Kitabı oxu: «Ведьма из Сызрани. Бабай заберет»

Глава 1. Петух и телефон

В сентябре две тысячи тридцатого года Василиса впервые за два с половиной года вернулась к нормальному приёму.

Не к тому, когда клиентов принимал Модест, а Еремей Касьянович переводил «по смыслу», пока она спала после бессонной ночи с двойней. К настоящему. Когда она сама сидит на кухне за столом под клеёнкой с подсолнухами, с Гроссбухом, с чаем, и слушает. И смотрит нитки. И решает.

Дети пошли в детский сад. «Солнышко», на Кирова, младшая группа. Это была идея Егора, и Василиса сопротивлялась до последнего, а потом сдалась. Первого сентября Гаша, не желая отпускать маму, подняла в воздух воспитательницу Светлану Игоревну — плавно, на метр, вместе с плюшевым зайцем, — и подержала её под потолком, пока Василиса не пообещала вернуться ровно в пять. Алёша в тот же день молча зажёг пальцем все лампочки в группе во время отключения электричества. Нянечка баба Тося покормила котлетой Модеста, который весь день сидел на заборе и смотрел в окно.

Через неделю Светлана Игоревна перестала вздрагивать. Через две — спросила Василису, нельзя ли Гаше приходить на тихий час в старшую группу, потому что когда Гаша рядом, все засыпают. «Она их качает. В воздухе. Как в люльке. Я не спрашиваю, как. Я просто прошу».

Василиса пообещала подумать.

А сама в это время впервые за долгое время осталась одна. С девяти до пяти. На кухне. С Гроссбухом.

И поняла, что соскучилась.

Первым клиентом в тот понедельник был Кузьмичёв.

Пенсионер. Семьдесят два года. С Нижне-Кирпичной. В кепке, в пиджаке поверх тельняшки, с орденской планкой — Василиса присмотрелась: «За трудовую доблесть». Он сел на табуретку. Положил кепку на колени. Сказал:

— Петух.

— Петух? — переспросила Василиса.

— У соседа, — сказал Кузьмичёв. — У Гараева. Петух. Орёт. В четыре утра. Каждый день. Я тридцать лет на НПЗ в ночную смену отработал — я только к пенсии научился спать до семи. А он — орёт. В четыре.

— Вы с соседом говорили?

— Говорил. — Кузьмичёв поджал губы. — Гараев говорит — петух есть петух. Птица. Природа. Не могу же я ему рот заткнуть. — Пауза. — Я ему говорю — заткни. Он говорит — не могу. Я говорю — тогда я заткну. Он говорит — только тронь. — Кузьмичёв вздохнул. — Мы сорок лет дружили. А теперь не здороваемся. Из-за петуха.

— И вы хотите, чтобы я…

— Чтоб молчал до семи, — сказал Кузьмичёв. — Не насовсем. Не порчу. Гараев мне друг, и петух у него хороший, рыжий, красивый. — Пауза. — Просто — до семи. Можно?

Василиса посмотрела на нитки.

Нитка от Кузьмичёва к Гараеву — толстая, старая, сорок лет, — была перекручена. Злостью. Недосыпом. Обидой. И — Василиса присмотрелась — ещё чем-то. Тонким, тёплым, грустным. Тоской. Кузьмичёв скучал по другу.

А от Гараева к Кузьмичёву — то же самое.

А петух — Василиса повернула ручку и посмотрела дальше, через два двора, — петух был вообще ни при чём. Петух орал в четыре, потому что в четыре по соседней улице проезжала мусоровозка. Громкая, с лязгом. Будила петуха. Петух возмущался. На весь квартал.

— Модест, — сказала Василиса.

Модест лежал на печке. Он не участвовал в приёмах с тех пор, как Василиса вернулась, — говорил, что двести двадцать лет заслуживают пенсии, — но всё слышал.

— Мм?

— Ты с петухами разговариваешь?

Модест открыл один глаз.

— С петухами, — сказал он с отвращением, — разговаривают только петухи. — Пауза. — Но могу. Если надо. Они тупые. Но понимают.

— Надо, — сказала Василиса.

Через два дня Кузьмичёв пришёл снова. С банкой мёда.

— Молчит, — сказал он. — Третий день. До семи. Как отрезало. — Он помолчал. — Что вы сделали?

— Поговорили с петухом, — честно сказала Василиса. — Наш кот объяснил ему, что мусоровозка — это не враг, а просто громкая машина. И что если очень хочется поорать — можно в семь, вместе со всеми.

Кузьмичёв смотрел на неё. Потом на Модеста на печке. Модест смотрел на Кузьмичёва с выражением абсолютного превосходства.

