Kitabı oxu: «Ведьма из Сызрани. Не буди лихо»

Ведьма из Сызрани. Не буди лихо

Серия «Ведьма из Сызрани». Книга четырнадцатая

Глава 1. Челлендж

В октябре две тысячи тридцать второго года к Василисе пришли за удачей. Для кота.

Клиентку звали Элеонора Аркадьевна. Шестьдесят семь лет, бывший директор музыкальной школы, шляпка с вуалеткой, переноска в руках. В переноске — кот. Рыжий. Огромный. Сердитый.

— Это Бетховен, — сказала Элеонора Аркадьевна. Поставила переноску на стол. — Ему не везёт.

— В чём? — спросила Василиса.

— Во всём. — Элеонора Аркадьевна поджала губы. — С сентября. Упал с балкона — третий этаж. Цел. Но обижен. Застрял в стиральной машине. Цел. Но обижен. Съел ёлочную игрушку, — она понизила голос, — в октябре. Где он её нашёл — я не знаю. Ёлка у меня на антресолях. — Пауза. — Ветеринар говорит — характер. А я говорю — сглаз.

Модест на печке открыл один глаз. Посмотрел на рыжего в переноске. Долго.

— Рыжий, — сказал он с бесконечным презрением. — Двести двадцать два года. Ко мне — рыжего. На приём.

Бетховен в переноске зашипел. Он, кажется, всё понял.

Элеонора Аркадьевна, разумеется, услышала «мяу» и «ш-ш-ш».

Василиса посмотрела на нитки.

От Бетховена — во все стороны — шли нитки. Толстые. Рыжие. Нахальные. К хозяйке. К холодильнику. К балкону. К голубям на соседней крыше — особенно толстая. И ещё — одна. Тоненькая. Серая. Колючая. Как репейник. Вниз. Куда-то за город. Нет — в город. В центр. В кремль.

Василиса нахмурилась.

— Элеонора Аркадьевна, — сказала она. — А вы в сентябре — где были? С ним? Вместе?

Элеонора Аркадьевна подумала.

— Нигде, — сказала она. — Дома. — Пауза. — Ну, внук приезжал. Из Самары. Он мне телефон настроил. Чтобы я видео смотрела. — Она достала из сумочки телефон. Новый. В чехле с нотами. — Он мне подписок наставил. Котиков. И ещё какого-то мальчика. Местного. Сказал — «ба, это из Сызрани, прикольный».

— Какого мальчика?

Элеонора Аркадьевна потыкала в экран. Повернула к Василисе.

На экране — канал. Аватарка — подросток в капюшоне, с фонариком, на фоне чего-то тёмного и кирпичного. Название: «НИКИТОС НОЧЬЮ». Подписчиков — сто сорок тысяч.

Последнее видео: «ЧЕЛЛЕНДЖ: НОЧЬ В ЗАБРОШЕННОМ ЦЕХУ НПЗ. ОДИН. БЕЗ СВЕТА. 18+».

Василиса узнала его сразу. Хоть и в капюшоне. Хоть и с фонариком. Хоть и с голосом, который начал ломаться и теперь был то басом, то фальцетом.

Никита.

Тарасов Никита. Которому в двадцать шестом году бабушка заговорила ночник. От темноты. Девять лет. Оплата — рисунок с котом. Кот фиолетовый, шестиногий. До сих пор висит у неё на холодильнике.

Теперь Никите было пятнадцать.

— Бетховен со мной смотрит, — сказала Элеонора Аркадьевна. — Всегда. Ему нравится. Особенно где темно и мальчик кричит. — Пауза. — В сентябре мальчик в какой-то подвал лазил. В шахту. Бетховен смотрел — не отрываясь. А на следующий день — с балкона.

Василиса записала в Гроссбух: «Элеонора А. Кот Бетховен (рыжий). Невезение с сентября. Смотрит Никиту. Серая нитка — в кремль?? Оплата: обещала научить Гашу гаммам».

— Не смотрите пока, — сказала Василиса. — Мальчика. Недели две. — Пауза. — И коту не показывайте.

