет в твоём мире, — сказала она.

— Много чего, — сказал я. — Стекло. Слова. «Таль». Обратное Слово, которым ты ослепила двух проводников.

— Это немного, — сказала Ирма.

— Для одного мира — достаточно.

Она повернулась ко мне. Глаза в темноте были очень серьёзные.

— Осталось третье, — сказала она. — За что дрожали руки.

Я посмотрел на неё. На бледное лицо в свете далёких лучей. На шрам на скуле, почти заживший.

Я хотел сказать. Правда хотел. Я даже набрал воздуха.

— Мастер! — гаркнул от костра Грим. — Каша! Остынет — будешь сам жевать холодную!

Ирма закрыла глаза. Потом открыла. В них было что-то среднее между досадой и смехом.

— Потом, — сказала она.

— Потом, — согласился я.

— Это последнее «потом», Лавр, — сказала Ирма, вставая. — Я считаю.

Она пошла к костру. Я посидел ещё немного, глядя на тёмный город. Потом пошёл следом.

Грим, раскладывая кашу, посмотрел на меня подозрительно.

— Я что-то испортил? — спросил он.

— Нет, — сказал я. — Ты сделал перерыв на обед. В моём мире это называется «вовремя».

К воротам Ардаграда мы подъехали на следующий день, к вечеру.

Ворота были огромные. Каменные, двойные, с башнями по бокам. Над аркой — герб. Корона. Под короной — меч и ключ. А ниже, мельче, но новее, вырезанная в камне позже, — башня с восемью лучами. Как будто ведомство пришло и приписало себя к короне снизу, как приписывают свою фамилию к чужому договору.

У ворот стояла очередь. Телеги, кареты, пешие. И стража. Двое в синих мундирах с коронами. И один в сером. С башней на груди.

Перед воротами, на стене, висела доска. Большая. Деревянная. Аккуратно расписанная белой краской.

«Распорядок освещения города Ардаграда.

Верхний ярус: от заката до рассвета.

Средний ярус: от заката до полуночи.

Нижний ярус: по чётным дням — от заката два часа. По нечётным — по особому распоряжению.

Причал и слободы: не освещаются.

Ведомство магической инфраструктуры напоминает: экономия света — долг каждого гражданина».

Я перечитал доску дважды. Потом позвал Велара. Велар прочитал и молча достал папку.

— Свет по графику, — сказал Грим. — Как вздохи.

— Как вздохи, — сказал я. — Только наоборот. В Кривобродске у нас свет забирали по графику. А здесь его выдают.

— А разница?

— Разница в том, — сказал я, — что в Кривобродске мы не знали, что его забирают. А здесь знают, что его выдают. И благодарят.

«Экономия света — долг каждого гражданина». Я смотрел на эту строчку и вспоминал свой мир. Плакаты в подъездах. «Уходя, гасите свет». «Берегите воду». «Экономьте энергию». Их вешали люди, которые сами жили в домах, где свет не гас никогда. А те, кто читал плакаты, и так экономили. Потому что платили.

Здесь было то же самое. Город, который высасывал силу из целого королевства, просил своих жителей экономить. По ярусам. Снизу вверх. Нижние экономили больше. Верхние — не экономили вовсе.

Это был, подумал я, город, который экономит сам на себе. Вернее, на той своей части, которая не может пожаловаться.

Подошла наша очередь.

Стражник в синем посмотрел на нас. На телегу. На Параграфа. На мундир Велара.

— Цель въезда?

Я достал письмо. Белое. С короной. Протянул.

Стражник взял. Прочитал. Перечитал. Посмотрел на подпись. Побледнел. Посмотрел на меня. Потом на второго стражника. Второй подошёл, прочитал, тоже побледнел.

— Лично… — сказал первый. — Его величество лично…

— Лично, — подтвердил Велар.

И тут подошёл третий. Тот, что в сером. С башней на груди.

Он был немолодой, сухой, с тонкими губами и цепким взглядом. Он не взял письмо. Он посмотрел на меня. Долго. Как смотрят на вещь, которую давно ищут по описи.

— Ремесленник Лавр, — сказал он. Не спросил. — Из Кривобродска.

— Мастер Лавр, — поправил Велар.

— Ремесленник, — повторил серый, не глядя на Велара. — Допуск приостановлен. Ведомство магической инфраструктуры. — Он достал из-за пазухи бумагу. Серую. С башней. — Предписание о доставке на освидетельствование. В Академию. Немедленно по прибытии.

Он протянул руку. Не к письму. Ко мне. К моему локтю.

Велар шагнул между нами.

Он сделал это спокойно. Без резкости. Просто встал. В застёгнутом под горло мундире, с папкой под мышкой. Ровно между мной и рукой серого.

— Королевский инспектор сооружений Велар Норн, — сказал он. — Мастер Лавр въезжает в город по личному приглашению его величества. Письмо при нём. — Велар взял письмо из рук побледневшего стражника и поднял его так, чтобы серый видел корону. — Личное приглашение короля имеет преимущество перед любым ведомственным предписанием. Уложение о королевской прерогативе. Пункт первый. — Он помолчал. — Пункт первый, господин. Первее не бывает.

Серый посмотрел на корону. На Велара. На меня.

— Освидетельствование, — сказал он медленно, — всё равно состоится.

— Безусловно, — согласился Велар. — После того, как мастер явится к его величеству. В порядке очерёдности. Сначала король. Потом ведомство. — Он сделал паузу. — Так записано.

Серый молчал секунду. Две. Потом убрал свою бумагу.

— Завтра, — сказал он. — Академия. Утром. После аудиенции. — Он посмотрел на меня ещё раз. — Объект будет освидетельствован.

Он отошёл. Стражник в синем, всё ещё бледный, вернул письмо Велару и махнул рукой: проезжайте.

Мы проехали под аркой. Под короной. Под мечом и ключом. Под башней, приписанной снизу.

Внутри ворот город начинался сразу. Узкие улицы, высокие дома, вывески, лавки. Люди. Много людей. И темнота.

Это был Нижний ярус. Сегодня было нечётное число. Свет — «по особому распоряжению». Особого распоряжения, видимо, не было.

На улицах горели свечи. В окнах. На прилавках. У дверей. Жёлтые, тёплые, неровные. Люди ходили с фонарями. Масляными. Старыми. Как у вдовы Греты в Кривобродске, когда мы закрыли задвижки.

А над головой, высоко, на вершинах холмов, светилось голубым. Ровно. Спокойно. Как будто там был другой город. Другой мир.

Ирма подняла стекло. Посмотрела вверх. Потом вниз, на мостовую. Потом снова вверх.

— Всё течёт туда, — сказала она тихо. — Вверх. Всё. Даже здесь. Даже отсюда. Тонко, едва-едва, но течёт. Из каждого дома. Из каждой улицы. Вверх. К башне.

— Даже отсюда? — спросил Грим. — Тут же темно. Что тут брать?

— Последнее, — сказала Ирма.

Мы поднимались по улицам вверх, к Среднему ярусу, где нас, по письму, ждали на постоялом дворе при дворце. С каждым поворотом становилось светлее. На Среднем ярусе горели фонари. Голубые. Магические. До полуночи. На Верхнем — я видел его вдалеке — сияло, как днём.

А над всем этим стояла башня с восемью лучами. Бледными. Слабыми. Едва видными на ночном небе.

Велар ехал рядом со мной на Параграфе и молчал. Только на одном повороте, когда мы проезжали мимо дома, у которого в окне горела одна свеча, а на пороге сидела старуха и вязала при её свете, он вдруг сказал:

— Четыре раза я был в Ардаграде. Каждый раз — на Верхнем ярусе. Каждый раз — по служебным делам. В ведомстве. В министерстве. — Он помолчал. — Я ни разу не спускался ниже Среднего. Не было нужды.

— А теперь?

Велар посмотрел на старуху со свечой.

— А теперь, — сказал он, — я не понимаю, как я мог не спускаться.

Вечером, на постоялом дворе, я записал:

«Журнал. Ардаград. День первый.

Ночью, с холма, город выглядел как догоревший костёр. Верхушки холмов светятся, низ — тёмный, свечи. Над всем — башня Ядра с восемью лучами. Бледными. Велар: двадцать лет назад их было видно за сорок вёрст.

Королевство двадцать лет выкачивает силу в столицу. Столица лежит в темноте. Как богач, который ворует у всех и ходит в штопаных носках.

Рассказал Ирме, кто я. Алексей. Москва. Инженер. Другой мир. Ответил на два потом из трёх.

Ирма: Я знала, что ты не Лавр. С первого дня. Не знала, что настолько. И: Значит, у меня есть что-то, чего нет в твоём мире. Таль.

Третье потом не успел. Грим позвал к каше. Ирма: Это последнее «потом». Я считаю.

У ворот — доска: распорядок освещения по ярусам. Верхний — всю ночь. Нижний — по чётным, два часа. Экономия света — долг каждого гражданина. Город, который экономит сам на себе. На той своей части, которая не может пожаловаться.

Серый с башней на груди хотел забрать меня у ворот. На освидетельствование. Велар встал между: Личное приглашение короля имеет преимущество. Пункт первый. Первее не бывает. Серый: Завтра. Академия. Объект будет освидетельствован.

Нижний ярус — в темноте. Нечётное число. Ирма: всё течёт вверх, к башне. Даже отсюда. Последнее.

Велар: Я четыре раза был в Ардаграде и ни разу не спускался ниже Среднего яруса. Теперь не понимаю, как мог не спускаться.

Завтра — король. Потом Академия. Освидетельствование объекта».

Я закрыл журнал. За окном постоялого двора, на Среднем ярусе, гасли фонари. Полночь. По графику.

Где-то там, на самом верху, в башне с восемью лучами, был человек, который говорил со мной через камень. Который двенадцать лет строил системы без человеческого фактора. Который сказал: «Приезжайте. Посчитаем вместе».

Я приехал.

Теперь оставалось посчитать.

Глава вторая. Освидетельствование

Аудиенцию отложили.

Об этом сообщил утром дворцовый служитель. Молодой, в синем камзоле, с выражением лица человека, которому поручили передать неприятную новость и запретили объяснять почему. Он стоял в дверях нашей комнаты на постоялом дворе, смотрел в пол и говорил ровно, как читают по бумаге:

— Его величество сожалеет. Его величество занят. Совет регентства собрался по неотложному делу. Его величество примет мастера Лавра, как только позволят государственные обязанности.

— Когда? — спросил Велар.

— Как только позволят государственные обязанности, — повторил служитель.

— Это не дата.

— Это формулировка, — сказал служитель. И, кажется, сам смутился.

Велар долго смотрел на него. Потом сказал:

— Совет регентства. Кто в нём председательствует?

Служитель помялся.

— Архимаг Севериан Восс, — сказал он тихо. — Глава ведомства магической инфраструктуры.

Он ушёл. Велар закрыл дверь и сел на кровать.

— Королю шестнадцать, — сказал он. — По закону он правит сам с восемнадцати. До тех пор — через совет. Совет может откладывать его аудиенции. — Он помолчал. — Совет возглавляет человек, чьё ведомство хочет меня освидетельствовать.

Это была безупречная бюрократическая конструкция. Король пригласил. Совет короля отложил приглашение короля. Пока приглашение отложено, ведомство, глава которого возглавляет совет, имеет полное право провести освидетельствование. Никто ничего не нарушил. Все действовали по закону. Просто закон был устроен так, что последнее слово всегда оставалось за тем, у кого был ключ от двери между королём и посетителем.

В моём мире это называлось «доступом к телу». Самая ценная должность в любом государстве — не министр, а тот, кто решает, когда министра впустят к главному.

Через час пришёл серый. Тот самый, с тонкими губами, что встречал нас у ворот. С ним — четверо в серых плащах.

— Академия, — сказал он. — Освидетельствование. Сейчас.

Академия магических наук при ведомстве стояла на Верхнем ярусе, рядом с башней Ядра. Огромное здание из светлого камня, с колоннами, куполом и лестницей в сорок ступеней. Над входом было вырезано на древнем языке что-то длинное. Я спросил у серого, что там написано. Серый посмотрел на меня так же, как когда-то привратник гильдии в Кривобродске.

— «Знание, служащее короне», — сказал он.

— А если знание не служит короне?

— Тогда это не знание, — сказал серый. — Это ересь.

Ирма, шедшая рядом со мной, ничего не сказала. Но я видел, как она сжала стекло в чехле.

У входа нас разделили. Грима не пустили совсем: «лица без допуска в здание Академии не допускаются». Грим посмотрел на серого, на колонны, на сорок ступеней и сказал, что ему и так хорошо. Что он подождёт у кухни. Что у любой Академии есть кухня, а у любой кухни есть повар, а с поваром всегда можно договориться. Когда мы вышли через три часа, Грим сидел у заднего крыльца с поваром и ел пирог. Повар, как выяснилось, был из-под Кривобродска.

