Kitabı oxu: «Развод в 46, или Права на себя»

Şrift:

Развод в 46

Права на себя

Роман

Глава 1. Котлеты

В среду, без двадцати семь вечера, Вере Павловне Ковалёвой позвонила жительница сорок второй квартиры дома номер шесть по улице Свердлова и сообщила, что у неё в ванной с потолка идёт «коричневый дождь», что управляющая компания сидит на шее у честных людей и что она, Римма Аркадьевна, будет писать в прокуратуру, губернатору и лично Путину.

— Римма Аркадьевна, я бухгалтер, — сказала Вера, прижимая телефон плечом и вытаскивая из сумки пакет с фаршем. — Протечками занимается диспетчерская. Номер у вас на квитанции, внизу, мелким шрифтом.

— Мелким шрифтом! Вот! Вы специально всё мелким шрифтом пишете, чтобы люди не видели!

— Шрифт не я выбираю.

— А кто?

Вера посмотрела на фарш. Фарш был говяжий, с жилками, за четыреста девяносто рублей килограмм, и она купила его, потому что Олег любил котлеты, а свиные в последнее время стал называть «жирнотой».

— Римма Аркадьевна, я сейчас сама позвоню в диспетчерскую. Хорошо? К вам придут.

— Когда?

— Сегодня.

Она не знала, придут ли сегодня. Скорее всего, нет. Сантехник Гоша по средам после шести не отвечал на звонки из принципа, который он сам называл «трудовой кодекс». Но Римма Аркадьевна звонила ей уже четвёртый раз за месяц, и Вера давно поняла: этой женщине нужен не сантехник, ей нужен человек на том конце, который не бросит трубку.

Вера не бросила. Выслушала про сына, который не звонит, про давление сто семьдесят, про соседа сверху, «наркомана, по глазам видно». Потом позвонила в диспетчерскую, потом Гоше, потом ещё раз Гоше. На третий раз Гоша ответил и сказал, что придёт утром, а пока пусть бабка подставит таз.

Вера положила телефон на холодильник экраном вниз и начала месить фарш.

Кухня у них была девять метров, с окном во двор, где стояли гаражи и росла кривая берёза, которую в две тысячи восьмом году, когда они въехали, Олег обещал спилить, потому что она закрывает свет. Берёза за семнадцать лет стала толще, свет закрывала по-прежнему, а Вера привыкла к ней, как привыкают к родинке на собственной руке.

Лук, хлеб, размоченный в молоке, одно яйцо, соль, перец. Мама всегда добавляла ещё тёртую картошку, «чтобы сочнее», но Олег картошку в котлетах не признавал. Вера лепила их одинаковыми, ровными, с ямочкой посередине — эта ямочка нужна, чтобы котлета не вздувалась. Её никто этому не учил. Сама додумалась лет двадцать назад и с тех пор делала так, не думая.

Даша сидела у себя в комнате. Из-за двери не доносилось ни звука: значит, в наушниках. Одиннадцатый класс, через полгода ЕГЭ, профильная математика, обществознание, английский. Репетитор по математике — две тысячи двести за занятие, два раза в неделю. Вера держала эти цифры в голове так же, как держала цифры на работе: сами собой, без усилия, в правильных колонках.

Олег пришёл в половине восьмого. Она услышала, как он долго возится в прихожей, как шуршит курткой, как ставит что-то на тумбочку. Обычно он с порога кричал: «Есть что пожрать?» — и она отвечала: «Руки помой». Это была их перекличка, как у часовых. Сегодня он ничего не крикнул.

Он вошёл на кухню уже переодетый, в домашней футболке, хотя переодевался обычно после ужина. Сел за стол. Положил руки перед собой, как на совещании.

— Котлеты? — спросил он.

— Котлеты. Говяжьи.

— Хорошо.

Она поставила перед ним тарелку, гречку, огурцы из банки, которые закатывала в августе у его матери на даче. Себе положила поменьше. Олег взял вилку, отломил кусок котлеты, подержал на вилке и положил обратно.

— Вер. Сядь.

— Я сижу.

— Нормально сядь.

Она посмотрела на него. Олегу было сорок восемь лет, и выглядел он, если честно, лучше, чем в сорок. С весны он стал ходить в зал, сбросил живот, купил кроссовки за одиннадцать тысяч и какие-то банки с порошком, который разводил в шейкере и пил по утрам, морщась. Вера тогда даже порадовалась: врач в поликлинике говорил ему про холестерин, а он только отмахивался.

— Я ухожу, — сказал Олег.

Она не сразу поняла. Подумала: куда, на ночь глядя? В гараж? К Вадику? Футбол сегодня, что ли?

— В смысле — уходишь?

— В прямом. От тебя. Я ухожу. Я не могу так больше.