— А удача?

Василиса посмотрела на рыжего. На серую нитку-репейник. Тоненькую. Пока.

— Поставьте ему на балкон сетку, — сказала она. — Это не магия. Это — на всякий случай.

Вечером Никита пришёл сам.

Не к Василисе — к Модесту. Он всегда так делал. С девяти лет. Заходил, садился на лавку у печки, говорил «здрасьте, Модест» — и сидел. Иногда — час. Модест ему не отвечал. То есть отвечал, но Никита слышал «мяу». Ему, кажется, было не важно.

В этот раз он сел на лавку. Положил на колени телефон. И сказал — Модесту, не Василисе:

— Модест. Мне нужен совет.

Модест на печке открыл один глаз.

— Двести двадцать два года, — сказал он. — Наконец-то.

— Мне нужен контент, — сказал Никита. — Настоящий. — Пауза. — Заброшки кончились. Цех НПЗ был. Шахта под Монгорой была. Бункер на Батраках был. Подвал старой больницы был. — Он загибал пальцы. — Подписчики говорят — скучно. Говорят — «Никитос, ты ничего не боишься, это фейк». — Ещё пауза. — А я и правда не боюсь. После ночника.

Василиса стояла у плиты. Слушала. Не оборачивалась.

— Мне нужно место, — продолжал Никита, — где по-настоящему. Где что-то есть. Чтобы подписчики увидели — и обалдели. — Он посмотрел на Модеста. — Ты двести лет живёшь. Ты знаешь. Где в Сызрани — по-настоящему страшно?

Модест долго смотрел на него.

Потом медленно, очень медленно, сел на печке. Обвил лапы хвостом.

— Васёна, — сказал он. Не Никите. Ей. — Скажи ему. Слово в слово. — Пауза. — «Не буди лихо, пока оно тихо».

Василиса обернулась.

— Никита, — сказала она. — Модест говорит: не буди лихо, пока оно тихо.

Никита посмотрел на кота. На Василису. Улыбнулся. Широко. По-мальчишески. С брекетами.

— Это поговорка, — сказал он.

— Да, — сказала Василиса.

— А где оно? Лихо?

Модест на печке замер.

Василиса тоже.

Никита смотрел на них по очереди. Пятнадцать лет. Капюшон. Брекеты. Глаза — горят.

— Вы знаете, — сказал он. Медленно. — Вы оба — знаете. — Пауза. — Я по вам вижу. У тебя, Модест, хвост дёрнулся. А у вас, Василиса Андреевна, — он замолчал. Присмотрелся. — У вас вокруг головы стало… серо. На секунду.

Василиса медленно положила ложку на стол.

— Что стало?

— Серо, — повторил Никита. Пожал плечами. — Я иногда вижу. С детства. Вокруг людей — цвета. Ну, как ниточки. Тонкие. — Он смутился. — Я никому не говорил. Мама думает — у меня со зрением. Возила к окулисту. Окулист сказал — всё нормально.

На кухне стало очень тихо.

Из-под печки высунулся Фрол Евсеич. Посмотрел на Никиту. Долго. Круглыми глазами.

Никита посмотрел на пол. На то место, где высунулся домовой.

— Здрасьте, — сказал он неуверенно. — А вы кто?

Фрол Евсеич убрался под печку. Мгновенно. Как черепаха в панцирь.

— Ох ты, — донеслось оттуда. Глухо. — Ох ты ж, девка.

Никита моргнул.

— Там кто-то был, — сказал он. — Маленький. С бородой. — Пауза. — Или мне показалось?

Василиса подошла к лавке. Села рядом с ним. Посмотрела ему в лицо.

Повернула ручку настройки.

Нитки у Никиты были. Много. Яркие. Мальчишеские. Беспорядочные — во все стороны, как волосы после сна. К маме. К школе. К телефону — толстая, горячая. К подписчикам — сто сорок тысяч тонюсеньких, как паутина. К Модесту — тёплая, старая, с девяти лет. К ней.

И ещё — одна. Которой у обычных людей не бывает.

Изнутри. Из-за глаз. Тонкая. Золотая. Как у Гаши. Как у Алёши. Как у неё самой.

Ручка настройки.

У Никиты Тарасова — пятнадцать лет, «НИКИТОС НОЧЬЮ», сто сорок тысяч подписчиков — была ручка настройки.

Маленькая. Заржавевшая. Никто никогда не учил её поворачивать.

Но — была.

— Никита, — сказала Василиса. Осторожно. — Ты сейчас что-нибудь видишь? Вокруг меня?

Никита прищурился.

— Ниточки, — сказал он. — Много. К коту. К детям — они там, в комнате. К печке. — Пауза. — И одна — вниз. В пол. Толстая. Как канат. — Он посмотрел в пол. — Что там?

— Узел, — сказала Василиса.

— Какой узел?

Модест спрыгнул с печки. Подошёл. Сел перед Никитой. Посмотрел на него снизу вверх. Жёлтыми глазами.

— Никита, — сказал он.

Никита вздрогнул.

Всем телом.

— Он… — Никита смотрел на кота. — Он сказал… «Никита»?

— Сказал, — подтвердила Василиса.

— Я слышал. Не «мяу». «Никита». — Никита сглотнул. — Он со мной шесть лет «мяу». А сейчас…

— Ты теперь слышишь, — сказал Модест. — Потому что повернул. Чуть-чуть. Сам того не зная. — Пауза. — Слушай меня внимательно, Никита. Двести двадцать два года. Я тебе один раз скажу.

— Слушаю, — прошептал Никита.

— Не ищи лихо, — сказал Модест. — Не ищи. Не надо.

Никита смотрел на кота. Долго.

Потом медленно кивнул.

— Ладно, — сказал он.

И Василиса — Василиса потом сто раз это вспоминала — видела, как у него в глазах, за брекетами, за капюшоном, за кивком, — горит. Мальчишеское. Упрямое. Пятнадцатилетнее.

Не «ладно».

«Где?»

Он ушёл через полчаса. Калитка пропела ему вслед. Тревожно. Длинно. С подвыванием.

Ночью Василиса не спала.

В три часа телефон на тумбочке завибрировал. Уведомление. С канала, на который она подписалась вечером — после Элеоноры Аркадьевны.

«НИКИТОС НОЧЬЮ начал прямую трансляцию: „СПАССКАЯ БАШНЯ. ПОДВАЛ. ЛИХО. НЕ ФЕЙК“».

Глава 2. Спасская башня

Трансляцию смотрели четыре тысячи человек. В три часа ночи. Василиса видела цифру в углу экрана. Она росла.

На экране было темно. Потом — фонарик. Луч. Кирпич. Старый, красный, крошащийся. Сводчатый потолок — низко, над самой головой. Паутина. Голос — Никитин, шёпотом, то басом, то фальцетом:

— Короче. Я внутри. Спасская башня. Шестнадцать восемьдесят третий год. Это — последнее, что осталось от крепости. — Пауза. — Сюда никто не ходит. Решётка на подвале — с советских времён. Я её открыл. Не спрашивайте как.

Комментарии бежали сбоку. Быстро.

«ааааа никитос ты псих»

«фейк 100%»

«сзади!!! сзади что-то!!!»

«это сызрань? я там был, там скучно»

Василиса уже надевала джинсы. Одной рукой. Другой — держала телефон.

— Егор, — сказала она. — Егор. Вставай.

Егор встал. Сразу. Как по тревоге.

— Что?

— Никита. В Спасской башне. В подвале. Сейчас.

Егор посмотрел на экран. Помолчал секунду.

— Решётка на подвале, — сказал он. — Там замок. Я сам проверял. Весной.

— Он его открыл.

Егор уже надевал форму.

Модест спрыгнул с Гашиной кроватки. Без звука. Сел у двери.

— Я с вами, — сказал он.

— Модест…

— Я ему сказал «не ищи», — сказал кот. — Он нашёл. — Пауза. — Значит, я плохо сказал.

На экране Никита шёл по подвалу. Медленно. Луч фонарика выхватывал кирпич, кирпич, кирпич. Потом — нишу. В нише — что-то белое. Кости? Нет — Василиса присмотрелась на бегу, на крыльце, — известь. Старая. Осыпавшаяся.

— Короче, — шептал Никита. — Говорят, тут лихо. Одноглазое. Ну, из сказки. — Пауза. — Мне один… знакомый сказал. Двухсотлетний. — Нервный смешок. — Он сказал — «не буди». — Ещё пауза. — Так что мы его — разбудим. Ок? Ставьте лайки, если ок.

Лайки посыпались. Сердечки. Сотни.

Шесть тысяч зрителей.

Они ехали на служебной машине. Егор — за рулём. Василиса — рядом. Модест — у неё на коленях. По пустой ночной Сызрани. Мимо тёмных пятиэтажек. Мимо закрытого «Магнита». Вниз — к кремлю.

На экране Никита дошёл до конца подвала.

Стена. Кирпичная. Глухая. А в стене — дверь. Маленькая. Низкая — по пояс. Деревянная. Чёрная. Обитая железными полосами. Ржавыми. На двери — ни ручки, ни замка.

Только — знак.

Вырезанный. Глубоко. В дереве. Старый.

Василиса узнала его сразу. Хотя никогда не видела.

Узел.

Тот самый. Бабушкин. Каким его рисуют в Гроссбухе на первой странице — Агафья нарисовала, Василиса сто раз видела. Переплетение. Восьмёрка, сложенная трижды. И в середине — точка.

— Ого, — сказал Никита на экране. Шёпотом. Без фальцета. — Ого. — Пауза. — Тут дверь. Маленькая. С каким-то… символом. — Он поднёс фонарик ближе. — Ребят. Это — не фейк. Я сам не знаю, что это.

Комментарии стали другие.

«не открывай»

«никитос не надо»

«ОТКРЫВАЙ!!!»

«открывай трус»

«мне страшно реально»

«это постановка»

Двенадцать тысяч зрителей.

— Он не откроет, — сказала Василиса. Вслух. Себе. — Он не откроет. Он же сказал Модесту — «ладно».

Модест у неё на коленях ничего не сказал.

На экране Никита стоял перед маленькой дверью. Долго. Луч фонарика дрожал.

Потом он поднял руку. Положил ладонь на дверь. На вырезанный узел.

— Ладно, — сказал он. В камеру. — Я просто постучу. Три раза. Как в фильмах. — Нервный смешок. — Если там кто-то есть — пусть выйдет. Если нет — значит, фейк, и я пошёл домой спать. — Пауза. — Мама, если смотришь, — я ночевал у Тёмыча.

Он постучал.

Раз.

Два.

Три.

Тишина.

Двадцать тысяч зрителей.

Никита ждал. Секунду. Пять. Десять.

— Ну вот, — сказал он. Облегчённо. — Фейк. Я ж говорил. Ладно, ребят, всем спасибо, подписы…

Дверь открылась.

Сама. Внутрь. Медленно. Без скрипа.

За ней — темнота. Совсем. Такая, что луч фонарика в неё не входил. Упирался — как в стену.

И из этой темноты — Василиса видела на экране, двадцать тысяч человек видели на экранах, — посмотрел глаз.

Один.

Большой. Круглый. Мутно-жёлтый. Как фонарь в тумане. Как луна сквозь грязное стекло. Без ресниц. Без брови. Без век — почти. Под ним — ничего. Над ним — ничего. Просто — глаз. В темноте. Посредине.

Глаз моргнул. Медленно. Сонно.

И посмотрел — прямо в камеру.

Трансляция оборвалась.

Чёрный экран. «Прямая трансляция завершена».

Василиса смотрела на чёрный экран.

Егор выжал газ.

У Спасской башни никого не было.

Башня стояла на горе. Над городом. Над Волгой. Тёмная. Кирпичная. Квадратная. С шатром наверху. Триста сорок девять лет. Последнее, что осталось от крепости.

Внизу, у подножия, — решётка подвала. Открытая. Замок — висел на дужке. Разогнутый. Как будто его не открывали, а он сам — раскрылся.

Егор полез первым. С фонарём. Василиса — за ним. Модест — впереди обоих.

Подвал был таким, как на экране. Кирпич. Своды. Паутина. Известь в нишах. Холодно — по-подземному. Сыро.

Никиту они нашли у дальней стены. Он сидел на полу. Спиной к кирпичу. Обхватив колени руками. Телефон лежал рядом — экраном вниз. Фонарик — рядом. Погасший.

Маленькая дверь в стене — была закрыта.

— Никита! — Егор присел перед ним. — Никита. Ты цел?

Никита поднял голову. Белый. Совсем. Губы — серые.

— Цел, — сказал он. Голос — тонкий. Детский. Как в девять лет. — Дядя Егор. Я цел. — Пауза. — Я — ничего. Я просто…

Он не договорил.

Василиса стояла над ним.

И видела.

Повернула ручку настройки — и сразу пожалела.

На Никите — на его плечах, на спине, на капюшоне, — сидело.

Длинное. Тощее. Серое. Как жердь. Как высохшая ветка. Как старуха, если бы старуху вытянуть вдвое, высушить и обтянуть кожей цвета пыли. Руки — длинные, костлявые, с длинными пальцами — обнимали Никиту за шею. Ноги — длинные, костлявые — обвивали его поясницу. Как рюкзак. Как ребёнок, которого несут на закорках.

Головы не было. Почти. Был — глаз. Один. Большой. Мутно-жёлтый. Посредине того, что могло бы быть лицом. Над Никитиным плечом.

Глаз был полузакрыт. Сонный. Раздражённый. Как у человека, которого разбудили в три часа ночи стуком в дверь.

Глаз посмотрел на Василису.

И Василиса почувствовала — как по позвоночнику прошло холодом. И ещё — как у неё в кармане, в куртке, — с треском — лопнул экран телефона. Сам. От взгляда.

— Здравствуйте, — сказала Василиса. Ровно. Хотя голос хотел дрожать.

Глаз смотрел на неё. Долго. Мутно.

Потом — откуда-то из серого, тощего, длинного — донёсся голос. Скрипучий. Сухой. Как старая дверь, которую открыли через триста лет.

— Ш-ш-што, — сказало Лихо. — Ш-ш-шумно. — Пауза. — Разбудили. — Ещё пауза. — Ш-ш-шпать хочу.

— Отпустите его, — сказала Василиса. — Пожалуйста. Он мальчик. Он не знал.

Глаз моргнул. Медленно.

— Не могу, — проскрипело Лихо. — Ш-ш-штучал. Разбудил. — Пауза. — Кто разбудил — того держу. Пока ш-ш-шпать не уложит. — Ещё пауза. — Так положено. Ш-ш-шамо не уйду.

— А как его уложить?

Глаз посмотрел на неё. Почти — с насмешкой.

— Как в прошлый раз, — сказало Лихо. — Ш-ш-шпроси у той. Которая с узлом. — Пауза. — Она знала.

И закрыло глаз. Совсем. Обняло Никиту длинными серыми руками — крепче. Положило то, что было вместо головы, ему на плечо.

И засопело. Тихо. Скрипуче. Как старый дом во сне.

Никита сидел на полу подвала. Под Лихом. Не видя его. Не чувствуя — или чувствуя, но не понимая.

— Василиса Андреевна, — сказал он. Тонким голосом. — Мне тяжело. — Пауза. — Как будто рюкзак. С кирпичами. — Ещё пауза. — Я его снял. Рюкзак. Ещё у двери. А всё равно — тяжело.

Модест подошёл к нему. Сел рядом. Посмотрел на спящее Лихо у Никиты на спине. Долго.

Потом — посмотрел на Никиту.

— Я тебе говорил, — сказал он. Тихо. Без злости. — Не буди.

Никита посмотрел на кота.

Он слышал. Василиса видела по лицу — слышал каждое слово.