Ирму пустили, потому что Велар записал её в протокол как «свидетеля со стороны инспекции». Серый посмотрел на её запястье, на перечёркнутую полосу гильдии, и поджал губы ещё тоньше. Но пустил. Пункт есть пункт.

— Лицо, лишённое права, — сказал серый, — свидетельствующее в пользу объекта, приглашённого лицом, у которого оспорен допуск.

— В Кривобродске это называли квадратом бесправия, — сказал Велар. — Здесь, видимо, куб.

Серый не понял шутки. Велар её не объяснил.

Зал освидетельствования был круглым.

Я понял, что это такое, как только вошёл. В моём мире такие залы назывались анатомическими театрами. Круглая площадка в центре. Вокруг — ряды скамей, поднимающиеся вверх, к куполу. На скамьях — люди. Много. В серых мантиях, с башней на груди. Академики, мастера, ученики. Человек пятьдесят. Все смотрели вниз, на площадку.

А в центре площадки стоял стул.

Обычный, деревянный. Ниже остальных. Как в управе Кривобродска. Стул просителя. Только здесь он стоял не у стола, а посреди пустой площадки, под взглядами пятидесяти человек сверху.

Меня посадили на него.

Велар встал у края площадки, с папкой. Ирма — рядом с ним, со стеклом. Серый ушёл наверх, на первый ряд.

А из-за стола, стоявшего на возвышении с другой стороны площадки, поднялся человек.

Ему было лет шестьдесят. Высокий, сухой, с белой бородой, аккуратно подстриженной клином. Мантия серая, с серебряной вышивкой. На груди — башня с восемью лучами, только не нашивка, а знак из серебра, на цепи. В руке — медная трубка с мутным стеклом.

Поточное стекло. Ведомственное. Серия третья.

Ирма за моей спиной издала короткий звук. Будто ей наступили на ногу.

— Магистр Корвин Аст, — представился человек с бородой. — Глава кафедры потоковых явлений. Председатель комиссии по освидетельствованию. — Он посмотрел на меня поверх стекла. — Объект. Назовите себя.

— Мастер Лавр, — сказал я.

— Объект назвал себя Лавром, — сказал магистр вверх, к рядам. Писарь в первом ряду записал. — Объект утверждает, что является мастером. Допуск объекта приостановлен. — Он снова посмотрел на меня. — Объект. Где вы родились?

Я молчал.

— Объект не отвечает, — сказал магистр. Писарь записал.

Я понял, что это будет долго.

Освидетельствование, понял я через полчаса, — это когда тебя изучают, не спрашивая, кто ты. Вопросы были. Много. Но ни один из них не был вопросом. Это были пункты. Как в регламенте. Каждый вопрос заранее предполагал ответ, и если я отвечал не так, магистр просто говорил вверх: «Объект уклоняется» — и писарь записывал.

— Объект. Назовите Слово пуска для квартального распределителя Кривобродска.

— Не знаю.

— Объект утверждает, что не знает Слова пуска, — сказал магистр вверх. — При этом объект запустил распределитель. — Он посмотрел на меня. — Как?

— Его запустил смотритель Мокрицын. Своим Словом.

— Объект перекладывает ответственность, — сказал магистр. Писарь записал.

— Объект. Опишите, что вы делали у древнего узла под Водяной палатой.

— Чинил.

— Объект утверждает, что чинил древний узел. — Магистр сделал паузу. — Узлы не чинят. Узлы настраивают. По Слову. — Он посмотрел вверх. — Объект демонстрирует незнание основ.

Сверху, с рядов, донёсся смешок.

Я сидел на низком стуле посреди круглого зала и чувствовал себя так, как, наверное, чувствует себя лягушка на лабораторном столе. Не больно. Не страшно. Просто — унизительно. Тебя рассматривают. Тебя записывают. Тебя не слушают. В моём мире наука тоже иногда так работала. Сначала решали, что найдут, а потом искали. И находили. Всегда.

— Объект, — сказал магистр. — Предъявите записи.

— Какие записи?

— Комиссии известно, что объект ведёт записи. На неизвестном языке. Неизвестными знаками. — Магистр протянул руку. — Предъявите.

Мой журнал был у меня за пазухой. Старый, кривобродский, тот, что Тесса спасла из воды, остался у неё. А этот, новый, Гримов, с трактом, с Бродом, с каплями на скале, был со мной. На кириллице.

Я не двинулся.

Велар шагнул вперёд.

— Записи мастера Лавра, — сказал он ровно, — признаны инспекцией сооружений личным дневником.

Магистр повернулся к нему.

— На каком основании?

— На том основании, — сказал Велар, — что документ, который может прочитать только его автор, документом не является. Это дневник. Дневник к делу не приобщается. — Он помолчал. — Я лично установил это в Кривобродске. Четыре месяца назад. В протоколе проверки. Протокол заверен печатью инспекции.

Я посмотрел на Велара. Четыре месяца назад в Кривобродске он сказал мне ровно эти слова. Как приговор. «Дневник к делу не приобщается». Тогда это было поражением. Мой журнал, который я вёл с такой любовью, оказался юридически ничтожен из-за буквы «ж».

Теперь Велар Норн использовал ту же букву «ж» как щит.

Магистр долго смотрел на Велара. Потом на меня. Потом махнул рукой.

— Записи будут истребованы в отдельном порядке, — сказал он вверх. Писарь записал. — Переходим к инструментальному освидетельствованию.

Двое в серых плащах вынесли на площадку стол. Маленький, круглый. На стол поставили подставку из бронзы. А на подставку — кристалл.

Большой. Прозрачный. Без ядра. Пустой.

— Кристалл-образец, — сказал магистр. — Не заряжен. Реагирует на собственный поток живого существа. У обычного человека — не реагирует. У мага — светится слабо. У сильного мага — ярко. — Он посмотрел на меня. — Объект. Положите ладонь.

Я посмотрел на кристалл. Потом на Ирму. Ирма смотрела на кристалл через своё стекло. Лицо у неё было напряжённое.

Я положил ладонь.

Кристалл засветился.

Не ярко. Слабо. Как тлеет уголёк. Голубоватым светом. Но засветился.

По рядам прошёл гул. Магистр поднял своё стекло. Ведомственное. Серия третья. Посмотрел. Потом опустил. На лице у него было удовлетворение. Глубокое. Как у человека, который давно что-то подозревал и наконец получил подтверждение.

— Объект реагирует, — сказал он вверх. Громко. Торжественно. — Объект, утверждающий, что не владеет Словом, вызывает реакцию кристалла-образца. — Пауза. — Объект является активным носителем.

Гул на рядах стал громче.

— Комиссия, — продолжал магистр, — заключает. Объект является активным носителем неустановленной природы. Объект представляет интерес для ведомства. Объект подлежит изъятию для дальнейшего изучения в Ядре. Бессрочно.

Изъятие. Бессрочно.

Я сидел на низком стуле с ладонью на светящемся кристалле и думал, что вот так, наверное, и заканчиваются все истории про попаданцев в моём мире. Не драконами. Не битвами. Заключением комиссии. «Подлежит изъятию для дальнейшего изучения». И пятьдесят человек в серых мантиях записывают это в протокол.

— Нет, — сказала Ирма.

Все повернулись к ней. Магистр — тоже. Он посмотрел на неё сверху вниз, через свой стол. На её мужскую рубаху. На коротко остриженные волосы. На запястье с перечёркнутой полосой.

— Свидетель, — сказал он с лёгкой брезгливостью, — лишён права голоса в стенах Академии.

— Я не голосую, — сказала Ирма. — Я смотрю.

Она подняла своё стекло. Самодельное. Кривоватое. В медной трубке, которую сама паяла три года. И посмотрела на кристалл под моей ладонью.

— Кристалл светится, — сказала она громко. На весь зал. — Но не от него.

— Объясните, — сказал магистр. Холодно.

— Поток идёт не из него, — сказала Ирма. — Из его руки. Из ладони. Из горла. Из тех мест, которые пять лет учились в гильдии. — Она опустила стекло. — Это тело Лавра. Лавр пять лет учился в гильдии мастеров Кривобродска. Пять лет говорил Слова. Пять лет держал кристаллы. Его тело помнит. — Она посмотрела на магистра. — Положите на этот кристалл ладонь любого, кто пять лет учился в гильдии, а потом спился, — он засветится так же. Слабо. Как уголёк.

Тишина.

— Это объясняет реакцию, — сказала Ирма. — Это не объясняет «носителя неустановленной природы». Это обычный бывший ученик гильдии. С хорошими руками. — Она помолчала. — И с плохой репутацией.

Магистр Корвин Аст смотрел на неё долго. Очень долго. Потом поднял своё стекло, ведомственное, и посмотрел на кристалл ещё раз. Я видел, как у него дрогнула рука.

— Ваш прибор, — сказал он медленно, — не сертифицирован Академией.

— Мой прибор, — сказала Ирма, — сделан раньше вашего. На шесть лет. — Она подняла свою кривоватую трубку. — Ваш — серия третья. Мой — первый. Единственный. Вы смотрите в мою копию, магистр. А я — в оригинал.

По рядам прошёл шум. Совсем другой, чем раньше. Не гул удовлетворения. Шорох. Как шуршат бумаги, когда все разом начинают в них что-то искать.

Велар воспользовался паузой. Он шагнул на площадку. Встал рядом со мной.

— Комиссия, — сказал он ровно, — заключила, что объект подлежит изъятию. Позвольте напомнить комиссии. Освидетельствование — это осмотр. Не изъятие. Изъятие подданного короны без решения суда запрещено уложением о подданных. Пункт четвёртый. — Он помолчал. — Кроме того, мастер Лавр находится в Ардаграде по личному приглашению его величества. Аудиенция отложена, но не отменена. Изъятие лица, приглашённого королём, до аудиенции является оскорблением королевской прерогативы. Уложение о прерогативе. Пункт первый.

— Первее не бывает, — сказал я тихо.

Велар не повернул головы. Но, кажется, чуть-чуть, на миллиметр, у него дрогнул уголок рта.

Магистр молчал. Потом медленно сел за свой стол.

— Освидетельствование, — сказал он наконец, вверх, — объявляется незавершённым. В связи с… — он посмотрел на Ирму, — в связи с противоречивыми показаниями приборов. — Он помолчал. — Объект свободен. До особого распоряжения.

Писарь записал.

Мы вышли из Академии через три часа после того, как вошли. Сорок ступеней вниз. Солнце было уже высоко.

Грим сидел у заднего крыльца с поваром и ел пирог. Увидел нас, вытер руки о фартук, подошёл.

— Ну? — спросил он.

— Объект свободен, — сказал Велар. — До особого распоряжения.

— А ты? — спросил Грим Ирму.

Ирма молчала. Она шла вниз по ступеням, прижимая к груди своё стекло. Лицо у неё было странное. Не радостное. Не злое. Какое-то оглушённое. Как у человека, который шесть лет носил в себе камень и вдруг, при всех, бросил его на пол.

— Она сказала им, — объяснил я Гриму. — При всех. Что их стекло — копия её.

Грим посмотрел на Ирму. Долго.

— В Академии, — сказал он медленно. — При пятидесяти мантиях.

— При пятидесяти.

Грим помолчал. Потом подошёл к Ирме и, к моему изумлению, положил ей на плечо свою тяжёлую ладонь.

— Двадцать лет кую, — сказал он. — Восемь торгую. Ни разу не видел, чтобы кто-то так бил. Без кувалды.

Ирма посмотрела на него. Потом на меня. Потом вдруг села прямо на ступеньку Академии, на сороковую сверху, и закрыла лицо руками.

Она не плакала. Я знал. Ирма не плакала. Она просто сидела. Долго. А мы стояли рядом и молчали. Как стоят рядом с человеком, который только что сделал что-то, чего боялся всю жизнь.

Наверху, на крыльце Академии, у колонн, стоял человек. Немолодой. В сером дорожном сюртуке. С тростью. С добрыми глазами сельского доктора.

Аким Сыч смотрел на нас сверху. И улыбался. Вежливо. Как всегда.

Потом поднёс два пальца к полям шляпы. Как тогда, на площади Кривобродска, после наводнения.

И ушёл внутрь.

Вечером на постоялый двор принесли письмо. Не с короной. Не с башней. Печать была простая, личная. Восковая. С оттиском одной буквы: «С».

«Мастеру Лавру.

Мне доложили об освидетельствовании. Мне жаль, что оно проходило так. Академия бывает усердной.

Я хотел бы показать вам Ядро. Не как объекту. Как инженеру. Завтра, после полудня. Если вы согласны.

Севериан Восс».

Я прочитал. Протянул Велару. Велар прочитал. Долго молчал.

— Архимаг, — сказал он наконец. — Глава ведомства. Председатель совета регентства. — Он поднял на меня глаза. — Тот, кто отложил вашу аудиенцию у короля. И тот, кто извиняется за освидетельствование, которое сам назначил.

— Что ты думаешь?

Велар подумал.

— Я думаю, — сказал он, — что это самое вежливое письмо, которое я видел за всю службу. — Он помолчал. — И это меня беспокоит больше всего.

Глава третья. Севериан

Башня Ядра изнутри оказалась пустой.

Я ожидал чего угодно. Лабораторий. Кабинетов. Машинных залов. Лестниц, заставленных мастерами в серых мантиях. А вошёл в колодец. Огромный, круглый, высотой в сто человеческих ростов, со стенами из чёрного камня, покрытого знаками. Знаки поднимались спиралью от пола к вершине, тусклые, едва светящиеся. Вдоль стен вилась лестница. Узкая, без перил.

А в центре колодца, от пола до самой вершины, висело Ядро.

Это был не камень. Не узел, как под Водяной палатой. Это была решётка. Сотни кристаллов, огромных, в человеческий рост, соединённых бронзовыми прутьями в сложную, многослойную конструкцию, похожую на гигантскую снежинку, подвешенную на цепях. Кристаллы светились. Не все. Многие были тусклыми. Некоторые — совсем тёмными. Тёмные были затянуты сеткой трещин.

Ядро гудело. Низко. Тяжело. С каким-то хрипом, с перебоями, как дышит старик, у которого больное сердце.

— Впечатляет? — спросил человек рядом со мной.

Он встретил нас у входа в башню. Сам. Без свиты, без серых плащей. Только он и молодой служитель, который держал фонарь.

Севериан Восс был не таким, как я представлял. Я ждал кого-то вроде магистра Аста: высокомерного, сухого, с серебряной цепью. Или кого-то вроде Сыча: мягкого, вежливого, с холодом в глубине.

А он был просто усталым.

Лет шестидесяти. Невысокий, плотный, с широким крестьянским лицом и седыми, коротко остриженными волосами. Мантия простая, серая, без вышивки. Знак ведомства на груди — не серебряный, на цепи, а обычная нашивка, потёртая. Руки — большие, с короткими пальцами, в старых ожогах. Как у Грима. Как у Лавра.

Руки мастера, подумал я. Не начальника.

— Впечатляет, — сказал я честно.

— Её построили двести лет назад, — сказал Севериан. — Мои предшественники. После того, как Старая столица опустела. Ядро держит всё. Свет в Ардаграде. Воду. Тепло. Мосты через Ветлу. — Он помолчал. — И купола на границе.

— Купола?

Севериан посмотрел на меня. Потом на Велара, который стоял рядом с папкой.

— Инспектор, — сказал он. — Вы бывали на западной границе?

— Нет, — сказал Велар.

— Мастер?

— Нет.

Севериан кивнул, как будто ожидал этого.

— Пойдёмте, — сказал он. — Я покажу.

Мы поднимались по узкой лестнице без перил долго. Велар шёл, прижавшись к стене, и, кажется, мысленно составлял протокол о нарушении правил безопасности в здании королевского реестра. На двадцатой ступеньке он не выдержал и сказал вслух: «Лестница без перил на высоте более трёх ростов — пункт сорок первый». Севериан, не оборачиваясь, ответил: «Знаю. Её строили до пункта сорок первого». Велар подумал и сказал, что это не освобождает от ответственности. Севериан согласился. Они оба, кажется, остались довольны разговором. Я шёл за Северианом и смотрел на Ядро. Вблизи трещины на тёмных кристаллах были видны отчётливо. Глубокие. Ветвистые. Как трещины на старом бетоне, который много лет работал на пределе.

Я знал, что значат такие трещины. Я двадцать лет писал о них заключения. «Конструкция исчерпала ресурс. Эксплуатация возможна при условии снижения нагрузки». Или, если совсем плохо: «Аварийное состояние».

Ядро было в аварийном состоянии.

На середине высоты колодца лестница вывела на площадку. Маленькую, круглую, с каменными перилами. На площадке стоял стол. На столе лежала карта.

Не такая, как на скале над Перевалом. Нарисованная. Чернилами. На пергаменте. Тарвен. Ветла. Города. Тракты. И на западе, у самого края, вдоль границы, — цепочка кругов. Красных. Двенадцать штук. От северных гор до южного моря.

— Купола, — сказал Севериан. — Двенадцать. Вдоль всей западной границы.

— Что они держат?

Севериан посмотрел на меня долго.

— Пустошь, — сказал он. — Вы не знаете про Пустошь. Никто в провинции не знает. Это не принято рассказывать. — Он положил ладонь на карту, на запад, за линию кругов. — Там, за границей, триста лет назад, когда Старая столица опустела, что-то случилось. Никто не знает что. Записи сгорели. Но с тех пор оттуда идут дикие потоки. Неуправляемые. Без узлов. Без желобков. Как буря. Только не из ветра. Из силы. — Он помолчал. — Если дикий поток доходит до города, город перестаёт существовать. Не горит. Не тонет. Просто… перестаёт. Люди. Дома. Всё.

Я смотрел на красные круги.

— Купола их держат.

— Купола их держат, — сказал Севериан. — Двенадцать куполов. Каждый питается от Ядра. По толстой нити. Каждый день. Каждый час. — Он поднял на меня глаза. — Вы видели толстые нити на своих картах, мастер. Те, что идут от каждого узла в Ардаград. Вы думаете, что это — воровство.

— Я так думал.

— Это не воровство. — Севериан сел на каменную скамью у перил. Тяжело, как садятся очень уставшие люди. — Это налог. Каждый узел королевства отдаёт долю в Ядро. Ядро держит купола. Купола держат Пустошь. Пустошь не доходит до Кривобродска. До Брода. До Перевала. — Он помолчал. — Двадцать лет назад узлы отдавали достаточно. Ядро было сильным. А потом начало слабеть.

— Почему?

— Не знаю, — сказал Севериан просто. — Никто не знает. Ядро строили двести лет назад. Тех мастеров нет. Чертежи — частично. Мы знаем, как его настраивать. Не знаем, как оно устроено. — Он посмотрел вверх, на висящую в колодце решётку. — Оно стареет. Кристаллы трескаются. Каждый год — на две-три больше. Чтобы держать купола, ему нужно всё больше силы. А узлы отдают столько же.

— И вы стали брать больше.

— Я стал брать больше, — сказал Севериан. — Двадцать лет назад. Регуляторы на узлах. Вздохи. Четыре раза в сутки. — Он посмотрел на меня. — Вы называете это вздохами. Мы называем это «дополнительным отбором». Это был мой приказ. Я его подписал. Я его помню.

Я молчал.

— Потом стало мало и этого, — продолжал Севериан. — Мы стали тянуть с дорожных камней. С тракта. Потом — усилители. Потом — постоянный отбор. Потом — четыре пятых с Брода. — Он помолчал. — Каждый раз я подписывал. Каждый раз знал, что провинции будет хуже. Каждый раз выбирал.

— Что выбирали?

— Между «хуже» и «перестаёт существовать», — сказал Севериан Восс.

Он достал из-под стола лист. Положил передо мной. Это был расчёт. Столбики цифр. Аккуратные. Я узнал этот почерк — нет, не почерк, этот способ раскладывать цифры. Так раскладывал цифры Грим в своей книге долгов. Так раскладывала Пудова на счётах. Так раскладываю я. Это был почерк человека, который привык считать то, от чего зависит, выживут ли люди.

— Это потребность куполов, — сказал Севериан, показывая на первую строку. — Это — что даёт Ядро сейчас. Это — что даёт Ядро без дополнительного отбора. — Он ткнул в третью строку. — Видите разницу?

Я видел.

— Без отбора, — сказал Севериан, — Ядро держит восемь куполов из двенадцати. Четыре гаснут. Южные. Самые слабые. — Он ткнул пальцем в карту. — Здесь. Здесь. Здесь. И здесь. За ними — три провинции. Сорок деревень. Два города. Шестьдесят тысяч человек.

Я смотрел на четыре красных круга на юге карты.

— А ваши три узла, мастер, — сказал Севериан тихо, — Кривобродск, Перевал, Брод — три месяца назад отдавали мне четыре пятых. Сейчас — долю. — Он посмотрел на меня. — Знаете, сколько стало не хватать Ядру с тех пор, как вы зажгли третье кольцо?

Я молчал.

— Почти на один купол, — сказал Севериан. — Южный. Самый крайний. Три недели назад он начал мерцать. Комендант крепости Предел прислал гонца. Купол держится. Пока. — Он помолчал. — Вы спасли Брод. Я рад. Правда рад. Но где-то на юге, мастер, шестьдесят тысяч человек живут под куполом, который мерцает.

Я сидел на каменной скамье, на середине огромного колодца, над висящим Ядром, и смотрел на расчёт. И не мог найти ошибки.

Это было страшнее всего. Я двадцать лет находил ошибки в чужих расчётах. Это была моя профессия. Найти, где посчитали неправильно, где не учли нагрузку, где сэкономили на арматуре. А здесь ошибки не было. Цифры сходились. Купола требовали. Ядро давало. Провинции платили. Если провинции перестают платить, купола гаснут.

В моём мире это называлось бы «дилеммой вагонетки». Философы любили её обсуждать на конференциях. Ты стоишь у стрелки, вагонетка едет, на одном пути пять человек, на другом — один. Переведёшь стрелку — убьёшь одного. Не переведёшь — пятерых. Философы спорили об этом десятилетиями, в тёплых аудиториях, с кофе. А Севериан Восс двадцать лет стоял у этой стрелки. Один. В пустой башне. Над трескающимся Ядром.

— Вы могли рассказать, — сказал я наконец. — Провинциям. Что это налог. На купола. Что без него — Пустошь.

Севериан посмотрел на меня с какой-то печальной усмешкой.

— Мог, — сказал он. — И что бы было? Кривобродск сказал бы: «Пусть платит Брод, у него соль». Брод сказал бы: «Пусть платит Перевал, у него тракт». Перевал сказал бы: «А мы тут при чём, у нас горы, до нас Пустошь не дойдёт». — Он помолчал. — Я пробовал. Двадцать лет назад. Собрал совет провинций. Объяснил. Показал карту. Знаете, чем кончилось?

— Чем?

— Тремя годами споров о том, кто сколько должен, — сказал Севериан. — И двумя куполами, которые погасли, пока спорили. — Он помолчал. — Там, на юге, был город. Сухой Яр. Восемь тысяч человек. Его больше нет. Ни домов, ни людей. Ничего. Ровное место. — Он посмотрел на меня. — После этого я перестал объяснять. Я стал брать. Тихо. По графику. Без собраний. Чтобы не спорили.

Велар, стоявший у перил всё это время, вдруг заговорил. Тихо. Ровно.

— Архимаг, — сказал он. — Вы сказали «Сухой Яр».

— Сказал.

— В реестре инспекции сооружений, — сказал Велар, — Сухой Яр значится как «упразднённое поселение. Причина — переселение жителей». Я помню. Я проверял реестр при поступлении на службу.

Севериан посмотрел на Велара. Долго.

— Причина записана так, — сказал он, — потому что я так распорядился. Чтобы не было паники. — Он помолчал. — Вы первый за двадцать лет, инспектор, кто спросил.

Велар молчал. Я видел, как у него побелели пальцы на папке.

Мы спускались по лестнице молча. Ядро висело рядом, хрипело, мерцало трещинами. Внизу, у входа, Севериан остановился.

— Мастер, — сказал он. — Я не прошу вас согласиться. Я прошу понять. — Он помолчал. — Вы сделали красивую вещь. Три узла, которые держат себя сами. Без центра. Это правда красиво. Мой консультант три дня не мог успокоиться после Брода. Говорит, он такого не видел. — Он посмотрел на меня. — Но ваша красивая вещь не держит купола. А купола держат шестьдесят тысяч человек. И это только юг.

— Я не знал про купола.

— Никто не знает, — сказал Севериан. — Я так сделал. Это моя ошибка. Одна из многих. — Он посмотрел вверх, на Ядро. — Но если вы знаете, как держать купола без Ядра, — скажите. Я буду рад. Правда. Я двадцать лет ищу.

Я не знал. Я стоял у входа в башню, смотрел на этого усталого человека с руками мастера и не знал, что ему ответить.

У меня было три узла. Независимых. Красивых. Шесть отсеков в Кривобродске, одиннадцать станций на тракте, сто двадцать бассейнов в Броде. Город, которому всё равно, кто его тянет. Дорога, которая не плывёт. Соль, которая не уходит в столицу.

И не было ответа на вопрос: кто будет держать купол над шестьюдесятью тысячами человек, если не Ядро.