Вера положила вилку. Потом зачем-то взяла её снова.

— Как — так?

— Вот так. — Он обвёл рукой кухню, берёзу за окном, банку с огурцами. — Всё одно и то же. Работа, дом, дача, котлеты. Мне сорок восемь, Вер. Я жить хочу. Пока ещё могу.

— А сейчас ты что делаешь?

— Существую.

Слово было не его. Олег так не разговаривал. Он говорил «нормально», «пойдёт», «да ну на фиг». «Существую» он где-то взял. У кого-то.

— Кто она? — спросила Вера.

Олег дёрнул щекой. Она знала это движение двадцать шесть лет: так он реагировал, когда гаишник находил у него просроченную аптечку.

— При чём тут…

— Олег. Кто она?

Он помолчал. Потом сказал, глядя в тарелку:

— Кристина. Ты её не знаешь. Она в клубе работает. Администратором.

В клубе. В фитнес-клубе «Атлант» на Московском проспекте, абонемент за двадцать восемь тысяч в год, который Вера сама ему оплатила на день рождения, потому что «тебе же для здоровья надо».

— Сколько ей?

— Какая разница?

— Сколько?

— Тридцать три.

Вера кивнула. Почему-то именно это показалось ей самым важным, и она запомнила цифру так, как запоминала остатки на счетах: тридцать три. Когда Вере было тридцать три, Даше было четыре, и у Даши был ложный круп, и они с Олегом по очереди сидели ночью в ванной, включив горячую воду, чтобы девочке было чем дышать.

— И давно?

— С июня.

С июня. В июле они ездили в Анапу. Олег всё время писал в телефоне, а она думала — по работе. Дилерский центр, запчасти для грузовиков, вечные звонки, накладные. Она ещё говорила ему: отдохни, выключи ты его.

— Ты меня послушай, — сказал Олег и наконец посмотрел ей в глаза. — Я не хочу скандала. Я всё по-человечески хочу. Ты хорошая, Вер, правда. Ты нормальная баба. Просто… ну, мы как соседи. Ты сама это знаешь.

Она не знала. Она думала, что они как семья.

Вера встала, взяла его тарелку с почти целой котлетой и свою, нетронутую, отнесла к раковине, включила воду и начала мыть. Сначала тарелки. Потом вилки. Потом сковородку, хотя в сковородке оставались ещё четыре котлеты, и их нужно было переложить в контейнер. Она вывалила их в мусорное ведро. Котлеты упали глухо, одна на другую.

— Ты чего? — сказал Олег за спиной.

Она тёрла сковородку губкой. Жёсткой стороной.

— Вер, ну не начинай.

Она ещё ничего не начала. Она хотела сказать ему это, но горло не слушалось, и она тёрла сковородку, на которой и так ничего не пригорело.

— Я завтра вещи заберу. Часть. Потом остальное. Насчёт квартиры потом поговорим, я не зверь. Даше я сам скажу.

— Не смей, — сказала Вера, не оборачиваясь.

— Что?

— Даше не смей говорить. Сегодня. У неё пробник в субботу.

Олег постоял. Она слышала, как он дышит, — тяжело, носом, как после лестницы. Потом он вышел. В прихожей опять зашуршала куртка. Значит, вещи у него уже были собраны: сумка стояла у двери, она видела её краем глаза, когда он пришёл, и решила, что это спортивная. Хлопнула дверь. Не сильно. Олег никогда не хлопал дверьми, он считал это бабской истерикой.

Вера выключила воду.

На кухне было очень тихо. Гудел холодильник. За стеной у соседей, Мироновых, бубнил телевизор — какое-то ток-шоу, где все кричат одновременно. Под окном кто-то пытался завести машину, и мотор кашлял, кашлял и не заводился.

Она села на табуретку и посмотрела на свои руки. Руки были красные от горячей воды, с облезшим лаком на двух ногтях. Обручальное кольцо сидело плотно, не снималось уже лет пять: пальцы стали толще. Вера попробовала его повернуть. Кольцо не повернулось.

Из комнаты вышла Даша — в огромной футболке, с наушником в одном ухе.

— Мам, а папа куда? Я слышала, дверь.

— В гараж, — сказала Вера. — У Вадика аккумулятор сел.

— Опять? — Даша открыла холодильник. — А котлеты где? Пахнет котлетами.

— Не получились. Пригорели.

— У тебя? — Дочь посмотрела на неё с подозрением. — У тебя котлеты никогда не пригорают.

— Сегодня пригорели.

Даша пожала плечами, взяла йогурт и ушла обратно. Дверь закрылась.

Вера просидела на табуретке до одиннадцати. Потом встала, достала из мусорного ведра пакет, завязала его и вынесла на площадку, к мусоропроводу. Мусоропровод в их доме заварили ещё в позапрошлом году по требованию пожарных, и все жильцы до сих пор по привычке ставили пакеты рядом с заваренным люком, а уборщица Зульфия утром ругалась на трёх языках.

