Kitabı oxu: «Приглашение, или Смерть невесты»
Приглашение, или Смерть невесты
Серия «Красный карандаш», книга 19
Глава 1. Лишняя невеста
Открытку я положила перед Андреем в семь вечера, на кухне, между тарелкой с макаронами и блюдцем с сыром, который Эклер вот уже десять минут пытался стащить, делая вид, что просто проходит мимо.
Андрей прочёл. Перечитал. Перевернул, посмотрел на обороте, поднёс к лампе, как делал всегда, когда не доверял собственным глазам.
— «Андрей Громов и Милена Воронцова», — сказал он вслух. — Двадцать пятое октября. Дворец бракосочетания.
— Ты знаешь кого-нибудь по имени Милена?
— Знаю Милену из паспортного стола. Ей шестьдесят три года, она в отпуске с мая и считает меня «приличным мальчиком». Это точно не она.
— Андрей.
— Я не шучу. Я пытаюсь рассуждать вслух.
— И как?
— Плохо. — Он положил открытку на стол. — Нина, у меня нет невесты, кроме тебя. У меня не было невесты, кроме тебя, и, если не случится чего-то непредвиденного, не будет. Это шутка, или ошибка, или злая выдумка.
— Или всё сразу.
— Или всё сразу. А это?
Он ткнул пальцем в обратную сторону. «Нина, вы ведь любите читать между строк? Прочтите. Хороший корректор не пропустит ни одной ошибки. А эту вы пропустили. Н. П.»
— Почерк.
— Чей?
— Мне кажется, Лаврова.
Андрей молчал.
— Я видела его два дня. Я читала его письма. Я не могла ошибиться: он так писал «р», с длинным хвостом вниз, и такое «д» с петлёй. Я сверила с его письмом, которое лежит у меня в сумке.
— Лавров умер в июне.
— Знаю.
— Значит, это подделка.
— Или он написал это раньше.
— Что значит «раньше»?
— Не знаю. — Я села и подпёрла щёку кулаком. — Он очень любил оставлять письма. Нотариусу, Маргарите, мне. Мне кажется, он успел оставить ещё одно.
Эклер наконец добрался до сыра, свалил его на пол и, ничуть не стыдясь, принялся грызть.
— Шаталов, — сказал Андрей.
— Шаталов.
Нотариус принял нас на следующее утро в своей конторе на Садовой, в тёмных комнатах с портретами русских юристов девятнадцатого века и запахом старой бумаги. Он сидел за огромным дубовым столом и казался на этом фоне ещё добрее и мягче, чем в день нашей первой встречи: те же седые бакенбарды, тот же светлый пиджак, та же привычка медленно снимать и протирать очки.
— Нина Сергеевна, — сказал он, выслушав меня. — Я ждал вас.
— Ждали?
— Не именно вас и не сегодня. Но Виктор Игоревич предупредил: «Когда Нина Сергеевна получит приглашение, придёт к вам». Он считал, что вы сообразите быстро.
— Он знал про открытку?
— Он сам её заказал. — Шаталов открыл ящик стола и достал серый конверт. — За две недели до смерти. Типография «Оттиск», на Рабочей. Он оплатил заказ вперёд, велел отправить по почте в середине июля, на имя Нины Сергеевны Платоновой, лично. Я исполнил.
— Тогда почему «Андрей Громов и Милена Воронцова»?
— Потому что Милена существует, — сказал Шаталов. — И Виктор Игоревич хотел, чтобы вы с ней познакомились. Но не мог объяснить. Не хватило времени. Вот. Это для вас.
Он положил конверт на стол. Бумага была та же, что и в июне: плотная, кремовая, с едва заметным водяным знаком в форме якоря. Я вскрыла и достала лист, исписанный тем самым наклонным, торопливым почерком.
«Нина Сергеевна.
Если вы читаете это, значит, открытка до вас дошла и вы пришли к Шаталову. Я не сомневался. Вы единственная, кто вычитывает приглашения на чужие свадьбы.
Простите за маскарад. Мне нужно было, чтобы вы не смогли оставить это без внимания. Я знал, что подпись «Милена Воронцова» заставит вас искать. А если вы ищете, то найдёте.
Милена Викторовна Воронцова моя дочь.
Ей тридцать три. Её мать, Лидия, умерла шесть лет назад. Милена не знает, кто я. Лидия просила: «Не вмешивайся». Я не вмешивался. Я купил ей салон, через подставную фирму, и каждый год платил арендодателю. Я заказывал у неё платья для сотрудниц, не называя себя. Я следил. Это всё, что я мог.
После моей смерти она станет единственной наследницей «Лавр-Медиа». Я оформил завещание так, что, если Милена не примет наследство до конца августа, всё перейдёт к Игорю Каменеву, моему партнёру. Я ему доверяю. Почти. Но почти иногда бывает опаснее, чем совсем не доверяю.