— А ещё, — сказала Василиса, — я в мусорную компанию позвонила. Попросила маршрут поменять. Объяснила, что на Нижне-Кирпичной живут люди, которые тридцать лет работали в ночную. Они поменяли. Теперь мусоровоз там в девять.

Кузьмичёв долго молчал.

— Это не колдовство, — сказал он наконец.

— Наполовину, — согласилась Василиса.

— Вторую половину я и сам мог, — сказал Кузьмичёв. Задумчиво. — Позвонить.

— Могли, — сказала Василиса. — А Гараеву позвонить можете?

Кузьмичёв замер.

— Зачем?

— Сказать, что петух молчит. — Пауза. — И что вы скучали.

Кузьмичёв смотрел на неё. Долго. Потом встал. Надел кепку. Поставил на стол мёд.

— Вы, Василиса Андреевна, — сказал он, — как ваша бабка. Та тоже — сначала петуха, а потом в душу.

И ушёл.

Вечером Василиса записала в Гроссбух: «Кузьмичёв. Петух соседа. Петух ни при чём. Мусоровоз + сорок лет дружбы. Решено. Мёд, 1 л. Позвонил Гараеву? Узнать».

Через неделю тётя Шура с козами рассказала, что видела Кузьмичёва с Гараевым на лавочке у колонки. С бутылкой кефира. И с петухом. Петух сидел между ними и молчал.

Вторая клиентка в тот понедельник была Марина Тихонова. Тридцать четыре года. Бухгалтер. Худая, нервная, с маникюром, с телефоном в руке. Она его так и не выпустила за весь разговор.

— Мне нужен приворот, — сказала она. — На мужа.

— На мужа, — повторила Василиса.

— На собственного, — сказала Марина. Резко. — Двенадцать лет в браке. Двое детей. Он меня любит. Я знаю. — Пауза. — Но он живёт в телефоне.

Василиса посмотрела на её телефон. Который Марина держала в руке.

— В телефоне, — повторила она.

— Приходит с работы — в телефон. Ужинает — в телефоне. Дети что-то рассказывают — он в телефоне. Я говорю — он «угу». Ложимся — он в телефоне. Я засыпаю — у него экран светит. — Голос у Марины дрогнул. — Мне надо, чтобы он на меня посмотрел. Хоть раз. Не в экран. На меня.

Василиса смотрела на её нитки.

Нитка к мужу — толстая, живая, тёплая. Ничего не перекручено. Любовь — есть. С обеих сторон.

А сверху, поперёк, — как паутина, как леска, — тонкие серые нити. Много. Сотни. От мужа — к чему-то. К экрану. К каналам, лентам, роликам. Они не рвали любовь. Они её — закрывали. Как пыль закрывает окно.

И — Василиса присмотрелась — такие же нити шли от самой Марины. К её собственному телефону. Который она не выпускала из рук.

— Марина, — сказала Василиса. — Сколько вы сегодня провели в телефоне?

Марина моргнула.

— Я? Я — немного. По работе.

— Можно посмотреть? — Василиса протянула руку. — Там есть, в настройках. Экранное время.

Марина долго смотрела на неё. Потом медленно разблокировала телефон. Нашла. Посмотрела.

Побледнела.

— Шесть часов сорок минут, — прочитала она вслух.

— Сегодня понедельник, — сказала Василиса. — Сейчас полдень.

Марина сидела на табуретке. С телефоном. Смотрела на цифры.

— Приворот я вам сделаю, — сказала Василиса. Мягко. — Но не на мужа. На вас обоих. Небольшой. Вечерний. С семи до десяти — телефоны в доме будут терять связь. Оба. Сами. Сеть пропадёт. Вай-фай пропадёт. — Пауза. — Три часа. Каждый вечер. Месяц.

— А потом?

— А потом посмотрим, — сказала Василиса. — Может, привыкнете.

Марина смотрела на неё. Потом — медленно — засмеялась. Нервно. Сквозь слёзы.

— Это не приворот, — сказала она.

— Это отворот, — сказала Василиса. — От телефона. — И добавила: — Плата — когда первый вечер получится. Не раньше.

Марина пришла через три недели. С пирогом. С мужем. Муж — тихий, растерянный, в очках — стоял в дверях и держал её за руку. Обоих телефонов при них не было.

— Мы в настольные игры играем, — сказала Марина. — По вечерам. С детьми. — Она помолчала. — Я забыла, какой он смешной. Он в «Монополию» жульничает.

Муж покраснел.

Василиса записала в Гроссбух.

И тогда пришла третья.

Молодая. Лет двадцати шести. С тёмными кругами под глазами. В куртке, надетой поверх пижамы. С трёхлетним мальчиком на руках — мальчик спал. Тяжело, беспокойно, вздрагивая.

Она не села. Стояла в дверях кухни.

— Мне сказали, вы помогаете, — сказала она. Быстро. — Я Оля. Ольга Бондаренко. У меня Миша. Три года. — Пауза. — Он не спит. Третью неделю. Ни днём, ни ночью. Говорит — под кроватью Бабай.

Василиса медленно закрыла Гроссбух.

— Вы ему говорили про Бабая?

Оля покраснела. До корней волос.

— Говорила, — сказала она. Тихо. — Нам велели. В саду. На собрании. — Она полезла в карман куртки. Достала что-то. Протянула.

Брошюра. Тонкая, глянцевая. С фотографией на обложке: улыбающаяся женщина лет сорока, гладко причёсанная, в строгом синем костюме.

«ПОСЛУШНЫЙ РЕБЁНОК. Методика воспитания без капризов. Е. В. Строгова, к. психол. н. Пилотная программа Министерства образования Самарской области».

— Сказали — работает, — сказала Оля. — И работало. Первую неделю. Он засыпал за пять минут. Я плакала от счастья. Я два года не высыпалась. — Голос сорвался. — А потом он перестал спать совсем. Кричит. Показывает под кровать. Я заглядываю — там ничего. А он кричит.

Модест на печке медленно сел.

Василиса посмотрела на спящего Мишу у Оли на руках. На его нитку. Маленькую, золотую, детскую.

Повернула ручку настройки.

Нитка была обвита серым. Тонким. Холодным. Липким. Как паутина. Как пыль. Оно тянулось от Миши — вниз. В пол. Сквозь пол. Куда-то глубоко. Куда Василиса не видела.

Она такого не видела никогда.

— Оставьте брошюру, — сказала Василиса. — И приходите завтра. Я посмотрю.

Когда Оля ушла, Василиса долго сидела на кухне. С брошюрой.

Модест слез с печки. Запрыгнул на стол. Понюхал брошюру.

— Пахнет, — сказал он.

— Чем?

— Деньгами, — сказал Модест. — И страхом. — Пауза. — Как «Портал изобилия». Помнишь?

Василиса помнила.

Глава 2. Методичка

«Послушный ребёнок» Василиса прочитала за вечер. Сорок восемь страниц. Дважды.

Это было хорошо сделано. Профессионально. Она бы и сама так написала — восемь лет в банке, рекламные буклеты, она знала, как это работает. Боль — надежда — решение — призыв.

«Вы устали. Вы не высыпаетесь годами. Вы на грани».

«Это не ваша вина. Это — отсутствие системы».

«Ребёнку нужны границы. Ребёнку нужен внешний авторитет».

«Мягкость — путь к капризам. Утешение — поощрение истерики».

И на странице двенадцать — жирным:

«ПРАКТИКА "НОЧНОЙ СТРАЖ". При отказе ребёнка от сна, при капризах и непослушании используйте традиционный фольклорный образ ("Бабай", "Бука"). Не бойтесь, что ребёнок испугается: умеренный страх — естественный регулятор поведения. Наши предки использовали этот метод веками. Результат — дисциплина и здоровый сон уже через неделю!»

А на последней странице — реклама.

«Хотите закрепить результат? Онлайн-марафон "7 спокойных ночей" — 14 900 рублей. Индивидуальная консультация Е. В. Строговой — 9 000 рублей / час. Фирменный ночник "Страж" с функцией голосового сопровождения ("Бабай уже рядом!") — 3 990 рублей. Для участников пилотной программы — скидка 15%!»

Василиса закрыла брошюру.

— Ночник, — сказала она. — Который говорит «Бабай уже рядом».

— Сколько стоит? — спросил Модест с печки.

— Четыре тысячи.

— Агафья за такое бы, — сказал кот, — на икоту прокляла. Не меньше чем на неделю.

На следующее утро Василиса пошла в «Солнышко». Не забирать детей — к заведующей.

Нина Аркадьевна, полная, строгая, пятьдесят восемь лет, тридцать из них в дошкольном образовании, приняла её в кабинете. Налила чаю из электрического самовара с табличкой «Подарок от выпуска 1998 года».

— Строгова, — сказала Василиса. И положила брошюру на стол.

Нина Аркадьевна посмотрела на брошюру. Поджала губы.

— Спустили сверху, — сказала она. — В августе. Министерство. Пилотная программа. Во всех садах Сызрани, Октябрьска и Новокуйбышевска. — Пауза. — Я не хотела. Я тридцать лет детей не пугала. Мне сказали — обязательно. Мне сказали — у неё грант. Мне сказали — у неё связи.

— Какие связи?

Нина Аркадьевна помолчала.

— Её муж, — сказала она наконец, — бывший муж, точнее, — в министерстве образования. В Самаре. Замминистра. — Пауза. — Они развелись. Но программа осталась. — Она отпила чай. — Строгова за каждый сад получает. По договору. Как разработчик. И за каждую брошюру. И за каждый марафон. И за ночники — это её фирма делает, «Строгова-Центр». — Нина Аркадьевна покачала головой. — Сорок тысяч детей в трёх городах. Посчитайте.

Василиса посчитала. Получалось много.

— А дети не спят, — сказала она.

— Не спят, — согласилась Нина Аркадьевна. — С середины сентября. Во всех группах. Тихий час — ад. Кричат. Показывают под кровати. — Она поставила чашку. — Я на совещании в управлении образования говорила. Мне сказали — адаптационная фаза. Так в методичке написано. Мне сказали — у Строговой кандидатская. А у меня — тридцать лет опыта. — Пауза. — Кандидатская победила.

— Можно я посмотрю тихий час? — спросила Василиса.

Тихий час в младшей группе начинался в двенадцать тридцать.

Четырнадцать кроваток. Шторы задёрнуты. Светлана Игоревна у окна. Василиса — на маленьком стульчике у двери. Модест — у её ног.

Гаша и Алёша лежали у окна. Гаша уснула сразу — она вообще засыпала, где положили. Алёша не спал. Он лежал на боку и смотрел под соседнюю кровать. Спокойно. Внимательно. Как будто наблюдал за чем-то, что ему было интересно, но не страшно.

Через пять минут на дальнем ряду всхлипнули.

Миша Бондаренко. Сын Оли. Он лежал, натянув одеяло до носа, и смотрел вниз.

Через минуту — ещё двое. Через три — восемь из четырнадцати.

Василиса повернула ручку настройки.

И увидела.

Под каждой кроваткой, где плакал ребёнок, лежало серое. Клочковатое. Похожее на ком пыли, который скатывается под диваном. Только — живое. Оно шевелилось. Медленно. Дышало.

От каждого серого кома к ребёнку тянулась нитка. Серая. Холодная. Обвивала маленькую золотую детскую нитку — и та тускнела. Дрожала.

А от всех серых комов — вниз. Сквозь пол. Одна общая нить. Толстая. Как канат. Куда-то под город.

Модест у её ног вздыбился.

— Это не порча, — прошептал он. — Не сглаз. Я такого не видел. Двести двадцать лет — не видел.

Василиса смотрела на серое.

И вдруг заметила Алёшу.

Алёша не плакал. Алёша лежал и смотрел под соседнюю кровать — Мишину. И его губы двигались. Он что-то говорил. Тихо. Туда. Под кровать.

Василиса прислушалась.

— Не плачь, — шептал Алёша. — Не плачь. Ты грустный. Грустных не боятся.

Под Мишиной кроватью серое дрогнуло.

Василиса посмотрела на сына. Потом — на серое. Потом — снова на сына.

Алёше было два с половиной года. Он видел нечисть — с рождения. Он был крестник чёрта. Он видел то, чего не видела она.

И он говорил с этим серым — как с грустным.

Не как со страшным.

Вечером, дома, Василиса спросила.

— Алёша. Кого ты видел в саду? Под кроватью?

Алёша ел кашу. Липовой ложкой — подарок Фрола Евсеича. Подумал.

— Его, — сказал он.

— Кого — его?

Алёша подумал ещё. Слов в два с половиной года было мало.

— Серый, — сказал он. — Мохнатый. — Пауза. — Он не там. Там — его… — Алёша поискал слово. Не нашёл. Показал руками — как будто отрывает что-то от себя. Клок. Пух. — Его. Он сам — далеко. Прячется. А там — его. Шерсть.

— Шерсть?

— Он линяет, — сказал Алёша. Уверенно. — От грусти.

Модест на печке медленно поднял голову.

— Линяет, — повторил кот. — От грусти. — Он посмотрел на Алёшу. Долго. — Ну, крестник. Ну, Ерёмин крестник.

Еремей Касьянович на лавке у печки — был четверг — отложил газету.

— Я знаю, кто это, — сказал он тихо.

Все повернулись к нему.

— Бабай, — сказал Еремей Касьянович. — Сызранский. Я его с тысяча восемьсот сорокового знаю. — Он помолчал. — Только он не Бабай. Раньше его звали иначе.