Kitabı oxu: «Год, когда я сказала жизни "да"»

Пролог. Лифт

Лифт остановился между седьмым и восьмым этажом в 18:42, двадцать восьмого декабря.

Вера запомнила время, потому что как раз смотрела на телефон: собиралась написать Лене, что опять не успевает на её корпоратив «для своих». Она всегда не успевала. Это было удобно — опоздать так, чтобы уже не было смысла приезжать.

Свет мигнул, кабина дёрнулась и замерла. Где-то наверху тяжело вздохнул механизм, и стало очень тихо.

— Ну вот, — сказала женщина в углу. — А я-то думала, что сегодня у меня самое неприятное — это нотариус.

Вера только теперь её разглядела. Маленькая, сухая, в бордовом пальто, которое было старше Веры, и в берете, надетом чуть набок, как у французских актрис из старых фильмов. В руке — пластиковая папка с документами. На вид лет восемьдесят, может, больше.

Вера нажала кнопку вызова диспетчера. Хриплый голос пообещал, что мастер будет «минут через сорок, у нас пробки, девушки, вы потерпите». Девушки потерпели.

— Зоя Павловна, — представилась женщина и протянула руку в вязаной перчатке. — Раз уж мы тут живём.

— Вера.

— Хорошее имя. Обязывающее.

Они сели на пол — Зоя Павловна на свою папку, Вера на сложенный шарф. Сначала говорили о ерунде: о том, что в здании третий раз за месяц ломается лифт, что на девятом этаже нотариус берёт втрое дороже, чем у метро, но зато «там вежливые». Потом Зоя Павловна спросила:

— А вы здесь работаете?

— На шестом. Закупки. Двенадцатый год.

— Нравится?

Вера открыла рот, чтобы сказать «нормально», и вдруг поняла, что не может. Слово застряло, как лифт.

— Не знаю, — сказала она. — Я давно не задавала себе этот вопрос.

Зоя Павловна кивнула так, будто именно этого ответа и ждала.

— А я к нотариусу иду завещание переписывать. Квартиру племяннику, дачу — соседке, она мне двадцать лет кабачки поливает. И знаете, что смешно? Я сегодня утром села составлять список — что мне жалко оставлять. И вместо вещей у меня получился другой список. Того, чего я не сделала.

Она достала из папки сложенный вчетверо тетрадный лист. Вера не стала читать, но видела, что он исписан с обеих сторон мелким почерком.

— Не прыгнула с парашютом. Не поехала в Ригу с одним человеком, когда он звал. Не пошла учиться на художника, потому что мама сказала: «Зоечка, это несерьёзно». Не сказала начальнику, что он вор. Не научилась плавать. Не спела ни разу при людях, хотя пела всю жизнь — в ванной. — Она усмехнулась. — Половину из этого уже не сделаешь. Тот человек умер в девяносто шестом. А с парашютом в восемьдесят два меня, говорят, не берут. Я узнавала.

— Вы правда узнавали?

— Правда. Позвонила в аэроклуб. Мальчик там очень вежливый, сказал: «Бабуль, вы нас простите». А я подумала — вот, Зоя, ты дожила до того, что тебе отказывают по возрасту. А до этого шестьдесят лет ты сама себе отказывала. По трусости.

В кабине было холодно. Вера обхватила колени.

— Я, наверное, такая же, — сказала она. И сама удивилась, что говорит это чужому человеку. — У меня всё нормально. Правда. Работа, квартира. Но иногда я еду утром в метро и думаю: а если так будет ещё тридцать лет? Ничего плохого. Просто — ничего.

Зоя Павловна долго смотрела на неё. Потом сказала:

— Сколько вам?

— Тридцать восемь.

— Господи, ребёнок. — Она засмеялась, и это был совсем молодой смех. — Слушайте. Хотите, я вам дам один совет, который сама себе не дала? Только вы не отмахивайтесь, вы его выполните.

— Какой?

— Один год. Двенадцать месяцев. Каждый месяц выбираете одну вещь, которой боитесь, — и говорите ей «да». Не всему подряд, не надо с крыши прыгать. Одной вещи. Той, от которой внутри холодеет. А в конце года — расскажете мне, как было.

— Как я вам расскажу?

Зоя Павловна вынула ручку, оторвала от своего списка чистый уголок и написала адрес. Улица на Соколе, дом, квартира.

— Письмом. Я телефон плохо слышу, а письма люблю. Тридцать первого декабря следующего года. Договорились?

В этот момент лифт дёрнулся, загудел и поехал вниз. Двери открылись на первом этаже — мастер приехал раньше, чем обещал. Зоя Павловна поднялась, отряхнула пальто и, не дожидаясь ответа, пошла обратно к лестнице: на девятый, к вежливому нотариусу, пешком.

— Договорились? — крикнула она уже с третьей ступеньки.

И Вера, которая двенадцать лет отвечала «я подумаю» на всё, от приглашений на дни рождения до предложений о повышении, вдруг сказала:

— Да.

Это было первое «да». Она тогда ещё не знала, сколько их будет.

Дома Вера достала с антресолей пустой блокнот, подаренный кем-то на позапрошлый Восьмое марта, и написала на первой странице:

«Год “да”. Правило одно: если мне страшно, но это не опасно для жизни и не вредит никому — я соглашаюсь. Каждый месяц — один страх».

Потом подумала и дописала ниже, мельче:

«Можно бояться. Нельзя отказываться только потому, что боишься».

Кот Бублик прошёл по блокноту и оставил на странице серую шерстинку. Вера решила считать это подписью свидетеля.

Глава 1. Январь. Страх выглядеть глупо

Первые две недели января Вера ничего не делала. Точнее, делала то же, что всегда: ела оливье, пересматривала «Иронию судьбы», выходила на работу девятого числа и думала, что разговор в лифте был чем-то вроде новогоднего сна. Красивая история. Таких в интернете тысячи.

Блокнот лежал на тумбочке. Первая страница с правилом. Вторая — пустая, с аккуратно выведенным заголовком «Январь».

Всё решил Артём.

Артёму было двадцать шесть, он пришёл в отдел в сентябре и до сих пор не утратил способности радоваться понедельникам. Вера считала это болезнью, которая проходит к тридцати. Шестнадцатого января он стоял у кулера и раздавал всем флаеры.

— Друзья, кто хочет поорать и подурачиться? В субботу пробное занятие по импровизации. Бесплатно. Я там третий месяц, это лучшее, что со мной случалось.

Бухгалтерия вежливо взяла флаеры и выбросила их в урну у лифта, не доходя до своих столов. Вера взяла флаер и положила в сумку, потому что выбросить при Артёме было неловко.

Дома она его достала. «Импровизационный театр. Никакого опыта не нужно. Нужно только разрешить себе ошибаться». Внизу — смешной человечек с руками вверх.

Вера представила себе зал. Чужих людей. Себя посреди круга, которой говорят: «Ты — чайник, который влюбился в холодильник». Все смотрят. Она молчит, краснеет, произносит что-то деревянное, кто-то вежливо хихикает.

Внутри похолодело.

И Вера с ужасом поняла, что вот оно. Январь.

Что мы на самом деле боимся потерять

В субботу она трижды собиралась написать Артёму, что заболела. В первый раз — когда проснулась. Во второй — когда стояла перед шкафом и не могла решить, в чём ходят на импровизацию. В третий — уже на пороге студии, в подвале на Чистых прудах, откуда доносился смех.

Она достала телефон. Набрала: «Артём, извини, что-то голова...» И тут на экране всплыло уведомление от Лены: фотография с её корпоратива, на который Вера опять не пришла. Лена в блёстках, хохочет, кто-то держит её на руках. Подпись: «Верунь, следующий раз без отговорок!»

Вера стёрла сообщение Артёму и толкнула дверь.

В зале было человек двенадцать. Студентка с фиолетовыми волосами. Мужчина лет пятидесяти в свитере с оленями — «инженер-сметчик, жена отправила». Две подружки-риелторши. Артём, который замахал ей так, что все обернулись. И ведущая — Даша, худая, коротко стриженная, с голосом, который заполнял весь подвал.

— Правило у нас одно, — сказала Даша. — Не бывает неправильных ответов. Бывают только непрозвучавшие. Встаём в круг!

Первое упражнение называлось «Да, и...». Один говорит фразу, следующий соглашается и добавляет что-то своё. Никаких «нет», никаких «но».

— Мы на Северном полюсе, — сказала студентка.

— Да, и у нас кончились спички, — подхватил сметчик.

— Да, и... — Очередь дошла до Веры. Двенадцать пар глаз. Голова совершенно пустая, звенящая, как тот лифт. — Да, и... пингвины предлагают нам зажигалку. В обмен на... на ипотеку.

Секунда тишины. А потом сметчик захохотал так, что согнулся пополам. Риелторши аплодировали. Даша крикнула: «Пингвины на Северном полюсе не живут, и это прекрасно!»

Вера стояла красная, как свёкла. Это была самая глупая фраза, которую она произнесла за последние десять лет. И никто не умер. Наоборот: впервые за долгое время на неё смотрели и улыбались не из вежливости.

Потом было хуже. Её поставили изображать официанта в ресторане, где посетитель — Артём — заказывал «суп из воспоминаний». Она забыла, что надо говорить. Замолчала посреди сцены. Почувствовала, как предательски подступают слёзы — глупые, детские.

Даша остановила сцену и мягко спросила:

— Что сейчас было?

— Я растерялась. Не знала, что сказать.

— Отлично. Скажите это. Ваш официант растерялся. Сыграйте растерянность.

И Вера сыграла. Официант, который впервые в жизни слышит про суп из воспоминаний и в панике бежит на кухню спрашивать у повара. Повара изобразил сметчик. Сцена получилась лучшей за вечер.

Открытие января

Возвращаясь домой, Вера думала о том, что она всю жизнь боялась не самой глупости. Она боялась момента, когда глупость увидят. Как будто внутри неё жил строгий экзаменатор, который ставил оценки за каждую фразу, и главная задача была — не получить двойку. Проще всего не получить двойку — не отвечать.

А сегодня она ответила. И получила не двойку, а смех. Не насмешку — смех.

Она записала в блокнот:

«Январь. Импровизация. Страшно было до двери и первые пять минут. Потом — нет. Глупость не убивает. Тишина после неё длится меньше секунды, а кажется — вечность».

В феврале Вера пошла на второе занятие. Потом на третье. Сметчика звали Геннадий, он оказался вдовцом и пёк невероятные пироги с капустой, которые приносил всей группе. Студентка с фиолетовыми волосами — Соня — призналась, что пришла сюда, потому что не могла сдать устный экзамен: замирала перед преподавателем.

Все они, как выяснилось, пришли не за юмором. Все пришли за разрешением ошибаться.