— Ещё одно, — сказал Севериан, уже открывая дверь. — Мой консультант хочет вас видеть. Ремез. Он говорит, вы с ним… — он помолчал, подыскивая слово, — земляки. Я не знаю, что это значит. Но он очень просил.

— Я знаю, что это значит, — сказал я.

Севериан посмотрел на меня внимательно. Но ничего не спросил. Только кивнул.

— Завтра, — сказал он. — Он живёт здесь. В башне. Наверху. Он почти не выходит.

Вечером, на постоялом дворе, Велар долго сидел над папкой. Не писал. Просто сидел. Потом сказал, не поднимая головы:

— Сухой Яр. Восемь тысяч человек. «Переселение жителей». — Он помолчал. — Я двадцать лет верил реестру. Каждой строчке.

— Он мог солгать, — сказал Грим из угла. — Архимаг. Чтобы разжалобить.

— Мог, — согласился Велар. — Но я проверю. — Он наконец открыл папку. — Если это правда, то в реестре инспекции есть ложная запись. Внесённая по распоряжению ведомства. — Он посмотрел на меня. — А если в реестре есть одна ложная запись, то я не знаю, сколько их там ещё.

Ирма сидела у окна со стеклом. Она весь вечер молчала. Потом сказала:

— Он не врал.

— Откуда ты знаешь?

— Ядро, — сказала Ирма. — Я смотрела в стекло, пока мы поднимались. Оно правда умирает. Кристаллы трескаются. Изнутри. — Она помолчала. — И правда тянет. Всё. Отовсюду. Как утопающий хватается за всё, что рядом.

Ночью я записал:

«Журнал. Ардаград. День третий.

Башня Ядра — пустой колодец в сто ростов высотой. Внутри висит Ядро: решётка из сотен кристаллов на цепях, как огромная снежинка. Многие тусклые. Многие треснуты. Хрипит, как старик с больным сердцем. Аварийное состояние.

Севериан Восс. Не такой, как ждал. Усталый. Руки мастера, в ожогах. Не начальника.

Купола. Двенадцать, вдоль западной границы. Держат Пустошь — дикие потоки, которые идут оттуда триста лет. Если поток доходит до города, город перестаёт существовать. Купола питаются от Ядра.

Толстые нити — не воровство. Налог. На купола.

Ядро стареет двадцать лет. Кристаллы трескаются. Чтобы держать купола, нужно всё больше. Он стал брать больше. Вздохи — его приказ. Усилители — его приказ. Каждый раз выбирал между «хуже» и «перестаёт существовать».

Расчёт. Без отбора Ядро держит восемь куполов из двенадцати. Четыре южных гаснут. За ними шестьдесят тысяч человек.

С тех пор, как зажгли третье кольцо, Ядру не хватает почти на один купол. Южный крайний мерцает три недели.

Я не нашёл ошибки в его расчёте.

Дилемма вагонетки. Философы спорят с кофе в тёплых аудиториях. Он двадцать лет стоит у стрелки один.

Двадцать лет назад пытался объяснить провинциям. Три года споров, кто сколько должен. Два купола погасли. Город Сухой Яр, восемь тысяч человек — ровное место. В реестре инспекции: переселение жителей. По его распоряжению.

Велар: Если в реестре одна ложная запись, я не знаю, сколько их ещё. Проверит.

Ирма: Он не врал. Ядро правда умирает. Тянет всё, как утопающий.

Севериан: Если знаете, как держать купола без Ядра, — скажите. Я двадцать лет ищу.

Не знаю.

Завтра — Ремез. Наверху башни. Почти не выходит».

Я закрыл журнал. За окном гасли фонари Среднего яруса. Полночь. По графику.

Где-то далеко на юге, на западной границе, мерцал купол. Над шестьюдесятью тысячами человек.

Я построил три красивых узла. И впервые не знал, правильно ли.

Глава четвёртая. Ремез

Ремез жил на самом верху башни, в комнате, которая когда-то была кладовой для запасных кристаллов, и встретил меня с пельменями.

Я понял, что это пельмени, только когда он поставил передо мной миску. До этого я думал, что это какие-то местные клёцки. Бледные, кривоватые, слепленные явно не профессиональной рукой. Плавающие в мутном бульоне. Пахнущие чем-то смутно знакомым.

— Пельмени, — сказал Ремез по-русски. — Попытка номер сорок семь. Здесь нет нормальной муки. Тесто рвётся. Мясо — какой-то местный кабан, жёсткий. Лука нет вообще, только что-то похожее на лук, но сладкое. — Он сел напротив, поправил очки. — Но я стараюсь. Третий год стараюсь.

Я посмотрел на миску. Потом на него. Потом взял ложку. Попробовал.

Это были ужасные пельмени. Тесто толстое, мясо жёсткое, сладкий лук всё портил. И это были лучшие пельмени, какие я ел в жизни.

— Сорок седьмая, — сказал я. С набитым ртом. По-русски. — Лучше, чем у моей тёщи.

— У вас была тёща?

— Бывшая.

— Тогда это не комплимент, — сказал Ремез. И впервые за всё время, что я его знал, засмеялся по-настоящему. Коротко. Неловко. Как смеются люди, которые давно не смеялись.

Комната была маленькая. Окно — одно, узкое, с видом на весь Ардаград сверху, на тёмные ярусы и светлые холмы. Стол. Кровать, аккуратно застеленная. Полки. На полках — бумаги, свитки, книги. И грифельные доски. Много. Исписанные мелом. Схемы, стрелки, формулы. Я присмотрелся. Формулы были не местные. Знаки — наши. Латинские буквы, греческие. Сигма. Дельта. Интеграл.

Ремез заметил мой взгляд.

— Привычка, — сказал он. — Считаю на родном. Здесь никто не прочитает. Как ваш журнал.

— Вы знаете про журнал?

— Сыч рассказывал. — Ремез пожал плечами. — Буква «ж». Инспектор Норн признал его дневником. Это была гениальная защита. Я бы так не додумался.

Мы ели молча. Потом Ремез отставил миску, снял очки, протёр их, снова надел и посмотрел на меня.

— Ну, — сказал он. — Давайте знакомиться. По-настоящему. Глеб Ремезов. Тридцать пять лет. Москва. Бауманка, потом банк. Архитектура платёжных систем. Потом госуслуги. Двенадцать лет. — Он помолчал. — Три года назад сидел ночью в офисе на Лубянке. Мы выкатывали обновление. Большое. Если бы оно упало, сорок миллионов человек не смогли бы ничего оплатить. Ни квартплату, ни штрафы, ни налоги. Неделю. — Он помолчал. — Оно упало. В три часа ночи. Я сидел и чинил. Один. Остальные уже уехали. В пять утра я почти починил. А потом… — Он замолчал.

— Потом звук? — спросил я.

Ремез посмотрел на меня.

— Не звук, — сказал он. — Свет. Монитор вспыхнул белым. Весь. Я подумал — короткое. А потом проснулся здесь. На полу. В этой башне. В теле писаря ведомства по имени Ремез. — Он помолчал. — Меня ждали. Стояли вокруг. Шестеро в серых мантиях. И Сыч. Сыч сказал: «Добро пожаловать. Вы — номер седьмой. Самый перспективный».

— Номер седьмой?

— Номер седьмой, — подтвердил Ремез. — У них есть список. — Он посмотрел на меня внимательно. — Вы — не в нём. Вернее, в нём. Но не там.

— Где?

Ремез долго молчал.

— Я не могу вам сказать, — сказал он наконец. — Пока. Это не моя тайна. Это Сыча. Он ею очень дорожит. — Он помолчал. — Но могу сказать одно. Вас ждали здесь. В этой башне. На этом полу. Где я проснулся. Вы должны были быть номером… — Он запнулся. — Неважно. Вы не пришли. Вместо вас пришла пустота. А через неделю Сыч узнал, что в Кривобродске проснулся мастер, который смотрит в излом.

Я молчал. Пельмени в миске остывали.

— А вы? — спросил Ремез. — Как?

Я рассказал. Торговый центр. Трещина в колонне. Заказчик, который улыбался. Девочка с красным шариком. Звук, как будто ломают пачку спагетти. Пол мастерской Лавра.

Ремез слушал, не перебивая. Когда я закончил, он долго смотрел в окно.

— Вы пытались предотвратить, — сказал он наконец. — Обрушение. А я пытался починить систему. — Он повернулся ко мне. — Мы оба… в момент, когда что-то ломалось, пытались его удержать.

— Зоя тоже, — сказал я. — Тормоза на спуске. Детский автобус.

Ремез кивнул медленно.

— Это не случайно, — сказал он. — Я думал об этом. Три года думал. Почему мы? Почему не кто-нибудь другой? — Он помолчал. — Система выбирает тех, кто держит. В момент, когда держать уже невозможно.

— Какая система?

Ремез посмотрел на меня. Потом на свои грифельные доски.

— Это я и пытаюсь понять, — сказал он.

Потом мы говорили о доме. Не могли не говорить.

Это было странно. Два взрослых мужика, два инженера, в чужих телах, в башне посреди чужого мира, над трескающимся Ядром. И говорили мы не о Ядре. Не о куполах. Не о Пустоши. А о том, о чём говорят двое русских, случайно встретившихся где-нибудь в Таиланде у бассейна.

— Ипотека? — спросил Ремез.

— Двадцать лет. Осталось двенадцать.

— Мне — пятнадцать, — сказал Ремез. — Студия в Люберцах. Тридцать два метра. — Он помолчал. — Интересно, кто сейчас платит.

— Тот, кто в вашем теле, — сказал я.

Ремез посмотрел на меня. Долго.

— Вы думаете…

— Зоя видит сны, — сказал я. — Свою кабину. Своё лицо в зеркале. Только говорит им кто-то другой.

Ремез снял очки. Положил их на стол. Без очков он выглядел моложе и растеряннее.

— Значит, — сказал он медленно, — где-то в Люберцах писарь ведомства по имени Ремез платит мою ипотеку. — Он помолчал. — Или не платит. Скорее всего, не платит. Он же не знает, что это такое.

— Тогда банк заберёт студию.

— Тридцать два метра, — сказал Ремез. И вдруг засмеялся. Странно. Не весело. — Знаете, что самое смешное? Я три года здесь. Три года думаю о том, как устроено Ядро, как работают купола, что такое Пустошь. И ни разу не подумал, что моя студия в Люберцах сейчас, может быть, уже не моя.

— Планёрки, — сказал я.

— Что?

— По чему скучаете. Я — по планёркам. Каждый понедельник, в девять утра. Все сидят, никто ничего не говорит, начальник читает вслух то, что все и так знают. Я их ненавидел. Двадцать лет ненавидел. — Я помолчал. — А здесь мне их не хватает. Там хотя бы было понятно, кто за что отвечает.

Ремез смотрел на меня. Потом кивнул.

— Стендапы, — сказал он. — У нас были стендапы. Каждое утро. Пятнадцать минут. Стоя. Каждый говорит, что сделал вчера, что будет делать сегодня, что мешает. — Он помолчал. — Здесь никто никогда не говорит, что ему мешает. Здесь говорят «не положено».

— Мокрицын, — сказал я.

— Кто?

— Смотритель водного хозяйства Кривобродска. Ваш. По письмам Сыча. Двадцать лет говорил «не положено». Потом сбежал. Оставил на двери записку. Одно слово.

— «Не положено», — догадался Ремез.

— «Не положено».

Ремез засмеялся. Уже по-настоящему.

— У нас таких было пол-министерства, — сказал он. — Только они не сбегали. Их повышали.

Потом разговор повернул к делу. Сам. Как поворачивает любой разговор двух инженеров, сколько бы они ни говорили о доме.

Ремез встал, подошёл к одной из грифельных досок, развернул её ко мне.

— Вот, — сказал он. — Что я хочу построить.

На доске была схема. Аккуратная. Красивая. Ядро в центре. От Ядра — лучи ко всем узлам королевства. На каждом узле — значок. Квадратик с крестиком внутри.

— Это что? — спросил я, показывая на квадратик.

— Регулятор, — сказал Ремез. — Автоматический. Не Слово. Не человек со свечой. Устройство. Кристалл с настройкой, которая сама меняется в зависимости от потока. Как термостат. Узел отдаёт ровно столько, сколько нужно Ядру. Не больше и не меньше. Ни вздохов, ни рывков, ни усилителей. — Он посмотрел на меня. — Я над ним три года работаю. Почти закончил.

— А люди?

— Какие люди?

— На узлах. Смотрители. Фролы, которые поют машинам. Тессы, которые считают вздохи. Ульки со счётами.

Ремез посмотрел на меня с искренним недоумением.

— Не нужны, — сказал он. — В этом и смысл. Человеческий фактор — главный источник сбоев. Смотритель уснул — сбой. Смотритель напился — сбой. Смотритель решил, что знает лучше, — сбой. Смотритель продался гильдии, ведомству, Шатуну — сбой. — Он постучал пальцем по квадратику на доске. — Регулятор не спит. Не пьёт. Не продаётся. Не говорит «не положено». Он просто работает.

