Kitabı oxu: «Моё приданое. Наследство первых невест»
Глава 1. Ответное письмо
Письмо Севрины принесли в тот момент, когда я держала в зубах конец обычной белой нитки. Прочесть имя на конверте я могла. Ответить на вопрос, куда его положить, — уже нет.
Марта подождала, поглядела на мои занятые руки и поставила письмо под пустую чашку. Чашку пришлось убрать: на дне оставался ободок чая.
— На книгу, — сказала я, выпустив нитку. — Только не на раскрытую.
— Я поняла.
По её голосу было слышно, что поняла она раньше меня. Мне всё ещё случалось давать второе распоряжение человеку, который уже исполнил первое.
На раме передо мной лежал воротник от зимнего плаща. Хозяйка просила сохранить старую застёжку: серебряная бабочка была подарком сестры. Воротник пережил бабочку. На нём сменили подкладку, подпороли край, а пуговичную петлю укрепили так старательно, что плащ теперь тянул женщину за горло. Приходилось вынимать лишнее, не трогая основного плетения. Магии в нём было ровно столько, чтобы шерсть медленнее промокала у шеи. Удержать тепло без подкладки она не могла, хотя хозяйка плаща трижды просила попробовать.
Я поддела тупой иглой последний стежок. Рука устала; указательный палец стал негнущимся и чужим. Переложила его на опору и подождала.
Марта тем временем проверяла снятую петлю на дешёвом сукне. Сперва потянула прямо, затем наискось. На втором движении край повело.
— Покажете ей вот так, — сказала я. — Иначе решит, что мы нарочно расшатали застёжку.
— Вера уже показала вчера. На её собственном плаще.
Я посмотрела на ученицу.
— И?
— Она сказала, что у сестры петля держалась лучше.
— У сестры была другая шея?
Марта прыснула, потом прижала губы. Я вспомнила, что при заказчицах такие вопросы лучше не задавать.
За окном снег лежал только с северной стороны ограды. К полудню там тоже должны были показаться чёрные мокрые полосы. Дом отапливали обычными печами, и в мастерской к утру остывал дальний угол. Мы передвинули стол ближе к внутренней стене. При боковом свете пришлось поставить маленькое зеркало, зато локти больше не мёрзли. Эльза сперва возражала против зеркала: оно было из гостевой и числилось за другим помещением. Теперь на обороте висела её записка о переносе, и всякий раз, поворачивая раму, я задевала завязку.
Письмо под чашкой не двигалось. Пять дней назад я отправила короткий запрос о Лете Бор и отдельном свидетельстве, которое нам показал Ефим. За эти дни успела дважды решить, что ответ, вероятно, будет скучным, и один раз — что его вообще не будет до конца зимы. Теперь я хотела дочитать работу прежде, чем вскрыть конверт. Это желание продержалось до следующего стежка.
— Положите воротник ровно, — попросила я Марту. — На сегодня с меня довольно.
— С петлёй или совсем?
— С петлёй. Совсем я пока не научилась.
Конверт был запечатан обычным воском. На нижнем крае стояла отметка городской почты, сбоку — время приёма, поверх которого расплылась капля. Я раскрыла его ножом для бумаги и прежде всего нашла глазами номер. Начало совпадало с моей записью. Окончание — тоже. Я всё равно достала лист из рабочей книги и положила рядом.
Севрина писала коротко. Место хранения установлено по старой передаточной описи. Пакет числится в Ильмовом Броде, в учётном собрании Дома у двух лестниц. Нынешнему хранителю направлено извещение. Мне разрешён осмотр наружного состояния и перечисленных в приложении частей — в присутствии хранителя, без изъятия, без отделения скреплений. Дальнейшие выписки с личных листов потребуют согласия лиц, отвечающих за соответствующую часть собрания.
Под этим, уже менее служебно, было добавлено: «Прошу различать право видеть свидетельство и право распоряжаться тем, о чём оно свидетельствует».
Я перечитала фразу. Севрина слишком хорошо знала людей, которые, найдя нужную бумагу, начинали мысленно двигать вместе с ней чужие дома.
В приложении значились три листа, матерчатый заверенный край и поздняя опись поступления. Формула, выписанная из отдельного свидетельства Ефимовой коллекции, отсылала к первому листу. Имя Леты Бор находилось в двух разных местах. Один раз — рядом с правом отдельного прекращения, другой — в перечне долей строения.
Эти две строки я прочла особенно медленно.
Марта ждала моего объяснения. Я видела это по тому, как она разгладила сукно, хотя на нём уже не оставалось складок.
— Нашли? — наконец спросила она.
— Где лежит. Пока только это.
— Но имя то же?
— Имя то же.
Она наклонилась ближе, и я повернула к ней приложение. Не письмо целиком: внизу были ещё фамилия нынешней заявительницы и её обратный адрес.
— Здесь написано, что Лета могла прекратить свою ветвь. А здесь — что у неё была часть дома. Надо узнать, относятся ли эти записи к одному времени.
— Если не к одному?
— Тогда мы станем искать разницу, а не сразу виноватого.
Марта кивнула и вернулась к воротнику. Через минуту подняла голову:
— Значит, вы поедете?
— Я этого ещё не сказала.
— Вы уже подложили под письмо чистый лист.
Я посмотрела на стол. Действительно подложила.
* * *
Дарен нашёл меня в малой гостиной. Я устроилась на широком подоконнике, в том месте, где из щели под рамой не тянуло на поясницу, и пыталась разобрать позднюю опись. У Севрины был хороший почерк, но переписчик в приложении считал, что некоторые буквы всем известны и потому писать их необязательно.
— Если это опять мой портрет, я прошу оставить подбородок, — сказал Дарен от двери.
— Сегодня вы можете не позировать.
— Звучит как начало неприятного разговора.
Он сел на диван, поставил трость под руку. Я перебралась к нему с листами. Дарен сперва прочёл письмо, затем приложение, потом перевернул его, словно на обороте могло найтись что-нибудь про дорогу.
— Ильмовый Брод, — произнёс он. — От Мерена по восточной дороге. Мы возили оттуда доски ещё при отце. Давно.
— Далеко?
— От города тридцать шесть вёрст. Если мост не разбирали и дорога идёт там же.
Он не стал показывать мне путь по памяти. Попросил принести карту из кабинета, а когда лакей вышел, подвинул к себе подушку и чуть вытянул ногу. Эти маленькие движения я замечала прежде всяких слов об усталости.
Я раскрыла письмо ещё раз.
— Здесь есть наследница. Ренна Бор. Она прислала заявление о доле дома, и при проверке подняли тот же пакет. Севрина переслала её просьбу о встрече. Ренна сейчас в Мерене. Может приехать сюда завтра, если мы согласны.
— Она знает, кто вы?
— Реставратор, осматривавший другое свидетельство. Ей не обещали, что я докажу её право.
— Хорошо.
Меня кольнуло это короткое слово.
— Что хорошо?
— Что не обещали.
Я посмотрела на край приложения. В Мирином деле мне пришлось учиться различать то, что я видела, и то, что слишком рано решила. Теперь муж мог напомнить об этом одним словом, даже если говорил о чём-то другом. Дарен заметил мой взгляд.
— Лиана, я сейчас не о вашем заключении. Я о женщине, которая приедет ждать от вас дом.
— Дом ей принадлежит не потому, что я что-то скажу.
— Именно. Но нам обоим знакомо удовольствие услышать от мастера, что всё поправимо.
Я хотела возразить и вместо этого отдала ему второй лист.
В заявлении Ренны не было ни слова о восстановлении доброго имени рода. Она просила определить объём причитающейся доли, порядок доступа к основанию и возможность расчёта. Сумма не стояла. Было указано, что нынешние пользователи Дома оспаривают возможность отдельного распоряжения, ссылаясь на общность хранения.
Дарен провёл пальцем по этой строке.
— Хранения чего?
— Не знаю.
— Вот это и спросим.
Принесли карту. Она оказалась старше, чем я надеялась: на сгибе Мерен разделился на две половины. Дарен поставил рядом чашку, но не на бумагу, и нашёл восточную дорогу. В двух местах на ней стояли мелкие крестики.
— Переправы, — сказал он. — Эта весенняя. Сейчас едут по мосту ниже. Надо узнать у перевозчика, а не верить картинке.
— Вы говорите так, будто решили ехать.
— Я хотел бы.
Он поднял голову. На меня он смотрел открыто, без приготовленной улыбки, которой иногда смягчал неприятное.
— Не потому, что вам нужен надзор. Мне интересно, как устроен этот Дом. У мельницы каждый новый расход сначала кажется единственным. Потом выясняется, что один и тот же настил поддерживает три разных дела, а платить за него никто не хочет. Если они спорят о строении, я смогу хотя бы понять их счёт.
— Вы ещё не знаете, есть ли там счёт.
— Нет. Но в доме почти всегда находится.
Мы улыбнулись. Потом он добавил:
— И мне хочется поехать с вами. С ночлегом в Мерене. Без попытки доказать, что я выдержу всё за день.
Я коснулась его запястья. Кожа была тёплой. Ещё недавно я искала там прежде всего пульс; теперь приходилось отучать руку от лишних проверок.
— Я бы хотела, чтобы вы поехали. Но не хочу узнать на второй остановке, что вы согласились из вежливости к моему любопытству.
— Тогда придётся вам поверить моему собственному.
Он перевернул мою ладонь и посмотрел, не осталось ли в складке нитки. Осталась. Дарен снял её большим пальцем, поднёс к свету и положил на стол, как важную улику.
— Обыкновенная, — сказала я.
— Тем лучше. Сколько нам нужно времени?