Прошу вас об одном. Подружитесь с ней. Не говорите, кто я, пока не почувствуете, что можно. Она вспыльчивая, самолюбивая, смешная и очень одинокая. Она не поверит мне. Но, может, поверит вам.
Свадьба, которой нет, это шутка. Простите меня за неё.
В. Л.»
Я перечитала письмо дважды и подняла глаза на нотариуса.
— У Лаврова была дочь.
— Да.
— Об этом знали вы.
— И ещё два человека. Каменев. И Эля Штейн. Больше никто.
— Маргарита Викторовна?
— Нет. — Он слегка покачал головой. — Он боялся, что она не простит. Что решит, будто он двадцать лет её обманывал. А на самом деле Милена родилась в девяносто втором году. За шесть лет до их свадьбы. Лавров знал, но не стал рассказывать. Он был трусом, Нина Сергеевна. Хорошим человеком, но трусом.
Андрей, сидевший у окна, тихо спросил:
— Что будет, если Милена не примет наследство?
— Всё перейдёт к Каменеву. Двести миллионов, доля в «Лавр-Медиа», два дома.
— Срок?
— До тридцать первого августа. Встреча у меня в конторе двадцать второго. Я приглашу её письмом. Но она, судя по всему, не знает, что наследство существует. Может не прийти.
— Или может не дожить, — сказал Андрей.
Шаталов вздрогнул.
— Вы что, подозреваете…
— Я ничего не подозреваю. Я просто полицейский. Мы всегда думаем о худшем. — Андрей встал. — Нина, поехали. Пока нечего додумывать.
В машине я долго молчала. Потом сказала:
— Ему нужен был кто-то, кому она могла бы поверить.
— Кому?
— Мне. Он знал, что у меня нет причин любить его и нет причин врать.
— Ты согласна?
— Не знаю. — Я посмотрела на открытку. — Но этот день рождения, этот салон, эта «шутка»… Он хотел, чтобы я пошла и посмотрела на неё глазами, а не слухами.
— Салон?
— «Белая фата». На Пушкинской.
— Тот самый, куда ты записана на примерку?
— Куда записала меня Катя.
— Совпадение?
— В нашем деле их не бывает, — сказала я. — Но иногда случаются слишком красивые.
Глава 2. «Белая фата»
Салон «Белая фата» занимал первый этаж старого особняка на Пушкинской, между книжной лавкой и кофейней с видом на фонтан. Над дверью висела витрина с манекеном в кружевном платье цвета слоновой кости, а рядом на подставке лежала раскрытая книга отзывов в кожаном переплёте. Внутри пахло лавандой, свежей тканью и кофе.
Мы пришли втроём: я, Катя и Эклер, который в тот день упрямо отказывался оставаться дома. Катя к тому времени была уже в положении, на шестом месяце, и ходила с гордо выпяченным животом, придерживая его рукой, как носят корзинку с драгоценными яйцами. На ней был сарафан в мелкий цветочек и белые кроссовки.
— Нина Сергеевна, вы не нервничаете? — спросила она, толкая стеклянную дверь.
— Нервничаю.
— Из-за платья?
— Из-за людей.
— Это нормально. Невесты всегда боятся продавщиц.
— Я боюсь не продавщиц.
— А кого?
— Совпадений.
Она не поняла, но улыбнулась.
Салон оказался просторным, залитым светом: высокие потолки, длинные зеркала, шёлковые драпировки, кресла цвета пудры. На вешалках висели платья: десятки, сотни: белые, кремовые, шампанские, с кружевом, с вышивкой, с фатиновыми юбками. В центре, на низком подиуме, стояла круглая платформа, окружённая зеркалами.
— Добро пожаловать!
Из подсобки, откинув занавеску, вышла женщина.
Она была невысока, смугла, с тёмными вьющимися волосами, стянутыми в небрежный узел, и огромными тёмными глазами, в которых плясали озорные чёртики. Лет тридцати трёх. На ней был чёрный комбинезон с булавками на воротнике, на шее сантиметровая лента, на запястье подушечка с иголками. Выглядела она так, будто сейчас расхохочется над любой вашей фразой, и вы с удовольствием поддержите шутку.
— Нина Сергеевна Платонова? — сказала она, пожимая мне руку обеими ладонями. — Я Милена. Это я вас буду одевать. Вернее, ваше платье подбирать. Одевать буду, если разрешите.
— Приятно познакомиться.
— Мне тоже. Я столько про вас слышала. Катя тут целую оду пела.
— Катя преувеличивает.
— Катя не преувеличивает, — сказала Катя и, покраснев, отвернулась к вешалке.
Милена засмеялась. Смех у неё был звонкий, заразительный, и в нём слышалось что-то знакомое, смутно, как мелодия из детства. Я подумала: «Лавров», и сразу же отогнала мысль.
— А это кто? — Она наклонилась к Эклеру. Он сидел на моём плече и разглядывал её с тем сосредоточенным вниманием, с каким рассматривал только очень хороших или очень опасных людей.
— Эклер.
— Эклер. — Она протянула палец. — Можно?
Он осторожно понюхал, коснулся носом, потом вдруг потёрся щекой о её ладонь и громко, раскатисто мурлыкнул.
— Принят, — сказала Милена. — Все мои клиенты проходят кошачий контроль. Если кот не одобряет, я с вами не работаю.
— Вы это серьёзно?
— Абсолютно. У меня была одна невеста, которая обидела моего кота. Больше она здесь не появлялась.
— У вас есть кот?
— Нет. Но будет. Я его жду.
Я невольно улыбнулась.
В салоне, кроме Милены, работали ещё двое. Эльза Карловна Бауэр, швея, сухонькая седая женщина лет шестидесяти с очками на цепочке и вечно торчащей из волос иголкой, строго кивнула мне из угла и вернулась к строчке. Диана, молоденькая помощница с розовыми волосами, прыснула в кулак и скрылась за занавеской.
— Это моя команда, — сказала Милена. — Эльза Карловна моя совесть. Диана моя совесть, которой двадцать два года. А у меня, значит, их две. Ужасно удобно.
Катя уже ходила вдоль вешалок и охала от восторга.
— Нина Сергеевна, посмотрите! Какое кружево!
— Посмотрю.
— Начнём с эскиза? — спросила Милена. — Я рисую каждой невесте своё платье. Не покупаю готовое. Шью на заказ. Может, это дорого, но ни одна моя невеста не вышла замуж в чужом.
— Мне не нужно что-то особенное.
— Всем так кажется. Пока не увидят.
Она достала альбом, раскрыла. Эскизы были выполнены тушью, лёгкими, живыми линиями. Платья, женщины, цветы. Я невольно залюбовалась.
— Вот, — сказала Милена. — Для вас я вижу вот это.
Она показала на страницу. На рисунке была женщина в простом, строгом платье цвета топлёного молока, без пышной юбки и лишнего кружева, с высоким воротом и длинными прямыми рукавами. Платье струилось, как вода. Рядом, на полях, мелким почерком было написано: «Корректор. Любит точность. Красный карандаш в кармане».
— Откуда вы знаете про карандаш?
— Катя рассказала.
— Я не… — начала Катя.
— Всё равно, — засмеялась Милена. — Мне хватило пяти минут, чтобы понять, что вы человек простых линий. И что вы не терпите лишнего.
— Это правда.
— Платье будет из итальянского крепа. Без блёсток. С маленькой пуговичной застёжкой на спине. Если хотите, пришью красную нитку изнутри. Для счастья.
— Красную нитку?
— Это старая традиция. Её нужно спрятать так, чтобы никто не заметил.
Я посмотрела на неё и вдруг подумала, что, наверное, Лавров не зря выбрал именно эту женщину: в ней жила та же быстрая, ироничная, живая жилка, которая когда-то была в Маргарите Викторовне.
Катя в это время нашла на вешалке платье, примерила прямо поверх сарафана и вышла в нём, смущённая, красная, довольная.
— Как я выгляжу?
— Как человек, который не наденет это на свадьбу, потому что лучше шить на заказ, — сказала Милена.
— Что?
— Говорю, не наденет. Тем более в положении.
— Я не собираюсь замуж. Я уже замужем.
— Тогда это для подруги.
— Тогда я надену, — сказала Катя. Все засмеялись.
Милена вдруг сказала, не оборачиваясь, как бы между делом:
— Кстати. Невесту одевают. Платье надевают. Запомните. Если кто-нибудь из вас в моём салоне скажет «я одела платье», я выселю на улицу. С вещами.
— Я постараюсь, — сказала Катя.
— Это мой пунктик. — Милена улыбнулась. — Мама была учительницей русского языка. Она вбивала мне это в голову с детства. «Одеть» кого-то, «надеть» что-то. Так я и живу.
Я посмотрела на неё внимательнее.
— Ваша мама была учительницей?
— Да. В школе номер двадцать три. Лидия Сергеевна Воронцова. Её весь город знал.
— Лидия Сергеевна. — Я осторожно кивнула. — А отец?
Милена на мгновение замолчала. Потом легко пожала плечами.
— Не знаю. Он ушёл до моего рождения. Мама никогда о нём не рассказывала. Сказала один раз: «Он был хорошим человеком и плохим мужем. Не ищи». Я не искала.
— Простите.
— Ничего. Мне было ничего. Я привыкла.
В этот момент в дверь салона позвонили. Вошёл мужчина лет сорока в бежевом льняном костюме, высокий, поджарый, с шапкой светлых волос и нервными, слишком живыми руками. Он держал в одной руке букет роз, в другой папку.
— Привет, Мил, — сказал он. — Можно?
Милена изменилась мгновенно. Улыбка исчезла, лицо стало холодным.
Pulsuz fraqment bitdi.