— А если сломается?

— Ядро увидит. И пришлёт мастера.

— Одного мастера на всё королевство?

— Одного хорошего мастера на всё королевство лучше, чем сорок плохих, — сказал Ремез. — Вы знаете, сколько у нас было сбоев из-за людей? В банке? В госуслугах? Девяносто процентов. Девяносто! Не железо. Не код. Люди. Кто-то не так нажал. Кто-то не так понял. Кто-то забыл. — Он поправил очки. — Я двенадцать лет строил системы, в которых человеку некуда нажать. Это не жестокость. Это надёжность.

Я смотрел на его доску. На красивую схему. Одна точка. Лучи. Квадратики.

— Степан, — сказал я.

— Кто?

— Смотритель на тракте. Однорукий отставной солдат. Погиб в солёную бурю. Вышка рухнула. Потому что я написал в регламенте железные болты, а туман был солёный. — Я помолчал. — Человеческий фактор. Мой. Девяносто процентов, вы правы.

Ремез смотрел на меня. Молча.

— А в ту же ночь, — продолжал я, — Агафья, шестидесяти лет, с клюкой, полезла на свою перекладину в солёную бурю, на новые болты, которые мы успели поставить за час до бури, и прозвонила вздох. И ей ответил весь тракт. — Я помолчал. — Тоже человеческий фактор.

— Это… — начал Ремез.

— А девочка, Тесса, — сказал я, — тринадцати лет, в Кривобродске, когда из Брода хлынул поток, открыла отсеки по кругу. Никто ей не говорил. Никакого регулятора. Она посмотрела на кружку, вспомнила, что мы делали полгода назад, и сделала. — Я помолчал. — Если бы там стоял ваш регулятор, он бы что сделал?

Ремез молчал долго.

— Отдал бы в Ядро, — сказал он наконец. Тихо.

— А Ядро?

— А Ядро… — Он не договорил.

— А Ядро, — сказал я, — трескается. Вы сами знаете. Вы были там, когда Брод тонул.

Ремез отвернулся к окну. Смотрел на город. Долго.

— Вы думаете, что люди — это надёжность, — сказал он, не оборачиваясь. — А я думаю, что люди — это риск. Мы оба правы. Каждый в своём. — Он повернулся. — Но у меня есть цифры. Девяносто процентов сбоев. А у вас?

— У меня есть Агафья, — сказал я. — И Тесса. И Улька со счётами. И Тимоха, который чует вздох ладонью раньше свечи.

— Это не цифры. Это истории.

— Это люди, которые сделали то, чего ваш регулятор не сделал бы никогда, — сказал я. — Потому что регулятор знает только то, что в него заложили. А Тесса знает то, что видела.

Ремез сел обратно за стол. Долго смотрел на остывшие пельмени.

— Предложение, — сказал он. — Не от ведомства. От меня. — Он поднял глаза. — Давайте работать вместе. Вы — с вашими отсеками и станциями. Я — с регуляторами. Вы знаете, как ломается. Я знаю, как работает. Если сложить, получится система, которая не ломается и работает. — Он помолчал. — Система без человеческого фактора. Но с человеческим запасом. На случай, если регулятор ошибётся.

— А купола?

— Купола будет держать Ядро. Отремонтированное. С регуляторами на всех узлах. Ровно. Без вздохов. — Ремез поправил очки. — Вы спасёте провинции от вздохов. Я спасу юг от Пустоши. Оба.

Я смотрел на него. На его доску. На красивую схему.

Это было соблазнительно. Это было по-настоящему соблазнительно. Двое инженеров из одного мира, вместе, в чужом королевстве. Как в фильме про дружбу. Как в книге, где всё кончается хорошо.

И я видел в этой схеме одну точку. Одну. В центре. Ядро. Трескающееся. Через которое шло всё.

— Мне надо подумать, — сказал я.

— Подумайте, — сказал Ремез. — Через неделю совет регентства. Вас спросят. Король, Севериан, совет. Спросят, что вы предлагаете. — Он помолчал. — Лучше, если у нас будет один ответ. А не два.

Я встал. Пошёл к двери. На пороге обернулся.

— Глеб, — сказал я. По имени. Первый раз.

Он поднял голову.

— Пельмени, — сказал я. — Сорок седьмая попытка. Добавь соли. Брод прислал. Хорошая. Дорогая.

Ремез посмотрел на меня. Потом на миску. Потом снова на меня. И улыбнулся. По-настоящему. Как улыбаются люди, которым давно никто ничего не советовал просто так.

— Добавлю, — сказал он.

Ночью я записал:

«Журнал. Ардаград. День четвёртый.

Ремез. Глеб Ремезов. Тридцать пять. Москва. Бауманка, банк, госуслуги. Три года назад, ночью, чинил упавшее обновление. В пять утра монитор вспыхнул белым. Проснулся в этой башне, в теле писаря Ремеза. Его ждали. Шестеро в серых мантиях и Сыч: Добро пожаловать. Вы — номер седьмой. Самый перспективный.

У них есть список. Я — в нём. Но не там. Меня ждали на том же полу, где проснулся Ремез. Я не пришёл. Сыч узнал через неделю, что в Кривобродске мастер смотрит в излом. Ремез: Это тайна Сыча. Не моя.

Мы трое — в момент, когда что-то ломалось, пытались удержать. Я — здание. Зоя — фуру. Ремез — систему. Система выбирает тех, кто держит.

Пельмени. Попытка сорок семь. Ужасные. Лучшие в жизни.

Ипотека. У него — студия в Люберцах, тридцать два метра, пятнадцать лет. Писарь Ремез там, наверное, не платит. Он ни разу не подумал об этом за три года. Пока я не сказал про сны Зои.

Он скучает по стендапам. Я — по планёркам. Здесь никто не говорит, что мешает. Здесь говорят не положено.

Его схема: Ядро в центре, на каждом узле — автоматический регулятор. Без людей. Человеческий фактор — девяносто процентов сбоев. Это правда.

Мой ответ: Степан — человеческий фактор. Агафья — тоже. Тесса — тоже. Регулятор знает только то, что в него заложили.

Он: Вы думаете, люди — надёжность. Я — что риск. Оба правы.

Предложение: работать вместе. Его регуляторы, мои отсеки. Ядро держит купола.

Через неделю — совет регентства. Лучше, если у нас будет один ответ.

В его схеме одна точка. В центре. Трескающаяся.

Посоветовал добавить в пельмени бродской соли».

Я закрыл журнал. За окном постоялого двора, высоко над городом, в самом верху башни Ядра, горело одно окно. Маленькое. Узкое.

Там человек из Люберец лепил сорок восьмую попытку пельменей. С бродской солью.

И, может быть, тоже думал, правильно ли.

Глава пятая. Лифт для короля

Велар решил, что мы будем ждать аудиенции во дворце.

Не на постоялом дворе, куда должен был прийти служитель с вестью «как только позволят государственные обязанности». А во дворце. В приёмной. Каждый день. С утра до вечера.

— Приглашённый королём, — объяснил он, застёгивая мундир под горло, — имеет право ожидать аудиенции в королевской приёмной. Уложение о дворцовом церемониале. Пункт девятнадцатый. — Он помолчал. — Этим правом никто не пользуется. Потому что ждать неудобно. Но оно есть.

— Зачем нам ждать в приёмной?

— Затем, — сказал Велар, — что совет регентства может откладывать аудиенцию бесконечно, пока мы сидим на постоялом дворе. А если мы сидим в приёмной, каждый, кто проходит мимо, видит, что приглашённый королём ждёт. Каждый день. — Он взял папку. — Через неделю об этом будет знать весь дворец. Через две — весь Верхний ярус. Откладывать станет неловко.

Я посмотрел на Велара с восхищением. Это была осада. Бюрократическая осада. Без пушек и без штурма. Просто сидеть у ворот и ждать, пока неловкость не сделает своё дело.

В моём мире так добивались приёма у чиновников пенсионеры. Приходили каждый день и садились в коридоре. Чиновник выходил, видел их и уходил обратно. На третий день выходил и принимал. Потому что неловкость — самое мощное оружие против власти. Мощнее закона. Закон можно обойти. Неловкость — только пережить.

Приёмная короля была огромной. Высокий потолок с росписью. Окна до пола. Скамьи вдоль стен, обитые бархатом. На скамьях сидели люди. Просители. Купцы. Мелкие дворяне. Какой-то старик с прошением о спорном огороде. Женщина с ребёнком.

И мы.

Велар сел на скамью у самых дверей в королевские покои. Прямо. С папкой на коленях. Я сел рядом. Ирма и Грим остались на постоялом дворе: в приёмную пускали только по одному сопровождающему.

Мы сидели день. Два. Три.

На второй день мимо нас прошёл магистр Аст. Увидел нас. Остановился. Поджал губы. Прошёл дальше.

На третий день мимо прошёл Сыч. Увидел нас. Улыбнулся. Поднёс два пальца к полям шляпы. Прошёл дальше.

На четвёртый день мимо прошёл Севериан. Увидел нас. Остановился. Долго смотрел. Потом сказал тихо, мне:

— Мастер. Это неловко.

— Знаю, — сказал я.

— Вы делаете это нарочно.

— Это делает инспектор, — сказал я. — По пункту девятнадцатому.

Севериан посмотрел на Велара. Велар смотрел перед собой, прямо, с папкой на коленях.

— Пункт девятнадцатый, — повторил Севериан. И, кажется, почти улыбнулся. — Им никто не пользуется.

— Им теперь пользуются, — сказал Велар, не поворачивая головы.

Севериан ушёл. Ничего не обещал. Но на следующее утро служитель в синем камзоле принёс нам в приёмную кувшин воды и два кубка. Сказал, что это от архимага. Чтобы не сидели всухую.

А на пятый день сломался лифт.

Я не знал, что во дворце есть лифт. В Тарвене, как я думал, лифтов не было. Были лестницы. Были подъёмники на верёвках, в шахтах, в амбарах, чтобы поднимать мешки. Но не лифты.

А во дворце был. Как выяснилось, их было три. Магические подъёмники. В трёх башнях дворца. Кабины из бронзы и дерева, подвешенные в шахтах. Без верёвок. Без противовесов. Их поднимал и опускал поток. От Ядра. По Слову лифтёра, который стоял внизу и пел кабине, куда ехать.

Я узнал всё это за пять минут. Потому что через пять минут после того, как по коридору пробежали трое служителей, крича что-то про «Восточную башню» и «его величество», весь дворец уже знал.

Король застрял в лифте.

Мы с Веларом оказались у Восточной башни одними из первых. Велар — потому что знал, где она. Я — потому что шёл за Веларом.

У подножия башни толпились люди. Служители. Гвардейцы в синем. Двое придворных магов в серебряных мантиях. Магистр Аст — он, видимо, оказался поблизости. И лифтёр — пожилой, перепуганный, в синей ливрее, который стоял у бронзовой двери шахты и пел. Тот же куплет, раз за разом, срывающимся голосом.

— Что случилось? — спросил я у ближайшего гвардейца.

— Его величество ехал наверх, в библиотеку, — сказал гвардеец. — На полпути — встал. Свет погас. Лифтёр поёт — не идёт.

Я посмотрел вверх. Шахта была узкая, круглая, высокая, с каменными стенами. Где-то наверху, этажах на шести, в темноте, висела кабина. Я видел её днище. Бронзовое. Неподвижное.

— Ваше величество! — крикнул один из придворных магов вверх. — Не волнуйтесь! Сейчас! Мы поём!

Сверху, из темноты, донёсся голос. Молодой, ломающийся, немного раздражённый:

— Вы поёте уже полчаса!

Маги переглянулись и запели громче. В два голоса. Магистр Аст подошёл и запел в три.

Кабина висела.

Я стоял у двери шахты и смотрел. Сначала на кабину. Потом на стены шахты. Потом на маленький бронзовый распределитель у двери, к которому шли тонкие трубки. Кристалл на распределителе был тусклым. Почти тёмным.

Я положил на распределитель ладонь. Холодный.

— Поток, — сказал я вслух. — Нет потока.

— Что? — обернулся магистр Аст.

— Кабину держит поток от Ядра, — сказал я. — Через этот распределитель. Поток пропал. Поэтому она висит. Слово не поможет. Нечем поднимать.

— Поток не может пропасть, — сказал магистр. — Дворец питается от Ядра напрямую. Первый ярус. Всегда.

— Сегодня пропал, — сказал я. — Посмотрите в своё стекло.

Магистр посмотрел на меня. На мои руки на распределителе. Потом нехотя поднял своё ведомственное стекло. Серия третья. Посмотрел. Лицо у него стало серым.

— Ядро, — сказал он тихо. — Перебой.

Перебой. Ядро на мгновение — или не на мгновение — не дотянуло до дворца. До первого яруса. До короля.

Ядро трескалось, подумал я. Оно не тянуло уже даже дворец.

— А если перебой будет долгим? — спросил я.

Магистр не ответил. Он смотрел вверх, в шахту. На днище кабины. Маги перестали петь.

— Кабина упадёт? — спросил кто-то из гвардейцев.

— Нет, — сказал я. — Она висит. Значит, её что-то держит. Если бы держал только поток, она бы уже упала.

Я подошёл к стене шахты. Посмотрел внимательно. Вдоль стены, от пола вверх, шли два паза. Узких, глубоких, вырубленных в камне. Направляющие. А в пазах, на уровне, где висела кабина, — что-то блестело. Бронза.

— Ловители, — сказал я.

— Что?

— Аварийные тормоза. — Я обернулся к лифтёру. — Когда поток пропадает, кабина начинает падать, и вот эти бронзовые зубья выдвигаются в пазы и заклинивают её. Так?

Лифтёр посмотрел на меня с открытым ртом.

— Так, — сказал он. — Откуда вы знаете? Это древний подъёмник. Двести лет. Этого никто не знает. Я сам не знаю, как они работают. Я знаю только, что они есть.

— У нас… — начал я и поправился. — В Кривобродске такие ставят на шахтные подъёмники.

В Кривобродске, конечно, ничего такого не ставили. Ловители изобрёл американец по фамилии Отис в середине девятнадцатого века, и благодаря им в моём мире лифты стали безопасными. Но здесь, кажется, их изобрели древние. Двести лет назад. И забыли рассказать.

— Как его достать? — спросил гвардеец.

Я посмотрел вверх. Шесть этажей. Тёмная шахта. Кабина на ловителях.

— Верёвкой, — сказал я.

Все посмотрели на меня. Маги — с презрением. Гвардейцы — с надеждой. Магистр Аст — с чем-то, похожим на ужас.

— Верёвкой, — повторил я. — Наверху шахты есть балка? Перекладина? Что-нибудь, через что перекинуть?

Лифтёр кивнул. Медленно.

— Есть, — сказал он. — Машинная. Там, на самом верху. Где кристалл главный. Там балка над шахтой.

— Тогда мне нужна верёвка. Длинная. Крепкая. И блок. Если есть. Если нет — просто балка. И четверо крепких людей внизу.

— Это… — начал магистр. — Это не по чину. Короля нельзя тянуть верёвкой. Как мешок.

— Король сидит в бронзовой коробке на полпути, в темноте, полчаса, — сказал я. — Его можно тянуть верёвкой. Или оставить висеть, пока Ядро не вернётся. А Ядро может не вернуться до вечера.

Сверху, из шахты, донёсся тот же молодой ломающийся голос:

— Кто это там про верёвку?

— Мастер Лавр, ваше величество, — сказал Велар громко, на всю шахту. — Подрядчик Серого тракта. Приглашённый вами.

Пауза.

— Тот, который ждал в приёмной? — спросил голос.

— Тот самый.

— Пусть тянет, — сказал голос. — Верёвкой. Как мешок. Мне всё равно. Здесь темно, и пахнет пылью.

Верёвку нашли через десять минут. Пеньковую, толстую, со склада. Я поднялся по лестнице на самый верх Восточной башни, в машинную. Там действительно была балка над шахтой, из тёмного дерева, толстая, как бревно. И главный кристалл в бронзовой оправе, тусклый, почти мёртвый. Я перекинул верёвку через балку. Конец спустил в шахту, вниз, до кабины. Привязал к кольцу на крыше кабины. Кольцо там было. Древние, кажется, думали обо всём.

Потом я сам спустился по верёвке на крышу кабины.

Это было глупо. Я знал. Но в крыше кабины был люк, и через люк было видно, кто внутри. А мне нужно было видеть.

Я открыл люк.

Внизу, в полутёмной кабине, сидел на полу мальчишка.

Высокий для своих лет, худой, длиннорукий. В простом тёмном камзоле, без всяких корон. Светлые волосы растрёпаны. Лицо — бледное, с веснушками, с упрямым подбородком. Он сидел, обхватив колени, и смотрел вверх, на меня, через люк. Без страха. С любопытством.

— Ты мастер Лавр? — спросил он.

— Я.

— Ты сам полез?

— Сам.

— Почему не маг?

— Маги поют. А тут нужно тянуть.

Мальчишка подумал над этим. Серьёзно. Как думала Тесса над вопросом про арбуз.

— А почему маги не знают, что нужно тянуть?

— Потому что их учили петь.

— А тебя?

— А меня учили смотреть, где сломалось.

Король Тарвена, Лоран, шестнадцати лет, сидел на полу застрявшего лифта и смотрел на меня через люк в потолке.

— Ты знаешь, почему он встал? — спросил он.

— Знаю, — сказал я. — Ядро не дотянуло. Поток пропал.

— Ядро не может не дотянуть, — сказал Лоран. — Мне говорили. Ядро держит всё.

— Ядро трескается, — сказал я. — Двадцать лет. Каждый год всё сильнее. Сегодня оно не дотянуло до вашего лифта. Завтра может не дотянуть до чего-нибудь ещё.

Лоран смотрел на меня. Долго.

— Мне никто этого не говорил, — сказал он тихо.

— Я знаю.

— Почему?

Я подумал, как ответить. Честно. Просто. Как отвечал Тессе.

— Потому что все боятся, что вы испугаетесь, — сказал я. — А когда люди боятся, что кто-то испугается, они перестают говорить ему правду. А потом удивляются, почему он принимает неправильные решения.

Лоран молчал. Потом сказал:

— Тяни.

Я крикнул вниз, в шахту. Четверо гвардейцев внизу взялись за конец верёвки. Я выдвинул ловители — Отис был бы доволен, у древних тут был рычаг, прямо на крыше кабины, — и кабина, медленно, со скрипом, поползла вверх. Гвардейцы тянули. Я сидел на крыше и смотрел, чтобы ничего не заело. Король сидел внутри.

Через люк он спрашивал. Всё время. Весь подъём.

— А что такое Пустошь?

— А зачем купола?

— А правда, что в Кривобродске затопило полгорода?

— А почему тракт шалил?

— А кто такая Тесса?

Последний вопрос он задал, когда кабина уже подходила к верхнему этажу. Я замолчал. Он смотрел на меня снизу.

— Ты сказал про неё три раза, — сказал Лоран. — Пока рассказывал. Кто она?

— Девочка, — сказал я. — Тринадцать лет. Которая задаёт лишние вопросы.

Лоран посмотрел на меня. Потом, вдруг, улыбнулся. Широко. По-мальчишески.

— Как я, — сказал он.

— Как вы.

Кабина встала на уровне верхнего этажа. Гвардейцы наверху открыли бронзовую дверь. Король вылез из кабины. Отряхнул камзол. Повернулся ко мне. Я вылез через люк, весь в пыли и паутине.

На площадке у двери стоял Севериан. Он, видимо, поднялся по лестнице, пока мы тянули. Он смотрел на короля. Потом на меня. Потом снова на короля.

— Ваше величество, — сказал он. — Вы целы?

— Цел, — сказал Лоран. — Меня вытянули верёвкой. Как мешок. — Он посмотрел на Севериана. — Архимаг. Почему Ядро не дотянуло до моего лифта?

Севериан молчал. Секунду. Две.

— Перебой, ваше величество, — сказал он. — Временный.

— Мастер говорит, оно трескается, — сказал Лоран. — Двадцать лет. Это правда?

Севериан посмотрел на меня. Долго. Без злости. С какой-то усталой обречённостью. Как смотрит человек, который двадцать лет держал дверь закрытой, и вот кто-то её открыл, и закрыть уже нельзя.

— Правда, ваше величество, — сказал он.

Лоран кивнул. Медленно. Потом повернулся ко мне.

— Мастер, — сказал он. — Аудиенция завтра. Утром. В библиотеке. — Он помолчал. — Пешком. По лестнице.

Он ушёл. Гвардейцы — за ним. Севериан постоял ещё немного. Потом сказал мне, тихо, проходя мимо:

— Вы открыли дверь, мастер. Теперь не жалуйтесь на сквозняк.

Вечером, на постоялом дворе, Велар записывал в папку весь день. Подробно. Час за часом. Я заглянул.

«Пятый день ожидания в приёмной по пункту девятнадцатому. Подъёмник в Восточной башне остановился вследствие перебоя потока от Ядра. Его величество в кабине. Придворные маги пели полчаса без результата. Мастер Лавр извлёк кабину механическим способом. Верёвкой. С использованием древнего аварийного устройства неустановленного названия. Его величество задал мастеру в ходе подъёма двадцать три вопроса. Аудиенция назначена на завтра».

И ниже, мелко:

«Аудиенция, в сущности, уже состоялась. В лифте. Это нарушение церемониала. Но эффективное».

Ночью я записал:

«Журнал. Ардаград. День девятый.

Пять дней в приёмной по пункту девятнадцатому. Велар: Им никто не пользуется. Ждать неудобно. Бюрократическая осада. Неловкость — самое мощное оружие против власти. Закон можно обойти. Неловкость — только пережить.

Севериан на четвёртый день: Это неловко. На пятый — прислал кувшин воды.

Король застрял в магическом подъёмнике Восточной башни. Перебой потока от Ядра. Ядро не дотянуло до дворца.

Маги пели полчаса. Король: Вы поёте уже полчаса!

В шахте — древние ловители. Аварийные тормоза в пазах. Как у Отиса. Двести лет назад. Здесь их изобрели древние и забыли рассказать.

Тянули верёвкой. Как мешок. Король разрешил: Здесь темно и пахнет пылью.

Король Лоран. Шестнадцать. Веснушки. Упрямый подбородок. Смотрел через люк без страха, с любопытством.

Почему маги не знают, что нужно тянуть? — Потому что их учили петь.

Сказал ему, что Ядро трескается. Мне никто этого не говорил. — Все боятся, что вы испугаетесь.

Двадцать три вопроса за подъём. Велар считал. Последний: Кто такая Тесса? — Девочка, которая задаёт лишние вопросы. — Как я.

Король спросил Севериана при мне. Севериан ответил: Правда.

Аудиенция завтра. Пешком. По лестнице.

Севериан: Вы открыли дверь. Теперь не жалуйтесь на сквозняк».

Я закрыл журнал. За окном, на Верхнем ярусе, во дворце, горели окна. Все. Даже по графику, который здесь не действовал.

Кроме одной башни. Восточной. Там было темно.

Ядро так и не дотянуло до неё до самой ночи.

Глава шестая. Монополия

Аудиенция в библиотеке длилась четыре часа и кончилась ничем. То есть кончилась словами короля: «Я понял. Я подумаю. Совет через неделю». Для шестнадцатилетнего мальчишки, у которого нет права подписывать указы без совета, это было больше, чем ничего. Для человека, который хотел перестать выкачивать провинции, — меньше.

Но о библиотеке потом. Потому что в тот же день, вечером, Грим вернулся с рынка белый.

Он сел за стол на постоялом дворе, положил перед собой книгу долгов и долго на неё смотрел. Не открывал. Просто смотрел. Это было на него непохоже. Грим, который всегда считал. Который пересчитывал медяки даже во сне.

— Что? — спросил я.

— Кристаллы, — сказал Грим. — Был на кристальном ряду. На Среднем ярусе.

— И?

— Десять марок, — сказал Грим. — За самый плохой. Тусклый. Полузаряженный. С трещиной. Десять. — Он помолчал. — За хороший — двадцать пять. За полный, ведомственный, с меткой, — сорок.

Я присвистнул. В Кривобродске Кум продавал полные по пять. В долг. За услугу.

— Сорок марок, — сказал Грим. — Ты понимаешь, мастер? На сорок марок в Кривобродске семья живёт полгода. А здесь это один кристалл. Чтобы в доме полгода горел свет.

— Почему так дорого?

— Потому что больше негде купить, — сказал Грим. — Весь кристальный ряд — двадцать лавок. И все двадцать — одной гильдии. Гильдия кристалловщиков. Своя, столичная. Не как наша. — Он открыл наконец книгу и показал мне лист, на котором что-то записал на рынке. — Цены — одинаковые. Во всех двадцати. До медяка. Как будто сговорились.

— Сговорились, — сказал я.

— Что?

— Картель, — сказал я. — У нас… в моём… — я поправился, потому что Велар сидел рядом, — у нас в Кривобродске такого не было. А в больших городах бывает. Двадцать лавок делают вид, что они разные. Вывески разные, приказчики разные. А цена одна. И если кто-то из двадцати попробует продать дешевле, остальные девятнадцать его задушат.

Грим посмотрел на меня.

