Kitabı oxu: «Левитация»

Şrift:

Правила Орфео. Книга третья. Начало — роман „Сеанс окончен“

Глава 1. Правила на обороте афиши

Всю ночь над набережной выло: мусор сбивало к стенам, ставни гремели, вывески трепало. К утру ветер добрался до витрины лавки «Секрета нет» и прибил к ней кое-что покрупнее.

Орфео подошёл к двери ровно в десять и обнаружил, что день начался без него. Афишу прижало к стеклу целиком, плотно и покорно; хлопал на ветру только верхний край.

— Рановато нам гастроли. — Орфео выуживал ключ из кармана и примерялся к замку.

— Это не гастроли, — поправила Ана, подходя с другой стороны и отдувая замёрзшие пальцы. — Это наглая реклама на чужом стекле.

— Наглая обходится дешевле всего, — отозвался он и снял бумагу со стекла. Та оторвалась с сухим треском и пахла типографской краской, дождём и чужой ночью.

Крупным шрифтом значилось: «Юбилейное турне. Левитация собора», ниже помельче — антрепренёр всего предприятия Оуэн Блейк, ещё ниже контур павильона на Королевском пирсе и обещание единственного вечера. Дату — тринадцатое февраля — ветер не сорвал, но края афиши измочалил наверняка.

— «Левитация собора», — прочитала Ана вслух и покосилась на деда. — Это же твой старый номер. Единственный, про который ты не рассказываешь.

— Про хорошие номера рассказывают редко, их показывают. — Орфео положил афишу на прилавок плашмя. — А про этот я молчу сорок лет и, как мне казалось, навсегда.

— Расстались вы, — согласилась Ана, отряхивая шарф. — А он вернулся с рекламой на всю витрину.

— В этом весь ремесленный сервис, — проговорил Орфео, разворачивая плакат к свету. — Никогда не звонят заранее.

— Может, это просто похожий номер, — наивно предположила Ана. — Названия воруют чаще, чем мелодии.

— Этот украден у меня, — ответил Орфео, — только расписался в этом чужой антрепренёр.

Внутри лавки держались три запаха: старой бумаги, чая и мокрой шерсти Аниного шарфа. Орфео включил маленькую плитку, поставил на неё чайник и мысленно сосчитал, что осталось: урок сегодня в пять вечера, репетиция в субботу в десять утра.

— План урока вчерашний, — сказала Ана, выкладывая на прилавок блокнот с резинкой. — Тема новая, кресло старое, ассистент один.

— Ассистент у нас на содержании, — утешил её Орфео, доставая чашки. — Ты держишь афишу так, будто она мне должна.

— Держу, раз она вернулась. — Ана придвинула коробку с маффинами. — Должна?

— Должна, — Орфео придвинул к ней чашку, — с сорокалетними процентами, как я понимаю. — Кофе у нас не пьют, только чай и сплетни.

Чай Ана принесла из дому в термосе и настаивала на чабреце, отчего в лавке пахло не только старой бумагой, но и летним лугом, которого в феврале не бывало даже в мечтах.

Колокольчик звякнул в третий раз, тонко и зябко: должно быть, сам простудился в прихожей. Вошёл Артур Данн с картонной папкой, прижатой к груди, подпёр плечом дверь и произнёс без всякого приветствия:

— В мои времена афиши вешали на гвозди, а не прибивали к чужому стеклу.

— И вам доброе утро, — приветствовал он, придвигая табурет. — Сквозняк принёс или ветер донёс?

— Я при деле, — отрезал хранитель, но табурет принял и папку положил на колени, словно дитя. — Чай до дела, а дело после чая: так говорили в прежние годы.

— Так говоривали, — подхватила Ана, наливая чай раньше, чем он успеет отказаться. — Пейте, Артур, а потом удивляйтесь, почему он остыл.

Хранитель подчинился, потому что спорить с Аниной настойчивостью в его времена пробовали однажды и больше не пробовали. Потом достал из папки конверт с синей павильонной печатью и подвинул через весь прилавок, двумя пальцами за угол, как хранят музейные бумаги.

— Оуэн Блейк просил передать лично. — Артур следил, чтобы никто не протянул руку раньше времени. — Приглашает на репетицию: суббота, десять утра, помост и весь служебный обход.

— Щедрое приглашение, — заметил Орфео, разглаживая печать ногтем. — За чужой счёт всегда щедро.

— Там не только тебе, — проворчал Артур, перекладывая папку на другое колено. — Там всем, кто по документам имеет отношение к номеру. Документ, между прочим, сохранился: договор показа, с подписями и печатями.

— Документ сохранился, а люди нет, — повторил Орфео суше, не поднимая глаз от конверта.

— По бумагам моё отношение датировано прошлым веком, — добавил он и вскрыл конверт. Внутри лежал гладкий типографский лист, а под ним карточка состава: тонкая бумага, аккуратная машинка, чужие подписи.

Строку «Левитация собора — ведёт номер Вивьен Кросс» он прочитал дважды. Потом положил карточку на стол, накрыл ладонью, будто та могла улететь от сквозняка, и подвинул так, чтобы её не было видно от двери.

— Вивьен, — имя прозвучало вполголоса, и в лавке на секунду стало слышно, как за стеной капает с крыши вода.

— Кто это? — спросила Ана, потому что такие вещи она спрашивает быстрее, чем думает.

— Ассистентка из давнего номера, — сказал Орфео ровным голосом человека, читающего чужой прейскурант. — Номер был плохой, ассистентка ни при чём.

— Почему номер был плохой? — не унималась она, и карандаш её уже завис над блокнотом.

— Потому что вёл его я. — Орфео подождал, пока внучка сама додумает остальное. Ана додумывать не стала, только подчеркнула что-то в блокноте дважды.

— Вивьен Кросс, — проговорил Артур, глядя куда-то в потолок и в печку сразу, а не на карточку. — В мои времена она носила сценические плащи тяжелее, чем весь наш пирс. Ходила с тобой рука об руку, а потом исчезла.

— Не исчезла, — поправил Орфео, переворачивая карточку текстом вниз. — Ушла туда, где её не обвиняют вслух.

Артур хотел ответить, передумал и вместо этого развернул из ткани старую афишу «Левитации» — разбухшую от сырости, с волнистыми краями и оторванным уголком.

— Из музейного хранения, — он начал издалека, придерживая бумагу обеими руками и не собираясь отдавать. — Лежала в подвальном шкафу, а шкаф протекал три зимы. Ты у нас мастер по бумагам: почини рамку.

— А кто её туда положил? — спросил Орфео, не спеша забирать афишу.

— Я, — признался Артур, и признание стоило ему целой секунды молчания. — Подвал, по тогдашним понятиям, считался хранилищем, а не испытанием бумаги.

— В наши времена его перестанут топить, — сказал Орфео, беря афишу за уголок. — Рамку починим к вечеру, успеется. Урок важнее, а бумага подождёт: она терпеливая, в отличие от нас.

Он перевернул старую афишу рубашкой вверх и разгладил тыльную сторону ладонью. Вдоль самого края пять строк шли карандашом — по-врачебному быстро и небрежно, но каждая буква стоила своего места.

— Это что за строчки? — Ана подалась вперёд, и карандаш её пополз к листу.

— Правила, — сухо бросил Орфео, но прикрывать было уже поздно. — Мои, старые. Написал на скорую руку, не выбросил, а спрятал, что куда хуже.

— В рамках висят другие, — Ана прищурилась на лист. — И по счёту рознятся: «куда просят смотреть» у вас вторым номером шло.

— В рамках — казённые, для города. А эти — домашние, с них всё началось; порядок в них не казённый, а ученический. Урок ведём по ним: чему сам дольше всего учился, то первым и идёт.

— Воскресный урок, — объявила Ана, вытаскивая из рукава второй карандаш. — Я его веду по плану, поэтому по порядку. Ты диктуешь, а я записываю и проверяю.

— По порядку, — согласился он, пододвигая к ней лампу. — Читай вслух: под каждым карнизом слышно, а к утру сплетня разойдётся по всему пирсу.

— Правило первое: слушай прежде чем объяснять, — прочитала Ана и обвела строку карандашом. — Это про что, если совсем коротко?

— Коротко не бывает, — сказал Орфео, следя за чайной струйкой, — но попробую: слушать надо дольше, чем говорить, иначе объяснишь не событие, а собственные догадки о нём.

— Правило второе: ошибка и вина — не одно и то же, — прочитала Ана. — Это самое трудное из пяти?

— Это самое долгое, — прибавил Орфео, ставя чайник на подставку. — Его я выводил дольше остальных четырёх и до сих пор не вывел.

— Правило третье: публика смотрит туда, куда её просят, — прочитала она и покосилась на витрину. — Это же прямо про нашу афишу: все будут смотреть на левитацию и никто на помост.

— На помост смотрят те, кто за него платит, — возразил Орфео, — и страховая компания, у которой взгляд всегда тренированный.

— Правило четвёртое: мы не ищем магию, мы ищем вес, — прочитала Ана, приподнимая крышку коробки с маффинами. — А где вообще искать вес?

— На весах, — Орфео обвёл рукой лавку, — и в людях: в людях он всегда больше заявленного.

— Правило пятое: секрет никогда не в замке, — дочитала Ана и подвела черту под списком. — Всё, пять штук целиком получились. И вопрос для детей готов?

— Вопрос у нас один, — сказал Орфео, задвигая свежую афишу под прилавок: почему зал путает остановившуюся вещь с застывшим человеком.

— Потому что за человеком нужен ответственный. — Ана откусила маффин с корицей. — Ответственный всегда интереснее механизма.

— Правильно, — кивнул Орфео, и в горле у него застряло что-то, не имеющее отношения к чаю. — Герой проще шестерёнки и требует куда меньше репетиций. Наша задача — научить детей смотреть не на героя, а на того, кто направил их взгляд.

— Нужна демонстрация, — решила Ана, откладывая карандаш. — Без реквизита дети мне не поверят ни в одно правило.

Орфео придвинул из угла старое ученическое кресло, набросил на него Анин шарф и отступил на шаг, оценивая результат. Выглядело так, будто в кресле кто-то сидит под пледом.

— Попроси детей смотреть на мои руки, — Орфео поднял ладонь, — и они увидят руки. Попроси смотреть на кресло — увидят кресло и выдумают, что в нём кто-то сидит.

— А попроси смотреть на шарф? — спросила Ана.

— Тогда жди скандала и возврата билетов, — сказал Орфео. — Покрывало прячет кресло, а не человека. Запомни эту формулу, она сегодня экономит нервы.

— Запишу слово в слово, — сказала Ана, и карандаш её чиркнул по бумаге, отмеряя урок по правилам, а не по сказкам.

— И не роняй на них кресло, — добавила Ана, зарисовывая схему в блокноте. — Предупреди детей заранее, чтобы не визжали.

— А останавливать кресло кто будет? — спросил Орфео сам себя и сам ответил: — Я. Остановившаяся вещь ни о чём не просит. Застывший человек, наоборот, просит, чтобы его разбудили: вот дети и пугаются. Наша задача — научить их спрашивать, кто нажал кнопку.

— Кнопка, человек и вопрос, — вывела Ана, — и только потом остальное.

— Только потом, — согласился Орфео, поправляя кресло. — Чудо — это трюк, на который не хватило репетиций.

Из-под прилавка он достал плетёную переноску. — Торжественный выход в воскресенье остаётся за нами двоими: я под лампами, Гудини при мне, аплодисменты делим пополам.

— А если он откажется выходить? — спросила Ана, подозрительно глядя на плетёные борта.

— Он согласен на любые условия, — утешил её Орфео, сажая кролика внутрь и опуская крышку. — Ему платят морковными маффинами, а инфляцию он не читает.

Защёлка не щёлкнула. Орфео не стал перепроверять, решив, что защёлка разберётся с собой сама, и вернулся к столу, где уже дымился чай.

Первая репетиция началась раньше срока. В какой-то момент Ана спросила, где ассистент, и лавка ответила ей тишиной: в переноске лежало пусто, тёплое от сена и совершенно без кролика.

— Вот и первая репетиция. — Орфео поднял крышку и оглядел пол. — Ассистент покинул театр до выхода, и это даже похоже на старую школу.

— Он ушёл без маффина, — сказала Ана, заглядывая в переноску и нюхая сено. — Значит, дело не в еде, а в принципе.

— В принципе, — подтвердил Орфео, опускаясь на колени и заглядывая под прилавок. — Он у нас принципиальный, а не голодный: по отсутствию скромности заметно.

— Ты ещё говорил, что он согласен на любые условия, — заметила Ана.

— А вы говорили, что урок в пять, — ответил Орфео. — Урок, как видите, начался раньше.

На дне переноски полеживало несколько травинок сена, на подоконнике темнели отпечатки лапок, а вдоль верхней полки тянулась чистая дорожка, ничем не занятая.

— Красивый выход, — признал Орфео, разводя руки в стороны. — Без занавеса, без афиши и без единого зрителя в зале.

— Без улик, — добавила Ана, поднимая с пола сухое сено и рассматривая его на свет.

— Как фокусник, — признался Орфео, заглядывая под ящики с реквизитом.

— Только без зрителей, — подхватила Ана, присаживаясь на корточки рядом.

— И без рукоплесканий, — закончил он, выпрямляясь и придерживая спину.

— Может, поискать его в цилиндре? — предположила Ана, снимая с гвоздя цирковой цилиндр, реквизит для воскресного урока. Гудини шляп не выносил, и прятаться в них ему мешало чувство собственного достоинства, а не память.

Цилиндр оказался пуст, если не считать щепотки сена на донышке. В коробке с программами, где бумага приятно шуршала, оказались только программы; за мешками с мукой, в шкафу с плащами и под половицей, куда кролик теоретически пролезть не мог, тоже никого.

— Он в лавке, — сказал Орфео, поднимая с пола травинку. — Сено свежее, крошки тёплые: значит, он здесь и он наглый.

— Может, он у Кэсс? — предположила Ана, вытирая руки о передник. — В Комнате тишины тепло, и там его никто не торопит.

— Он не прячется, он отдыхает, — различил Орфео. — Кролики ценят акустику не ниже любого критика, а критиков он, как и я, не жалует.

— Кэсс держит дверь, а не беглых ассистентов, — сказал Орфео и вытащил из кармана морковку, лежавшую там с утра, по его выражению, совершенно случайно.

— Морковь, — позвал он в глубину лавки голосом, каким за кулисами зовут того, кто сорвал номер. — Свежая, вчерашняя, слегка усохшая, зато без очереди.

За ларьком, в котором Мариу по утрам привозил булочки, что-то зашуршало в такт обжорству, и Орфео мысленно снял перед этим существом шляпу. Гудини сидел между ящиками — тёплый, пряный от корицы, он смотрел на морковку с выражением человека, у которого просят расторгнуть контракт.

— Предатель, — сказал Орфео, поднимая его на уровень глаз. — Мы ищем вес, и вот он, весь в наличии.

— Он не предатель, — возразила Ана, забирая кролика и утыкаясь лицом в шерсть. — Он коммерческий: это совсем другая должность.

Переноску закрыли на обе защёлки; вторую проверили дважды и остались довольны.

— В мои времена кроликов держали в вольерах, а не на воскресных уроках, — проворчал Артур, собирая папку и натягивая пальто. — И защёлки у вольеров были честные.

— У любой защёлки есть слабина, — заметил Орфео. — В этом и состоит правило пятое.

— Дети спросят, где ассистент, — сказала Ана, ставя переноску в тёплый угол.

— Скажем, что ассистент демонстрировал четвёртое правило, — решил Орфео. — Вес у него есть, в отличие от совести.

Артур ушёл, прихватив из коробки последний маффин; Ана заметила это и промолчала из уважения к его годам.

Перед уходом он перевернул приглашение карточкой вверх и перечитал напечатанное имя ещё раз. До урока оставалось семь часов, и Орфео твёрдо знал, что к субботней репетиции придут двое: он и тот вечер сорокалетней давности.

Насчёт того, кто из них выйдет первым, он не обманывался решительно ничем.

Глава 2. Третье кресло

До декабря прошлого года в Комнате тишины стояло два кресла. Третье Кэсс притащила в январе с павильонного чердака, когда выяснилось, что люди приходят парами и второму некуда сесть, кроме как в коридор на сквозняке. К февралю пол под его ножками потемнел не только от трения: на этом кресле сидели и те, кому без поддержки не встать.

Кэсс поставила новинку у окна, потому что февральский свет ложится тут ровно и никому не бьёт в глаза. Проверила, чтобы трещина в обивке не поползла дальше, подложила под ножку кусок войлока, чтобы не царапал лак, и налила чайнику запас воды на случай длинного утра.

В то утро первое кресло у печи занял мистер Гаск, в прошлом осветитель павильона. У окна устроилась миссис Фен, казначей пирсовой инициативы, с сумкой, в которой поместилась бы заведующая складом. Среднее кресло осталось свободным, для порядка.

— Весенние торги проверяют, — начал Гаск, укладывая прежний служебный фонарик поперёк колен. — Не сами торги, а условия. Юрист читает бумагу дольше, чем мы все вместе живём.

— Пирс городской. — Кэсс налила ему ровно столько, чтобы чашка не жгла руки. — В арифметику я пока не вступаю; в чай — сколько угодно.

— Вы как раз внутри арифметики, — вмешалась миссис Фен, водружая очки на нос. — Инициатива уже несёт расходы, и я веду каждую копейку, пока сама не начала путать копейки. Инженеру за конструкции — триста сорок, прочее — девяносто.

— Девяносто, — переспросила Кэсс, возвращая чайник на печной уголок, — за что именно?

— За копии протоколов открытых слушаний, — с негодованием сказала Фен. — Бумага нынче дороже чернил, чернила дороже разговора, а разговор бесплатный, если его ведёте вы.

— Бесплатный, но с чаем, — поправила Кэсс. — Такова цена с прошлого декабря, и я её не поднимала.

Гаск хмыкнул, поворошив пальцем подгоревший край маффина, который Кэсс молча придвинула ближе к печи: старый осветитель ел быстро и делал вид, что не заметил угощения, потому что стеснялся.

— Аренда павильона записана твёрдой суммой, — продолжил он уже серьёзно, обогревая ладони о чашку. — Продадутся билеты или нет, погода пустит зрителей или нет, а проверка конструкций оплачена. Мы это и просим юристов поверить, хоть чёрт бы взял их подозрительность.

— Слово они не примут, — ответила Кэсс. — Им подайте цифру и три подписи под ней. У нас в комнате принято наоборот: сначала человек уходит, а цифра остаётся.

— Вот поэтому комитет и просит вас о любезности, — Фен достала из сумки карточку и положила рядом с чашками, ровно по центру, как баланс. — На юбилейном вечере весь передний ряд возрастной. Кто с палкой, кто с кислородным баллоном, кто с собственным мнением о том, как правильно сидеть. Комитет решил, что рассадить их можете только вы: вы единственная в городе усаживаете людей так, что они потом сами встают.

— Я рассаживаю так, чтобы потом было к кому встать, — сказала Кэсс, пряча карточку в передник. — Завтра в десять, если не замёрзну.

— В десять утра, — подтвердила Фен, пряча карандаш в сумку, — и не говорите никому, сколько я плачу юристам: Пегги вставит цифру в колонку, и мне припишут расточительность.

— Я не говорю, — ответила Кэсс. — Я слушаю за чай, и это вся моя экономика. Расточительность — это когда слушают бесплатно.

— А тот вечер в декабре хоть что-нибудь решил? — спросила она, убирая со стола крошки, потому что разговоры об инициативе всегда оставляли крошки.

— Ни единой строчки, — ответил Гаск, допивая чай, хотя зван был только на один глоток. — Торги весной, пирс городской, а между нами и юристами теперь целая папка копий.

— Копии, — заметила Кэсс, — у нас в комнате в единственном экземпляре, и те молчат.

Проводив арендаторов, Кэсс вытерла три чашки, поставила их на место и заглянула в блокнот. Две колонки: время прихода, время ухода. Ни слова о деньгах, ни слова о пирсе. Правило комнаты пережило бы и не таких посетителей.

В дверь постучали без звонка — звонок Кэсс сняла ещё в декабре, чтобы входящий не вздрагивал от собственного прихода.

На пороге стояла Вивьен Кросс: шестьдесят пять лет, волосы собраны, тёмное пальто, в руках сложенный шарф и перчатки, сжатые в кулак, будто она им ещё не простила что-то. Ни сумки с программами, ни папки, ни афиши за пазухой.

— Это у вас здесь гадают, — спросила она, оглядев два кресла, ещё хранившие тепло. — У меня нет ни руки, ни даты, ни горючего случая, а есть только полчаса.

— Здесь можно просто говорить, — ответила Кэсс, пододвигая третье кресло не к печи, а к свету. — Гадание по желанию и бесплатно, а платят у меня за чай.

— Значит, я по адресу, — сказала Вивьен Кросс и села, сложив руки на коленях так, как садятся люди, у которых за плечами сорок лет чужих кулис. — Разговор без афиши. Вам это не в новинку?

— Мне это и есть единственная новинка, — ответила Кэсс, оставив блокнот закрытым. — Пятнадцать лет новостей, и все внутри комнаты.

Она не стала спрашивать, откуда гостья это знает: в Маркхэме новости шли быстрее почты, а сплетни о Комнате тишины опережали обе. Вивьен оглядела полки, печь, окно, за которым ветер мёл набережную, и почему-то проверила, заперта ли щеколда, хотя её не запирали до шести.

— Вы записываете, что здесь говорят? — спросила Вивьен, скосив глаза на суконное покрывало стола.

— Приход и уход, — сказала Кэсс. — Если бы я записывала слова, это была бы не комната, а контора.

— Здесь можно сказать вслух то, о чём при всех молчат, и уйти без последствий?

— Последствия бывают, но не от этой комнаты, — ответила Кэсс. — Комната не доносит, даже когда очень хочется.

— Хорошо, — сказала Вивьен Кросс, и плечи её опустились на два вершка. — Тогда я скажу то, за чем пришла. Если будет тяжело слушать, прерывайте: на сцене меня не прерывают только очень вежливые, а я сегодня устала от вежливости.

— Здесь никто не на подмостках, — заметила Кэсс, ставя перед гостьей чашку, которую та не просила. — Здесь даже я в зрительном зале.

— На афишах моё имя набрано крупнее, чем прогноз шторма, — сказала Вивьен, повертев чашку, но не отведав. — Вот я и пришла туда, где его сегодня никто не наберёт.

— Чай стынет, — заметила Кэсс через некоторое время.

— Пусть стынет, — ответила Вивьен. — Я всю жизнь пила остывший: на гастролях по-другому не выходит, зато привычка к неудобству спасает лучше шарфа.

Дальше Кэсс слушала так, как слушала тридцать лет в хосписной палате: без блокнота, без переспрашивания, заполняя паузы только плеском чайника и потрескиванием печи. Вивьен говорила не про сцену и не про гастроли, хотя завтра весь город говорил бы именно про них. Она говорила про другого человека и про очень старый вечер, но имена называла так редко, что Кэсс решила: имена гостья приберегла для мест, где их разрешено выкрикивать.

Что именно было произнесено за эти полчаса, Кэсс потом не смогла бы пересказать целиком — не оттого, что ей запретили, а оттого, что такие слова не переносятся в пересказе без потери веса. Один раз Вивьен спросила, не станет ли завтрашняя афиша больше того, что она сегодня сюда принесла. Кэсс ответила, что афиша громче, но не тяжелее. Вивьен рассмеялась — кажется, впервые за день, — и именно поэтому согласилась остаться ещё на десять минут, хотя торопливые шаги в коридоре намекали на другое.

Уходя, гостья задержалась у двери и спросила, зачем третье кресло стоит у окна.

— Чтобы видеть и не быть видимым, — сказала Кэсс. — Кому-то нужнее первое, кому-то второе, кому-то третье.

— Мне сегодня подошло второе, по свету, — ответила Вивьен Кросс и ушла по коридору, не шаркая, ровно и быстро, как ходят люди, сорок лет выходившие под барабан.

Вечером мистер Гаск, дожидавшийся чая в фойе, спросил, кто такая эта дама без программ, и Кэсс объяснила: арендаторша.

— Неужели и всё, — не поверил Гаск, придвигая к себе сахарницу без стеснения. — Она смотрела на вас, как на репертуар, который снимают с афиши.

— И это тоже, — согласилась Кэсс. — Вопрос в том, кто забирается в чужой зал мыслями. Я не пущу.

Утро пятницы началось с ветра, пахнущего краской: в павильоне на Королевском пирсе всю ночь подкрашивали раму и сушили зал калориферами. Внутри было холоднее, чем на набережной, зато не дуло, и Кэсс решила, что это единственная разница между зданием и человеком, которая её сегодня интересует.

Передний ряд уже напоминал курорт на выезде: палки у локотков, термосы у ног, у одной дамы баллон с кислородом, замотанный в шарф так, что он походил на туго запелёнатого младенца. Список комитета Кэсс несла в кармане, и против половины фамилий стояли пометки: палка, лекарство, «сесть подальше от входа, но поближе к выходу» — странные, впрочем, как и все человеческие пожелания.

— Вам в первый ряд и к проходу, — сказала Кэсс хозяйке баллона. — Там и воздух, и выход.

— Воздух нынче везде с платой, — ответила та, и весь ряд вежливо рассмеялся, а с помоста повернулась даже миссис Льюис.

— Первый ряд, левее, — потребовал мистер Таббс, в прошлом комик-фокусник, стуча тростью там, где она уже стояла. — И не спорьте. Я сорок лет сидел так, чтобы меня видели, а теперь хочу видеть страховку собственными глазами.

— Страховка на сцене, а не в зале, — ответила Кэсс, перенося трость за ножку кресла, чтобы о неё никто не споткнулся раньше славы.

— Значит, посмотрю в упор, без афиши и без подсказки.

— Тогда вам вот это кресло, у прохода: и упор, и выход, — решила Кэсс и усадила его прежде, чем он успел согласиться на обратное.

Миссис Оджер, когда-то гнувшаяся в цирковой программе в обе стороны, отказывалась от кресла с подлокотниками наотрез.

— Меня усаживают, будто я из теста, — сказала она, отводя предложенную руку. — В тридцать лет я складывалась без перил, а в шестьдесят сложилась бы ещё раз, но уже из вредности.

— Тесто не сидит в заднем ряду, — возразила Кэсс, ставя ей стул у боковой двери. — Вам здесь: не придётся перешагивать через кабель-канал, пока его не одели в ковёр.

— Так бы сразу и сажали, — проворчала миссис Оджер, но села ровно туда и даже не стала спорить с термосом, который сунул под сиденье мистер Гаск «для состава», не спросив, нужен ли составу состав.

— Для состава — самое то, — одобрил Гаск, не поднимая головы от своей чашки.

— Для состава — это вода, — сказала Кэсс. — А в вашем термосе заговор против чая.

Миссис Фен ходила по залу со списком и ужасом: юристы требовали протокол рассадки, потому что слушания должны сохранять открытость даже для тех, кто никогда не сидел в первом ряду.

— Внесите и меня, на моё место и с правильно написанной фамилией, — попросила она Кэсс. — Три года назад в газете мою фамилию написали через одну букву, и я три года ходила без неё, как генерал без эполет.

— Протокол у юристов, а эполеты при вас, — ответила Кэсс, укрывая пледом уже задремавшего Таббса. — Напишу так, чтобы ни один юрист не споткнулся.

Пегги Осгуд крутилась у задней стены с блокнотом, точила карандаш о ладонь и делала вид, что просто согревается.

— Рассадку не записывайте, — попросила Кэсс. — Это не факт, это чувства.

— Чувства тоже факты, — возразила Пегги, — только сгорают медленнее.

Пока Кэсс выставляла табуретки для тех, кому долго стоялось тяжело, у кулисы Джо Пирс расстил на столе огромный лист с планом настила и спорил с невидимым оппонентом, стирая ластиком собственную подпись.

— Кэсс, вы кстати, — позвал он, не поднимая головы. — Садите старших левее четвёртой колонны: оттуда и свет, и тень, и приличия, а колонна не загораживает край настила.

— Приличия держатся лучше теней, — ответила Кэсс, придвигая ему табурет, потому что человек с линейкой обязан когда-нибудь садиться.

Она мельком посмотрела на лист, потому что сегодня её путь по залу лежал рядом с тем же маршрутом, которым придётся водить палки и баллоны: настил с разметкой, а за плотным боковым задником — служебный переход, полоса остановки подъёмной платформы, страховочный пост и спуск вниз, в служебный коридор.

— Мостик, пост и лестница, — подтвердил Джо её взгляд и ткнул карандашом в три значка. — Больше вам знать сегодня не за чем, и я искренне рад, что вы не спрашиваете.

На помосте женщина в рабочей жилетке, которую Джо назвал миссис Льюис, натягивала страховочную линию и пробовала перила носком ботинка, разговаривая с железом ласково, как сиделки разговаривают с упрямыми пациентами.

— Ваш план на вечер, — сказала Мэй, не отрываясь от узла, — пусть старшие не лезут правее пятого ряда: оттуда лестницу видно криво, а люди начинают волноваться за чужих артисток и забывать про собственный пульс.

— Запомнила, — ответила Кэсс, хотя не записала ни строчки: чужой пульс она слушала всю жизнь и записывать его считала невежливым.

— Я стою на посту всё время, пока подъёмник наверху, — добавила Мэй, будто извиняясь. — Схожу последней, как вахтенная на маяке.

— Я тоже схожу последней, — сказала Кэсс, — только с подносом.

Больше про план она не спрашивала: не её высота, не её кресло и не его механизм. Её работа — чтобы к одиннадцати в зале было тепло, к двум чай, и чтобы никто не упал по дороге за добавочной ложкой.

Ближе к обеду Кэсс возвращала Джо табурет, которого не хватало, и наклонилась к листу, потому что ножка цепляла угол линейки. У лестницы, между значком страховочного поста и припиской про задник, чужим тугим карандашом — не Джо, у того почерк с наклоном в другую сторону — было выведено время и короткий росчерк сбоку: «19:42. Проверено».

— Когда успели это написать? — спросила Кэсс у пустого конца стола, где Джо спорил с мистером Таббсом про страховку и явно проигрывал.

Никто не ответил, а миссис Льюис только затянула последний узел и спрыгнула с помоста, едва коснувшись пола, — так спускаются люди, для которых падение является личным оскорблением.

О том, что говорила Вивьен Кросс, Кэсс в этот день не обмолвилась ни с одним живым человеком, а мёртвым, по её многолетнему опыту, спешить было некуда. Дома она по правилам записала два времени: своё и чужое, когда приходила миссис Фен сверять список мест. Потом у остывающего чая достала блокнот обратно и дописала третьей строкой, для себя: «19:42». Чей карандаш оставил эту строчку на чужом плане, она не угадывала; но дорогу к лестнице, казалось, кто-то прошёл раньше неё и очень торопился отметить, что она исправна.

Глава 3. Дневная проверка

Ветер шёл по Королевскому пирсу прямо в лицо, а Орфео Уинтерборн шёл ему навстречу, потому что в семьдесят два года спорить с погодой — дурная привычка, а проигрывать ей ещё хуже. Набережная на ветру звенела фалами, и даже чаек не было видно: в такую погоду они сидятся по сваям и не спорят. В кармане пальто лежала записка Оуэна Блейка с обведённым дважды временем, и там же, рядом, мирно покоилась морковка для Гудини; Орфео притворялся, что она попала в карман случайно, а морковка поддерживала эту легенду молча. Под мышкой была папка с собственным экземпляром афиши «Левитации собора» — единственной подлинной бумагой, какую дозволено приносить приглашённому специалисту.

Средняя строчка записки гласила: «прошу заглянуть на дневную проверку подъёмника, до всяких репетиций», а ниже стояло объяснение, из-за которого Орфео шёл и думал: «как консультанту по исторической части номера». Историческую часть он знал в этом городе лучше всех, вот только к живой истории его приглашали редко и обычно накануне поломки.

У дверей павильона перехватил Джо Пирс, в рабочей куртке, с ключами на поясе; ключи звенели на каждом слове, будто аккомпанировали речи.

— О, вы как раз вовремя, — обрадовался Джо и повёл внутрь, не дожидаясь ответа. — Канал уже смонтирован, шлейф в аккурате, пульт на виду у зала. Смотрите сами, потом скажете.

— Скажу обязательно и без всяких церемоний, — пообещал Орфео, входя следом в холодный зал. — В моём ремесле слово «консультант» означает, что сомнения уже есть и ищут лишние глаза, на которые потом удобно сослаться.

Внутри пахло металлом, старой краской и остывшим кофе из чужого термоса; свет высоких окон становился видимым от пыли, количество которой здесь никто не считал. На середине зала стоял подъёмник: одноместная платформа, кресло с подлокотниками, боковой задник, за которым прятался служебный мостик, откидной переход с перилами и лестница вниз, в служебный коридор; у самой лестницы светилась лампочкой дежурного режима закрытая будка пульта.

— На какой высоте у вас тут предусмотрена пауза? — спросил Орфео у тёмного полотна.

— Чуть выше мостика, там и стопорить не надо, машина сама встаёт в заранее согласованную точку, — быстро объяснил Джо. — Задник плотный, мостика из зала нет, зрители его в упор не видят; если и проглянет щель, то только для тех, кто пришёл спорить.

— А переход откидной, он крепко держит? — Орфео попробовал перила откидной площадки на крепость; площадка держала намертво, так держат вещи, которые привинтили вдвое против нормы.

— Штатный, с фиксатором, не пружина, — сказал Джо. — Дамочка идёт по нему сама, в отдельной страховочной линии, а линию проверяет наблюдатель; это в росписи постов и в техплане, никакой импровизации.

— А кого вы наняли в наблюдательницы? — поинтересовался Орфео, услышав за задником женский голос, который ласково уговаривал железо, как уговаривают упрямого пациента.

— Мэй Льюис, профессионалка, приехала с гастролями с севера, — ответил, не оборачиваясь, человек с планшетом, до сих пор не поднявший глаз от экрана. — Пост она займёт в вечер шоу, а сегодня рада своему узлу и чужих не терпит.

— А покрывало в какой момент опускают? — спросил он, чуть наклонив голову к сложенной ткани у стойки.

— После фиксации, раньше никак, — ответили Леон и Джо одновременно, переглянулись и из вежливости разошлись: механизм объяснял Джо, бумагу — Леон Вард, ответственный механик гастролей.

— Тогда всё честно, — сделал вывод консультант: до закрытия кресло поднимается на виду, после закрытия публика видит ткань, а не пустоту.

— Пульт-то ваш хоть настежь держите, — заметил Орфео, не отводя глаз от будки. — А командует он чем именно?

— Подъёмом и только, — заверил Джо. — Ни дверью, ни лестницей пульт не рулит; хоть вприсядку на нём пляши, ничего лишнего не откроется. Это даже в инструктаж наблюдательницы вписано.

Орфео обошёл будку с двух сторон, понюхал смазку на открытом фланце и остался доволен: пахло свежестью, а не экономией.

— В восемьдесят седьмом такие будки ставили на всю сцену, — вспомнил старый фокусник. — Чтобы любой желающий мог остановить королеву «случайно», просто наступив не туда.

— А расскажите на всякий случай, как оно шло встарину, без всего этого, — попросил Джо, и в голосе у него слышалось уважение к чужому архиву.

— Кресло поднимали открыто и ставили прямо на глазах, — сказал Орфео. — Недостающее зал достраивал сам, оттого и верил. Нынешний зритель сперва требует «чем», а уже потом «как»; я против такого порядка не спорю, выходит честнее.

— Сертифицированный, блокировка механическая, кресло штатное, — продолжал тем временем Леон, возвращая разговор к железу. — Пробный подъём и спуск, дальше журнал.

— Нам в восемьдесят седьмом хватало верёвки и совести, — заметил Орфео, оглядывая станину. — Приятно, что совести добавили железа.

У механика дёрнулся угол рта — Орфео прочёл эту мину как улыбку, на которую его профессия соглашается раз в году.

Платформа пошла вверх ровно и медленно, без единого рывка, и поднятое кресло выглядело с пола чуть нелепо и трогательно, будто его хозяйские руки оставили гостей подождать. Гость стоял внизу, переводя монету через пальцы, и считал секунды подъёма привычкой, которой было сорок лет.

Спуск начался штатно: привод загудел ровно, платформа пошла вниз, и вдруг раздался короткий сухой щелчок, после которого ход замедлился, будто механизм за полу ухватили. Леон приложился ладонью к направляющей, подвигал защёлку ключом и поморщился красноречивее всяких приборов.

— Защёлка тугая, — вынес он приговор. — Сопротивление привода есть, его и приборчик рисует, и рука чувствует. Предлагаю демонстрацию отложить до замены детали.

— А до какого именно числа откладывать? — встрепенулся Джо, забегая вперёд на два шага.

— Прогон пустым креслом, без всякого номера, — отрезал механик и начал писать на планшете крупными тычками, словно приколачивал. — Запись в журнал дневной проверки: защёлка изношена, сопротивление зафиксировано, узел подлежит замене. Дата сегодняшняя, подпись моя.

— Откуда износ-то взялся на свежем монтаже? — не понял Джо, и ключи у него на поясе недоуменно звякнули.

— От свежего монтажа и бывает, — буркнул Леон. — Пыль, соль с набережной, мороз по ночам. Железо глупым не бывает, оно честное: что с ним делают, то оно и показывает.

— А силой не попробовать, дёрнуть посильнее? — спросил Джо в надежде, что техника одумается от уважительного усилия.

— Силу попробуем на новой детали, — остановил его Леон. — Сейчас мне достаточно собственной ладони.

— А менять её чем будете? — спросил Орфео, и ключи у Джо звякнули в поддержку вопроса.

— Менять будем гастрольным комплектом целиком, — сказал Леон ровно, не прекращая сверку. — Запчасть в ящике с пломбой, за срыв пломбы договор пеню предусматривает. И пеня за это, разумеется, не моя собственная.

— А чья же пеня, позвольте полюбопытствовать? — уточнил Орфео совершенно не для протокола.

— Той, которая попросит не менять, — механик наконец поднял глаза на вошедшего в проём Оуэна Блейка: шестьдесят восемь лет, пальто поверх костюма, который когда-то был визитной карточкой, а теперь походил на карту с перерасходом. — Как раз идёт.

— Что значит «отложить»? — спросил Блейк в пространство между механиком и креслом. — Слово «замена» я услышал ещё у дверей, и оно мне не нравится на слух.

— Оно наземь брошено, чтобы не переспрашивали, — ответил Леон, не оборачиваясь. — Детали не спрашивают, нравится ли им; не спрашивают и не извиняются.

Блейк потребовал кофе, присутствующих не выбирая; Джо сходил к калориферу, где грелся жестяной кофейник, и налил в кружку с отколотым краем, потому что другой посуды в павильоне не водилось. Антрепренёр принял кружку как подаяние и продолжил допрос платформы.

— Поправьте, проверьте ещё раз, и довольно драмы, — предложил он, разминая пальцы.

— Проверили, — признал механик. — Приборчик нарисовал кривую на второй половине спуска. Мне довольно того, что нарисовал; заедания ещё нет.

— Мне тоже довольно того, что нет, — обрадовался Блейк и двинулся к платформе, как к собственному детищу.

Орфео подождал, пока спорщики переглянутся, шагнул к середине зала и заговорил ровно, тем театральным полутоном, которым в старые времена просили тишины в фойе:

— Решение о выпуске принимает ответственный техник, не ветеран номера. Ветеран обязан рассказать, как номер шёл прежде, и он своё рассказал.

— Вы это к чему? — прищурился Оуэн.

— В восемьдесят седьмом кресло поднялось без единой замеченной царапины, а плащ всё равно повело, — объяснил Орфео. — Незамеченное не значит исправное. Я тогда пропустил предупреждение ассистентки; с той поры мнение по этим строчкам у меня категорическое.

— Ваше мнение известно по всей афише, — вставил Блейк и спохватился слишком поздно; механик заинтересовался планшетом с особым усердием.

— Именно поэтому о выпуске я и молчу, — смягчил угол консультант. — А о прошлом говорю: в прошлом у меня стаж неоспоримый.

— Хотя бы ещё одна проверка, — потребовал антрепренёр другим тоном, деловым, как у человека, переводящего разговор в деньги. — Афиши развешаны, билеты в продаже, полгорода купил старице прощальный выход. Отмена вечера — это не арифметика, это позор и возвраты.

— Я заедания под нагрузкой боюсь даже больше, чем возвратов, — сказал механик.

— Павильон-то ваш, общественный, — продолжал Блейк уже мягче. — Вы у себя дома, вам застой не страшен. А я плачу за аренду вперёд и, не ровен час, плачу ещё раз за новый слот.

— Не ещё раз, — раздалось из дверного проёма; там стояла миссис Фен с папкой, явившаяся сверять крепления, и вставлять слова умела между дверью и ответом. — Инициатива получает свою плату за павильон независимо от того, продали вы билетов на тысячу или на двадцать тысяч. Так значится в договоре, я обе строчки проверяла дважды.

— Неужели и касса ни при чём? — удивился Орфео, хотя уже понимал, чья спешка чего теперь стоит.

— Касса ни при чём, при чём договор, — с чувством сказала казначей пирсовой инициативы. — Проверка конструкций и открытые слушания оплачены, хоть пустой зал стой, хоть весь Маркхэм-он-Си в проходах стоит.

— А если вечер сорвётся? — спросил Орфео прежде, чем казначей успела укрыться папкой.

— Комитет потеряет половину смысла, но не половину денег, — сказала Фен точно. — Таковы условия, юристы будут их всю весну проверять.

— Значит, зал получит деньги в любом случае, — подвёл итог консультант. — Не получит их только тот, кто стоит между кассой и разорением собственного турне.

— Между кассой и репутацией, — поправил Блейк.

— Для антрепренёра это один счёт, — заверил старый фокусник и попросил казначейшу это опровергнуть. Миссис Фен, почуяв, что её сейчас вовлекут в собственную арифметику, закрыла папку и ушла искать крепления в глубине зала.

Леон спрятал планшет под мышку, как поварскую доску, и вынес примирительный приговор: узел меняют к утру из гастрольного комплекта, перед прогоном контрольный подъём, акт в журнале остаётся с пометкой как есть, без смягчений.

— Заявку на узел сегодня же заведёте? — уточнил Орфео.

— Сегодня же, при свидетелях, — сказал Леон и продиктовал Джо номер комплекта вслух, чтобы тот заодно запомнил.

— Без смягчений Леон пишет лучше всего, — одобрил Джо.

— Без твоих пометок вообще бы не писалось, — пробурчал механик, но уже без злобы; он знал собственную руку и чужих глаз не боялся, боялся только чужих карандашей.

Блейк потёр переносицу, согласился на утро, прижимая к груди папку с расчётами, и ушёл спорить с телефоном на улицу, где ветер съедал голос. Орфео заглянул в раскрытый журнал: строчка о тугой защёлке, сопротивление привода, дата, подпись — ровно так, как должна выглядеть честная бумага перед честным вечером.

— Три строки перенесу к себе, — сказал он, доставая блокнот, куда заранее переписал правила с оборота афиши, и переписал дословно, не добавив от себя ни слова.

— Переносите, — разрешил механик. — Чем больше копий, тем меньше охотников их терять.

— Глубокомысленно для человека, который всю жизнь разговаривал с железом, — удивился консультант.

Джо тем временем накрыл кресло пробным покрывалом, тренируя глаз на тёмное пятно, и кресло под тканью показалось Орфео слишком похожим на то, кого неохотно отпускают из рук.

— Снимайте, дитя, — попросил он тише. — Это реквизит, а не памятник.

— Я и не ставил, — оправдался Джо и сдернул ткань одним движением, после чего стыдливо поправил перила, которых трогать не следовало.

Дома лавка встретила запахом воска и сдобы, принесённой Аной из пекарни деда; внучка пекаря переписывала правила в тетрадь и ругалась на тушь, пачкавшую пальцы, а Гудини доедал сахарную пыль из ящика с видом бухгалтера, сверившего годовую отчётность с натурой.

— Ну? — спросила Ана, не отрывая пера. — Номер купили или за железо заступились?

— За железо, и оно обходится дешевле, — ответил Орфео, вешая пальто на крючок, который каждую субботу проверял лично. — Оборот дела такой: в журнале дневной проверки защёлка записана тугой, узел меняют к утру, а антрепренёр узнал, что павильон получает деньги независимо от кассы. Теперь у него три причины спешить вместо одной.

— Правило про реквизит говорит, что вещь всегда возвращается на своё место, — прочла Ана с рамки, где эти правила висели с осени. — Может, и защёлка вернётся?

— Вернётся, если её заметили заранее и заменили, — сказал Орфео. — Замеченная неисправность приходит ночью к мастеру, а незамеченная приходит утром к тем, кто пришёл, и никто её не приглашал.

Гудини чихнул в сахарную пыль, будто подавая сигнал, что разговор понят, и Ана рассмеялась впервые за весь вечер.

Поздним вечером Орфео сам позвонил Джо узнать, переписана ли строчка из планшета в бумажный журнал, который Леон по правилам обязан был сдать в дирекцию павильона до утра.

— Перекочевала, — отрапортовал Джо в трубке. — Переписано собственноручно, слово в слово: тугая, сопротивление, замена узла из комплекта, дата та же.

— И без приписок вроде «мелочь, не критично»? — уточнил Орфео.

— Блейк просил приписать «не критично», — сказал Джо. — Леон ответил лицом, с которым смотрят на визитёров в похоронном бюро, и пообещал написать эту строчку самым крупным почерком, но только после того, как старую защёлку поставят в музее под стекло, на бархатную подушку.

— Приказал передать, — добавил Джо на прощание, — что подушку он уже присмотрел в витрине и если мистер Блейк желает дописать «критично» лично, пусть приезжает с пером и доказательствами.

— Передайте в ответ, что я не приеду, — попросил Орфео, — но доказательства у меня в блокноте с сегодняшнего утра.

Положив трубку, консультант посмотрел на клетку, где Гудини устроил второй ярус из его хозяйских перчаток, и дописал в блокнот дату. Если к утру строчка о тугой защёлке останется в журнале на своём месте, вечер обещает быть скучным; если исчезнет — поучительным, и объяснять его придётся уже не ему.

Глава 4. Не для зрителей

Мятный чай Кэсс поставила на стол заранее: в окна Комнаты тишины секло косым дождём, и в такую погоду к ней приходили без записи. Пепельницу она выставила для порядка, а гостевой стул придвинула вплотную, чтобы гостье не пришлось тянуться через скатерть.

Вивьен Кросс вошла без звонка, поставила на стол бумажный стаканчик и положила на колени сумку из плотной ткани, заглушавшую стук дождевых капель. Пальцы у неё чуть дрожали, когда она поправляла сползший с плеча шарф, и она успела посмотреть на пустую пепельницу — убедиться, что здесь действительно не курят.

— Садитесь. — Кэсс чуть пододвинула к гостье свою чашку. — Заметки отсюда ещё никогда не уходили, а печенье сегодня свежее, его Ана принесла час назад.

— Мне и нужен ровно такой разговор, который не попадёт в афишу, — ответила Вивьен и подвинула стаканчик к самому краю стола, только после этого села. — Мне противны платные «личные обращения», которые теперь продают в сети. Голос мой, а слов моих там нет.

— Покажете? — спросила Кэсс просто, пододвигая гостье вазочку с печеньем, потому что Кэсс знала: худшее в людской беде — это пауза, которую каждый заполняет сам.

Вивьен достала телефон, провела по экрану пальцем и повернула его к окну, будто показывала снимок в чужой рамке. Ровный голос без единой паузы поздравлял какого-то Тимоти Поло с днём рождения; интонации были её, сценические, но дыхания за ними не слышалось совсем.

— Внук наткнулся на ссылку и спросил, почему бабушка говорит, будто с граммофонной пластинки, — сказала Вивьен и убрала телефон в сумку. — Люди платят за «личное» поздравление, а я об этом имениннике слышу впервые в жизни. Мне шестьдесят пять, и впервые за все эти годы меня позабавил чужой монтаж с моим лицом.

— И много платящих? — уточнила Кэсс.

— Считать некому, — Вивьен надкусила печенье и тут же отложила его недогрызенным. — Пожилые покупают: признаться в обмане стыдно, вот и молчат, чтобы не выглядеть глупо. Я сорок лет говорила с залом вживую, и моё слово стоило ровно столько, сколько было произнесено вслух. А теперь выходит, что мой голос принадлежит не мне, а подписке.

— У меня тоже бывают личные обращения, — сказала Кэсс. — Тихие, бесплатные и с печеньем, так что у нас с вашей сетью разные весовые категории.

— Значит, подписке стоит платить вам арендную плату, — не удержалась она и тут же спрятала улыбку в чашку, потому что артистки обижаются на шутки не сразу, а на третьей репетиции.

— Арендную плату, — повторила Вивьен и коротко рассмеялась впервые за вечер, сухо и ловко, как смеются над дурной шуткой в гримёрке. — Я передам эту формулировку Нине: у неё специалист по арендным отношениям со всем, что движется и не движется.

— Не подшучивайте надо мной, — попросила Вивьен без всякой обиды и впервые за вечер посмотрела на хозяйку комнаты прямо. — Я пришла к вам с вопросом, а не к юристам. Скажите как сиделка: можно помочь людям вернуть их деньги, не выкладывая всё при всех?

— Можно, — ответила Кэсс, не колеблясь ни секунды и подбирая слова на ходу. — Выходит письмо от турне: было лично, стало не лично, возвращаем по чекам, фамилий не звучит. Пострадавших там называют не глупцами, а обманутыми; разница в одном слове, а спотыкаются об неё годами.

— И ни единого объяснения в семь абзацев, — подхватила она мягко, потому что в этом деле лучше всего работала сухость, та самая, с которой зачитывают вслух утренние расписания.

— Расписание хотя бы честное, — сказала артистка, и в её голосе встал зал, который она держала сорок лет. — Я не боюсь признания, я боюсь жалобы. Люди не должны чувствовать себя дураками из-за чужой коммерции, я их за сорок лет ни разу в этом не убеждала.

— Кто подпишет это письмо, тот всё и придумал, — сказала Вивьен без улыбки. — Продажи ведёт турне, а турне в цифре — это Нина: она держит и сервис, и отчётность, и расписание моих таблеток тоже.

— Тогда и разговор у вас с Ниной, а не с сервисом, — мягко подхватила Кэсс, а дверь ответила за неё, потому что вошла без стука, экономя чужие секунды, и Кэсс успела подумать, что так на сцену не входят.

— Извините, я на минуту, — сказала Нина, стряхивая воду с тонкого плаща; папка под мышкой оставила на рукаве тёмную полосу, капли блестели на воротнике. — Мне сказали, вы у миссис Найт и говорите о поздравлениях, значит, я вовремя, и ни минутой позже.

— Проходите, — пригласила Кэсс и освободила для папки угол стола, сдвинув вазочку на скатерть.

Нина не стала спрашивать про телефон, спрятанный в сумку: поставила папку, достала прозрачный пакет с блистерами и разложила на столе две ровные колонки, как раскладывают карты перед партией.

— Утренняя, вечерняя, — проговорила она, передвигая таблетки по своему невидимому расписанию. — Вечернюю запивайте горячим, не из автомата, а горячим, я вас обеих знаю наизусть лучше, чем вы сами.

— Ты помнишь больше меня, — сказала Вивьен уже тише и пододвинула к себе колонку с вечерними.

— Затем и существую, чтобы артистка не помнила мелкое, — сказала Нина и перешла к папке. — Послезавтра поезд в семь пятнадцать, купе у окна, вы просили верхнее; водитель в шесть сорок пять, подтвердила дважды через две диспетчерские, билет выдадут в кассе. Гримёрную перенесли в левое крыло, список переносов миссис Хобб продублирует вам в гримёрку.

— Спасибо, — Вивьен тронула пакет пальцем и отдёрнула руку. — Ты безошибочна, и это самое дорогое, что у нас есть во всём турне.

— Безошибочность — тоже репетиция. — Нина наконец перевела взгляд на сумку с телефоном и задала первый и последний вопрос за весь вечер: — Это про ролики?

— Потом, — сказала Вивьен ровно и коротко, как отрезают в спектакле, где каждый лишний слог слышен в последнем ряду. — Обсудим потом, когда зал будет знать своё дело наизусть.

— Хорошо, к шести зайду за списком чая для гримёрной, — согласилась Нина, взглянула сначала на собственные часы, а не на Вивьен, и забрала папку с мокрого стула, чтобы не намочить никому репутацию.

Дверь закрылась удивительно тихо для человека, вошедшего без стука, и в комнате остались только дождь, тиканье настенных часов и две женщины, между которыми повис вопрос, кто кому скажет первым.

— Вот она и заботится: безошибочно, — проговорила Вивьен, поворачивая в ладонях холодный стаканчик. — От этой безошибочности тянет перепроверить, не забыла ли она чего-нибудь крупного, вроде права на мой голос.

— Например, чей именно голос продаётся, — Кэсс второй раз за вечер повторила одно и то же имя и пожалела: ответа не вышло, вышла только усталость, та самая, что остаётся за кулисами.

— Если решите говорить, — посоветовала она мягко, убирая с стола пустую вазочку, — начинайте не с сервиса, а с лиц: сначала деньги людям, потом разборки с подрядчиками. Я видела этот порядок в больничных коридорах тысячу раз, и он никогда не стыдил тех, кто платил.

— В больничных коридорах договариваются быстрее, чем в театральных, — согласилась Вивьен твёрже и спрятала в сумку бланк заказа, который достала, пока Нина говорила о поезде, и остывшее недоверие к чужой безошибочности.

— Пойдёмте на репетицию, — Вивьен поднялась и поправила шарф движением человека, надевающего костюм перед первым выходом. — Я хочу посмотреть переход вашими глазами, а не своими: зритель видит то, чего не видит артистка.

В павильоне было тепло и пахло свежей краской, нагретым железом обогревателя и морем: за высокими окнами волны методично били в сваи пирса, и от этого запах соли пробивался даже сквозь краску. Открытая репетиция набирала приглашённых понемногу, и Кэсс, по своей части договора, расставляла пожилым гостям кресла у проходов, откуда удобно вставать без чужой помощи.

Джентльмен в дождевике, которому выпал третий ряд, спросил громко и с надеждой, полагаясь на возраст:

— А левитировать сегодня будут?

— Будут, — ответила проходившая мимо Мэй Льюис, не сбив шага и не обернувшись, и джентльмен просиял так, словно ему вернули утраченный билет.

— А это безопасно? — спросила его соседка, и Кэсс, отвечая за павильон, не позволила себе соврать:

— Безопасно ровно настолько, насколько безопасен весь этот зал, от подвески люстры до последнего шурупа в настиле, — сказала она, и соседка успокоилась не меньше джентльмена: в их возрасте точность убеждает быстрее ласки.

Орфео побывал здесь ещё засветло, в чине приглашённого консультанта, и ушёл домой молча, что по всем правилам их сорокалетней дружбы значило: машину он одобрил, а все свои сомнения завернёт в бумагу и распишет не раньше утра.

У пульта, сложенное вчетверо, лежало плотное покрывало; ткань была тяжёлая, шершавая на пальцах и пахла складом так, что никакая свежая краска её не перебивала. Сама Мэй разматывала позади подъёмника катушку со страховочной линией и пощёлкивала карабинами, шевеля губами: считала их, кажется, вслух, чтобы ни один не затерялся к премьере.

— Покрывало падает на кресло, когда платформа зафиксирована, ни ударом раньше, — доложила она всем, кто подошёл поближе, не дожидаясь вопросов, как докладывают о погоде в порту. — Для зала оно опускается до того, как откроют переход. Зал видит певицу, потом покрывало, а пустоту не видит никогда, и в этом весь номер, господа приглашённые.

— Зал досочиняет сам. — Вивьен обвела ладонью пустое кресло: поэтому ему пустоту и не показывают, досочинённое залом всегда страшнее написанного.

— А зачем тогда покрывало, если артистка уже уходит? — поинтересовалась леди из первого ряда, и Кэсс про себя отметила, что переспрашивают всегда те, кому собираются объяснить дважды.

— Затем, сударыня, — Мэй терпеливо повернула к ней карабин, будто показывала план выхода из каюты на круизном лайнере, — что номер держится не на полёте, а на доверии: зритель обязан верить в занятое кресло до последней секунды, а инженер — в фиксатор до последней гайки.

— Покажите переход, — попросила Кэсс, и ей никто не ответил словами: вместо ответа Джо тронул пульт, подъёмник послушно повёз пустое кресло вверх, щёлкнул фиксатор, и за плотным боковым задником откинулся мостик с перилами, короткий и деловой, как трап в хорошем отеле.

— Короткий, откидной, перила с обоих бортов, — говорила страховочная наблюдательница, пристёгивая к Вивьен мягкий пояс с отдельным карабином, и руки у неё работали быстрее, чем слова. — Платформа встаёт, я цепляю вашу линию, и вы идёте по переходу, нога за ногой, как по трапу, только без чемодана.

— Линия отдельная, не та, что держит кресло? — уточнила Вивьен, позволяя пристегнуть себя, и Кэсс заметила, как ловко артистка приняла эту сбрую: без героизма, по домашним правилам, как принимают подачу мяча на разминке.

— Разные, — ответила Мэй, проверяя застёжку второй раз и третий, и четвёртый тоже, потому что привычка страховочного наблюдателя дороже инструкции. — Перепутать их можно только в дурном сне, а в дурных снах у нас служат люди с моим дипломом.

Пробный переход занял ровно минуту: Вивьен дошла до мостика, коротко подняла оттуда руку сразу всем, вышла на лестницу и пропала за коридорной дверью, а вернулась в зал уже боковой, той, что вела от реквизитной, и ни разу не посмотрела вниз.

— Пять шагов до зала, — заметил Джо, появившийся из служебного коридора, и придержал перед ней дверь, как придерживают перед дамой, только без галантности, по-деловому.

— Не споткнётся даже пианист, — вздохнул кто-то из третьего ряда, и ряд зашушукался, не понимая, смеяться или аплодировать.

Где-то во втором ряду подняли телефон, но никто не успел ничего снять: Мэй не обернулась, а только бросила в воздух, продолжая считать карабины, что телефоны едут в карман, потому что вспышки сбивают счёт. В фойе висело объявление «Съёмка во время проверки запрещена», отпечатанное и заламинированное, и приглашённые его соблюдали: в этом городе людей сильнее правил действует только заламинированная бумага.

Сам план Кэсс уже видела в Комнате тишины, приколотый к листку с рассадкой, и обрадовалась, что на месте он выглядит не схемами, а настоящими перилами, по которым сейчас ходили живые ноги.

Защёлку обсуждали без таинственности, как обсуждают прогноз ветра перед парусной регатой: днём, ещё до прихода Кэсс в павильон, её нашли туговатой и записали.

— Узел придёт с утра, из нашего же комплекта, до премьеры сменим, — говорил Джо на весь зал, будто вывешивал дневное расписание отправления поездов. — Подмену никто не заметит, а заметит — значит, я плохо поработал, и тогда мне стыдно перед публикой дважды.

— Запись в журнал внесена, уйдёт в дирекцию павильона завтра утром, — добавил Леон, не поднимая глаз от пульта, куда он смотрел дольше, чем на собственных коллег. — Крупным почерком, как я и говорил, чтобы читалось с галёрки.

Кому именно он это обещал, Кэсс выяснять не стала: она стояла между вторым и третьим рядом, сверяя приглашённых по Нининому списку, и своей работы на вечер хватало с горлышком, как говорила хозяйка зала, у которой всё под контролем или она делает вид.

— Опустите кресло, — попросила Вивьен с мостика голосом, каким подают выход, и Кэсс увидела, как Мэй развернула покрывало поверх пустого сиденья: аккуратно, как укладывают праздничную скатерть на невидимом столе, после чего кресло выглядело занятым, даже неприлично занятым.

— Хорошее покрывало, — сказала Вивьен, водя ладонью по шерсти и не чувствуя сквозь неё холода. — Прячет кресло, не человека, и за это я готова простить ему даже запах склада.

Так и должно было быть: Кэсс запомнила эти слова, хотя день за сегодня уже накопил запоминаемого больше, чем позволяла приличная память, — помешали, наверное, часы, которые в Комнате тишины считали последние спокойные минуты её вечера, а теперь оказались и здесь, и считали отчего-то подозрительно бодро.

— О деньгах поговорю утром, — сказала Вивьен уже другим тоном, рабочим, каким в её возрасте объявляют сбор труппы перед премьерой, не повышая голоса и не допуская возражений. — Сначала деньги, потом репетиции, потом всё остальное, и Нина услышит слово «вернуть» первой из моих уст.

— Утром так утром, — согласилась Кэсс и только проводила её до служебной двери, где Нина поджидала с термосом и папкой наготове: не за кулисами, а на виду у всего зала, как и подобает человеку, у которого всё сходится.

Потом Кэсс ещё смотрела на план, приколотый у пульта кнопкой так, чтобы его видел входящий: остановка, переход, перила, лестница, коридор, боковая дверь реквизитной — всё до последнего дюйма, карандашом и линейкой, ни одной догадки на волю случая.

— В плане чего-то не хватает, — сказала она негромко, и Леон поднял глаза, без любопытства, из простой вежливости к старшей артистке, стоявшей рядом.

— Чего именно? — спросил он и тут же пожалел, что приучил себя к вопросам, не внесённым в расписание.

— Разговора про деньги, — ответила Кэсс и сама услышала, как тревожно это прозвучало под куполом павильона, где сегодня всё умело прятать пустоту.

Глава 5. Неудобная память

Правая берёт монету, левая отпускает: если цепочка держится, день можно начинать. Орфео проверял руки каждое утро прежде, чем чайник, кролик и ставни, и в это утро цепочка выдержала, только левая разжала пальцы на полтакта позже обычного. Он записал это на счёт холода в лавке и всё равно пошёл открывать ставни.

В пятницу ветер всю ночь мёл набережную, и афиша турне в витрине обвисла ещё ниже: задуваемый край бился о стекло. Дата «тринадцатое февраля» стояла под крупным словом «Левитация», и эта дата в лавке доверия не вызывала. Орфео мог бы повесить афишу ровнее, но повесить ровнее означало признать, что она висит, а с этим он спорил всю неделю, по-стариковски, молча и с гвоздём.

Гудини вышел к витрине по своим кроличьим делам, обнюхал стекло и признал погоду враждебной; к перчаткам на второй ярус он вернулся с достоинством.

Колокольчик звякнул в десять пятнадцать, и в лавку вошла Вивьен Кросс. Она сама сняла пальто, повесила его на крючок у стены и поставила сумку на стул, будто всю жизнь сюда и ходила, а не тридцать лет здесь не была. У витрины она задержалась, прочла афишу сверху донизу, вместе с провисшим краем, и проговорила, не оборачиваясь:

— Красивое слово. Жалко, что подпись под ним глупее.

— Слово на афише и строчка под снимком служат в разных ведомствах, — отозвался Орфео. — Отвечать я согласен только за своё.

— Ты помнишь, сколько лет, — спросила она, разминая замерзшие пальцы над остывшим чайником. — Я помню. В музее под фотографией стоит дата, а музейные даты не спорят и не путаются, в отличие от людей.

— Я помню вечер, — ответил Орфео, не вставая из-за стола, заваленного каталогами к воскресному уроку. — Я помню запах клея, которым клеили декорации, и вопросы репортёров после. Запахи, между прочим, память держит крепче, чем имена и лица.

— Значит, держит выборочно, — Вивьен достала из сумки пожелтевший прямоугольник, завёрнутый в кальку, как бутерброд, который экономят на завтра. — Держи за край, пожалуйста. «Маркхэм геральд», декабрь восемьдесят седьмого. Бумага крошится от любого лишнего пальца, особенно от твоего.

Он взял вырезку двумя пальцами, как берут чужие письма, и прочёл заголовок вслух не потому, что буквы поплыли, а потому, что вслух они звучали ответственнее: «Левитация собора сорвана по вине костюма ассистентки».

— Ты так и сказал, — проговорила Вивьен, глядя не на него, а на его руки. — На пресс-вопросе, слово в слово, и редактор записал это за тобой, а не за мной.

— Я сказал то, что влезало в заголовок, — ответил Орфео и тут же поймал себя на том, что оправдание прозвучало как реклама оправдания. — Заголовки длинных объяснений не любят, ты должна знать это лучше меня.

— А правда в том, что плащ цеплялся за ремень, — произнесла она ровно, тем учебным тоном, каким разбирают с учениками сорванный номер. — Крепление тянуло страховочный ремень на себя, я предупреждала дважды, до репетиции, нормальным голосом, не шёпотом в коридоре. Никто не упал, никто не погиб, подъём ты остановил сам, руками, о пульт. А утром вышел к газетчикам и виноватым назначил мой костюм.

— Костюм я не шил, — Орфео так и держал вырезку на весу, а добавил уже тише, почти себе: — Но вину раскроил я, это верно.

— Вот это и есть извинение, — заметила Вивьен, — только опоздало на сорок лет, как товар с устаревшим ценником.

— Цену я знаю, — Орфео наконец опустил вырезку на стол, краем к себе. — Плащ весил пуд с лишним, и после остановки я снимал его с ремня сам. Просто чужую вину всё это время нёс не тот, кому она по счёту полагалась.

— И самого главного ты тогда не сказал, — продолжала Вивьен тем же учебным тоном, только тише. — Сорванный номер я пережила бы спокойно, номера шьются заново. А чужую вину в собственном свёртке носят долго. Молчать за двоих пришлось мне, с вежливой улыбкой перед теми же газетчиками: у ассистентки контракт кончался через неделю, и перечить заказчику ей было себе дороже.

— За чем ты пришла, — спросил он прямо, потому что ходить вокруг в их общем ремесле значило только топтать ковёр.

— За подписью, — сказала она. — Под снимком в зале висит тот же упрёк, что в газетной строке: «инцидент объяснили одеждой помощницы». Я хочу, чтобы до премьеры её поправили. Не стёрли, а поправили: крепление, ремень, предупреждение, никто не пострадал. Четыре коротких факта, между которыми встанет запятая, а не мой позор.

— Сам снимок, для справки, стоит в музейной витрине, — она не давала разговору остыть. — На нём ты сам подгоняешь мне ремень и видишь крепление крупно. То есть видел ты всё, а рассказал утром другое.

— Фотографы видят больше, чем репортёры, — сухо бросил Орфео, — потому их и просят меньше.

— Потому и не спросил никто, — поправила она. — Вот вся история в двух строках, без всякого ярлыка. Я не требую слёз, ни публичных покаяний, ни речей. Одной строки правильными словами. Ты за жизнь написал красивее, и не своими.

— Красивое писать легче, — прибавил Орфео. — Правда без декора, а у меня к тому же почерк плохой и рука иногда спорит с головой.

— Поэтому и нужна подпись твоя, а не подставная рука.

— Музейные ярлыки пишут для посетителей, — продолжал он в том же духе, разглядывая кривые буквы вырезки. — Посетителю хватает трёх слов. Целая правда в такую карточку физически не войдёт, туда и половина правды не влезет, если её не портить.

— А мне нужно ровно то, что влезает, — Вивьен подняла бровь, не отводя от него глаз. — Место найдётся, было бы желание.

— Желание у музея найдётся, — возразил он, — когда найдётся формулировка, не похожая на приговор.

— Ты всю жизнь умел формулировать, — ответила она, — кроме тех случаев, когда требовалось не для афиши.

Он посмотрел на календарь над печкой, где Анина рука без спроса расписывала неделю, включая сегодняшний вечер, и предложил самое безопасное, что умел:

— Я напишу Артуру письмо. Аккуратное, с обеих сторон вопроса, с датами и без эмоций, как подобает архиву.

— Мне не нужно письмо, — настаивала она. — Мне нужны твои слова, твоим пером, чтобы любой, кто остановился у витрины, прочитал: исполнительница предупреждала, её не послушали. Ты был там, ты и напишешь, а не безымянный архив с датами.

— Правда не всегда помещается в ярлык. — Он не поднял глаз от каталогов и, прежде чем успел заткнуть себе рот, добавил: — Зато колкость помещается всегда, проверено практикой.

Плечи у неё поднялись на вершок и вернулись обратно, как у того, кто держит в руках сразу хрупкое и тяжёлое и боится уронить второе.

— Я пришла просить, а не просить разрешения. — Вивьен подбирала слова медленнее, чем в начале разговора. — Мне казалось, ты за это время научился говорить просто «да», когда да. Оказывается, учатся везде, кроме тебя.

— Я говорил «да», — возразил он, — со всеми уточнениями.

— С уточнениями говорят договоры, — ответила она, и в её голосе кончилась та часть разговора, из которой что-то бывает. — До тринадцатого. Я, кажется, уже не рассчитываю, и это, пожалуй, самое честное, что мы сегодня получили друг от друга.

Она убрала вырезку в кальку, застегнула сумку и на пороге обернулась с вежливостью, от которой было холоднее, чем от ветра за дверью:

— Спасибо за чай, — донеслось от двери, хотя чайник был остывший и чашек не ставили.

— На здоровье, — отозвался Орфео. — Он всё равно остыл, ты вовремя уходишь.

Дверь выпустила ветер и тут же впустила его обратно, а Орфео остался сидеть с ощущением человека, выигравшего спор, который проиграл целиком.

— Она была права про ремень, — сказала Ана из-под потолка, где стояла на стремянке и перевешивала афишу повыше, ни у кого не спрашивая. — Я слышала из подсобки. Ты мог просто сказать «да» и не терять гостью с порога.

— Я сказал «да» со всеми оговорками, — сообщил Орфео, подвигая ей стремянку, о которой её не просили.

— С оговорками говорят поставщики, — ответила Ана и слезила со стремянки на пол. — Люди говорят коротко и по делу, поэтому у людей и остаются друзья.

— Правило про внимание ты, я смотрю, уже выучила, — буркнул Орфео.

— Выучила, — кивнула Ана. — Только пользовался им вчера не ты. Куда у тебя смотрело внимание, если не секрет?

— В ярлык, — признался Орфео. — Там тесно, зато надёжно: ничего лишнего не помещается.

Он хотел объяснить различие между точностью и вежливостью, но вовремя вспомнил, что вечером ему предстоит разговор с клеем, а перебивать клей не научился никто.

Второй раз за утро позвенил колокольчик, и вошла Нина Эш с новым пластиковым пропуском на пальцах: на карточке она улыбалась дежурной улыбкой, какие фотографируют на документы и на обложки отчётов.

— Оуэн подписал утром, — Нина положила пропуск на прилавок, как сдают на проверку тетрадь. — Сказал, пусть внесут в журнал у вас: у Артура спина, а у вас, цитата, «всё равно руки без дела по утрам».

— Мои руки при деле с семи утра, — возразил Орфео, доставая из-под прилавка павильонный журнал, заведённый под пропуска. — Имя целиком, как в пропуске, и без новых букв для красоты.

— Нина Эш, — продиктовала она терпеливо. — Менеджер турне и цифровых продаж, заодно чужих нервов.

— Заодно человека, без которого старшая артистка не принимает лекарств и не садится в поезд, — добавила Нина, перечисляя обязанности по пальцам, как товаровед по накладной.

— Редкая специальность, — одобрил Орфео. — В моём цирке поезд без такого человека уезжал дважды в неделю, и всегда не туда.

— Оуэн расписался в кабинете в шесть утра, и в павильоне с половины шестого: павильон ему дороже собственного сна.

— Дорого стоит, — заметил Орфео, ещё не зная, чем именно он это взвесил.

— Зона, — он облизнул перо; чернила пахли кисло, как всё канцелярское, что обещает удобства.

— Служебная дверь из фойе и реквизитная, — ответила Нина. — Без ограничений на время гастролей. Работает в обе стороны, я уже проверила на двери: дверь не спорит.

— Дверь вообще не спорит, — заметил Орфео, выводя дату и время, — она распознаёт пластик, а не человека с другой стороны ручки. Это, между нами, недостаток всех замков на свете.

— Запишите тогда и про скотч, — попросила Нина, не поняв шутки или сделав вид.

— Скотч принимаю на слово, — Орфео не оторвался от журнала. — Кто ещё из труппы придёт за пропуском?

— Все, у кого дело в реквизитной, — ответила Нина. — Рут пока не просила: ей зал интереснее. Оуэн входит по-хозяйски и без бумажек, это его метод. А ваш знакомец с камерой, Делакруа, бумажки принципиально не носит.

— Тем лучше для журнала: меньше строчек, больше смысла.

Гудини, заинтересованный пропуском по служебному любопытству, понюхал карточку и выразил профессиональное недоверие, развернувшись задом.

— Мне нравится, как у вас ведут учёт, — Нина следила за пером без стеснения. — Тихо, без суеты. Люди в суете теряют вещи, а в тишине теряют меньше.

— Люди теряют вещи при любом освещении, — ответил Орфео и, решив не отставать от неё в светскости, прибавил: — Суббота обещает быть ветреной, скотч в хозяйстве найдётся?

— Берём с собой, — пообещала Нина, убрала пропуск в карман так бережно, как убирают приглашение на собственную свадьбу, и вышла, оставив на прилавке запах морозного одеколона.

Запись осталась лежать в журнале: имя, зона, дата, время, подпись. Орфео перечеркнул строчку взглядом, удовлетворённо крякнул и убрал журнал в ящик, не почувствовав при этом ровно ничего, решительно ничего и совершенно даром.

К шести он закрыл лавку раньше, чем собирался, завернул старую афишу «Левитации» в чистую ткань и понёс её через весь город к музейному крылу: Артур просил ещё на прошлой неделе, а просьбы Артура откладывать было незачем: он всё равно дождался бы и своё взял.

Хранитель впустил его, не задавая ни одного лишнего вопроса, и молча отвёл к рабочему столу, где уже лежали фанерная подложка, сухие тряпки и баночка клея, разведённого по особому рецепту, от которого в комнате становилось тепло и скучно.

— Я вынес рамку к окну, сушить, — сознался Артур с видом человека, признающегося в поджоге библиотеки. — Подвал своё она уже вобрала, а стекло у окна запотело, и я, дурак, обрадовался, что красиво светит.

— Красивый свет потом за всё и спрашивает, — согласился Орфео, снимая стекло, и стекло отозвалось на тёплую ладонь испариной. — Поставим в полутень и не будем торопить: бумага мстит тем, кто её торопит, особенно рамками.

Афиша пахла подвалом и старыми чернилами, край покоробился волной, а оторванный уголок Артур хранил в конверте, как сбережённое показание свидетеля. Печка постреливала, за окном моросило, и в подсобке стоял тот особый пыльный тёплый дух, каким пахнут только архивы и школьные раздевалки. Работали молча: снимали, подкладывали, прижимали через ткань, отступали и смотрели, и ни один из них не считал это молчание услугой на публику.

Клей Орфео вёл правой рукой, левая придерживала уголок подложки; то, что кисть подрагивала, он списывал на кисть, а возраст списывать было рано и не по адресу.

— Вивьен заходила, — он продолжал прижимать, не поднимая глаз. — Просила подпись под снимком поправить. Я ответил про ярлык. Точнее, чем следовало, и вежливее, чем хотелось.

Артур помолчал, поправил очки и вынес приговор без аплодисментов, как выносят только старые хранители, видавшие бумагу хуже и людей лучше:

— Доверие уходит быстрее, чем сохнет клей, и обратно его не загонишь ни одной прижимной планкой. Ты должен был это знать ещё в восемьдесят седьмом, когда мы тебе подрамник доверяли.

— Клей сохнет три дня, — Орфео подержал ладонь на углу дольше, чем требовалось. — Значит, у меня три дня. Я никуда не тороплюсь впервые в жизни, и это, Артур, лучшее, что ты сегодня сказал про меня.

— Не льсти себе, — проворчал хранитель, доставая из-под стола коробку с грузилами. — Вивьен, между прочим, воюет не только из-за подписи. Требует копию афиши в зал, а я ей: сперва подпись, потом афиша. Пусть знает, что бумага очерёдность хранит ревностно.

— Узнаю старую привычку: спорить до победного с тем, кто просто просит по-человечески. В моё время я так же хранил очередь из оправданий, и все дождались.

Они вдвоём поставили восстановленную рамку сохнуть в полутень, подальше от окна, и Артур принёс из подсобки две кружки чаю, за что удостоился одобрения, которого удостаивались немногие и никто дважды.

— Завтра привезу копию договора, — хранитель сел на край стола, отодвинув чашку. — Покажу, где в восемьдесят седьмом стояли подписи. Не для суда, для истории, а история, Орфео, любит, когда под ней подписано полное имя.

— Для истории у нас с ней сложные контракты, — отозвался гость, допивая чай. — Половину условий я подписывал не читая, о чём теперь жалею вслух, но без публики.

— Если не решишься, — Артур перекладывал грузила, не глядя на него, — впишу нейтрально: инцидента не было, неприятности устранены, обе стороны пользуются уважением.

— Не надо нейтрально, — возразил Орфео, разглаживая через ткань последний залом. — Нейтрально пишут те, кого там не было. А я был, и рука у меня была. Впишу как есть, своей рукой, и никуда не денусь.

Дома он разложил перед собой тетрадь, вывел черновик музейной строки: «Исполнительница предупреждала о креплении». Зачеркнул. Вывел снова: «Номер прерван по вине…» — и оборонительную скобку, под которой пряталась старая формулировка, вывела сама рука, без спросу и без зазрения совести.

Пять правил, переписанных Аней с оборота афиши в тетрадь, лежали на столе и, не моргая, смотрели ему через плечо. Он на них не поднял глаз: правило про внимание сегодня отчётливо было не на его стороне.

Перо дрогнуло, и чернильная запятая легла криво, как след от саней на обочине. Орфео посидел, глядя на кривую запятую, вырвал лист и подумал, что письмо, пожалуй, подождёт до утра, как и всё хорошее, что он откладывал, а утром он напишет сам, а не архив, и вообще это будет совсем другое письмо.

До премьеры оставались сутки, и впервые в номере его пугало не железо, не высота и не полный зал, а одна бумажная строчка под стеклом, которую нельзя остановить пультом.

Глава 6. Под покрывалом

К половине шестого ветер разыгрался окончательно: в павильоне скрипели стропила, покашливало печное железо, а входные двери дежурные подпихивали мешками с песком с обеих сторон.

Кэсс пришла в это время по просьбе тура — рассаживать старших артистов, — и старшие уже выстроились к ней по двое, потому что одному старому артисту скучно, а вдвоём их хотя бы сажают рядом.

Первые полчаса прошли в вестибюле, где пахло печной золой и мокрой шерстью, пока Кэсс придумывала рассадку. Старших она усаживала вдалеке от дверей, ближе к буфету и друг к другу, чтобы в антракте нашёлся кому рассказать о себе.

— Плед есть у вас на подлокотнике? — переспросила Кэсс у дежурного, сверяя ряд за рядом.

— Плед это слабость, — заявил дежурный, но плед принёс.

Первым к Кэсс пристал Альберт Гедж, гастрольный эскапелолог, двадцать пять лет просидевший в запертых ящиках в буквальном смысле.

— Мне кресло в проходе, спиной к проходу и глазами на кулисы, — потребовал Гедж. — Если ваша верхняя артистка задержится на высоте, я хочу видеть, откуда именно.

— Будет вам первое в проходе, — согласилась Кэсс, — но с условием: вы смотрите, а не комментируете вполголоса.

— Тогда хотя бы изредка, — выторговал Гедж, ставя на соседнее сиденье лакированную куклу в парике. — Она воспитаннее половины труппы и никогда не сплетничает.

— Кукле разрешаются колени, — постановила Кэсс, — но право реплик остаётся при мне.

— А храпеть кукле тоже можно? — спросил Гедж, прикрыв куклу ладонью.

— Можно, если она будет храпеть в такт, — позволила Кэсс и усадила их обоих.

Чтец-иллюзионист Френсис Туд потребовал себе место спиной к сквозняку; его разместили спиной к сквозняку и печке разом, после чего он согласился не говорить о погоде до антракта.

— А что там с покрывалом? — спросил Туд с явной опаской. — В восемьдесят девятом у нас покрывало стоило всему номеру: зацепилось за штанкет, зал ахнул, и артист так и не вышел.

— Покрывало стоит в техплане отдельной строкой, — Кэсс не отрывала глаз от рассадки, — между фиксацией и интервалом, и двигать его раньше времени никто не вправе.

— Строка — это хорошо, — выдохнул Туд. — Строку ещё никто не терял.

— Теряли, — возразила Кэсс, — но не строки, а людей, которые их не читали.

Магнетизёра Панта Кэсс усадила лично и поинтересовалась пледом.

— Плед — признание поражения, — Пант взял плед, не отказываясь. — Хотя признаюсь: одну ложу в Бристоле я запомнил на всю жизнь. Меня там вынесли вместе с креслом.

— С тех пор я поднимаюсь только на второй этаж, — похвастался Пант, и никто не стал его разубеждать.

— Резонная программа для человека, который читает чужие мысли, — заметила Кэсс.

— Список старших есть у кого-нибудь? — спросила Кэсс у дежурного в накидке.

— Вот, — парень протянул лист, где против половины имён стояли собственные пометки: «не дуть», «ряд у выхода», «не пугать овацией».

— Кого это не пугать овацией? — поинтересовалась Кэсс, водя пальцем по строчке.

— Магнетизёра Панта, — серьёзно объяснил дежурный в накидке. — В позапрошлом году он поднялся на овацию и сел обратно в чужое кресло. Хозяин кресла ждал до антракта.

— В таком случае, — решила Кэсс, — овацию Панту объявим отдельной строчкой.

— Вы умеете, — восхитился дежурный, — у нас в туре этому не учат.

— Учит дорога, — Кэсс перешла к следующему ряду, откуда Френсис Туд уже слушал скрипку.

— К половине восьмого чай из котла будет? — спросила Кэсс, оглядывая ещё пустые ряды.

— К половине восьмого будет и чай, — доложил дежурный, — и полный зал: на премьеру продали больше билетов, чем мест. Говорят, по-столичному это называется успех.

— Держите тогда чай наготове, — прибавила Кэсс, — потому что успех без чая — всего только задержка.

Наблюдательницу в сигнальном жилете она перехватила в боковом проходе: та шла не к залу, а к служебной лестнице, с прошитой папкой под мышкой.

— Вы та Мэй Льюис, что на репетиции провела пробный переход? — спросила Кэсс, догоняя её.

— Она самая и есть, — подтвердила Мэй. — Тогда я была в жилете без надписи, а сегодня жилет с надписью и папка при мне: пусть зал видит разницу и не путает меня с декорацией.

— Вы теперь на свой пост? — спросила Кэсс, кивнув на сигнальный жилет.

— На пост, — подтвердила Мэй и достала из папки лист, строчки на котором стояли ровнее, чем в бухгалтерии у Оуэна. — Техплан, лист третий: моя позиция у служебного мостика. Пост объявлен заранее, отмечен на схеме и не является сюрпризом ни для труппы, ни для страховой компании.

— А для зрителей тоже служебный пост? — уточнила Кэсс. Мэй выпрямилась — это и был ответ.

— Для публики я часть реквизита, — Мэй не отвела глаз от схемы. — И пусть остаётся частью, это дешевле объяснений.

— Страховка у вас наверху в единственном числе? — спросила Кэсс, вспоминая плотную ткань с кольцами.

— Их две, — Мэй коснулась пряжки на груди, — одна на мне, вторая на артистке, отдельной линией и со своей парой карабинов. Так в инструкции, а инструкцию я ношу в кармане, а не в памяти.

— Память подводит чаще, чем хочется, — согласилась Кэсс, всю жизнь записывавшая рецептуру на клочках.

— Память подводит особенно на высоте, — Мэй посмотрела вверх, на площадки подъёмника. — Там четыре минуты выглядят как минута, а минута как четыре, поэтому я на посту с журналом дежурства.

— Что именно вы там отмечаете? — спросила Кэсс, оглядев плотную папку.

— Подъём, остановку, щелчки блокировки, — ответила Мэй. — Не для отчёта, а для порядка.

— Порядок — это когда потом не приходится придумывать.

— Именно так, — одобрила Мэй и пошла по лесенке вверх, не держась за перила, потому что перила она считала делом рук, а не совести.

Зал к половине восьмого был полон и пах мокрыми пальто, дамскими духами и чернилами программки; из оркестровой ямы тянуло канифолью, а из буфета — сдобой, и Кэсс подумала, что лучше всего эти два запаха объясняются без переводчика.

Аплодисментами встретили Оуэна Блейка, вышедшего на помост с приветствием из трёх фраз: он считал хлопки дешевле времени и не ошибался.

— Из всех обещаний на афише, — Кэсс повернулась к дежурному, — самое надёжное: все придут вовремя, и никто не поскользнется на ступеньках.

В фойе Нина Эш раздавала программки обеими руками, успевая благодарить и помнить всех по именам, начиная с тех, кто приходил третий сезон подряд.

— Старшим три, — попросила Кэсс, — у одного руки заняты куклой.

— Знаю этих, — ответила Нина, вложив ей в руки сразу три программки. — Они читают чужие и делают вид, что свои.

— Забота у вас, — заметила Кэсс, — как на курорте, только без моря.

— Забота тоже туровое имущество, — согласилась Нина, — а за туровое имущество платит антрепренёр.

На третьем ряду сидела Рут, дочь Вивьен, прямая, как афишная стойка, и смотрела на подмостки без всякой нежности.

— Вам решительно ничего не нужно? — спросила Кэсс, глядя на её прямую спину.

— Мне нужно, чтобы мама наконец вышла в зал, — ответила Рут, — и это не входит в ваши обязанности.

— Обычно входит, — сказала Кэсс без обиды, — я в этом зале отвечаю за старших.

— Тогда следите, — ответила Рут, — чтобы мама дошла до второго костюма.

У прохода напротив пульта устроился Орфео: из всех мест в зале он выбрал то, откуда виден пульт, а не сцена, и Кэсс не стала спорить, потому что спорить с Орфео означало задержать всю премьеру.

— Что вы там можете разглядеть? — спросила она через проход.

— Не то, на что смотрят, — ответил Орфео, — а то, как смотрят.

— Правило про внимание, — Кэсс подняла бровь, — вы наконец применили к себе.

— К себе я применяю молчание, — возразил Орфео, — оно надёжнее и дешевле.

В гримёрке Кэсс задержалась на минуту передать пожелание удачи, но Вивьен, сидевшая у зеркала в вечернем платье без плаща, только подняла брови.

— Вы пришли пожелать или поговорить? — спросила Вивьен, глядя в зеркало.

— Пожелать, — Кэсс придвинула ей стул, а про себя подумала, что у них с Вивьен всегда наоборот.

— Тогда садитесь, — велела Вивьен, — и не ждите ответа; я их раздариваю.

— За покрывалом присмотрите, — попросила она, не оборачиваясь, — а за мной я сама.

— За покрывалом не за чем присматривать. — Голос у Кэсс вышел суше, чем она хотела. — Оно штатное, вписанное в техплан и два раза в неделю проветренное и чищенное.

— Тогда за номером присмотрите, — сказала Вивьен и вдруг улыбнулась в зеркало. — Вы в этом зале единственная, кто знает, что номер состоит не из чуда.

— Я и про другое знаю, — Кэсс не отвела глаз от зеркала. — И про возврат денег тоже. Мне можно об этом помалкивать?

— Нужно, — ответила Вивьен в зеркало, — расскажу после антракта. Только заранее скажите мне одну вещь: можно вернуть человеку его деньги, не выкладывая всё при всех?

— Можно, — сказала Кэсс твёрдо, потому что люди прощают тишину, но не прощают, когда им не говорят ничего.

— Тогда у нас с вами будет разговор, — Вивьен отвернулась от зеркала. — Без афиши и без этих ушей.

— Без Нининых, что ли? — спросила Кэсс.

— Без всяких, — ответила Вивьен и посмотрела на дверь так, будто дверь могла подслушать.

В дверях гримёрки стояла Нина с листком на пальцах.

— Забираю, — Нина тряхнула расписанием, — лекарства и поезд сами себя не отменят.

— Успели немного поговорить? — спросила Вивьен тоном, каким в семьях не спрашивают.

— О лекарствах и поезде, — ответила Нина, — на остальное у нас есть антракт.

Кэсс видела, как Нина вписала Вивьен в свой туровый список, где каждая строка была подписана и обведена, и подумала, что порядок в нём лучше, чем в иной бухгалтерии.

Начался номер, ради которого павильон и открывали в феврале.

Вивьен вышла на помост в длинном плаще, уселась в кресло — всё, как на репетиции, она не поменяла ни секунды, — а Кэсс запомнила её руки: та пристегнула отдельную страховочную линию спокойно, с той обычной деловитостью, с какой пристёгиваются в такси, не думая о дороге.

В первом куплете зрители видели её лицо, руки и манжету, которую она перед подъёмом поправила на левой руке, — та же привычка, что и на прогоне.

На фальшивую ноту валторны Вивьен погрозила пальцем, и половина зала не выдержала улыбки.

Никакого двойника и никакой декорации: на помосте сидел живой человек, которого Кэсс помнила по разговорам без афиши.

На раме подъёмника поблёскивала свежая табличка освидетельствования, с датой и подписью инженера, и Кэсс подумала, что ничто в воздухе так прочно не держит, как бумажка, подшитая в правильную папку.

Платформа тронулась ровно и деловито, без театральной дрожи, с достоинством хорошего лифта, и на согласованной паузе остановилась чуть выше уровня мостика.

Щёлкнула первая блокировка, потом вторая; обе Кэсс услышала отчётливо, и эти щелчки показались ей самой честной частью всего вечера, потому что щёлкает железо, а не надежда.

Откидного перехода из зала видно не было: прятался он за плотным боковым задником, но по техплану Кэсс знала, что переход там есть, с перилами, и короткая лесенка в служебный коридор — тоже.

После щелчков блокировки дежурные опустили на кресло покрывало — ту самую штатную ткань с кольцами из технического листа, между словами «фиксация» и «интервал».

Никто не метался: его опускали вдвоём, аккуратно и на согласованную музыку, как спускают на ночь витринную штору в магазине, который не собирается грабиться.

Служебная лесенка ожила: по ней разошлись дежурные, опустившие покрывало, а в сигнальном жилете на своей площадке оставалась Мэй — она заняла объявленный пост ещё до заполнения зала и больше никуда не смотрела.

Оркестр заиграл музыкальный интервал — медленный вальс, в котором каждая пара в зале начала вспоминать свою.

Зал был научен афишей и репетицией: по техплану Вивьен должна была сойти с платформы между 19:42 и 19:44, скрыться за задником, переодеться и минут через пять выйти в зал боковой дверью во втором костюме; все обязаны хлопать в ладоши, но не раньше времени.

Кэсс успела взглянуть на часы над запасным выходом: сорок три, и программа шла впереди них на целую минуту, за что Кэсс мысленно поблагодарила часовщика.

Закрытый пульт, видимый из зала, в эти минуты не отвечал ни за лесенку, ни за дверь, и Кэсс повторила это про себя дважды, чтобы потом не перепутать собственные наблюдения с чужими домыслами.

— Она что, вправду там сидит? — прошептал Гедж, опираясь локтем на подлокотник.

— Сидит и дышит, — сказала Кэсс. — Живее вас обоих, вместе взятых.

— Кукла всё-таки живее, — уточнил Гедж. — Она хотя бы не храпит в антракте, — а сам уже закрывал глаза в полное соответствие с этими словами.

В эту минуту Уолтер Митчелл из пятого ряда у прохода, который вечно норовил сесть на сквозняке, поднялся и тронул её за рукав с виноватой вежливостью человека, опаздывающего на собственный спектакль.

— Мне нужно в уборную и домой, — сказал он, — и именно в таком порядке.

— Только скрипке не говорите, — добавил он, оглянувшись на оркестр. — Скрипка за такие слова не прощает.

— Скрипке скажу, что вы вернётесь к финалу, — пообещала Кэсс, невольно глядя на опущенное полотнище.

— Не вернусь, — признался старичок честно. — У меня внучка, поезд и суп, который не разогревают дважды. Меня, кстати, зовут Уолтер Митчелл.

Боковой проход был завален теми же мешками с песком, поэтому они пошли кругом, через зрительский вестибюль, и Кэсс шла медленно: про медленную ходьбу старик знал целую лекцию и читал её без перерывов и нот.

Pulsuz fraqment bitdi.

3,08 ₼
Yaş həddi:
16+
Litresdə buraxılış tarixi:
10 noyabr 2026
Yazılma tarixi:
2026
Həcm:
240 səh. 1 illustrasiya
Müəllif hüququ sahibi:
Автор
Yükləmə formatı: