Kitabı oxu: «Точка с запятой или Тихая вода»

Глава 1. Королева детектива едет в Тихоречье

В феврале Тихоречье превращается в открытку, которую забыли отправить. Снег лежит на крышах пухлыми шапками, мята на подоконниках «Мятного листа» стоит в чехлах из Любиных старых шарфов, а над рекой по утрам поднимается пар, как над чашкой с чаем.

Мне нравился этот город. Я не ожидала, что скажу такое, потому что в двадцать лет убегала отсюда с чемоданом и твёрдым намерением никогда не возвращаться. Но человек, как правило, не знает, где ему хорошо, пока не потеряет работу, мужа и съёмную квартиру одновременно.

К февралю моя жизнь, если смотреть на неё глазами корректора, была вычитана почти без ошибок. Над входом в «Мятный лист» висела вывеска «Выпечка, чай и грамотные вывески», и клиентов у меня набралось с избытком. Две пекарни, парикмахерская, музыкальная школа, аптека, три магазина, ветеринарная клиника и районная газета «Тихоречский вестник», в которой я обнаружила заголовок «Мэр открыл новый детский сад, выпустив шары в небо и в ножницы». Редактор газеты умолял никому не рассказывать.

По четвергам Тамара Ильинична вела в кондитерской «Школу грамотного чаепития», а я проверяла домашние работы красным карандашом. Парикмахер Витя уже писал «шарлотка» без ошибок и гордился этим так, как другие гордятся медалью.

А ещё по четвергам, после школы, в «Мятный лист» заходил капитан Громов.

— Любовь Сергеевна, мне, как обычно.

— Андрей Николаевич, вам как обычно, а Нине Сергеевне как необычно.

Это была Любина шутка. Она повторяла её каждую неделю и каждую неделю удивлялась, что я краснею.

Мы с Андреем Громовым за четыре месяца прошли сложный путь. Мы перешли на «ты», сходили на «Ревизора» (я нашла три опечатки в афише, он нашёл в антракте буфетчицу с двумя неправильно сданными сдачами), потом на «Дядю Ваню», после которого он сказал, что слишком хорошо понимает героя, потом на каток, откуда я вернулась с синяком на колене и ощущением, что жизнь прекрасна. Один раз он поцеловал меня в щёку у театра. Я неделю ходила по городу с видом человека, которому вручили Нобелевскую премию по орфографии.

Но дальше дело не шло. Андрей был вдовцом, восемь лет жил один, и мне казалось, что он делает каждый шаг вперёд, а потом нерешительно возвращается назад, как человек, проверяющий, не оставил ли дома утюг.

Я не торопила. Корректор знает: хороший текст требует времени.

В ту среду я проверяла объявление для районного дома культуры и пыталась объяснить заведующей, что «Приглашаем всех желающих на концерт, который нельзя пропускать, поэтому приходите без опозданий и пропусков» звучит как угроза. Люба влетела в зал с такой скоростью, что колокольчик над дверью издал крик ужаса.

— Нина! Нина, ты не поверишь!

— Говори.

— К нам едет Регина Вальская!

Я посмотрела на неё поверх очков.

— Это кто?

Люба замерла. Рот у неё открылся. Закрылся. Снова открылся.

— Ты шутишь.

— Нет.

— Нина, — сказала Люба медленно, как говорят с ребёнком, который заявил, что не знает, как выглядит Луна. — Регина Вальская. Автор «Чёрной воды», «Тихого дома», «Шести свидетелей». Сорок романов. Миллионные тиражи. Королева русского детектива.

— Любочка, я пятнадцать лет вычитывала детективы. Тираж «Чёрной воды», кстати, три миллиона семьсот тысяч, а «Тихий дом» экранизировали в двух странах. Просто я никогда не видела автора. Корректоры с авторами встречаются раз в жизни, на похоронах.

— Нина!

— Прости. Продолжай.

— Регина Вальская родилась в Тихоречье! — выдохнула Люба. — Она отсюда! Уехала в девяносто пятом, и с тех пор ни разу не приезжала. А теперь городская администрация устраивает фестиваль «Тихоречские чтения», и она почётная гостья. Приедет в пятницу, будет читать новый роман! И, Нин, она хочет, чтобы кофе-паузу на открытии делали у меня!

— Поздравляю.

— Нина, ты не понимаешь. Это мой шанс.