— Задушат, — повторил он. — Да. Я видел.

— Что видел?

Грим долго молчал. Потом закрыл книгу.

— Брата видел, — сказал он.

Его звали Ефим. Ефим Бочкарь. Он был младше Грима на шесть лет и служил в конторе гильдии кристалловщиков старшим приказчиком. Это Грим рассказал мне в тот вечер, сидя над закрытой книгой долгов.

— Двадцать лет его не видел, — сказал Грим. — Он уехал из Кривобродска, когда… — Он запнулся. — Когда у меня кузню отобрали.

— Отобрали?

Грим посмотрел на меня. Потом на Велара. Потом на Ирму, которая сидела у окна. Он, кажется, решал, говорить или нет.

— Двадцать два года назад, — сказал он наконец. — У меня была кузня. Хорошая. Большая. На Верхней улице. Отец оставил. Я ковал для водопровода. Кольца, втулки, фланцы. Для управы. Для гильдии мастеров. — Он помолчал. — А потом гильдия сказала: всё, что идёт на машины, должно быть с клеймом гильдии. А клеймо стоило — половину заказа. Я отказался. Сказал: моя бронза хорошая, без вашего клейма. А они сказали: тогда не покупаем. И никто не покупает. Не рекомендуем.

«Не рекомендуем». Я вспомнил письма, которые Гладкий разослал по Кривобродску после того, как я отказался от его сделки. «Гильдия не воюет. Гильдия не рекомендует». Двадцать два года назад они сделали то же самое с Гримом.

— За год я разорился, — сказал Грим. — Продал кузню на Верхней. Купил маленькую, на Медной. Начал заново. С тех пор продаю — по цене на покупателя. Потому что понял: если продаёшь всем одинаково, тебя можно задушить одним письмом. А если каждому — своя цена, то письмом не задушишь. Всех не обойдёшь.

Это была, понял я, экономическая теория Грима. Целиком. Выстраданная. Цены не на товар, а на покупателя — это не жадность и не хитрость. Это защита. Броня против монополии. Если ты не участвуешь в общей цене, тебя нельзя убить общей ценой.

— А Ефим?

— А Ефим, — сказал Грим, — сказал, что я дурак. Что надо было взять клеймо. Платить половину и жить спокойно. Что гильдию не переспоришь. И уехал в столицу. Устроился к кристалловщикам. — Он помолчал. — Двадцать лет ни одного письма.

— А сегодня?

— А сегодня, — сказал Грим, — я стоял у лавки на кристальном ряду. Спорил с приказчиком. Сказал, что сорок марок за кристалл — это грабёж. Что в Кривобродске такой стоит пять. А приказчик позвал старшего. Из конторы. Вышел человек. В хорошем сюртуке. С кольцами. — Грим замолчал. — Ефим.

— Он тебя узнал?

— Узнал, — сказал Грим. — Сразу. По глазам видел. — Он помолчал. — Посмотрел на меня. Сказал приказчику: «Цена — сорок. Цена гильдии. Если господин не согласен — пусть ищет в другом месте». И ушёл. Не поздоровался. Как будто я — чужой. Как будто первый раз видит.

Грим сидел над закрытой книгой. Его большие обожжённые руки лежали на обложке неподвижно.

— «Господин», — сказал он тихо. — Он меня «господином» назвал. Брат.

На следующий день я пошёл на кристальный ряд сам.

Не за кристаллами. Я хотел посмотреть. Понять, как это устроено. Ирма пошла со мной. Велар — нет: у него была назначена встреча в министерстве, где он собирался искать в реестре инспекции записи о Сухом Яре.

Кристальный ряд был на Среднем ярусе, на широкой улице, мощённой белым камнем. Двадцать лавок по обеим сторонам. Красивых. С большими окнами, в которых на бархате лежали кристаллы. Светящиеся. Голубые, белые, с холодными ядрами. Под каждым — табличка с ценой.

Одинаковой.

Над каждой лавкой — вывеска. Разная. «Кристаллы Мерцова». «Дом Светлых камней». «Лавка вдовы Ольховой». «Кристаллы для дома и мастерской». Двадцать разных вывесок. Двадцать разных имён. А внизу, под каждой вывеской, маленький, почти незаметный знак. Ромб. С каплей внутри. Знак гильдии кристалловщиков.

Двадцать лавок. Одна гильдия. Одна цена.

В моём мире это называлось бы «иллюзией выбора». Супермаркет, где на полке двадцать марок кетчупа, а все двадцать принадлежат одной компании. Двадцать банков, у которых один владелец. Двадцать заправок с разными названиями и одним бензином по одной цене. Ты идёшь из лавки в лавку, сравниваешь, торгуешься. А потом понимаешь, что торговался с одним и тем же человеком в двадцати масках.

Ирма подняла стекло. Посмотрела на кристаллы в витрине «Дома Светлых камней».

— Ведомственные, — сказала она тихо. — Все. С метками. Под меткой — та же зарядка, что у Кума. Холодное ядро. Заряжены в Ядре.

— В Ядре?

— В Ядре, — сказала Ирма. — Я узнаю. Такая зарядка была у кристаллов Кума. И у тех, что Зоя прятала в погребе. Сточенные. А эти — с меткой. Честные. — Она опустила стекло. — Лавр, это не просто кристаллы. Это сила провинций. Которую Ядро забрало, зарядило в кристаллы и продаёт обратно. Здесь. По сорок марок.

Я вспомнил банку Зои. Почти тысячу сточенных меток. Девять лет. «Сколько у нас забрали и сколько нам же продали». Я привёз эту банку в Ардаград. Она стояла у меня под кроватью на постоялом дворе. Тяжёлая. Звенящая.

— Ирма, — сказал я. — Пойдём в контору.

Контора гильдии кристалловщиков стояла в конце ряда. Трёхэтажный дом с колоннами. Над входом — ромб с каплей. Большой. Серебряный.

Внутри было прохладно и тихо. Писари за столами. Счёты. Книги. Как в соляной палате у Пудовой. Только без пара над бассейнами за окном и без запаха соли. Пахло воском и деньгами.

Я спросил старшего приказчика Ефима Бочкаря.

Ефим вышел через несколько минут. Я узнал его сразу. Не по лицу — по рукам. Руки были как у Грима. Большие, с короткими пальцами. Только без ожогов. Без мозолей. Чистые. С кольцами на трёх пальцах. Руки, которые двадцать лет не держали молота.

А лицо было другое. Худее, чем у Грима. Бритое, без бороды. Глаза — такие же маленькие, умные, цепкие. Только холоднее. Как у человека, который давно решил, что тепло — это роскошь, которую он не может себе позволить.

— Чем могу служить? — спросил он вежливо.

— Мастер Лавр, — сказал я. — Из Кривобродска. Я работаю с вашим братом.

Ефим посмотрел на меня. Лицо не изменилось. Ни на волос.

— У меня нет брата в Кривобродске, — сказал он.

— Грим Бочкарь. Кузнец с Медной улицы.

— Бочкарей в Кривобродске много, — сказал Ефим. — Это распространённая фамилия. — Он помолчал. — Чем могу служить, мастер? Кристаллы? Гильдия продаёт кристаллы по единой цене. Сорок за полный. Скидок нет. Рассрочки нет. В долг — нет.

— А если купить много?

— Цена не зависит от количества, — сказал Ефим. — Цена гильдии — одна.

— А если провинция захочет покупать напрямую? В Ядре? Без гильдии?

Ефим впервые посмотрел на меня внимательно.

— Ядро не продаёт, — сказал он. — Ядро заряжает. Продаёт гильдия. По соглашению с ведомством. Двести лет. — Он помолчал. — Это и называется порядком, мастер.

— Ведомство забирает силу у провинций, — сказал я. — Заряжает кристаллы. Отдаёт гильдии. Гильдия продаёт провинциям. По сорок марок. — Я посмотрел на него. — Сколько из сорока получает ведомство?

Ефим молчал.

— Тридцать, — сказала вдруг Ирма. Она стояла рядом со мной и смотрела на него в упор. — Я видела ваши книги. На столе у писаря. Когда входили. Тридцать — ведомству. Десять — гильдии.

Ефим посмотрел на Ирму. На её запястье с перечёркнутой полосой. На стекло в её руке.

— Это коммерческая тайна гильдии, — сказал он медленно.

— Это моё стекло, — сказала Ирма. — Ваше ведомство его украло. Теперь им видно всё. Даже ваши книги. Даже через стол.

Ефим долго смотрел на неё. Потом на меня.

— Что вы хотите, мастер?

— Ничего, — сказал я. — Я хотел понять, как это устроено. Теперь понимаю.

Я повернулся к двери. Ирма — за мной. На пороге я остановился.

— Ефим, — сказал я. — Ваш брат вчера пришёл на постоялый двор и сел над своей книгой долгов. И не открывал её. Час. Я его знаю четыре месяца. Он открывает её даже во сне.

Ефим не ответил. Но я видел, как у него на мгновение — на одно мгновение — дрогнули пальцы с кольцами.

— Вы назвали его «господином», — сказал я.

Я вышел. Ирма — за мной.

На улице, на кристальном ряду, было солнечно и тепло. Двадцать витрин сверкали голубым. Ирма шла рядом со мной молча. Потом сказала:

— Ты правда хотел только понять?

— Нет, — сказал я.

— А что?

Я остановился у витрины «Лавки вдовы Ольховой». Посмотрел на кристалл на бархате. Полный. С холодным ядром. Сорок марок.

— Я хотел посмотреть, держится ли он, — сказал я. — Ефим. Как держится узел, когда его тянут. В Кривобродске Мокрицын сломался, когда мы нашли его письма. Сбежал. А Ефим — нет. Он держится. — Я помолчал. — Значит, его что-то держит. Сильнее, чем стыд.

— Что?

— Страх, — сказал я. — Двадцать лет назад он видел, как разорился брат. Потому что не взял клеймо. Он решил, что с ним такого не будет никогда. И пошёл служить тем, кто ставит клейма.

Ирма посмотрела на меня.

— Как я, — сказала она. — Если бы я тогда отказалась от стекла. Сказала на совете гильдии, что оно врёт. Меня бы оставили. Даже повысили бы. — Она помолчала. — Я была бы как он. С кольцами.

— Ты отказалась.

— Я отказалась, — сказала Ирма. — И мне выжгли полосу. — Она подняла запястье. — А ему — нет. Он взял кольца.

Вечером, на постоялом дворе, я рассказал Гриму. Всё. Про контору. Про «у меня нет брата в Кривобродске». Про тридцать из сорока. Про пальцы, которые дрогнули.

Грим слушал молча. Потом встал, подошёл к моей кровати и вытащил из-под неё банку. Зоину. С метками. Тяжёлую. Поставил на стол.

— Тысяча, — сказал он. — Почти. Девять лет. С одного Перевала. — Он посмотрел на меня. — Сколько таких Перевалов в королевстве?

— Сто три точки на карте.

Грим долго смотрел на банку.

— Сто три банки, — сказал он. — По тысяче меток. По сорок марок. — Он открыл книгу долгов. Первый раз за два дня. Взял перо. — Мастер. Я посчитаю. Сколько ведомство и гильдия за двадцать лет взяли с королевства. Сколько стоили бы кристаллы, если бы их продавала не гильдия, а мы. По Кумовой цене. По пять.

— Зачем?

Грим поднял на меня глаза. Маленькие. Умные. Цепкие. Тёплые. Такие же, как у Ефима. Только тёплые.

— Затем, — сказал он, — что у тебя через неделю совет. И там будет Севериан с цифрами про купола. И Ремез с цифрами про регуляторы. — Он постучал пером по банке. — А у тебя должна быть своя цифра. Не про купола. Про то, кто на этих куполах зарабатывает.

Он начал считать. Медленно. Метка за меткой. Строка за строкой.

Я смотрел на него и думал, что это — лучший ответ брату, какой мог дать Грим Бочкарь. Не крик. Не драка. Не упрёк. Арифметика.

Ночью я записал:

«Журнал. Ардаград. День десятый.

Аудиенция у короля — четыре часа в библиотеке. Король: Я понял. Я подумаю. Совет через неделю. Для мальчишки без права подписи — больше, чем ничего.

Кристальный ряд. Двадцать лавок. Двадцать вывесок. Одна цена. Сорок марок за полный кристалл. В Кривобродске у Кума — пять. Под каждой вывеской — ромб с каплей. Гильдия кристалловщиков. Иллюзия выбора. Двадцать марок кетчупа одной компании.

Ирма: кристаллы заряжены в Ядре. Сила провинций, которую забрали и продают обратно.

Тридцать из сорока — ведомству. Десять — гильдии. Ирма увидела в книгах через стол. Её стекло.