Вера поставила пакет рядом с другими, постояла немного на холодной площадке в тапочках и вдруг подумала совершенно ясно, как будто кто-то сказал это ей в ухо:

«А ведь я сейчас Римме Аркадьевне позавидовала. У неё хотя бы с потолка течёт. Хоть какое-то событие».

И засмеялась. Тихо, в ладонь, чтобы не услышали Мироновы. Смеялась до тех пор, пока смех не превратился во что-то другое, и тогда она ушла в квартиру, закрыла дверь ванной на защёлку и включила воду, как тогда, когда у Даши был круп.

Глава 2. Анкета

Ночью она не спала. Лежала на своей половине кровати и смотрела в потолок, по которому раз в несколько минут проезжала полоса света от фар: кто-то парковался во дворе, кто-то уезжал. Олегова подушка пахла его шампунем, мятным, «для мужчин, против перхоти». Вера сначала отвернулась от неё, потом встала и унесла подушку в шкаф.

В три часа ночи она поняла, что не уснёт, и пошла на кухню. Выпила воды. Открыла холодильник, закрыла. Хотелось чем-то занять руки, и она полезла на антресоль в коридоре, где лежали коробки, которые они не открывали со времён переезда. Ей вдруг понадобилось найти одну вещь. Она даже не сразу сказала себе какую.

Антресоль была забита: ёлочные игрушки, Кириллов конструктор, зимние сапоги, которые жалко выбросить, старый пылесос «Ракета», который Олег всё собирался починить. Вера встала на табуретку, потом на цыпочки, чихнула от пыли, достала из самой глубины коробку из-под обуви, перемотанную скотчем, и сразу поняла: она.

В коробке лежали фотографии, напечатанные в «Кодаке» на Свободы, с оранжевыми датами в углу. Открытки. Значок «Отличник ГТО», который непонятно откуда взялся. И общая тетрадь в клеёнчатой обложке, на которой фломастером было написано: «АНКЕТА. Заполняй честно!!! Не читай чужие ответы!!!»

Тетрадь завела Танька Мухина в девятом классе, и потом она ходила по рукам годами, до самого техникума. Вера была её хозяйкой с какого-то момента, а может, Танька просто забыла её забрать. Страницы были разлинованы от руки, на каждой вопрос: «Твоё имя?», «Твой знак зодиака?», «Любимая группа?», «Твой идеал парня?», «Кем ты станешь через десять лет?», «Твоя самая заветная мечта?» Ниже — столбик ответов разными почерками и разными ручками: синей, фиолетовой, гелевой с блёстками.

Вера села на табуретку прямо в коридоре и стала читать.

«Твоё имя?» — «Лебедева Вера». Почерк круглый, с хвостиками у «д». Это девяносто седьмой год, ей семнадцать.

«Любимая группа?» — «Руки Вверх, Иванушки, Мумий Тролль (только никому)». Мумий Тролль тогда считался странным, его слушали мальчики из технаря с длинными чёлками, и признаться, что он тебе нравится, было всё равно что признаться, что ты читаешь стихи.

«Твой идеал парня?» — «Высокий, с машиной, не пьёт, чтобы смешил». Вера фыркнула. Как ни странно, Олег подходил по всем пунктам, кроме, может быть, последнего. Смешить он перестал году к две тысячи пятому.

«Кем ты станешь через десять лет?» — тут она остановилась. Было написано: «Архитектором». И зачёркнуто. И сверху: «Бухгалтером, мама сказала, бухгалтер всегда нужен».

Она совсем забыла про архитектора. Правда, забыла. А ведь была история: в восьмом классе их водили в Ярославский художественный музей, и там в одном зале висели старые чертежи губернаторского дома, с тонкими линиями, с подписями тушью, с какими-то колоннами, и Вера простояла перед ними, пока учительница не дёрнула её за рукав. Дома она потом месяц рисовала на миллиметровке дома с колоннами и показывала маме. Мама сказала: «Красиво. А кормить тебя кто будет, колонны?»

Мама работала кладовщицей на шинном заводе и знала, что почём.

Вера перевернула страницу. «Твоя самая заветная мечта?»

Ответ был не девяносто седьмого года. Чернила другие — чёрная капиллярка, которую ей подарила на день рождения подружка из группы. Почерк уже взрослее, без хвостиков. Значит, это девяносто девятый, ей девятнадцать, второй курс финансово-экономического техникума. Вера прочитала и почувствовала, как у неё краснеют уши — одна, в три часа ночи, в коридоре.

«Проехать всё Золотое кольцо на своей машине. За рулём сама. Чтобы никто не говорил, куда поворачивать».