На этот вопрос ответа не было. День дороги до города, потом ещё день. Осмотр мог занять несколько часов, но путь ради нескольких часов сам по себе казался чрезмерным. Я уже начала мысленно добавлять второе исследование, третье, выписки из местной книги — и остановилась.
— Сначала договоримся о первом посещении. Если понадобится остаться, решим на месте, с известной ценой.
Дарен устроился удобнее.
— Эльза сейчас спросит, сколько значит «если» в марках.
— А Вера — когда я вернусь.
— Значит, прежде чем звать наследницу, лучше подготовиться.
Он взял карандаш левой рукой, поточил его над блюдцем и начертил две строки. Дорога. Отсутствие. Во второй места оказалось больше.
Мы сидели рядом до обеда. В конце листа стоял предел дорожных расходов, который мы могли выделить из личных денег: четырнадцать марок на двоих. Если дорога и проживание потребуют больше, сначала придётся пересмотреть срок, а не просто попросить Эльзу найти деньги в хозяйстве. Работу я собиралась оплачивать отдельно и не обещать бесконечный осмотр за благодарность.
Решение ещё не было принято, но карта уже лежала между нашими коленями, и Дарен придерживал её край, чтобы он не сворачивался. Я заметила, как сильно хочу запомнить эту нелепую карту. Не потому, что впереди непременно ждало что-то значительное. Просто муж больше не сидел в комнате, ожидая, когда я принесу весть о его собственном теле.
* * *
Вера приехала после полудня с заказной книгой и совершенно без желания обсуждать чужое наследство.
Она внесла книгу в мастерскую, сняла мокрые перчатки и разложила передо мной три полосы ткани. На одной был недоделанный край, на второй — мелом отмеченные складки, на третьей красовалось пятно, похожее на раздавленную сливу.
— Это не мы, — сказала Вера, указывая на пятно. — Но госпожа уверена, что до нас было меньше.
— А было?
— До нас плащ был сложен пятном внутрь.
Марта потянулась к полосе и остановилась. Вера заметила.
— Руками можно. Она просила проверить, уйдёт ли. Только не той щёткой, которой шерсть.
Они вдвоём занялись пятном, и несколько минут я слушала разговор о куда более насущной вещи, чем старые свидетельства. Вера заказчице не обещала вывести краситель. Приняла оплату за пробу на скрытом участке и назвала срок, в который та сможет получить либо восстановленный край, либо точный отказ от дальнейшей работы. Всё это она сделала без моего разрешения. Неприятное маленькое движение внутри меня возникло прежде гордости.
Я открыла книгу на нужной странице. Вера не торопилась объяснять почерк.
— Я не проверяю вас, — сказала я.
— Я ещё ничего не спросила.
Вот поэтому с ней было удобно работать и иногда трудно разговаривать.
Я закрыла книгу.
— Возможно, мне придётся уехать. В Ильмовый Брод.
— Надолго?
— Пока не решено. На дорогу четыре дня туда и обратно. Осмотр — отдельно.
Вера вытерла пальцы полотняной салфеткой.
— Тогда скажите, какие вещи вы возьмёте до отъезда. Не обещайте привезти готовыми обратно. У меня уже две заказчицы ждут вас в городе, хотя вы им ничего не назначали.
— С какими вещами?
— Одной хочется, чтобы вы просто посмотрели. У второй рукав. Я могу посмотреть сама, но ей приятнее заплатить за вашу занятость.
— Скажите, что до моего возвращения обычные осмотры ведёте вы.
— Я сказала. Она ответила, что подождёт. Поставлю после возвращения, когда будет день.
Я согласилась. Издалека делегирование выглядело как торжественная передача ключа. Вблизи — как необходимость перестать отнимать у Веры разговор, который она уже закончила.
Мы разобрали три заказа. Праздничный пояс можно было оставить Норе на её ближайший приезд, но только если она согласится с оплатой и сроком. Марта могла подготовить подкладку воротника; застёжку проверит Вера. Сложный старый покров я решила не брать до поездки: иначе женщина будет ждать обещания раньше, чем я увижу ткань целиком.
— А мои занятия? — спросила Марта.
— Завтра проведём здесь. Потом до возвращения новые действующие вещи не разбираете. На обычных образцах — по записи Норы. За обучение и помощь платим как условились.
Марта прикусила губу. Она хотела услышать что-то другое.
— Вы надеялись поехать?
— Нет. Я думала… Если там старое собрание…
— Мне самой ещё не разрешили смотреть всё собрание. Только один пакет.
— Поняла.
Я узнала в её голосе своё собственное утреннее разочарование. Хотелось сразу найти способ сделать его полезным, поручить ученице важную подготовку и тем вернуть ей радость. Но она имела право немного посердиться на скучные образцы.
Вера сама спросила, какой материал понадобится для дороги. Я выбрала чистые костяные инструменты, складную опору, увеличительное стекло и несколько нейтральных подложек. Не стала брать серебряную нить: разрешённый осмотр не требовал вмешательства. Марта записала это отдельно.
— А если на месте попросят? — спросила она.
— Тогда я сперва выясню, кто просит и что именно разрешено. Отсутствующая катушка иногда очень хорошо помогает не торопиться.
Вера посмотрела на меня поверх книги, но замечания оставила при себе.
Когда с заказами было кончено, она попросила разрешить одну перемену в мастерской на Белильной: переставить широкий стол, потому что зимой у окна становилось тесно, а Рута больше работала сидя. Я начала объяснять, где тогда окажется рама для длинных вещей. Вера подождала, пока я договорю, и нарисовала маленький план. Рама уже была на нём.
— Переставляйте, — сказала я. — Только тяжёлое пусть несут вдвоём, за отдельную плату.
Она вписала расход. Этот короткий росчерк сделал мой отъезд возможнее, чем карта Дарена.
После её ухода я отнесла письмо Севрины в кабинет. На столе мужа лежала бумага Ивена с расходом на мельничный настил. Рядом стояло блюдце с карандашной стружкой. Дарена в комнате не было. Я посидела на краю свободного стула, посмотрела на две несмешанные стопки и впервые за день представила, как дом обойдётся без нас. Не идеально. С обычными спорами, опозданиями и решениями, которые примут раньше нашего возвращения.
Снаружи у крыльца коротко стукнули колёса. Я подняла голову, но это привезли дрова.
* * *
Эльза явилась к вечернему чаю с таким лицом, что я отодвинула сахарницу и освободила место на столе.
— Не для этого, — сказала она. — Деньги на чай у нас пока есть.
Дарен закашлялся в кулак. Я решила, что это смех, и надеялась, что правильно.
Управляющая принесла не смету путешествия, а список того, о чём нам следовало договориться до него. Ивен оставался старшим по мельнице, она — по дому. Для непредвиденного ремонта требовался предел суммы, после которого они будут писать; для жалованья никакого ожидания письма не предусматривалось. Если мы задержимся, закрытое крыло всё равно не начнут отапливать ради одного нашего позднего приезда.
— У меня нет такого намерения, — сказал Дарен.
— Хорошо. У людей иногда появляются намерения по дороге.
Она положила перед ним лист, и он прочёл его целиком. Я отвела глаза от привычки вмешаться с первым вопросом. Речь шла о его полномочиях, а Эльза прекрасно знала, какие мои подписи нужны для мастерской.
Когда они договорились, управляющая повернулась ко мне.
— Вы будете получать почту в доме, где работаете, или на постоялом дворе?
Я не знала даже, где будем жить.
— Значит, первый адрес — до востребования у держателя почты, — сказала она. — Точный пришлёте, когда поселитесь. Одним письмом для всех, чтобы не гонять три листа по одной дороге.
— Нора может остаться на ночь в день занятий, — сказала я. — Если погода испортится.
— Её комната готова. Я уже спрашивала.
Эльза сообщила это без упрёка. Мне стало легче и немного стыдно, что прежде я принимала всякую подготовленность за молчаливый суд надо мной.
Дарен налил ей чаю. Она села только после того, как убедилась, что ещё один лист ему не понадобится.
— Лекарь велел вам останавливаться, — сказала она. — И не только лошадей кормить.
— Я помню.
— Возчик может не помнить. Запишите в наём.
Это было дельнее, чем мой будущий взгляд на побелевшее лицо мужа. Дарен взял карандаш.
Я рассказала, зачем мы думаем ехать. Эльза выслушала имя Леты, остановилась на нынешнем Доме.
— Кто там живёт?
— Пока не знаем.
— И кому они платят?
— Тоже.
— Тогда наследница уже приехала туда раньше вас?
— Она приезжала. Теперь в Мерене. Завтра встретимся.
— Понятно.
Дарен посмотрел на меня: я впервые произнесла встречу как назначенную. Пришлось признать это вслух.
— Если вы согласны, я отправлю ответ Ренне с утренней почтой. Ей нужно знать до выезда.
— Я согласен, — сказал он. — С разговором. Не с обещанием уладить наследство.
Эльза подняла чашку, скрыв рот. Мне показалось, что она опять улыбается, но проверять я не стала.
После чая я написала два коротких письма. В первом согласилась принять Ренну после полудня и пояснила, что встреча не заменяет заключения. Во втором попросила у городского перевозчика сведения о дороге, цене и ночлеге. Дарен добавил условия остановок собственной рукой. Листы отправлялись вместе с утренним возом; до Мерена он должен был дойти раньше, чем Ренна соберётся выехать. Если не успеет, встреча сдвинется. Ради неё никто не собирался гнать человека ночью по мокрой дороге.
Я уже приготовила третий лист, чтобы ответить Севрине, когда Дарен забрал у меня перо.
— Мы ещё не знаем, что ей написать о сроке.
— Можно поблагодарить.
— Можно завтра.
Он отнёс перо в чернильницу, а не спрятал, и протянул мне руку. Такой простой способ закончить работу всё ещё казался подозрительно лёгким. Я приняла руку и встала.
В коридоре было прохладно. Мы шли медленно, потому что после длинного сидения Дарену требовалось расходиться. У двери малой гостиной он вдруг остановился.
— Я не хочу, чтобы Ильмовый Брод занял нашу весну, — сказал он.
Я обернулась.
— До весны ещё далеко.
— Поэтому говорю сейчас. Позже окажется, что мы всем нужны, что нельзя бросить начатое, что там осталось совсем немного. И поездка, которую мы хотели сами, опять станет чем-то несерьёзным.
Я почувствовала сопротивление прежде, чем нашла ответ. В его голосе не было запрета, но чужая будущая нужда уже словно смотрела на меня из пустого коридора.
— Я пока не обещала им зимовать.
— Я знаю.
Он подождал. Это ожидание иногда бывало труднее спора: мне приходилось самой расслышать сказанное.
— Давайте после первого осмотра решим, нужен ли я там дальше, — сказала я и тут же исправилась: — Нужны ли мы. И сколько времени мы готовы отдать. Не будем считать согласие на дорогу согласием на всё.
Дарен сжал мои пальцы, осторожно, не задевая больные.
— С этим я поеду гораздо охотнее.
В гостиной я сняла с кресла шаль, устроила ему подушку и оставила соседнее место себе. Он дотянулся до колокольчика.
— Не надо, — сказала я. — Мне удобно.
— Я собирался попросить хлеба. Вы опять забыли поужинать, пока договаривались с миром.
— Ещё не со всем.
— Хлеба как раз хватит до следующей части.
Я рассмеялась. Он позвонил, и немного погодя нам принесли ломти ещё тёплого хлеба, масло и оставшееся от обеда печёное яблоко. Нож с деревянной рукояткой оказался тупым. Дарен долго делил яблоко на равные части, потом посмотрел на результат и без единого слова отдал мне большую.
На столике не было ни карты, ни печатей. Мы ели, прижимаясь плечами, и спорили, стоит ли ехать весной к озёрам, если там непременно будут комары. Дарен уверял, что комары не причина лишать себя озера. Я обещала записать это и предъявить ему на месте.
Позднее, возвращаясь за забытым письмом, я остановилась в дверях кабинета. На верхнем листе по-прежнему стояло имя женщины, которой я не знала. Ниже — место, где хранилось её свидетельство, чужой дом и разрешение посмотреть определённые вещи. Этого хватало, чтобы отправиться в путь. Остальное мне ещё предстояло спросить у тех, кто жил там сейчас.
Я погасила лампу и ушла к мужу.
Глава 2. Наследница без дома
Ренна Бор приехала к концу следующего дня. Пока у неё снимали с плеч дорожный плащ, я успела заметить белую пыль в складках юбки и пятно клейстера на манжете. Пятно было старым: его уже пробовали отскоблить, отчего сукно посветлело. Такую одежду надевали, когда хотелось выглядеть прилично, но работать всё равно приходилось с утра.
— Ваш ответ успели отдать, — сказала она вместо приветствия. — Я уже спустила сундук к лестнице. Пришлось поднимать обратно.
Я остановилась у двери.
— Вы собирались уезжать из Мерена?
— Сегодня. Теперь завтра.
Гостья назвала себя, оглядела мою рабочую одежду и протянула руку. Ладонь была жёсткой, с продольной полосой засохшего клея у ногтя. Моих пальцев она не сжала, но, кажется, потому, что держала под мышкой толстую папку и боялась её уронить.
— Вы могли написать, когда вернётесь, — сказала я. — Вам не обязательно было менять дорогу.
— Знаю. Но в другой раз встреча опять стоила бы целого дня. У вас можно положить это на стол?
Я проводила её в мастерскую. Ренна с первого взгляда выбрала свободный край, отодвинула чистую подложку, потом спросила разрешения ещё раз — уже движением руки. Папка легла плоско, без удара. Её хозяйка всё ещё стояла.
— Садитесь. Вам принести чаю?
— Если он уже есть. Из-за меня заваривать не надо.
Она села только после того, как я устроилась напротив. Стул оказался низким; Ренна провела рукой под коленом, словно проверяя, не зацепилась ли юбка. На ней были хорошие шерстяные чулки, заштопанные другим оттенком. Гостья заметила мой взгляд.
— Мужчины этого не видят. Говорят, нет разницы.
— При таком свете разница есть.
— Я красила сама. В тазу было темнее.
Мы впервые улыбнулись друг другу. Потом Ренна распустила две завязки папки и выложила бумаги — не сразу все, а сперва верхний лист.
— Я хочу понять, за что плачу, — сказала она. — Прежде чем вы станете смотреть старую ткань.
На листе стояла копия её заявления. Я узнала те строки, которые переслала Севрина, но здесь они продолжались. Ренна требовала установить право на долю строения, сохранившиеся ограничения распоряжения и состав вещей, переданных отдельно на хранение. Внизу было подчёркнуто: участие в текущих расходах само по себе не означает признания обязанности содержать здание впредь.
— Вам говорили платить за ремонт?
— Мне говорили, что порядочная наследница помогает дому прабабки. Каждый раз разными словами. Я уже помогла с копиями, с дорогой хранителя, с перепиской. Потом оказалось, что, раз я участвовала, можно посчитать и остальное.
— Кто так посчитал?
— Пока никто в счёте. В разговоре — все, кому удобно.
Она придержала ладонью край бумаги. Я не стала переносить её слова на неведомых жильцов как готовое обвинение. У разговоров бывают разные слушатели.
— Почему вы обратились ко мне?
— Потому что регистратор сказала: ссылка касается не только бумаги. Потому что вы видели родственное свидетельство. И потому что обычный писец берёт плату за ещё одну выписку, а потом говорит, что без осмотра не может ответить. Мне уже хватит выписок.
Она сдвинула папку и показала её толщину. Внутри были не одни старые акты. Я увидела листы с современными печатями, квитанции и обёртку от частного письма.
— Я не смогу обещать вам дом после осмотра, — сказала я.
— А я не прошу обещать дом. Мне нужна определённость. Хоть неприятная, если она настоящая.
Последнее слово прозвучало устало. Я знала людей, которые требовали правды до первой неудобной строки. Пока не имела основания считать Ренну одной из них.
Мы дождались Дарена. Он вошёл с небольшой задержкой, извинился без объяснений и сел с той стороны стола, где оставалось место вытянуть ногу. Ренна представилась заново. Его титула она не произнесла, хотя Севрина наверняка сообщила, в чей дом направляла письмо. Гостья попросила лишь не закрывать окно: в комнате после дороги ей было жарко.
— Створка заедает, — предупредила я.
— Не надо ломать. Я сниму жакет.
Под жакетом оказалась жилетка с пришитым изнутри карманом. Ренна достала оттуда маленькую записную книжку и тупой карандаш. В книжке уже было приготовлено место для нашего имени.
— Я переплётчица, — сказала она. — Оставила дома заказы. За чужой поездкой нельзя угнаться, если самой не понимать, на сколько.
Дарен подвинул к ней копию нашего запроса.
— Мы пока можем говорить только о первом осмотре. Дорога займёт два дня. Дальнейшее зависит от содержания и разрешения.
— Вы едете вдвоём?
— Да.
— Второго мастера я не заказывала.
Я увидела, как уголок его рта дрогнул.
— И не оплачиваете. Я еду по собственному делу и за свой счёт. Госпожа Верес сама определяет цену своей работы.
Ренна зачеркнула что-то в книжке. Не извинилась, и мне это понравилось: она задала нужный вопрос прежде, чем согласиться.
Мы договорились о трёх марках за первый осмотр в установленном объёме и письменное описание того, что я действительно увижу. Если для дальнейшего исследования потребуется работа, её предмет и цену обсудим отдельно. Проживание на месте в эту плату не входило, но я не могла прибавлять к счёту дни, которые мы с Дареном проведём там по собственному желанию. Ренна попросила вписать последнее условие. Я вписала.
Она вынула три серебряные марки. Не засунула их мне под ладонь, а положила рядом с копией договора и дождалась, когда я напишу квитанцию.
— Откуда вы знаете, что Лета ваша прабабка? — спросил Дарен.
— Из семейных бумаг и позднего раздела. Я их привезла. Из одного имени я бы до вас не доехала.
Её раздражение вернулось, теперь уже не ко мне одной.
— Мне предлагали найти семейный знак, похожий на старый. У меня есть знак на колодке от переплётного пресса. Я могу вырезать ещё пять похожих. Это вам докажет, кому дом?
— Нет, — сказал Дарен.
— Вот и я так думаю.
Она развязала внутреннюю пачку.
* * *
Бумага зарегистрированного раздела была желтоватой, но не древней. Двадцать четыре года назад два взрослых человека распределили между собой права, доставшиеся от прежних держателей. Ренна тогда была подростком. Я могла видеть её имя в приписке о представленных детях, но не могла по одной этой строке решить, что впоследствии досталось именно ей.
Ренна указала на соседнее свидетельство о наследовании.
— Вот отсюда дальше. Здесь есть отметка по той книге. Их сверяли в Мерене. Заверение не на всё содержимое папки, только на эти два листа.
Она говорила о бумагах аккуратнее многих заказчиков, которые называют печатью всякое тёмное пятно внизу страницы.
Дарен попросил разрешения переписать ссылку. Самого листа он к себе не потянул. Ренна подвинула его.
— Четверть? — спросил он.
— Я так прочла. В Доме отвечают, что четверть была до общего пользования. А после будто бы осталась одна честь хранить.
— Вам показали основание перехода?
— Мне показали опись. Там сказано, что свидетельство передано дому. Я спрашиваю о стенах, мне читают про хранение свидетельства. Может быть, это одно и то же. Тогда пусть покажут, где написано.
Я посмотрела на копию приложения Севрины. Теперь её замечание о праве видеть и праве распоряжаться приобрело голос.
— Осмотр ткани не докажет переход стен, — сказала я.
— Тогда зачем там ваше ремесло?
Я не ответила сразу. Вопрос был неприятен именно своей разумностью. Хотелось сказать: потому что под старой описью может скрываться ещё что-нибудь. Но за это «может» Ренна уже заплатила три марки.
— Есть отдельное свидетельство о праве прекращения. Оно ссылается на пакет, где Лета указана и как участница, и как держательница доли. Нужно установить, что относится к действующей ткани, что — к её описанию, и не принимаем ли мы одно за другое. Если осмотр покажет, что вопрос только имущественный, я так и напишу. Дальше понадобится другой человек.
— С уменьшением счёта?
— С тем счётом, о котором договорились. За первый осмотр. И без второго, если он не нужен.
Ренна несколько секунд смотрела на меня, потом убрала карандаш.
— Хорошо.
Дарен вернул ей первый лист. На углу был маленький жёлтый след, где старую бумагу когда-то закрепляли на новой.
— Кто сейчас владеет остальным? — спросил он.
— Объединение пользователей. По крайней мере, так стоит в нынешней выписке. Не каждый жилец по камню. Есть выборная распорядительница. Таис Ольн. С ней и спорю.
Имя я записала отдельно.
— Вы с ней знакомы давно?
— Достаточно, чтобы не ждать приятного письма. Недостаточно, чтобы решить, будто она хочет мне зла.
Потом Ренна рассказала, как первый раз приехала в Дом. Её встретили хлебом и горячим питьём; ей дали посмотреть старый список имён, показали лестницу, которую чинили на деньги нынешних обитателей. Вечером за столом говорили о сохранении места, где всегда могли работать женщины. Утром, когда Ренна спросила о возможности продать причитающуюся ей долю, разговор сделался тише. Ей объяснили, сколько бед оставит после себя человек, который станет считать общее наследство товаром.
— Вы хотите продать долю постороннему? — спросила я.
— Я хочу иметь право сначала узнать, что продаю. Мне предлагают стыдиться раньше оценки.
Она сняла жилетку, сложила на свободном стуле. Клейстер на манжете теперь был виден лучше.
— У меня маленькая мастерская в чужой задней комнате. Хозяин поставил туда бочки. Когда привозят товар, я разбираю пресс. Он говорит, что это случается редко. Редко у него — через день. Я могу снять помещение отдельно. Для этого нужна сумма, которой у меня нет. Сберегаю, потом плачу за древесину, лечу зубы, возвращаю аванс за сорванный срок — и сберегаю опять. Дом в Ильмовом Броде мне всё это время принадлежит очень красиво. Издалека.
Я знала, как выглядит работа, которую нужно каждый раз складывать ради чужого удобства. Знание не давало Ренне всей правоты сразу. Но мне уже не хотелось произносить перед ней слова о памяти рода.
Дарен спросил о предложении, которое обсуждают сейчас.
Она достала ещё одну бумагу. Этот лист был свежим, края не замялись. Мастер строительных работ Мерик Шаль предлагал урегулировать подтверждённую задолженность, рассмотрев продажу части прав либо расчёт по новому графику. Собрание назначили через восемнадцать дней. Ренну приглашали как заявительницу, чьё согласие может понадобиться. В приглашении не было приказа освободить жильё.
— Вот это я хотела показать, — сказала она. — До той даты желательно понимать, кто вообще вправе что предложить. Я не требую, чтобы мне заплатили завтра. Но и в очередное «после зимы» больше не пойду.
— Заём Мерика вы видели? — спросил Дарен.
— Видела сумму в письме. Работы не считала. Я книги чиню, не перекрытия.
Она назвала сумму: сто тридцать две марки. Дарен не присвистнул, не нахмурился. Только переписал рядом с фамилией: «заявлено, основание не осмотрено».
— Вы полагаете, он завысил? — спросила Ренна.
— Пока ничего не полагаю. Если он заплатил работникам и поставщикам, ждать вместе с вами зиму ему тоже не за что.
Ренна помолчала.
— Вот это скажите Таис. Когда она начнёт про то, что все мы могли бы потерпеть.
Я спросила, кто именно мог бы продать часть Дома, если бы стороны захотели. Ответа у Ренны не было. Старое ограничение требовало сначала предложить долю нынешним держателям, но она не знала, сохранилось ли оно и какой цены касается. У меня впервые появилось ощущение, что бумаги не просто недостаёт. Люди уже по-разному прочли то, что у них есть, и успели обидеться друг на друга.
— Мы покажем это нашему поверенному, если вы разрешите, — сказал Дарен. — Копию, не оригиналы. Он сможет объяснить, какие вопросы задать на месте. Он не уполномочен решать за тех, кто не поручал ему дела.
— Копию этих трёх листов, — уточнила Ренна. — Письма пока оставлю себе.
Мы выбрали листы вместе. Она завернула остальное прежде, чем я начала переписывать. Я ощущала вес папки на столе и понимала: если потянусь к ней просто из любопытства, Ренна заметит.
* * *
Когда в дверь постучали, мы ещё считали расстояния. Я позволила войти, ожидая поднос, а увидела Сильву с мокрыми волосами у висков.
Она остановилась на пороге, сразу оценила чужие бумаги и шагнула назад.
— Я подожду. Не знала, что вы заняты.
— Мы заканчиваем, — сказала я. — Сними плащ, он течёт.
— Он не течёт. Это снег со двора.
Сильва исчезла, оставив после себя свежий холод. Ренна стала собираться быстрее. Я предложила ей перекусить перед обратной дорогой, и она впервые согласилась без оговорки, что ничего готовить не надо.
За едой мы не разбирали наследство. Ренна рассказала, почему тяжёлые семейные книги чаще портятся не от возраста, а от людей, которые кладут внутрь ножницы. Дарен признался, что однажды обнаружил в отцовском счётном томе засохший ломоть хлеба. Ренна спросила, нельзя ли было ошибиться страницей и принять книгу за хлебницу.
— Цвет был похож, — ответил он.
Гостья рассмеялась, и лицо её стало моложе. Она была не просто усталым притязанием на чужой дом. Ей нравились смешные вещи, горячая еда, удобный стол. Когда Марта принесла чистую бумагу для копий, Ренна поймала взглядом её ученическую запись и спросила, кто чинит здесь рабочие тетради.
— Я пока прошиваю сама, — сказала Марта. — Раз в месяц всё выпадает.
Ренна попросила одну показать. Разрешения учить она у меня не спрашивала; Марта сама протянула тетрадь. Переплётчица раскрыла её у середины, прижала ногтем нитку.
— Вы тянете за край, когда затягиваете. Бумага тонкая. Держите здесь. Можно?
Марта кивнула. Ренна вынула обыкновенную швейную иглу из футляра, нашла свободное отверстие и показала одно движение. Не исправила за ученицу всю тетрадь. Вернула и попросила повторить.
Вторая попытка вышла хуже первой: Марта слишком старалась. Ренна повернула к свету надорванный сгиб.
— Хорошо, что на старом. Теперь видно, зачем я не торопилась.
Она договорила спокойно, без удовольствия от чужой ошибки. Марта взяла новый лист. Когда я поднялась проводить гостью, ученица уже не смотрела вслед нам.
Во дворе возчик поправлял ремень на оглобле. Ренна расплатилась с ним за ожидание прежде, чем надеть перчатки. Я ещё раз напомнила, что о выезде сообщу после ответа перевозчика и разговора с Тереном.
— Записку можно оставить у городского держателя почты, — сказала она. — До завтрашнего полудня я в Мерене. Потом — в Броде. Извещение мне передадут там.
Она взялась за край коляски и обернулась.
— Мне хотелось бы, чтобы вы увидели Дом до того, как решите, что я обязана его любить.
Я не успела подобрать ответ. Ренна уже села, и возчик тронул лошадь.
На крыльце стояла Сильва. Она слышала последнюю фразу, но не спросила, о чём речь. Только стряхнула с рукава прилипшую мокрую снежинку.
— У неё есть дом, который она не любит?
— У неё, возможно, есть часть дома, которой она не может пользоваться.
— Тогда это знакомо.
Я повернулась к ней. Сильва посмотрела на меня и первой пошла внутрь.
В малой гостиной она села не у огня, а за столом. Достала маленький свёрток и письмо Агаты. Письмо положила отдельно.
— Это твоё, — сказала она про свёрток. — В красильне нашлась кисть. Твоя старая, с треснувшей ручкой. Ею никто не пользовался, я спросила.
Я развернула ткань. Кисть была плохой: щетина у основания слиплась, ручка действительно треснула. Зато я помнила, как вырезала на ней ножом две косые насечки, чтобы отличать от материнской.
— Спасибо.
— Я не приносила её как доказательство, что всё можно вернуть.
— Я поняла.
Она посмотрела с недоверием. Потом кивнула на письмо.
— Мать просит назвать сумму за завершение старого заказа. Того, о котором писала женщине. Она получила ответ. Владелица согласна, но хочет знать, кто отвечает за сроки.
Я не взяла конверт.
— Агата хочет, чтобы работу закончила я?
— Не написано. Она попросила выяснить, возьмёшь ли осмотр.
Сильва расправила складку скатерти, потом убрала руку, заметив, что делает.
— Я сказала, что ты можешь отказаться.
— Она рассердилась?
— Спросила, кто тогда будет. Я ответила, что это следующий вопрос.
Мне хотелось улыбнуться, но Сильва говорила серьёзно.
Мы открыли письмо. Агата писала дольше обычного, и первые строки я прочла с привычно поднятыми плечами. Она называла имя заказчицы, место хранения ткани и приблизительную дату старого принятия. В конце стояло: расходы на доставку и осмотр она оплатит сама, не из выделяемой Сильвиной доли.
Эта строчка не делала её другой женщиной. Но её можно было проверить.
— До поездки я не возьму новый сложный заказ, — сказала я. — Можно написать Вере, чтобы приняла вещь на обычное описание состояния. Если заказчица хочет именно мою работу, пусть знает, что даты пока нет.
— Так и скажи матери. Своими словами. Она моим не верит, если они ей не нравятся.
Сильва откинулась на спинку стула. Впервые с приезда она выглядела усталой.
— Ты где ночуешь? — спросила я.
— В городе. Завтра у меня разговор по доле.
— Можешь остаться здесь.
— Могу. Но уже заплатила.
Она произнесла это без вызова. Я оставила приглашение в покое.
Вместо него спросила о красильне. Сильва рассказала, как два одинаково подписанных чана дали разный цвет, потому что помощник пожалел дров под одним. Она сама разрешила уменьшить расход, а потом злилась на всех, кто исполнил. К концу рассказа мы обе смеялись. В нём не было тайного знака примирения. Было достаточно того, что кузина могла признаться мне в глупости, не ожидая немедленного разбора своей матери.
Я написала Агате короткий ответ, дала Сильве прочитать и не стала смягчать последнюю строку: подтверждение доставки должно прийти от заказчицы, а не от родственницы, которой удобнее считать дело законченным. Сильва перечитала её дважды.
— Оставь, — сказала она. — А то получится, будто мы опять решили за неё.
* * *
Наутро Терен прислал ответ, что сможет зайти после полудня. Наше приглашение он получил вместе с обычной вечерней почтой; копии Ренны прочтёт уже здесь. Я приготовила их в отдельной обложке и положила поверх свой вопрос: чем подтверждают переход права на строение, если в описи говорится о передаче свидетельства.
Дарен прочёл записку за завтраком.
— Вы уже не спрашиваете, как получить дом для наследницы.
— Она сама меня поправила.
— Ей не хочется ждать нас в роли просительницы. Это понятно.
— Вам она понравилась?
Он положил записку.
— Мне понравилось, что она спросила, за чей счёт я еду. До этого я успел вообразить, будто моё присутствие всем приятно.
Я рассмеялась.
— Вам редко говорят такое прямо?
— Про счёт — постоянно. Про приятность — реже.
В дверь вошла Эльза с запиской перевозчика. Тот вчера вечером получил наш запрос через человека, уходившего в город, и отдал ответ знакомому возчику, который вёз утром муку в Нижний Посад. Не почтовое чудо: маленький лист прошёл вместе с нужными людям вещами.
Мост ниже восточной переправы держали открытым. До Мерена можно было нанять место в закрытом дорожном возке, дальше — отдельную местную коляску, если не выпадет новый мокрый снег. Отправление предлагали на завтра. Ночлег в городе оставался за нами. Возчик соглашался останавливаться чаще обычного за заранее оговорённую плату и просил не менять решение на дороге, когда все начнут торопиться.
Дарен улыбнулся и показал записку Эльзе.
— Этот помнит.
— Потому что вы платите ему помнить, — ответила она.
Мы сверили цену с нашей суммой. Дорога до города и дальше, если воспользоваться обычными дневными рейсами, не требовала держать одну коляску все дни. В Ильмовом Броде придётся нанять другую на возвращение. Точный срок пока не оплачивали. Дарен велел передать подтверждение мест до города, а я написала Ренне, что приедем после ночлега в Мерене, если состояние дороги позволит.
Затем настал урок Марты, обещанный ещё вчера. Она принесла вчерашнюю тетрадь с новым сгибом, и я заметила, что теперь страницы лежали ровнее. Внутри была записана одна короткая фраза Ренны о направлении натяжения.
— Не знала, что у неё тоже так важно, — сказала ученица.
— У всех важно. Только материал разный.
Мы разобрали обычный защитный мешочек. Ничего древнего, никакой чужой жизни. Марта должна была найти место, где слишком тугое крепление выгибает край. Я не поправляла каждый её поворот. Сначала она попробовала ослабить не то, потом увидела, почему лучше снять раму и посмотреть с обратной стороны.
Пока ученица работала, я думала о Ренниной папке. Человек, который умеет беречь бумагу, не обязан из-за этого беречь в неизменном виде всякий дом, где такая бумага лежит. Мне было бы гораздо легче, если бы наследница хотела того же, что я сама начинала хотеть: сохранить старое место, узнать его историю, сделать так, чтобы никому не стало хуже.
— Вот, — сказала Марта.
Она показала две соседние петли. Одна действительно тянула основу, другая только казалась тугой из-за слежавшегося пуха.
Я попросила объяснить разницу. Ученица объяснила, потом вздохнула: работу предстояло повторить. У неё оставался целый день, и я не стала делать конец урока торжественным. Обычная вещь требовала обычного терпения.
Позже, когда Марта ушла обедать, я перечитала приглашение на собрание. Восемнадцать дней от вчерашней встречи. Если мы поедем в назначенный срок, времени до обсуждения ещё будет достаточно, чтобы осмотреть пакет и отказаться от ненужной работы. Не достаточно, чтобы обещать людям новый порядок жизни по моему удобству.
У края стола лежали три марки Ренны, пока не убранные в отдельную коробку выручки. Я пересчитала их, записала квитанцию в книгу и только тогда спрятала деньги. Это была плата за определённое действие. Не первый взнос за право надеяться на меня во всём.
Дарен зашёл с дорожным списком. Я отдала ему приглашение.
— Если окажется, что её долю можно продать только с согласия людей, которые никогда не согласятся, — спросила я, — это вообще доля?
Он прочёл строку с ограничением.
— Сначала нужно понять, чьё согласие и на что. Преимущество при покупке не обязательно запрет на продажу. А право жить в комнате не обязательно право владеть стеной. Терен скажет точнее.
— Ренна не хочет всю жизнь ждать, пока станет удобно остальным.
— А остальные не обязаны исчезнуть из комнат, потому что она устала ждать.
Он вернул приглашение.
Это прозвучало без красивой середины, в которой все сразу правы и поэтому легко договорятся. Два человека могли желать совершенно разумного — и мешать друг другу самим своим присутствием.
Я сложила приглашение в отдельную обложку. На ней написала место и дату предстоящего собрания, оставив пустой строку для того, что там решат. Хотелось уже сейчас вывести хоть что-нибудь утешительное. Вместо этого я поставила рядом Реннино заявление, где она просила узнать, чем действительно владеет.
От этой просьбы и следовало начинать.
Глава 3. Дорога с остановками
Терен приехал, когда в доме уже спорили о том, какая из двух дорожных подушек меньше. Обе были одинакового размера. Одна лучше помещалась в саквояж, зато вторая не превращалась под спиной в ком.
— Берите обе, — сказал поверенный, услышав конец разговора. — Хотя бы один вопрос удастся решить до меня.
Дарен посмотрел на него с благодарностью. Я уступила. В саквояже стало меньше места для чистого белья, и пришлось переложить его отдельно. Терен тем временем развернул копии Ренны на столе, прижал загибающийся угол линейкой и начал читать.
Я оставила ему время. В соседней комнате Марта зашивала подкладку чехла для опоры. Узнав о дороге, она решила укрепить всё, что могло разойтись; я успела отнять у неё только завязки своего мешка. Терен дважды возвращался к одной строке, потом попросил второй лист.
— Почему здесь нет оборота?
Я заглянула ему через плечо.
— На обороте была отметка об оплате копии. Ренна разрешила переписать содержание.
— Отметка относится к вашему листу или к тому, который она принесла?
— К её.
— Тогда прежде заключения понадобится посмотреть оригинал. Не потому, что она обманывает. В позднем заверении могла быть оговорка.
Он сделал пометку у себя. Реннина уверенность в собственных бумагах не дала нам права достроить невидимую половину листа. Я вдруг обрадовалась, что ещё ничего не написала на чистой странице для осмотра.
Дарен принёс приглашение на собрание.
— Мы хотим понять, что можно узнать до этой даты.
— Установить предмет спора. Собрать согласия на доступ. Посмотреть нынешние договоры, если стороны позволят. — Терен поднял глаза. — Не закончить всю историю здания. Здесь прежний раздел, наследственное свидетельство, опись хранения. Между ними должны быть связи. Иногда связи означают совершенно разные вещи.
Я спросила, может ли наша поездка повредить Ренне. Если она закажет осмотр и потом на собрании сошлётся на него, не сочтут ли это признанием, что её имущественное право зависит от магической ветви?
Терен отложил перо.
— Это хороший вопрос. В назначении работы напишите, что осмотр касается состояния и содержания названного носителя. Не принадлежности всех стен. Вы уже договорились о письменном описании?
Я показала нашу квитанцию с условиями. Он прочёл и добавил на отдельном листке предложение, которое можно было согласовать с Ренной. Без её подписи новый текст не становился договором.
— А если хозяйка нынешнего собрания скажет, что ткань нельзя смотреть без согласия жильцов?
— Тогда предъявите разрешение в его пределах. Если она не хранитель, выясните, кто хранитель. Если часть листов личная, её отказ может быть основательным. Вы не обязаны преодолевать каждый закрытый шкаф.
Он повернулся к Дарену:
— И вы не обязаны обещать плату за дверь, чтобы вас пустили.
— Я ещё не обещал.
— Поэтому говорю до дороги.
Они знали друг друга достаточно давно, чтобы обходиться без объяснения, какое именно выражение лица насторожило Терена.
Мы заказали ему письменный перечень вопросов, а не ведение всего наследственного спора. Работа стоила денег; я записала оплату в личную книгу отдельно от дорожной суммы. Полного поручения от Дома и Ренны у поверенного не было. Он мог объяснить нам порядок и затем ответить на конкретный запрос, если понадобятся его услуги. Его городские связи не превращались в право раздавать чужую собственность на расстоянии.
Прежде чем уйти, Терен пересчитал листы копии. Я проводила его до крыльца. Двор уже прихватило, грязь у колеи покрылась тонкой коркой. Поверенный выбрал путь вдоль стены.
— Там живут люди, — сказала я. — В этом Доме.
— Это обычно выясняется, когда доходит до наследства.
— Ренна хочет получить деньги. Они хотят остаться. Я боюсь, что поеду искать в старой вещи ответ, которого там нет.
Он натянул перчатку, с трудом попадая большим пальцем.
— Тогда не обещайте себе найти именно ответ. Иногда уже полезно узнать, на какой вопрос вещь вообще отвечает.
По дороге обратно я вспомнила его утреннюю шутку про подушки. Обе оставались в саквояже. По крайней мере, это мы решили окончательно.
* * *
Утром выезда никто не успел торжественно попрощаться. Эльзе понадобилась подпись Дарена под разрешением на лес, возчик хотел знать, можно ли развернуться возле дровяного навеса, а я обнаружила, что инструментальный футляр лежит под дорожной шалью, которую уже вынесли в коляску.
Марта принесла его сама. На чехле опоры красовался её новый шов: плотный, ровный, совершенно лишённый волшебства. Я поблагодарила и не стала при ней проверять, крепко ли держится.
— Если понадобится письмо, — сказала ученица, — я отдам Вере. Она всё равно едет в город.
— Если она согласится. И напиши, что уже сделала, а не только что собираешься спросить.
— Да.
Марта отошла, освобождая крыльцо. Ей было девятнадцать лет, и впервые за долгое время я не дала ей напоследок нового поручения.
Дарен вышел в дорожном пальто, застёгнутом не на ту пуговицу. Я заметила, он тоже, и мы одновременно потянулись к застёжке. Он убрал руку и подставил мне ворот. Пока я поправляла, возчик терпеливо смотрел на лошадь.
— Теперь не узнают, что я одевался без Эльзы, — сказал муж.
— Пока вы не снимете перчатки. Они разные.
Он посмотрел. Левая перчатка действительно была от другой пары, чуть темнее правой.
— В дороге это преимущество. Буду различать руки.
На первый переход до Мерена мы взяли закрытый возок. Помимо нас ехала пожилая торговка с коробом, который она не соглашалась привязать снаружи. Дарен устроился со стороны двери; мне досталось место между ним и коробом. Через несколько вёрст я обнаружила, что из короба пахнет сушёной грушей, а его хозяйка считает в уме собственные остановки. Она торговала на двух рынках и знала, на каком постоялом дворе не кладут овёс поверх старой мокрой соломы.
Сначала я смотрела в окно. Потом перестала: стекло запотело, и за мутной полосой появлялись только столбы. Коляска подпрыгивала на промёрзших комьях. Подушку под спиной Дарен поправил сразу, вторую подложил под локоть мне. Минут через двадцать я поняла, что Терен был прав.
На первой остановке мы вышли, хотя можно было оставаться под крышей. У ограды конного двора лежал толстый ледяной валик с чёрными листьями внутри. Дарен прошёл несколько шагов по ровной тропе, остановился у ворот. Я осталась рядом, делая вид, что рассматриваю навес. Он заметил.
— Можете пойти посмотреть лошадей. Я не исчезну.
— Я хотела стоять с вами.
— Тогда стойте. Только не считайте, сколько раз я дышу.
Я посмотрела на него и покраснела.
Он взял меня под руку. Мы постояли молча. У дальней кормушки сердито скребла доску чалая лошадь; мальчик-конюший не мог просунуть ей ведро, потому что она сама мешала ему головой. Дарен рассмеялся первым. Я почувствовала это по его плечу.
Перед отъездом торговка спросила, не хотим ли мы сухой груши. За деньги, разумеется. Я купила небольшой свёрток. Муж выбрал самую жёсткую дольку, долго жевал и наконец посмотрел на меня с обвинением.
— Это тоже ремесло. Нужно знать, с какой стороны подходить, — сказала я.
— Очень познавательная поездка.
До Мерена добрались уже после полудня. Привычный город встретил дымом, мокрой кожей и лязгом ободов по камню. У въезда расчистили кучу грязного снега, оставив посреди неё лопату. Наш возчик объехал её с таким видом, будто подобное препятствие встретилось на его пути впервые.
Мне хотелось заглянуть на Белильную. Всего на несколько минут, увидеть переставленный стол. Я успела сказать об этом вслух, прежде чем вспомнила Верин нарисованный план.
— Если вам нужно, — ответил Дарен.
Я посмотрела на его лицо. Он устал, но не подталкивал меня ни к одному решению. Именно поэтому было бы легко согласиться, проверить работу, задержаться за вопросами и потом объяснить всё заботой о мастерской.
— Нет. Я оставила распоряжение, которого достаточно. Нам нужно заселиться.
— Тогда завтра будет кому пожаловаться на собственную занятость.
Я легонько толкнула его плечом. Мы забрали багаж и отпустили возчика. Два места на первом переходе обошлись в марку с четырьмя долями, ещё две доли ушли за предусмотренную лишнюю остановку. Я записала расход на внутренней стороне дорожного листа. Четырнадцать марок перестали быть красивой целой цифрой.
Постоялый двор находился недалеко от восточных ворот. Там было удобно ждать утреннюю коляску, но проход во двор оказался скользким. Дарен прошёл по краю с тростью, а я внесла лёгкий футляр. Саквояж нёс работник двора; ему тоже требовалась плата, и моя первая мысль о самостоятельности унеслась вместе с тяжёлой вещью вверх по ступеням.
* * *
Наша комната пахла нагретым деревом. В печи потрескивало, на кровати лежало одеяло в крупную клетку. На стене висела картина: три рыбки плавали в воде, которая больше напоминала зелёный суп.
Дарен разглядел их прежде, чем сел.
— Вот куда стоит ехать весной. Рыбалка не понадобится, достаточно ложки.
Я поставила футляр и подошла ближе. Картину, должно быть, писал человек, который знал рыб по тарелке. У одной виднелось два глаза на одной стороне головы.
— Может быть, это вид сверху, — предположила я.
— Тогда у двух других нет половины лица.
Смех напал внезапно. Мы смеялись слишком долго для такой причины; Дарен сел на край кровати, а я прислонилась к стене и вытирала глаза. Потом стало тихо, и я вдруг поняла, что за целый день не искала у него признака новой беды. Просто проверяла, не устал ли. Как проверяют живого спутника после дороги.
Мы заказали ужин в комнату. Это стоило чуть дороже еды в общем зале, и я записала разницу, не превращая её в предмет совета. Дарен снял сапоги, положил ноги на сложенное одеяло. Я села напротив, распутывая завязки собственного ботинка. На шнурке завязался такой мелкий узел, что пришлось воспользоваться тупой иглой. Муж наблюдал с явным удовольствием.
— Не произносите ни слова, — предупредила я.
— Я любуюсь.
— Моим поражением?
— Упорством.
Я бросила в него перчатку. Он поймал её не сразу: она сползла на пол. Пришлось поднять самой, что испортило угрозу.
После еды Дарен попросил полчаса тишины, прежде чем я начну рассказывать о завтрашней дороге. Я обещала не рассказывать вовсе. Уложила его под одеяло и собралась на короткую прогулку — до лавки у ворот, мимо которой мы проезжали. Муж приподнял голову и сказал, что рад будет проснуться рядом с человеком, который видел за день что-нибудь ещё, кроме его усталости.
Я вышла, оставив хозяевам слово, куда иду и когда вернусь. Футляр остался в комнате, папка — тоже. С маленьким собственным кошельком в кармане я почувствовала себя легче, чем позволяла его скромная сумма.
В лавке продавали бумагу, простые книги, перья и всякую мелочь, которая не нуждается в соседстве, чтобы быть нужной. На верхней полке лежали чёрные пуговицы, на нижней стояли баночки с жидкими чернилами. Под потолком висел забытый кем-то пояс. Хозяйка заверила, что его не продают, но назвала цену остальному прежде, чем я спросила. Должно быть, слишком долго смотрела вверх.
Я искала песенную тетрадь, выставленную в окне. Обычную дешёвую, с грубо отпечатанными нотами. В детстве у меня была похожая, только в ней не хватало последних листов. Мы с Сильвой пели начало и придумывали окончание, отчего одна грустная песня завершалась совсем не так, как полагалось.
Хозяйка достала тетрадь и позволила пролистать. Бумага была жёсткой, краска местами смазывалась. На середине нашлось то самое начало. Я тихо напела ход, по которому узнала, и замолчала, увидев, как женщина прислушивается.
— Эту дома любили, — сказала она. — Только дочь поёт быстрее. Ей всегда скучно ждать, пока они в песне договорятся.
Я рассмеялась.
— Моя кузина тоже сокращала ожидание.
— У нас молодые всех быстрее друг с другом сводят. А постареют — начинают тянуть по два раза.
У хозяйки был небольшой шрам на подбородке. Она трогала его пальцем, пока вспоминала слова, потом сама попыталась спеть окончание. Получилось на другой высоте. Мы сбились, начали сначала, и в лавку вошёл мужчина за перьями, заставший двух вполне взрослых женщин за бесполезным делом посреди рабочего дня.
Хозяйка обслужила его, не пряча тетради. Я стояла у окна, смотрела на печатные строки. Мне хотелось купить, но привычка уже искала нужную причину. В дороге пригодится. Марте можно будет показать. Дарену приятно послушать. Всё это могло быть правдой. Для самой покупки хватало того, что я помнила песню с детства и не знала, чем она кончается.
Я заплатила из собственного кошелька, попросила тонкую обёртку. В общий дорожный счёт тетрадь не входила. Не требовалось отнимать у нашего ночлега две доли ради права на небольшую радость.
У выхода заметила на прилавке бракованный лист с печатными завитками. В краске была полоса, из-за которой узор выглядел подтаявшим. Раньше я немедленно стала бы думать, как использовать его для образца. Сегодня спросила, можно ли посмотреть просто рисунок.
— Забирайте, — сказала хозяйка. — Всё равно обёртывать.
Я поблагодарила, затем остановилась. Если возьму, у меня появится ещё одно маленькое задание, которое очень легко выдать себе на свободный вечер. Лист мог помочь, мог не помочь, а лежать будет возле карандаша с немым требованием не пропасть зря.
— Не нужно. Мне тетради достаточно.
Хозяйка пожала плечами и завернула в бракованную печать следующий покупательский пучок перьев. Вещь получила применение без моей помощи.
До двора я дошла другой короткой улицей. За деревянной оградой двое подростков натирали полозья, спорили, кто первым поедет, когда выпадет настоящий снег. У стены сапожник сушил колодки. В хлебной продавали последние крендели, но я не покупала еды: мы только что поужинали. У меня было странное новое удовольствие — идти по городу, где часть дел давно известна, и не проверять ни одного.
На углу я увидела женщину в плаще с широким узорным краем. Узор сложили плохо, одна розетка заходила под следующую. Я посмотрела машинально, уже различив место, где иначе подвели бы подкладку. Женщина прошла мимо, не зная, что чуть не получила на улице профессиональное замечание. Я улыбнулась ей вместо этого. Она ответила насторожённо, но всё же ответила.
В комнате было тихо. Дарен спал, уронив руку поверх одеяла. Я поставила новую тетрадь на стол, сняла плащ, подбросила в печь полено из приготовленных хозяином. Потом села и прочла пропущенное окончание песни.
Оказалось, оно грустнее нашего с Сильвой и гораздо лучше рифмуется. Я попробовала напеть негромко и обнаружила, что навсегда помню кузинину выдумку, а правильная строка никак не укладывается. Придётся учиться заново, если действительно хочу петь эту версию. Я оставила лист открытым.
Дарен пошевелился, не проснулся. Я подошла к окну. Во дворе навьючивали серую кобылу; около конюшни работник выправлял погнутый обод. Никакого красивого вида на крыши. Если открыть створку, в комнату потянуло бы навозом. Я оставила её закрытой, достала из дорожной сумки карандаш и попробовала нарисовать рыб.
Не исправить. Нарисовать такими, какие они есть.
У меня получалось плохо, потому что я всё время пыталась сдвинуть второй глаз туда, где ему положено быть. Потом решила, что это отдельный вид, и дело пошло быстрее. Одну рыбку я посадила на берегу. Дала ей маленькую кружку.
Дарен проснулся, когда я добавляла скамью.
— Она уже выбралась?
— Ей надоело.
Он протянул руку. Я принесла лист и устроилась рядом. Подушка за его спиной оставляла мне мало места; я подвинулась ближе, он обнял меня, и смотреть стало удобнее.
— Зачем кружка?
— Пить.
— Рыбе?
— Вы у неё спросите.
Он некоторое время рассматривал рисунок всерьёз. Потом попросил карандаш и добавил рядом с рыбой тарелку. Левой рукой ему было неудобно рисовать поверх моей, линия вышла косой.
— Что там?
— Не суп. Она настаивала.
Я смеялась ему в плечо. Он наклонился и поцеловал меня в волосы. От тепла у печи моя кожа стала чувствительнее обычного; я подняла голову и поймала следующий поцелуй уже губами. Его ладонь легла мне на затылок, пальцы слегка зацепили шпильку.
— Мешает? — спросила я.
— Пока нет.
Я всё равно вынула её, затем вторую. Волосы упали на щёку Дарена, и он фыркнул. Пришлось отстраниться. Мы сидели рядом на чужой клетчатой постели, оба с растрёпанными волосами, с рисунком рыбы между коленями. Мне хотелось остаться здесь дольше, чем предполагал разумный ночлег.
— В следующий раз я хочу ехать без папки, — сказала я.
— Совсем без вашей работы?
— Без обязанности её начинать. Можно брать карандаш.
Он провёл пальцем по краю нарисованной скамьи.
— Я бы хотел увидеть место, где вы согласитесь целый день ничего полезного не находить.
— У вас большие требования к местам.
— К одному дню.
Я задумалась. Потом ответила честно:
— Мне иногда кажется, что в таком дне я начну всем мешать.
Он посмотрел на меня, не торопясь шутить.
— Здесь вы пока мешали только рыбе.
Я взяла его ладонь. Мне не требовалось немедленно перестать бояться пустого времени. Зато я могла захотеть провести его с этим человеком и не объяснять желание будущей пользой.
Внизу хлопнула дверь, кто-то громко позвал работника. Дарен прислушался и остался сидеть. Вызов оказался обращён не к нему, и мир прекрасно обошёлся этим открытием.
Позднее я расчёсывала волосы, а он проверял утреннее отправление у хозяина. Вернулся с двумя новостями: к восточной дороге можно было выехать после рассвета, зато в нашем умывальном кувшине не хватало ручки. Я спросила, какая новость хуже. Он сказал, что ручку обнаружил, когда уже поднял кувшин, поэтому сравнение будет необъективным.
Я сложила рисунок в свою книгу. Не рядом с копиями Ренны: в другой карман. У нас оставалось место и для вещей, которые никто не собирался заверять.
* * *
На вторую дорогу мы вышли с восемью долями меньше: столько стоили комната и два простых ужина. Утренний хлеб купили отдельно. Дарен сам держал дорожный лист, пока я считала мелочь. За точностью он не прятал желания сэкономить на всякой остановке; ему, как и мне, нужно было понимать, сколько дней мы можем выбирать сами.
До первого осмотра и ещё двух ночей на месте деньги оставались. Если работа потребует задержаться, мы договоримся о новом сроке и смете. Три марки, полученные от Ренны, лежали отдельно: сначала следовало исполнить заказ, потом считать их свободной выручкой. Я не хотела обнаружить в конце недели, что уже съела плату за заключение, которого ещё нет.
Местная коляска оказалась ниже городского возка, с плотным кожаным верхом. Возчик проверил нашу запись об остановках и спросил Дарена, понадобится ли помощь при посадке. Тот попросил только придвинуть ступень. Меня не спрашивали вместо него, и я занялась ремешком футляра.
Мы выехали из Мерена по восточной дороге. За воротами белела полоса полей, дальше чернели ивы. Снег не закрывал землю целиком, и колёса то стучали по мёрзлой колее, то чавкали в талой воде. До полуденного привала остановились дважды. Один раз — у придорожного креста, другой — возле закрытой сыроварни, где на двери висел перевёрнутый веник. Я спросила, что он означает. Возчик сказал: хозяин не хочет, чтобы ломились. Местное объяснение вполне обходилось без старого обряда.
На привале нам дали стол под крышей конюшенного навеса. Для обеда это было сомнительное место, для отдыха — хорошее: туда не задувало, и можно было сесть на лавку с опорой. Дарен долго разминал левую кисть. Я спросила, не мешает ли трость. Он показал место на рукояти, где кожу натёр жёсткий край обмотки.
У меня в футляре была мягкая чистая полоска. Я предложила её, но сперва он сам снял старую обмотку и осмотрел дерево. Никакой сложной работы: мы закрыли выступ, закрепили концы обычной нитью. Дарен прошёл от лавки к воротам и обратно.
— Так лучше.
Полоска годилась не навсегда; клей в дороге применять было нельзя. Я попросила не намочить узел. Он обещал беречь его от глубокой воды и напомнил, что пока собирается ходить по дороге.
За столом мы разделили хлеб, сыр и оставшиеся груши. Мне досталась мягкая долька. Я молча протянула её ему. Он принял так торжественно, что я опять расхохоталась.
Дальше дорога пошла ниже. У деревянного мостка пахло тиной, вода под ним была ещё тёмной и открытой. Возчик сошёл, провёл лошадь шагом. Мы остались сидеть, как он попросил; Дарен придержал мой футляр, чтобы тот не ударился о борт. По краям моста лежали свежие доски. Старые сняли и сложили у берега. Кто-то предусмотрительно пометил плохую балку меловым крестом, и никто не пытался доказать ей, что она обязана служить ещё зиму.
После моста появились дома. Сначала один, с навесом для тележных колёс, затем сразу несколько, тесно стоящих вдоль дороги. Ильмовый Брод не выглядел местом, где прошлое ждёт в тишине. Из кузницы доносился счёт ударов, между дворами гнали двух коз, у пекарни ругались из-за пустого мешка. В воздухе висел запах хлебной корки и дыма, который прижимало к земле.
Дом у двух лестниц я узнала не по лестницам. Возчик остановился у длинного светлого строения с высоким каменным нижним этажом. Верх был деревянным, потемневшим под известковой побелкой. Вдоль фасада шёл крытый проход; справа поднималась широкая лестница, слева виднелась другая, уже, с закрытым калиткой нижним входом.
Под навесом женщина вытряхивала муку из полотенца. Двое детей пытались катить колесо без обода, мешая человеку с корзиной. На верхней площадке сушились длинные полосы тёмной ткани. Никто не смотрел на наше прибытие как на возвращение потерянных хозяев.
Дарен сошёл первым, подождал, пока я возьму футляр. Когда я ступила на землю, возле левого водостока упал тяжёлый кусок мокрого снега. Он ударил в лужу так, что брызги попали мне на подол.
Я подняла голову. Желоб над западной частью выгнулся наружу. Под ним тянулась полоса сырости, темнее остальной стены. Деревянная лестница была закрыта не ради покоя жильцов: на поперечной доске прибили лист с запретом прохода. Ещё один лежал под стеклом у двери.
Из крытого прохода вышла женщина в тёмном переднике. Лет сорока с небольшим, плотная, с красными от холода руками. Она посмотрела сначала на коляску, потом на трость Дарена, затем на мой инструментальный футляр.
— Госпожа Верес?
Я представилась. Женщина назвала себя Таис Ольн и сразу показала на правую лестницу.
— Входить здесь. Левую закрыли. И под желобом не стойте, он после оттепели опять течёт. Прошлую осень латали, теперь нужен новый участок.
Она говорила с раздражением на желоб, а не с таинственной тревогой. Я спросила, знает ли строитель.
— Знает. Если бы одного знания хватало, у нас вся крыша была бы новая. Вам помогать с вещами?
Дарен попросил показать, где можно оставить тяжёлый саквояж, пока мы устроим ночлег. Таис нахмурилась.
— Я думала, вы поселитесь у держателя почты. Там две комнаты над лавкой, одна свободна. Я передавала через хранителя.
— Нам сообщили только про осмотр, — сказала я. — Лучше сперва туда.
— Сейчас покажут.
Она позвала девочку, но та уже тащила край корзины, помогая женщине пройти мимо колеса. Таис не стала отнимать её от работы. Вместо этого сама спустилась с крыльца и объяснила возчику поворот.
Пока они говорили, из двери Дома вынесли две широкие доски с горячим хлебом. Я отступила, чтобы освободить дорогу. На минуту нас отрезало от ступеней запахом корки, паром и возмущённым требованием не ставить поднос на мокрую лавку. Дарен тоже отступил. Его трость скользнула по камню, он переставил её на сухое, я поймала футляр за ручку.
На пороге появилась Ренна. Без жакета, с тем же знакомым клейстером на манжете. Она увидела нас, приподняла руку и подождала, пока пронесут второй поднос.
— Вы добрались.
Это было всё приветствие. Но на этот раз я была рада именно ему.
Мы стояли у чужого порога и всем мешали. Людям нужно было кормить детей, донести хлеб, закрыть от холода дверь. Где-то наверху кто-то сердито позвал Таис, снизу ответили, что она не умеет быть в двух местах сразу.
Ренна поглядела на меня, затем на длинный фасад.
— Теперь понимаете, почему мне так долго рассказывают, как я должна себя чувствовать?
Я не ответила. На бумаге у неё могла быть четверть этого здания. Передо мной в раскрытом дверном проёме женщина снимала с детской щеки муку, а мальчик прятал за спиной украденный кусок корки. Вещь, которую мы ехали изучать, уже жила чужой жизнью, и эта жизнь совершенно не собиралась останавливаться ради нашего осмотра.
Глава 4. Те, кто здесь живёт
В комнату над почтовой лавкой мы поднялись уже в сумерках. Хозяин поставил лампу на подоконник и сразу показал, где нельзя опираться на перила. Одна стойка шаталась, хотя сама лестница держалась крепко. После длинного Дома с закрытым пролётом это показалось неприятным совпадением. Дарен взялся за стену и прошёл сам.
Комната была узкой, с двумя сдвинутыми кроватями. Над дверью висели сухие пучки какой-то горькой травы. У окна стоял стол; я первым делом проверила, не падает ли на него вода с рамы, и только потом сняла плащ. Хозяин следил за мной с любопытством.
— Письма сюда не кладём, — сказал он. — Они внизу, за стойкой. На случай, если вы за этим.
— Я за собственной работой. Здесь сухо.
— Зимой бывает. Летом хуже.
Он назвал цену: четыре доли за ночь, еда отдельно, по заказу у пекарни или здесь, если жена готовит. На первое утро мы попросили кипятка и простой каши, решив с остальным разобраться после сна. За второй переход коляске отдали марку и восемь долей. Дарен записал плату за комнату на полях дорожного листа, и я наконец развернула инструментальный футляр.
В дороге сдвинулась одна внутренняя перегородка. Костяная игла лежала поперёк, упираясь в мягкую прокладку, но не сломалась. Я вынула её, проверила при лампе. На душе стало спокойнее от вещи, которую можно было проверить вот так, повернув между пальцами.
Наутро мы пошли к Дому пешком. Он находился через два двора, за маленькой площадью с покосившимся навесом. Дарен попросил не подстраиваться под его шаг. Я возразила, что не знаю дороги. Он напомнил, что Дом виден прямо перед нами, и отнял у меня лёгкий футляр, пока я подвязывала съезжающий ремень. Мы дошли вместе, без большой победы над расстоянием.
Снег у желоба с вечера убрали. Поставили низкую загородку, заставлявшую обходить мокрое место по широкой дуге. У двери женщина делила на доске серый хлеб, а за её спиной двое мужчин спорили, чья очередь вычистить золу. Один называл себя работником, другой — таким же жильцом, как все. Судя по привычным голосам, спор этот был старше нынешней недели.
Таис вышла навстречу с кусочком хлеба в руке.
— Ещё не завтракали? — спросила она.
Мы уже завтракали. Она кивнула и доела, не извиняясь. Потом вытерла пальцы о полотенце, висевшее у двери.
— Хранитель будет к десяти. До того покажу, где ходить. Ренна тоже придёт, если не передумала.
Ренна появилась из бокового прохода с целым караваем под мышкой.
— Не передумала. Оплатила вчерашнее, — сказала она, показывая хлеб. — Меня опять записали с общей кухни. Прошу вычесть.
Таис убрала со стола короткую дощечку с зарубками.
— Я вычла.
— Тогда хорошо.
Они обменялись этим так быстро, что я не успела понять, было ли за хлебом старое неудобство или новое. Таис попросила оставить мокрые плащи внизу, взяла кольцо с ключами и повела нас по коридору.
Изнутри Дом оказался ещё больше занят людьми. Низкие двери выводили в комнаты, где шили, резали дерево, чинили обувь. Не всякая дверь была открыта. У одной на гвозде висел цветной шнурок; Таис понизила голос, объяснив, что там после ночной работы спят. Из другой выглянула девочка, спросила про чистую простыню и получила точный ответ: на третьей полке, ту, что без красной каймы.
Я заметила, что Таис всё время считала чужие нужды, не замедляя шага. Где-то переставить воду, кому-то напомнить про муку, другой женщине не дать поднять мешок одной. До кабинета, в котором можно было бы спокойно обсудить её должность, мы так и не дошли. Им служил угол общей комнаты под лестницей: стол, шкаф и два стула, один занят свёрнутыми половиками.
— Здесь вы ведёте счета? — спросил Дарен.
— Где успею. Летом у окна. Зимой садятся те, кому холоднее.
Она сняла половики со стула и подала мужу. Ренна осталась стоять.
На стене висела таблица пользования печью. Дни делились на часы, часы — на обычные и усиленные топки. Рядом прикололи лист с именами плательщиков и суммами. Часть строк была зачёркнута, у некоторых стояли короткие отметки. Таис заметила мой взгляд.
— Это не долги за месяцы. Это кто принёс дровами, кто работой, кто деньгами. Ниже общий итог. Иначе каждый начинает показывать свою строчку, будто больше в доме никто ничего не делал.
Дарен попросил прочесть итоговую колонку. Она согласилась, повернула таблицу, не снимая со стены.
— Людей сколько? — спросил он.
— Живёт шестнадцать. Одиннадцать взрослых, пятеро детей. Ещё двое приходят работать, ночуют у родни. Постоянных гостей сейчас нет.
— Я не в шестнадцати, — сказала Ренна.
— Я знаю.
Таис достала из шкафа книгу нынешнего пользования. На нижнем поле первой страницы были следы муки. Записи вели разными руками. За каждым помещением стояли срок, назначение и оплата; где-то сохраняли право пользоваться печью, где-то — только комнатой. Одной семьи в книге уже не было: они уехали, и пустое место после их записи никто не заполнил похожими именами.
— Соглашения со всеми действуют? — спросила я.
— С теми, кто сейчас здесь, да. Не у всех одинаковый срок.
Ренна смотрела мимо нас в коридор.
— Мне эту книгу в прошлый приезд не дали.
Таис напряглась.
— Вы просили бумаги о собственности.
— А теперь они вдруг тоже относятся к делу.
— Потому что здесь живут.
— Они и тогда жили.
Я закрыла рот, уже собираясь вмешаться. Между женщинами был разговор, который давно следовало договорить без меня.
Таис провела ладонью по краю стола.
— Вам могу дать выписку о сроках и обременениях. Личные расчёты семей открывать не стану.
Pulsuz fraqment bitdi.