Брат Грима, Ефим. Старший приказчик гильдии. Двадцать лет не писал. Вчера на рынке узнал Грима и назвал господином. Сегодня мне: У меня нет брата в Кривобродске. Пальцы с кольцами дрогнули, когда я сказал, что Грим час не открывал книгу.

Двадцать два года назад гильдия мастеров разорила Грима: не взял клеймо — не рекомендуем. Его цены на покупателя — броня против монополии. Если не участвуешь в общей цене, тебя нельзя убить общей ценой.

Ефим видел, как брат разорился. Решил, что с ним не будет. Пошёл служить тем, кто ставит клейма.

Ирма: Если бы я отказалась от стекла, я была бы как он. С кольцами.

Грим вытащил банку Зои. Считает. Сколько ведомство и гильдия взяли с королевства за двадцать лет.

У тебя должна быть своя цифра. Про то, кто на куполах зарабатывает».

Я закрыл журнал. Грим сидел за столом у свечи. Перед ним стояла банка с метками. Он вынимал их по одной, смотрел, записывал в книгу и откладывал в сторону. Метка. Строка. Метка. Строка.

Он считал до самого утра. Я знал. Я слышал, как звенят метки, падая одна на другую.

Как медяки в ящике у станции. Как монеты в пасти бронзовой рыбы. Как всё, что двадцать лет текло из провинций в столицу и возвращалось обратно по сорок марок за штуку.

Глава седьмая. Приказ из столицы

Бугай въехал в Ардаград на рассвете, и я узнал об этом раньше, чем он слез с телеги. Потому что его было слышно с трёх кварталов. Сидор Бугай ругался с привратником у ворот Среднего яруса. Привратник требовал пропуск. Бугай требовал объяснить, зачем телеге с овсом пропуск, если она едет к королевскому гостю. Привратник требовал предъявить королевского гостя. Бугай предлагал предъявить кулак.

Велар вышел к воротам с папкой и письмом с короной. Привратник посмотрел на корону, на Бугая, на его кулак и решил, что королевский гость существует. Бугай потом сказал мне, что столичные привратники ничем не отличаются от бродских: тоже сначала требуют бумагу, а потом смотрят на кулак. Просто бумагу требуют вежливее. Через пять минут Бугай въехал во двор постоялого двора. На трёх телегах. Огромный, бородатый, в соли и дорожной пыли.

— Зоя прислала, — сказал он вместо приветствия. — Сказала: земляку в столице нужно своё. Не столичное.

На первой телеге был овёс. На второй — бочонки с бродской солью и Агафьины лепёшки. А на третьей, под рогожей, в соломе, обмотанные войлоком, лежали кристаллы.

Двадцать четыре. Полных. С холодным белым ядром. Заряженных от живого узла на Перевале.

— Энергия на телеге, — сказал Грим, заглядывая под рогожу. Голос у него дрогнул. — Как солярка в бочках.

— Зоя сказала, — Бугай почесал бороду, — что ты знаешь, что с ними делать. Она сама не знает. Но говорит — знаешь.

Я смотрел на кристаллы и не знал. Ещё не знал. Но уже чувствовал, что скоро узнаю.

— И ещё, — сказал Бугай. Он полез за пазуху и достал свёрток. Плоский. Перевязанный бечёвкой. — Это с запада. Из Кривобродска. Обоз до Перевала, от Перевала — мне. Девчонка велела лично в руки.

На свёртке крупными старательными буквами было написано: «Мастеру Лавру. Сводка. Лично. Срочно».

Слово «срочно» было подчёркнуто три раза.

Я развернул прямо во дворе. Ирма встала рядом. Велар — с другой стороны. Грим — за спиной.

«Сводка номер шесть. Мастерская. Срочно.

Двадцать три дня назад пришёл указ. С короной. Из столицы. Мэру. Там написано: Именем короля. Совет регентства постановляет. Водяная палата вольного города Кривобродска обязана восстановить подключение к ведомственной линии. В соответствии с государственной необходимостью. Неисполнение — измена.

Мэр прочитал при всех на площади. Потом долго молчал. Потом сказал: Указ есть указ. Я видела. Он плакал. Тихо. Потом пошёл в управу и подписал.

Через пять дней приехали серые. Шестеро. С новым смотрителем вместо Мокрицына. Его зовут Пётр Ловчий. Он не говорит не положено. Он вообще ничего не говорит. Только смотрит.

Они вставили новую трубу. В то же разбитое гнездо в камне. Под палатой. Где была старая. Сенька видел. Он плакал.

Камень опять тянут. Вздохи — опять четыре раза. Только сильнее, чем раньше. Дядя Фрол перестал петь машине песню про рыбу. Говорит — не хочет при них.

Но.

Я прочитала регламент. Пункт одиннадцатый. Который вы прислали с тракта. Смотритель имеет право изменить пункт на своей станции, если местные условия требуют. Обязан записать почему.

У нас местные условия: камень опять тянут. Значит, отсекам опять нужен запас.

Я не отдала задвижки. Три из шести. Верхняя улица, Медная, Нижний квартал. Они стоят на своих кристаллах. От кристаллов Кума, которые зарядились, когда Брод отдал нам. Я их не открываю к палате. Они живут сами. Новый смотритель про них не знает. Фаддей сказал, что это нарушение указа. Я сказала, что это пункт одиннадцатый. Записала почему. Фаддей подумал и сказал, что я права. Записал, что сказал. Третий раз.

Три отсека — сухие и со светом. Три — опять как раньше. Тянут.

Нижний квартал — со светом. Первый раз с того дня, как вы закрыли задвижку. На своём кристалле. Вдова Грета плакала. Сказала, что сорок лет при фонаре, полгода при свечке, а теперь опять при фонаре, только своём.

Папа говорит, вы ему всё ещё должны за капусту.

Мне кажется, камень плачет. Тимоха на тракте, вы писали, так говорил про бабку. Я не умею ладонью, как он. Но кружка на машине теперь иногда дрожит не от вздоха. Просто так. Тихо. Как будто кто-то плачет.

Я записала почему. Пункт одиннадцатый.

Тесса Рун. Принято к исполнению.

Приписка. Если это неправильно — напишите. Я исправлю. Но, по-моему, правильно».

Я дочитал. Сложил. Развернул снова. Перечитал последний абзац.

«Если это неправильно — напишите. Я исправлю. Но, по-моему, правильно».

Тринадцатилетняя девочка нарушила королевский указ. По пункту регламента, который я написал на тракте, после того как погиб Степан. Записала почему. И спрашивает меня, правильно ли.

Я стоял посреди двора с письмом в руках и не мог сказать ни слова.

Ирма взяла письмо у меня из рук. Прочитала. Медленно. Потом подняла голову и посмотрела на северо-восток. На башню Ядра. На восемь бледных лучей.

— Наше кольцо, — сказала она. — На карте. Оно, наверное, погасло.

— Наполовину, — сказал я. — Три отсека из шести.

— Наполовину погасшее кольцо, — сказала Ирма, — это погасшее кольцо, Лавр. Узел опять отдаёт в трубу. Он опять не наш.

Два из семи. Перевал и Брод. Кривобродск — снова на толстой нити. Снова доят. Снова вздохи.

Не трещиной. Не обвалом. Не наводнением. Бумагой.

Я подумал, что бумага — самое разрушительное оружие, какое придумало человечество. В моём мире это знал каждый, кто хоть раз пытался построить что-нибудь без согласования. Здание можно укрепить. Плотину — нарастить. От наводнения можно эвакуировать. А от бумаги с правильной печатью не спасает ничего. Она не ломает конструкцию. Она просто отменяет её право существовать. Трещину видно. Бумагу — только когда уже поздно.

Велар взял письмо у Ирмы. Прочитал. Особенно долго — цитату из указа. Потом молча развернулся и ушёл в дом. Через полчаса вернулся.

— Я был в министерстве, — сказал он. Голос был ровный. Слишком ровный. — Вчера. Искал запись о Сухом Яре. Сегодня утром ещё раз ходил. Проверить копию указа о Кривобродске.

Он положил на стол два листа. Свои. Переписанные его ровным почерком.

— Указ о Кривобродске, — сказал он, показывая на первый. — Издан советом регентства. Тридцать дней назад. Именем короля. Подпись — председатель совета, архимаг Севериан Восс. Печать — королевская. Всё законно. — Он помолчал. — Тридцать дней назад. За неделю до того, как его величество пригласил нас. Его величество, я полагаю, не знал.

— Совет может издавать указы именем короля без короля?

— До восемнадцати лет короля — может, — сказал Велар. — Уложение о регентстве. Пункт второй. — Он помолчал. — Король, скорее всего, даже не видел этого указа.

Он положил руку на второй лист.

— Сухой Яр, — сказал он. — В реестре инспекции. Запись двадцатилетней давности. «Упразднённое поселение. Причина — переселение жителей». — Он помолчал. — Я нашёл приказ, на основании которого запись внесена. Приказ ведомства магической инфраструктуры. Подпись — Севериан Восс. Указание: «внести запись о переселении в целях недопущения паники».

Он замолчал. Мы ждали.

— Я искал дальше, — сказал Велар. — По тому же основанию. «В целях недопущения паники». — Он поднял на меня глаза. — Четырнадцать.

— Четырнадцать чего?

— Четырнадцать записей, — сказал Велар Норн. — Четырнадцать упразднённых поселений. За двадцать лет. Все на юге. Все у западной границы. Все — «переселение жителей». Все — по приказу ведомства. — Он помолчал. — Деревни. Хутора. Один городок. Сухой Яр — самый большой. Восемь тысяч. Остальные меньше. Сто человек. Двести. Тридцать.

Тишина во дворе. Даже Бугай, который не понимал половины, перестал жевать лепёшку.

— Четырнадцать, — сказал Велар. — Я двадцать лет служу в инспекции. Я двадцать лет верил реестру. Каждой строчке. Я знал наизусть, сколько мостов в каждой провинции. Сколько водяных палат. Сколько упразднённых поселений. — Он посмотрел на свои руки на столе. — Я знал, что их четырнадцать. Я не знал, что они не переселились.

Грим подошёл и встал рядом с Веларом. Ничего не сказал. Просто встал.

Я пошёл к Ремезу в тот же день.

Он открыл дверь в свою комнату наверху башни, увидел моё лицо и отступил на шаг.

— Знаете, — сказал он. Не спросил.

— Кривобродск, — сказал я. — Указ. Совет регентства. Тридцать дней назад. Труба — в то же гнездо.

Ремез долго молчал. Потом сел на кровать.

— Это не я, — сказал он. — Честно. Я узнал вчера. От Сыча. Он хвастался. — Ремез поправил очки. — Когда Брод перестал отдавать четыре пятых, Ядру стало не хватать. На купол. Южный. Сыч пришёл на совет и сказал: «Есть узел, который мастер отрезал от линии. Кривобродск. Верните его — и купол удержится». Севериан подписал. — Ремез помолчал. — Он всё подписывает, если речь о куполах.

— А ты?

— А я был в Броде, — сказал Ремез. — Гасил усилители. Помните? — Он посмотрел на меня. — Пока я гасил усилители в Броде, Сыч подключал ваш Кривобродск обратно. Через совет. Бумагой.

Я сел на стул напротив. Пельменей на этот раз не было.

— Видите, — сказал Ремез тихо. — Вот поэтому я и хочу регуляторы.

— Что?

— Регуляторы, — повторил Ремез. — Автоматические. Если бы на узле Кривобродска стоял регулятор, который отдаёт ровно столько, сколько нужно, — ни больше, ни меньше, — никакая бумага не могла бы ничего изменить. Ни Сыч. Ни совет. Ни вы. — Он посмотрел на меня. — Вы отрезали узел ножом. Сыч вернул его бумагой. Вы оба решали за узел. А регулятор не даёт решать никому.

Это был сильный довод. Я это понимал. Он попал в то место, которое меня самого грызло с утра. Я отрезал Кривобродск. Сам. По своему расчёту. Сыч подключил обратно. Сам. По своему. Ни меня, ни Сыча никто в Кривобродске не спрашивал. Кроме Тессы. Которая, не спрашивая ни меня, ни Сыча, сохранила три отсека по пункту одиннадцатому.

— Регулятор, — сказал я, — не даёт решать никому. Это правда. — Я помолчал. — А кто настраивает регулятор?

Ремез открыл рот. И закрыл.

— Ядро, — сказал он наконец.

— А кто управляет Ядром?

Ремез молчал долго.

— Совет, — сказал он. Тихо.

— А советом?

Ремез не ответил. Он смотрел на свои грифельные доски. На красивые схемы с одной точкой в центре.

— Твой регулятор не убирает решение, — сказал я. — Он просто переносит его. Из Кривобродска — сюда. В башню. Где Сыч ходит на совет и говорит: «Верните». — Я встал. — Тесса сделала обратное. Она перенесла решение туда, где камень. Туда, где видно, что он плачет.