И ниже, мелко, видимо, приписала позже: «И чтобы музыку свою».

Она закрыла тетрадь и некоторое время сидела, держа её на коленях.

* * *

Лето девяносто девятого года было жарким. Это Вера помнила точно, потому что в общаге у подружки Ленки не открывалось окно, и они спали на полу, на расстеленных одеялах, где было хоть немного прохладнее. По субботам ходили на дискотеку в ДК моторного завода: вход тридцать рублей, девчонкам до десяти вечера пятнадцать. Вера копила с повышенной стипендии и подработки — по выходным она мыла полы в продуктовом на Тутаевском шоссе, где хозяин-армянин дядя Ашот всегда давал ей с собой два банана, «для мозга».

В зале ДК пахло потом, «Шипром», дешёвым портвейном, который проносили в карманах, и чем-то сладким — так пахли духи «Красная Москва», которые никто уже не покупал, но которые почему-то были у всех мам. Под потолком крутился зеркальный шар, половина зеркалец на котором давно отвалилась. Диджей Стасик, длинный и прыщавый, ставил одно и то же, и когда начиналось медленное, девочки отходили к стенке и делали вид, что им всё равно.

Олег подошёл к ней на медленном. Он был старше на два года, уже отслужил, работал в автосервисе у дяди, и у него была белая «девятка» с тонированными стёклами. Про «девятку» знали все, она стояла у входа в ДК, как у входа в посольство.

— Потанцуем? — спросил он. Не «пойдём», не «можно тебя», а «потанцуем», с вопросом, и это ей понравилось.

Они танцевали. Он был выше её на голову, и Вера смотрела ему в ключицу. От него пахло бензином и жвачкой «Бумер». Он молчал весь танец, а когда музыка кончилась, сказал:

— Я тебя отвезу. Ты где живёшь?

— На Пятёрке.

— Далеко. Отвезу.

Она не поехала в тот вечер — Ленка не отпустила, сказала: маньяк, мало ли. Но поехала через неделю. Они ехали по набережной, окна были открыты, у Олега играла кассета, и Вера высунула руку в окно и ловила ладонью воздух, как волну. Ей казалось, что она никогда в жизни не была так счастлива.

— Дай порулить, — сказала она на обратном пути, на пустой дороге за мостом.

Олег засмеялся.

— Ты? Порулить?

— Ну а что? Я смогу.

— Девчонкам руль нельзя, — сказал он весело. — Ты мне коробку убьёшь. И вообще, баба за рулём — это обезьяна с гранатой. Сиди, красивая.

Она и сидела. Тогда это было даже приятно: тебя везут, о тебе заботятся, тебе говорят «красивая». Через год они поженились. Свадьбу играли в столовой того же автосервиса, столы сдвинули буквой «П», дядя Олега напился и пел «Ой, мороз, мороз» в августе. Ещё через два года родился Кирилл.

«Девятку» Олег продал в две тысячи третьем, взял «Логан», потом «Фокус», потом «Тигуан» в кредит. Вера ни разу не сидела ни за одним из этих рулей. Сначала было некогда — маленький ребёнок. Потом незачем — «я же тебя вожу». Потом стыдно: в тридцать пять учиться, как дура, со студентами. А потом она просто перестала об этом думать, так же, как перестала думать про архитектора.

Олег возил. Олег решал, куда поворачивать. Олег включал в машине радио «Шансон» и не любил, когда она переключала.

* * *

Вера посмотрела на часы в телефоне. Было без десяти пять. Через два часа вставать, будить Дашу, делать бутерброды, ехать на маршрутке в контору, где Эдуард Рудольфович опять попросит пересчитать задолженность по дому на Свердлова, потому что жильцы оспаривают пени.

Ей было сорок шесть лет. Её муж ушёл к администратору фитнес-клуба. У неё не было водительских прав, своих денег на отдельном счёте и, как вдруг выяснилось, никакого представления о том, чего она хочет.

Кроме, пожалуй, одного. В тетради, синей ручкой, круглым почерком девочки, которая рисовала колонны.

Вера положила тетрадь не обратно в коробку, а в свою сумку, во внутренний карман на молнии, где лежали паспорт и полис. Потом пошла в ванную, умылась холодной водой и долго смотрела на себя в зеркало. Отёкшие веки. Седина у корней — пора краситься, а она всё откладывала, потому что мастер Алла подняла цену до трёх тысяч. Морщинка между бровями, которую Даша называла «мама считает».

— Ну что, Лебедева, — сказала она отражению девичьей фамилией, которую не произносила вслух лет двадцать пять. — Приехали.

Pulsuz fraqment bitdi.

7,22 ₼
Yaş həddi:
18+
Litresdə buraxılış tarixi:
09 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
70 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: