Kitabı oxu: «Измена мужа. Ты снял меня с рейсов ради любовницы, но шейх сделал меня своей невестой!»

Глава 1. Порог

Ключ-карта пискнула красным.

Я стояла в коридоре служебных апартаментов, в форме, с катящимся чемоданом, у которого за двадцать два часа полёта разболелось правое колесо, и думала только об одном: села батарейка. Бывает. Надо просто провести картой по пластику, подуть на считыватель — на старых замках это помогало.

За дверью бежала вода. Плескалась, шумная, хозяйская, и от этого звука у меня свело пальцы. В наших апартаментах не было ванны — только душ, и Дима всегда ворчал, что напор слабый. Этот напор не был слабым.

— Верочка? — голос Димы из-за двери, тёплый, домашний, с той самой интонацией, которой он встречал меня после коротких рейсов. — Ты чего раньше?

— Рейс сдвинули, мы ушли на сутки вперёд, — сказала я в замочную скважину, глупо, как в семнадцать лет. — Открой. У меня ноги отваливаются.

Щёлкнул замок. Дверь открылась, и первое, что я почувствовала, — запах. Чужой парфюм. Сладкий, ванильный, дешёвый, как конфеты из аэропорта. Этот запах висел в нашем коридоре, в нашем воздухе, забрался в нашу спальню и лежал там, раскинув руки.

Вторым я увидела коробку. Большую, картонную, с новыми полотенцами в клетку — такие продают в торговом центре через дорогу. Коробку держала Кристина. Вторая стюардесса нашей компании. Из тех, кому я три месяца назад, в Куала-Лумпуре, отдала свой жаропонижающий, когда у неё горело лицо и не было аптечки.

— Верочка, привет, — сказала Кристина. На ней была рубашка Димы. Та самая, серая, с закатанными рукавами, в которой он встречал Новый год. — А ты совсем не изменилась. Всё такая же… аккуратная.

За её плечом, в проёме кухни, стоял Дима. Босиком. В наших с ним носках. И держал чашку из моего комплекта — белую, с синим ободком, которую я привезла из Москвы и берегла четыре года.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

Вот так. Ни «привет», ни «как рейс», ни «прости». Нам надо поговорить — это он говорил поставщикам, когда собирался не платить. Я стояла на пороге своей жизни и слышала собственный голос — ровный, чужой:

— Я с ночного рейса, Дима. Двадцать два часа. Поговорим утром.

— Не утром. Сейчас.

Он отступил вглубь кухни, к столу, и мне пришлось войти. Войти в собственные апартаменты, как входят в чужой офис. Кристина прошествовала мимо меня с коробкой — полотенца качнулись, — поставила её на нашу барную стойку и осталась там. Свидетель. Декорация. Или новый собственник.

— Три новости, — Дима сел, развёл руки по столу, как за штурвалом. У него были красивые руки, я двенадцать месяцев любовалась этими руками. — Первая. Твой контракт расторгнут. Я совладелец «Сокола», подпись моя, кадровая бумага ушла сегодня в девять утра. Ты снята с бортов.

Я услышала, как щёлкнул где-то внутри меня предохранитель. Отец говорил: в турбулентности главное — вовремя пристегнуться. Я пристегнулась.

— Вторая. Твой обратный билет был открытый — я его закрыл. Ты лично проверяла схему, когда оформляла, так что спора не будет. Третья… — он повертел в пальцах ложку, мою ложку, — по зарплате вопрос. Два месяца висят в кассе. Идёт аудит. Когда закончится — тогда и…

— Дима.

— Что Дима? — он поднял глаза, и в них было удивление, настоящее, искреннее, как будто я была не права. Как будто я нарушала договор, а не он. — Я тебя поднял. Из пригородной электрички — в бизнес-авиацию. Я тебя одел, обул, на борта поставил, визу тебе оформил — туристическую, между прочим, за свои. И знаешь, что я понял за последний месяц? Ты из тех, кто забывает, кто их сделал.

— Из тех, — сказала я очень тихо, — кто забывает, кто их сделал. Это ты сейчас о себе говоришь? В моей кухне? В моих носках?

Кристина на стойке хихикнула. Хихикнула — и тут же сделала лицо, извиняющееся, детское.

— Верочка, ну не при тебе же чемоданы разбирать, — сказала она мягко, почти ласково. — Мы с Димой всё равно это обсудили. Взрослые же люди.

— Чемоданы, — повторила я.

— Уже в коридоре, — спокойно сказал Дима. — Я собрал, пока ты летала. Не смотри так. Четыре года тащить на себе человека — вот что некрасиво, Вер. А собрать чемодан — это просто логистика.

В коридоре действительно стоял мой чемодан. Рядом — моя дорожная сумка, моя куртка на вешалке-крючке, моя коробка с чаем. Всё, что он счёл моим. Остальное он счёл своим — включая, видимо, кухню, носки и белую чашку с синим ободком.

— Подпиши вот это, — он подвинул мне лист. — Что взаимных претензий не имеешь. Тогда я договорюсь, чтобы тебе вернули хотя бы часть кассы. По-хорошему.

Я взяла лист. Бумага была хорошая, плотная, офисная. Руки у меня почти не дрожали — спасибо отцу, спасибо старому аэродрому, где меня с пяти лет учили держать стакан, не расплескав.

— Зарплату вернёшь — подпишу, — сказала я и положила лист на стол. — Не вернёшь — пусть аудит проверяет, как ты кассу вёл. Мне, кстати, интересно.

Лицо у него дёрнулось. Один короткий спазм — вот здесь, под глазом, — и я поняла, что два месяца зарплаты я, скорее всего, не увижу никогда.

— Ты пожалеешь, что не по-хорошему, — сказал он без злости. Почти с нежностью. — Я тебя жалел четыре года, Вер. Больше не буду.

Я забрала сумку и куртку. Кристина из кухни крикнула вслед, что чайник поставила, — тому, другому, не мне. Дверь за мной закрылась тяжело, с всасывающим щелчком, как закрываются двери, за которыми больше нет твоей жизни.

На улице стояла песчаная буря.

Я видела бури из иллюминаторов — оранжевая стена, ползущая по пустыне, изнутри выглядит почти красиво. Изнутри улицы это не красиво. Небо стало ржавым, песок шипел по асфальту, как вода, и уже через двадцать шагов я чувствовала его на зубах. Такси проехали мимо меня три — песок бил в стёкла, как крупа, никто не остановился. На четвёртом, старом, с трещиной на лобовом, водитель покачал головой и показал на небо: не поедем.

Я достала телефон, потому что идти было некуда, а стоять под бурей — глупо даже для меня. В чате экипажей, в том самом, где я три года отмечалась между рейсами, висел скрин. Статья из чартерного канала, анонимный автор, моя фотография из офиса, прошлогодняя, где я смеюсь с подносом в руках.

«Гусева Вероника сорвала борт: истерика в салоне, задержка четыре часа, пассажиры подают жалобы. Эта «профессионалка» больше не летает».

Ниже, в чате, тянулись ответы. Ленка, наша вторая пилотка: «Вер, это правда??» Мужики из Московского отряда: «ну наконец-то всё это всплыло». Я напечатала: «Это ложь, вот наряд на рейс, вот расписание сдвига…» — и стёрла. Напечатала снова. Стёрла. Стены у этой статьи были толще моих доказательств, а строил её человек, у которого была моя подпись под контрактом и мой дом под ключ.

Губу я прокусила — левую, изнутри, где тонко. Солью, кровью и песком я стояла посреди ржавого неба и повторяла про себя отцовское, стальное, выученное раньше алфавита:

Стюардесса не плачет на борту.

Я не была на борту. Но и плакать было нельзя — если начать, то из этой бури вообще не выйти.

Отель я вспомнила не сразу. Правильнее сказать — он вспомнил меня сам. За три года наша компания возила экипажи и топ-менеджеров холдинга аль-Джабара, и башня «Мина Джабара» на набережной была моей ближней точкой отсчёта: её шпиль я видела из салона на заходе, левее глиссады. Двадцать минут пешком против ветра. Чемодан ныл колесом, песок забивался в стыки, и к двери я дошла, как пловец до берега.

— Госпожа… Гусева? — консьерж Юсуф, седой, с идеальными манерами, вгляделся в меня сквозь стеклянные двери, за которыми буря месила пальмы. — Вы летали с нашими господами. Третий этаж, красный чай, вы заставляли господ спать по расписанию.

— Юсуф, у меня всё хорошо, — соврала я. — Просто рейс закрыли, билет… не совпал по датам. Мне нужна комната на одну ночь. У меня есть триста дирхамов и немного рублей.

Он посмотрел на мой чемодан, на моё лицо, на бурю за спиной. Потом сделал знак — и меня провели без брони, без депозита, без единого вопроса. Для гостиницы такого уровня это примерно как если бы самолёт взлетел без разрешения диспетчера. Мне дали угловую комнату, где буря обнимала оба окна сразу, принесли чайник, финики и горячие полотенца. Я помыла голову, промыла нос от песка, съела финики — все, до единого, как бортовой паёк, методично, — и легла, не раздвигая шторы.

Губа пульсировала. Телефон трезвел: Ленка писала, Дима писал — «подумаешь, билет, ты всегда была драматичная», — незнакомый номер писал. Я выключила звук.

Стюардесса не плачет на борту, сказала я потолку и уснула, как падают, — сразу и без сновидений.

Стук в дверь разбудил меня светло. Буря кончилась: за шторами лежало вымытое, розовое утро. На пороге стоял мужчина — высокий, в тёмном костюме, с проседью у виска, с лицом вежливым и непроницаемым, как двери сейфа.

— Госпожа Гусева, — сказал он. — Меня зовут Насим. Шейх ждёт.