— На что?

— На всё! — Люба схватилась за голову. — Мне нужно сто двадцать эклеров, шестьдесят корзиночек, мятное печенье, медовик и этот… как его… профитроли! Ты умеешь печь профитроли?

— Я умею находить в них запятые.

— Значит, не умеешь.

Эклер, дремавший на буфете, приоткрыл один янтарный глаз при слове «эклеры» и тут же закрыл его, смирившись с тем, что речь идёт не о нём.

Вечером у дверей кондитерской меня окликнул почтальон.

— Нина Сергеевна, вам заказное. Срочное.

Конверт был плотный, кремовый, с водяными знаками. На обороте стояло: «Р. Вальская, г. Москва». Я открыла его прямо на улице, под фонарём, на ветру.

Письмо было короткое и написано твёрдым чёрным почерком, какого я не видела уже много лет. Поля ровные, буквы стоят, как солдаты на параде.

«Уважаемая Нина Сергеевна!

Мне рассказали о вас. О женщине, которая поймала убийцу по лишней букве. Я не верю в совпадения, но верю в профессиональную репутацию. Мне нужен корректор на новый роман «Тихая вода»: восемьдесят листов, три недели до сдачи в типографию, из них неделя на фестиваль. Читать нужно быстро, не снисходя к автору. Плата втрое против обычной. Приеду в пятницу, встретимся в вашей кондитерской. Вы, надеюсь, не кусаетесь.

Р.В.»

Я перечитала письмо трижды. Потом посмотрела на небо, где падали редкие снежинки, на Любу, которая за окном кондитерской разговаривала с тестом, и на рыжего кота в окне, провожавшего меня равнодушным взглядом.

— Втрое, — сказала я вслух. — Не кусаюсь.

Меня тронула не плата. Меня тронуло слово «снисходя». Все авторы, с которыми я работала, умоляли меня о снисхождении. Эта женщина просила обратного.

Это был плохой знак. Как потом выяснилось, самый плохой за всю зиму.

Глава 2. Автор, которая не терпит запятых

Регина Вальская появилась в «Мятном листе» в пятницу ровно в три часа дня, и колокольчик над дверью звякнул так, словно испугался.

Я представляла её иначе. Пятидесятиоднолетняя писательница с миллионными тиражами в моём воображении была полной дамой в шали с вязаными розами. Передо мной стояла высокая худощавая женщина в тёмно-синем пальто, с короткой серебристой стрижкой, острыми скулами и глазами цвета старого льда. Она вошла, огляделась, стряхнула с воротника снег, и зал сразу стал как будто меньше.

— Кто из вас Нина Платонова?

— Я, — сказала я.

Регина Вальская прошла через зал, выбрала угловой столик, тот самый, где когда-то сидел Бельский, и села, не сняв пальто.

— Принесите мне кофе. Чёрный, без сахара. И, пожалуйста, не ваш фирменный ромашковый, я его не переношу.

— Это кондитерская, — сказала Люба слабым голосом. — У нас всё ромашковое. Кроме мятного.

— Тогда мятный. Без мёда.

Люба исчезла в подсобке с такой скоростью, словно её катапультировали.

Регина достала из сумки синюю тетрадь в твёрдой обложке, положила рядом ручку-перо, пододвинула стул ногой и посмотрела на меня.

— Присаживайтесь. Я не люблю, когда стоят надо мной.

Я села. Эклер, как ни странно, спрыгнул с буфета и неторопливо прошествовал через весь зал. Он остановился рядом с её стулом, оценил обстановку и запрыгнул на колени. Регина вздрогнула, но не отстранилась.

— Это кот?

— Эклер. Он числится в штате.

— Наглый, — сказала Регина, почёсывая ему за ухом. — Мне нравится.

Люба принесла чай. Регина сделала глоток, поморщилась, сделала второй.

— Съедобно, — признала она. — Нина Сергеевна, расскажите мне о себе. Только честно. Я терпеть не могу, когда мне льстят.

— Мне сорок один год, — сказала я. — Я пятнадцать лет была корректором в московском издательстве. Меня сократили, потому что вместо меня поставили нейросеть. Я вернулась домой, поселилась над кондитерской, ем много пирогов и вычитываю местные вывески. В прошлом году помогла капитану полиции поймать человека, который писал «в течении».

— Я читала в газете. — Она усмехнулась. — Блестящий приём. Он, кажется, ещё и убил?

— Да.

— Дурацкая привычка у людей: убивать и при этом писать неправильно. — Регина отпила чаю. — Моя профессия состоит в том, чтобы придумывать преступления. Ваша состоит в том, чтобы ловить мои ошибки. Мы с вами, Нина Сергеевна, по разные стороны одного стола. И мне нужно, чтобы вы читали мой текст так, как читаете письма убийц.

— То есть придирчиво?

— То есть без пощады. Я не хочу, чтобы в «Тихой воде» остался хоть один неточный знак. Роман для меня особенный.

— Почему?

Регина молчала долго. На подоконнике капала вода с оттаявшего карниза.

— Потому что он о Тихоречье, — сказала она наконец. — О нашей реке. О лодке. И об одном августовском вечере тридцать два года назад.

Люба замерла за стойкой. Тамара Ильинична, которая как раз вошла в зал в своей фиолетовой шапке с помпоном, остановилась в дверях.

— Вы здесь родились? — спросила я.

— Здесь. Меня тогда звали Римма Гаврилова. Мы с одноклассниками давно закончили школу и в августе съехались перед отъездом в разные институты. В одну из последних ночей мы поехали кататься на лодке по Тихой. Четверо. Нет, пятеро. Было ещё нас пятеро.

Она проговорила эти слова очень ровно, и от этой ровности у меня похолодели руки.

— Что случилось?

— Один из нас не вернулся, — сказала Регина. — Утонул. Миша Кравцов. Ему было девятнадцать. Все говорили, что несчастный случай. Выпил, упал за борт, плыл в темноте, не выплыл. Мы, остальные, молчали и кивали. Тридцать два года.

— И теперь вы написали об этом книгу.

— Теперь я написала книгу, — сказала она. — Имена изменены, события в основном вымышлены. Но одни читатели поймут, о чём речь, а другие поймут слишком хорошо.

— Вы хотите, чтобы поняли?

— Я хочу, чтобы признались.

Регина захлопнула тетрадь. Эклер на её коленях лениво шевельнул ухом.

— Вы, Нина Сергеевна, будете читать «Тихую воду» как корректор, а не как следователь. Но я хочу, чтобы вы поняли одну вещь: в этой книге нет случайных слов. Я пишу точно. Каждая запятая стоит там, где должна стоять. И каждая точка с запятой.

— Вы любите точку с запятой?

— Я обожаю её. Это единственный знак, который умеет не договаривать и при этом не врать. — Она впервые улыбнулась. — Кроме того, я всегда пишу букву «ё». Всегда. Даже когда все остальные ленятся. Это моя принципиальная позиция. Если встретите «е» там, где должно быть «ё», знайте: это не я.

— Запомню, — сказала я.

— Ещё я люблю слово «впрочем». Начинаю им предложения. Не вычёркивайте.

— Не вычёркну.

— Числа пишу словами. Сокращений в повествовании не терплю. «Т.е.» и «т.к.» вызывают у меня рвотные позывы. Пишу «то есть» и «так как». Целиком.

— Принято.

— Хорошо, — сказала Регина. — Тогда мы поладим.

Она достала из сумки толстую папку, перевязанную красной лентой.

— Здесь двадцать девять глав. Тридцатую я допишу к субботе. Финал, — она слегка постучала пальцем по тетради, — я пока не отдаю никому. Даже вам. Даже издателю. Я сама ещё не знаю, как он ляжет на бумагу.

— Не знаете?

— Знаю, — усмехнулась Регина. — Но пока придумываю, как сказать.

Она допила чай и встала. Эклер сполз с её колен, оглядел зал и с видом оскорблённого достоинства вернулся на буфет.

— Приходите в семь на открытие, — сказала она. — Я буду читать первую главу. Хочу видеть лица.

— Чьи?

— Тех, кто придёт.

Она вышла, оставив в воздухе запах холодных духов и снега. Колокольчик звякнул ей вслед.

Люба медленно выдохнула.

— Нина, — прошептала она, — по-моему, эта женщина что-то задумала.

— По-моему, тоже, — сказала я и взяла папку.

Папка оказалась тяжёлой. На титульном листе значилось: «Регина Вальская. Тихая вода. Роман». А под названием, мелким шрифтом, от руки: «Посвящается М.К.».