Kitabı oxu: «Моё приданое. Последний узел»

Şrift:

Глава 1. После воды

Рута не пустила меня к раме.

Она стояла в проходе, прижимая к животу свёрнутый драп, и ждала, пока я перестану улыбаться. В утреннем свете на Белильной было видно всё: скошенную доску под ножкой, распоротый шов на её рабочем переднике, мой дорожный плащ, который давно следовало оставить дома. Я пришла всего лишь заглянуть. Под плащом, однако, лежал привычный футляр.

— До полудня моё место, — сказала Рута. — Вера записала.

Я оглянулась на стол. Там действительно лежал лист с часами. Рутино имя занимало почти всё утро.

— Я на четверть часа.

— А я потом на четверть часа опоздаю с сушкой.

На этой стороне рамы был лучший свет. В прошлом я сама добивалась, чтобы его не отдавали случайной работе, пока Рута делает тонкую отделку. Теперь мне мешало собственное разумное устройство мастерской.

Пришлось снять плащ и повесить рядом футляр.

Обратная дорога от озера заняла четыре дня. Дарен слишком долго сидеть не мог, а весеннюю колею объехать оказалось почти так же трудно, как проехать по ней. После мы прожили дома ещё девять дней. Я успела разобрать бельё, снова испортить одну кашу, получить от Эльзы ложку вместо сочувствия и обнаружить под своим окном лужу, которой не помнила до отъезда. Всё это время мастерская на Белильной открывалась без меня.

В первый день я спросила у Веры, нужна ли помощь. Она перечислила два небольших заказа и велела выбрать один. Я выбрала оба, потом вернула второй, потому что первый и был моим рабочим днём. Сегодня законченный край лежал у меня дома, а ноги опять принесли меня сюда раньше срока.

Рута развернула драп. На широком полотне было выведено несколько старых растительных знаков, потускневших до цвета печёного яблока. Такие вещи вешали перед красильными чанами, когда требовалось удержать ровное тепло. Заказчица хотела пользоваться им и в этом сезоне. Часть укрепляющего шва истёрлась от поворота рамы.

Я увидела ослабленный участок и уже собиралась указать, где Руте удобнее подложить опору. Она повернула раму другой стороной. Опора была установлена. На сухую часть легла её ладонь, и старый узор перестал тянуть низ.

— Здесь я ещё не дошла, — пояснила она, заметив мой взгляд на короткой пустой полосе. — Сначала возьму длинную сторону. Если начну снизу, потом второй раз переделывать.

Я знала этот приём. Рута выбрала его сама.

У стола Вера считала нитки, которые можно было пустить на подкладку. Мне достались разбор мелких остатков и ножницы с тугим кольцом. Через несколько минут захотелось поменять их на другие. Я поменяла, не спрашивая, не испорчу ли этим весь порядок, и почти сразу нашла то занятие, ради которого следовало прийти: из двух старых мотков можно было получить один подходящий к драпу, если убрать ломкую внешнюю прядь.

Мы работали под шум дождя. Он начался ночью и к утру сделался тёплым, пахнущим землёй. С улицы заходили люди, стряхивали воду у двери, оставляли заказы. Женщина принесла пояс, побывавший под горячим утюгом. Подмастерье из лавки через две двери забрал готовую подкладку и дважды пересчитал сдачу. Вера не торопила его. Все, казалось, прекрасно знали, что делать в четверг утром, кроме меня.

Потом она придвинула ко мне отдельный лист.

— Это твоё.

На нём были мерки Дессы Ирн. Я узнала рисунок пресса, который она показывала мне в столице. Ей требовалось сухое покрытие для верхнего рабочего стола. Вера уже запросила расстояние до мокрой отделки. Ответа ещё не было.

— Зачем второе измерение? — спросила я.

— С первым ей самой неудобно. Она мерила до стены. Я просила до места, где кожа лежит после промывки.

На схеме эти два расстояния почти совпадали. Я могла бы написать то же самое. Только Вера успела до моего возвращения, и теперь на полях стоял её короткий вопрос, без моей подписи внизу.

Рядом лежало другое обращение, от хозяйки небольшой швейной. Та хотела заказать край, чтобы помощница меньше цепляла ткань при переносе. Я прочла описание и представила её стол: крайняя доска прогибается, а после полудня туда ставят таз. В таком месте съёмный край держался бы ровно до первой серьёзной работы.

Вера предложила выехать на осмотр в субботу. Я согласилась.

— Только не обещай к нему ещё четыре штуки, — сказала она. — Сначала увидим.

Её обычная резкость утешала больше расспросов о столице. Я вернулась из большого дела, но здесь по-прежнему нужно было посмотреть на чужую доску, прежде чем продавать решение.

К полудню в правой руке началась мелкая боль. Я положила ножницы. Вера отложила для меня оставшиеся хорошие нити, а непригодные ссыпала к себе. Из них ещё выходила набивка для мягких рабочих подушек. Рута попросила одну для собственной рамы и тут же спросила цену материала.

— Сперва сделай, — ответила Вера. — Счёт принесу.

Я достала из кармана монету, хотела положить её на стол и остановилась. Рута могла купить себе подушку. Нужное место она уже отвоевала без моей помощи.

Когда я уходила, дождь кончился. На пороге Рута догнала меня с поясом заказчицы. Попросила в следующий урок показать, как определить, осталась ли под подпалённым стежком проводящая нить.

— Нора будет во вторник, — сказала я.

— Я у тебя спрашиваю.

Мне стало тепло, и я чуть не назначила занятие на завтра. Потом вспомнила субботний осмотр и свою недоделанную работу.

Мы выбрали понедельник, после Рутиного оплаченного утра. Она унесла пояс обратно, а я вышла к экипажу, уже думая, какие два образца можно показать без риска для клиентской вещи.

* * *

Дарена я нашла во дворе, под крышей у весов.

Возле него стоял Ивен. Оба смотрели на мешок, который грузчик только что снял с телеги. Завязка разошлась, белая мучная пыль легла на мокрую ступицу. Грузчик держал ладонь под дырой, хотя спасать там уже было нечего.

Я остановилась в проходе. Дарен повернулся на звук моих шагов, улыбнулся и сразу опять посмотрел на мешок. Улыбка осталась у меня на несколько мгновений дольше, чем у него.

— Перевесьте, — сказал он. — Сначала весь.

Ивен уже доставал чистую тару.

На крыше вода собиралась в длинной неглубокой вмятине. Одна капля падала возле левого сапога Дарена. Он передвинул трость и сделал полшага, не прерывая расчёта. Я увидела, как внимательно он выбирает опору, и удержалась от предложения немедленно сесть. Под навесом стояла лавка, её заранее очистили от верёвок. Когда грузчик ушёл за вторым мешком, Дарен сел сам.

Проверяли часть муки для второй из трёх согласованных партий. Первую приняли в столице ещё до нашего отъезда. Две следующие Дарен собирал дома. От прежнего выгодного общего представительства он отказался; обычный договор оставил ему куда больше отдельных хлопот, чем мне представлялось, пока я читала его в тёплой комнате.

Весы качнулись. Ивен дождался, когда коромысло выровняется.

Намокла нижняя часть наружного мешка. Мука внутри ещё оставалась сухой, но отправлять её на несколько суток в дорогу под такой тканью было нельзя. За смену тары и повторное взвешивание кто-то должен был заплатить. Перевозчик считал, что это дело владельца муки; Ивен показывал на мокрый настил его телеги.

Я слышала только середину спора. Сначала захотела предложить своё полотно. На складе лежало несколько пригодных кусков. Потом увидела у грузчика другую тару, чистую и крепкую. Материал здесь нашёлся. Не сходились двое, каждый из которых старался отдать расход другому.

Дарен попросил показать телегу.

Колесо стояло в луже, но настил оказался сухим. На переднем краю лежала мокрая попона; её использовали по дороге и не сняли при погрузке. Ивен осмотрел её, сверился со своей утренней отметкой. У него тоже нашёлся пропуск: защитную прокладку под нижний ряд он обещал подать после взвешивания, а грузчики начали раньше.

Мыслимо было просидеть под крышей до вечера, доказывая, кто из них первый допустил воду. Дарен предложил поделить стоимость пересыпки, а сушку попоны оставить перевозчику. Ивен помолчал, затем назвал свою долю. Грузчик сходил к вознице и вернулся с согласием.

Мешок пересыпали. Белая пыль опять поднялась над весами. Я отступила, чтобы не мешать, и Дарен наконец протянул мне свободную руку.

— Ты вернулась рано.

— Меня выгнали.

Он посмотрел на мой футляр, оставшийся под плащом.

— Вера?

— Рута. У неё рама до полудня.

— Серьёзный противник.

Он провёл большим пальцем по моим костяшкам и отпустил. От муки его рукав был белый возле локтя. Мне захотелось стереть след, но подошёл Ивен с новым весом.

До конца пересыпки я пробыла во дворе. Сначала стояла, затем села на другой край лавки. Дарен время от времени поворачивался ко мне, чтобы спросить о чём-нибудь домашнем, и каждый раз возвращался к своим мешкам. В один из таких промежутков я узнала, что он договорился получить часть оплаты за вторую партию только после приёмки. Задаток уже был учтён. Денег, которыми можно распорядиться сейчас, эта будущая оплата ему не добавляла.

Ивен хотел купить заранее ещё одну большую партию зерна. Цена казалась удачной. Дарен отказал: сперва следовало закончить две принятые поставки и увидеть, сколько стоит этот обычный путь на деле.

Когда рабочие ушли, он остался сидеть. Пальцы на рукояти трости расслабились.

— Болит? — спросила я.

— Устал.

— До дома дойдёшь?

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— Дойду. Если ты не собралась ходить по всему саду.

Я действительно собиралась. Из окна своей комнаты давно видела полоску земли у восточной стены. Там лежали обломки старых горшков, и всякий раз мне хотелось убрать их, но я не знала, чьи они и зачем оставлены.

— Только до крыльца, — сказала я.

Он поднялся не сразу. Мы ещё немного посидели под крышей, пока со двора убирали весы. Возница попросил, чтобы завтра их вынесли на полчаса раньше. Дарен ответил, что завтра принимать будет Ивен, и велел договариваться с ним.

Я взяла футляр удобнее, а его руку оставила свободной.

* * *

Горшки принадлежали Эльзе.

Она хранила в них луковицы, которым ещё было рано в землю, а в один, самый разбитый, когда-то сажала тимьян. Тимьян не пережил сырой зимы. Луковицы я чуть не высыпала вместе с прошлогодним мусором.

— Спросила бы, — сказала Эльза.

Я показала ей пустой совок.

— Я пришла спросить.

Она осмотрела меня с головы до ног, будто совок мог быть последним доказательством крупного преступления. Потом рассмеялась и вынесла из тёплой кладовой другой горшок, целый.

Из земли в нём торчали короткие зелёные концы. Я присела на ступеньку. В доме пахло сушившимся у печи бельём, а снаружи — мокрой глиной и старой листвой. Эта небольшая граница между запахами вдруг понравилась мне до нелепости. Хотелось перенести её в какой-нибудь рисунок, но, если бы я стала рисовать, у меня получилась бы только ступенька.

— Здесь что-нибудь можно посадить? — спросила я, указав на землю у стены.

Эльза нахмурилась.

— Там слив с крыши. Видишь борозду? После хорошего дождя всю твою посадку вынесет к дорожке.

Я видела лишь тёмную полосу. Из комнаты она казалась ровной аккуратной грядкой.

Мы обошли стену. Дальше, ближе к повороту, вода уходила в сторону; там помещалось узкое место под две небольшие посадки. Эльза показала, куда падает послеобеденная тень. Я попробовала прикинуть, хватит ли света резеде и двум кустикам мяты, и поняла, что могу уверенно судить лишь о цвете высушенного растения в краске.

— Закажем у тех, кто знает, — сказала я.

— Что именно?

Это был хороший вопрос. Мне нравилась мысль о растениях под окном, но я ещё не решила, хочу ли получать из них краску, запах или повод почаще выходить из комнаты.

Я пообещала ответить после обеда.

Эльза убрала луковицы, а я осталась на крыльце с целым горшком. Поставила его так, чтобы не задеть ногой, и почувствовала себя хозяйкой чего-то, к чему пока не следовало прикасаться.

Дарен спал у себя. В открытую дверь я увидела его руку на краю покрывала, оставленную рядом трость. Я прикрыла дверь и вернулась в свою комнату.

На подоконнике лежал мой домашний рисунок. Бумага чуть выгнулась от сырости. Я прижала край песенной тетрадью, потом убрала её: на тетрадь могло попасть мокрое пятно. Всё ещё приходилось помнить о таких простых вещах, хотя я уже умела отстоять перед столичными людьми право не отвечать за чужую работу.

Портрет Дарена стоял лицом к стене. Я повернула его и увидела, что в отъезде лицо стало чужим. Нижняя губа слишком ровная, взгляд чересчур торжественный. Я взяла уголь и долго не решалась тронуть бумагу. Вместо исправления провела рядом на маленьком листе его руку на рукояти трости. Кисть вышла старше, чем нужно. Я перевернула лист и повторила.

Во второй раз стало лучше.

За обедом Дарен спросил, зачем у крыльца горшок. Я рассказала про луковицы, слив и неслучившийся тимьян. Он слушал с таким вниманием, что я начала сердиться: самой хотелось немедленно знать, для чего мне нужна эта полоска земли.

— Наверное, красильные растения, — сказала я.

— Под нашим окном?

— Они красивые.

— Некоторые.

— Ты против?

— Я хотел душистый горошек.

Я уставилась на него. Дарен спокойно продолжил есть. Этого желания у него до сих пор не было в моём перечне вещей, которые следовало знать о муже.

— Откуда?

Он пожал плечом.

— У нас когда-то рос у изгороди. По вечерам пах сильнее. Я вспомнил по дороге, когда ты спала.

Рассказать мне он не успел. Или не счёл нужным: не всякая мысль, пришедшая в экипаже, требует отдельного разговора. Я представила тонкие цепляющиеся стебли и поняла, что и сама хотела бы их видеть. Только тогда красильные растения придётся поставить дальше, а для горошка нужна опора.

Мы ещё не знали, как это устроить. Я сказала Эльзе, что пока просила бы оставить луковицы на месте, и Дарен попросил сохранить для нас два невысоких горшка.

После обеда он забрал свои бумаги, а я вернулась к портрету. Соскоблила торжественную нижнюю губу и испачкала рукав. На рисунке вдруг появилось что-то от человека, который только что торговался со мной за место для горошка. Я оставила так до завтра.

* * *

На следующий день я работала дома.

Мне досталось старое покрывало для дорожной колыбели. Хозяйка сразу предупредила, что ребёнок из него вырос; вещь берегли для младшей сестры, и требовалось убрать давно угасший согревающий ход, прежде чем отдать ткань в простой перешив. Никакой живой связи в покрывале не осталось. Но потемневший шёлк ещё проводил тепло неравномерно, и в одном месте новая подкладка могла бы собирать сырость.

Когда-то такую работу я старалась закончить за одно утро. Теперь разделила длинную сторону на два приёма. После первого ладонь пришлось согреть. Я подошла к окну, увидела Дарена внизу и поманила его, сама не зная зачем.

Он остановился и поднял голову.

— Что-нибудь забыл? — крикнул.

— Нет.

Он подождал. Я стояла с рукой на оконной ручке. За спиной лежало покрывало, впереди был совершенно обычный двор, а у Дарена — свои дела.

— Просто посмотрела, — сказала я.

С улицы, наверное, это прозвучало глупо. Он снял шляпу, поклонился с невозможной торжественностью и чуть не задел ею мокрую ограду. Я рассмеялась. Он надел её и пошёл дальше.

На соседнем столике стояли два образца для Рутиного урока. Я взяла один и проверила, достаточно ли отчётливо в нём разница между сгоревшим внешним стежком и сохранившимся ходом. Ей нужно было научиться замечать её самой. Для объяснения хватало трёх коротких отрезков, не целого клиентского пояса.

К вечеру покрывало было готово к повторному осмотру. Я вписала время работы и стоимость материала. Свою оплату записала отдельно. Заказчица просила не спешить, но вещь нельзя было оставлять между чужими делами на неопределённый срок.

Письмо из столицы принесли, когда я убирала стол. На этот раз оно было адресовано мне, без титулов, которых у меня не имелось. Писала Арина Лосс. Вначале — два вопроса о пределах края, затем короткое сообщение о дворе: прежний срок обслуживания уже закончился; ещё до его истечения хозяева помещения согласовали обычное продолжение, на тех же внутренних опорах, с отдельной оплаченной сменой осмотра. Наружную створку по-прежнему не открывали целиком.

Я прочла сообщение дважды. Ничего от меня не требовали. Арина приложила отдельный лист: если я соглашусь обсуждать расширение применения края для другого круга, ей нужен мой порядок оплаты. Она не называла новый круг согласованным заранее.

Ответ я начала сразу, а потом отложила. Сначала стоило посчитать, сколько действительной работы я могу принять. На столе лежали Рутины образцы, у Веры ждали мерки Дессы, в субботу был обещан осмотр чужого стола. Всё небольшое, но каждая вещь занимала руки.

Я написала Арине о двух её материальных вопросах. В остальном попросила прислать предмет и число предполагаемых мест, без обещания срока до ознакомления. Письмо вышло короче моего первого столичного отчёта раз в пять. Я перечла его, не нашла пропуска, требующего ещё страницы, и подписала.

Вечером Дарен пришёл без бумаг. Я заметила это, только когда он сел рядом с моим столом.

— Мне нужно завтра закончить расчёт с Ивеном, — сказал он. — Утром уйду рано.

Я кивнула, продолжая искать чистый конверт.

— Лиана.

— Слышу.

— Тогда посмотри на меня.

Я подняла голову. Он сидел чуть боком, вытянув ногу, и держал на коленях маленький мешочек.

Внутри были семена. Обычный душистый горошек, купленный у садовника вместе с обещанием совета, когда подсохнет земля. Дарен не знал, какие из них взойдут. Я тоже. На бумажке было написано, что опору лучше поставить до посадки, а не тогда, когда стебли уже спутались.

— Это ты к нашему спору? — спросила я.

— Чтобы он успел стать настоящим.

Он отдал мешочек мне. Я прижала его большим пальцем к ладони, нащупала круглые твёрдые семена и подумала, что полосу у стены теперь придётся измерить. Своё незнание можно было потерпеть, пока мы не начали сажать.

— А ты уверен, что это тот самый? — спросила я.

— В мешочке не пахнет.

— Значит, узнаем, когда вырастет.

— Ты уже обещаешь мне результат?

Я посмотрела на твёрдые круглые семена и засмеялась.

— Обещаю, что не стану разбирать их, чтобы проверить устройство заранее.

Дарен откинулся на спинку. Усталость ещё держалась у него возле глаз, но рот уже выдавал улыбку.

— Тогда у нас хорошие шансы.

Мне понравилось слово «у нас». В этой маленькой покупке я успела мысленно разделить участок на его желание и свою полезную мысль. Он принёс семена, не спрашивая, что ими можно оправдать.

— А если мои растения окажутся красивее?

— Буду смотреть на твои.

— Так легко уступишь?

— Я ещё не уступал. У моего запах вечерами.

— Коварное преимущество.

Он протянул мне руку. Я вложила мешочек в неё, и он осторожно вернул на сухую часть стола.

— Лиана, ты собираешься весь вечер меня соблазнять рассуждением о посадке или всё-таки подойдёшь?

Я отодвинула конверт и подошла к Дарену. Он притянул меня за талию, но я сама выбрала, как сесть рядом, чтобы не задеть его ногу. Мне нравилось знакомое тепло под его воротом. Я поцеловала его в шею, и он перестал следить за тем, не упадёт ли со стола мой карандаш.

До ужина оставалось достаточно времени. Я закрыла дверь.

* * *

Севрина приехала через день, к концу обещанного субботнего осмотра.

Мы с Верой возвращались со швейного двора. Там пришлось отказаться от немедленного заказа: сначала хозяйка согласилась исправить прогибающуюся доску и убрать таз из прохода. За осмотр она заплатила отдельно, без обязательства купить край. Я оставила ей мерку и краткие условия, а Вера пообещала зайти, когда стол будет готов. Подписывать поставку на неисправную опору никто из нас не стал.

У двери мастерской стояла Севрина, держа поводья в руке. Её плащ по низу потемнел от брызг. Она показала на конверт, который привезла, и спросила, когда мне удобно его получить.

— Сегодня могу прочесть, — сказала я.

— Читать там немного. Отвечать труднее.

Она передала мне только два листа. Остальное оставалось у неё. Предмет был связан с вопросом, который ждал нас дома до поездки к воде: несколько действующих услуг, общее обеспечение, одна сторона за пределами прежнего согласованного круга.

Я ещё не раскрыла листы, а уже представила длинное столичное помещение, где всякая следующая дверь открывалась при помощи предыдущего согласия. Захотелось сказать, что в столицу я пока не поеду. Севрина, однако, указала на другое место.

Средний двор у Сосновой переправы. Название мне ничего не говорило.

На первом листе был записан один предстоящий вывоз. Люди, которые давно завершили собственную долю старой связи, могли предъявить это отдельно. Но часть нынешнего укрытия и перехода оставалась в общем ряду. Хозяин груза хотел обойти старую форму целиком. Держатель участка отказал.

Я провела пальцем по короткому ответу. В нём не утверждалось, что отдельное свидетельство недействительно. Отказывали в другом.

— И что от меня хотят? — спросила я.

— Сначала понять, есть ли там предмет для материального обследования. Потом, если согласишься, назвать его предел и цену.

— Я не видела носитель.

— Поэтому не прошу заключения.

Севрина показала мне письмо местного держателя, оставшееся у неё. Он был готов раскрыть наружное описание и прислать сведения о действующих сторонах, если мы объясним, что именно хотим смотреть. Частных приложений к письму не было.

Вторая сторона — береговая артель — запретила передавать свои сведения на общее рассмотрение без отдельного запроса. Её отказ тоже был приложен. Никакой тайной печати я на нём не заметила: обычные подпись, дата и ясное условие.

Я сложила листы.

— Завтра у меня работа. И в понедельник урок.

Севрина убрала поводья с мокрой ограды.

— Назови день, когда сможешь ответить по предмету. Чужого согласия у меня всё равно нет.

Я вспомнила мешочек семян у себя на столе, недоделанное лицо Дарена, маленькую подушку, которую Рута собиралась купить сама. Всё это за последние дни успело занять место, куда прежде я немедленно ставила очередную большую просьбу.

За дверью Вера распорола новую подкладку и позвала меня посмотреть на шов, который заказчица хотела сохранить. Я обернулась на её голос, потом снова к Севрине.

— Во вторник, после занятия с Норой. Обсудим то, что можно узнать отсюда. Поездку пока не обещаю.

Она записала время. Я забрала свои два листа и вошла в мастерскую. Вера уже подняла ткань к свету; под частой новой строчкой виднелись старые отверстия, по которым можно было восстановить рисунок. Я попросила её подержать ещё немного и достала чистую бумагу.

Глава 2. То, что продолжается

В воскресенье я хотела оставить письмо Севрины внизу, под остальными бумагами. Вместо этого принесла его к завтраку.

Дарен посмотрел на конверт, потом на меня.

— Уже согласилась?

— Ещё не знаю, на что.

Он отодвинул свою тарелку. Я разложила оба листа, и между нами сразу стало тесно. Крошки попали на заголовок. Пришлось собрать бумаги и перейти к окну.

Открытое описание было составлено хорошо. В нём не путали завершённую личную долю с ныне действующей работой. Человек, который хотел вывезти свой груз через Сосновую переправу, действительно мог больше не предъявлять весь прежний ряд за себя. Но он просил воспользоваться общим укрытием и защитой перехода, за которые продолжала отвечать береговая артель. Отдельная свобода перевозчика не отдавала ему чужую услугу бесплатно.

Я прочла этот участок Дарену. Он спросил, где именно груз меняет исполнителя.

На листе был только общий путь.

— Тогда я бы тоже не пустил, — сказал он.

Мне захотелось возразить быстрее, чем я успела понять чему. Несколько недель я добивалась, чтобы отдельное свидетельство считали достаточным там, где оно действительно достаточно. Теперь близкий человек спокойно объяснял, почему в другом месте после его предъявления можно получить отказ.

Дарен забрал второй лист, перевернул, поискал схему. Схемы не было.

— У Кельта приняли два его ящика по новому договору, — сказал он. — Здесь просят место на чужой работающей переправе. Что именно у них общее?

— Я пока не знаю.

Он вернул лист.

Я проследила ногтем путь от названия двора до строки отказа. В голове снова стоял приёмщик у окна, которому я так хотела подсказать. Но тот день уже состоялся. Кельт получил квитанцию, увёз свои вещи, взял следующий рейс. Написанное передо мной ничего этого у него не отнимало.

На полях я оставила вопрос о месте передачи и отдельно — о том, что держит материальная связка. Ещё ниже записала, кому принадлежат носитель и части крепления. Отправлять вопросы было рано: прежде следовало решить, готова ли я принять даже ограниченное обследование.

Из столовой донёсся голос Эльзы. Каша остывала, а у неё была собственная воскресная работа. Мы вернулись к столу. Дарен попросил передать ему соль и больше о переправе не спрашивал.

После завтрака он ушёл к Ивену. В воскресенье они условились проверить уже готовое к отправке, чтобы в понедельник не задерживать людей. Я осталась дома и взяла покрывало для последнего осмотра. Сухая подкладка легла ровно. Удалённый шёлк я сложила отдельно, чтобы вернуть заказчице вместе с вещью.

С этим заказом было проще: я могла увидеть, что сделала. От письма такого ощущения не возникало. Оно лежало в пределах нескольких страниц, но за каждой из них работали незнакомые люди.

* * *

В понедельник я принесла Руте три учебных образца и почти сразу поняла, что приготовила их для себя.

На двух различие было слишком чистым. Здесь целый проводник, там мёртвая нить, все повреждения доступны глазу. Рута осмотрела оба и правильно назвала состояние. Потом я достала третий, со стёртым лицевым швом. Она замолчала.

Подмастерье швейной, ожидавший Веру у двери, заглянул к нам и сказал, что в таком месте всё проще заменить целиком. Рута отвернула ткань от него. На чужое мнение у неё сейчас не было времени.

— Если я сниму верх, он же дальше потянет? — спросила она.

Я попросила показать куда.

Она положила палец на целый соседний участок. Рядом с ним тонкий шёлк уходил под грубый закрепляющий стежок. Непривычный глаз принимал его за наружную рабочую нитку. Именно здесь и можно было лишиться уцелевшего хода, пытаясь привести вещь в красивый вид.

Я взяла четвёртый кусок, оставшийся у Веры после старой работы. На нём требовалось сначала найти доступный конец. Он был настоящим, неудобным, с лишними узлами по краю. Рута дольше поворачивала ткань, просила свет, однажды убрала мою руку, потому что я закрывала нужный ей участок.

Когда она нашла, я предложила снять только наружное закрепление.

— А потом?

— Посмотришь, что осталось.

Ей хотелось знать весь порядок заранее. Я помнила это желание: если заранее видишь последний стежок, кажется, будто ошибка между ним и тобой уже невозможна. Но второй слой открывался только после первого, и за него ещё нельзя было отвечать.

Рута сняла несколько стежков. Уцелевший шёлк остался на месте. Она осторожно проверила его положение, сравнила с испорченным образцом и снова взялась за верхнюю нить.

Я посадила ладонь на опору и заставила себя молчать. Разрешённое движение она уже знала. Если бы я подсказывала после каждого поворота, весь урок закончился бы тем, что она посмотрела, как работаю я.

У двери хлопнул мокрый плащ. Вера вернулась с осмотра готовой подкладки, увидела разобранный кусок, ничего не сказала и занялась своим столом. Через четверть часа Рута остановилась сама.

Ещё три стежка казались такими же, как предыдущие, но один уходил под сохранившееся удостоверенное закрепление. Я обрадовалась её остановке так заметно, что она рассердилась.

— Я не сделала.

— Ты дошла до того места, где надо спросить. Что ещё хочешь снять?

Она показала. Я объяснила, что рядом начинается чужой целый участок. Для нашего урока разрешения на него не было; учебный кусок принадлежал Вере. Я могла показать на другом образце, но распоряжаться Вериной частью за неё не собиралась.

— А в настоящем заказе я так же всё время буду звать? — спросила Рута.

— Когда не знаешь или не имеешь допуска, да.

— Тогда я никогда сама не закончу.

Она сказала резко, и я поняла, отчего её раздражает моя довольная улыбка. Ей нужна была целая собственная работа, которую можно отдать. За удачную остановку клиент не принесёт готовую вещь домой.

— Сегодня у тебя учебная часть, — сказала я. — Для целого заказа нужно заранее узнать соседнее. Тогда дойдёшь дальше.

— Я утром спросила. Ты сказала, сейчас сами увидим.

Я посмотрела на свои идеальные образцы.

— Сказала. Для этой ткани мне следовало спросить у Веры раньше. Завтра подготовишь свои вопросы сама, а я проверю, чего не хватает?

Рута подумала, всё ещё сердясь.

— И кусок тогда мой будет до конца часа.

— До конца часа твой.

Она наконец расправила край и позвала Веру сама.

Рута позвала Веру. Та подошла, сама осмотрела и разрешила один короткий участок, который собиралась убрать при следующем разборе. За пределом положила нитку другого цвета. Рута повторила условие и продолжила.

Я следила за её пальцами и видела, что она держит инструмент чуть иначе. Кончик шёл под более пологим углом. Мне захотелось поправить; затем я заметила, что Рута так лучше видит основание. От ткани рука не отрывалась, опасного натяжения не было. Я оставила её хват в покое.

Урок закончился на полчаса позже, чем хотелось мне, и ровно тогда, когда мы обещали освободить место. Рута не вернулась к клиентскому поясу. Сначала убрала учебные куски и записала, что в настоящей вещи ещё нужно узнать до снятия.

— Во вторник спрошу у Норы, — сказала она.

Я убрала оставшиеся образцы. Только один из трёх приготовленных понадобился до конца. В следующий раз следовало принести меньше красивых доказательств и больше материала, на котором человеку приходится самому выбирать.

После занятия Вера попросила задержаться.

На её столе лежал ответ Дессы. Расстояние от мокрой работы оказалось меньше, чем следовало из первого рисунка. Пресс стоял удачно, но новое покрытие попадало в путь подсыхающей кожи. Десса не собиралась перестраивать всю мастерскую ради чужого образца; спрашивала, можно ли разделить покрытие и оставлять одну часть снятой.

Я начертила возможный разъём, потом зачеркнула. По её меркам шов пришёлся бы как раз на рабочий нажим. Без осмотра предложить надёжное положение я не могла.

Вера написала два вопроса о порядке работы. Ей был нужен не ещё один размер от стены, а путь вещи по столу. Десса могла ответить сама, не раскрывая частный адрес и подробности другого производства. Я добавила свой предел: если в рабочей зоне остаётся сырость, нынешний край туда не годится.

— Ты ответ подпишешь? — спросила Вера.

— Только свою часть. Положение пусть уточняет с тобой.

Она перечла и убрала лист в отправку. В следующем письме уже не требовалось рассказывать Дессе, что она имеет право отказаться. Она им пользовалась, пока мы придумывали, что действительно можем продать.

* * *

Дома меня ждало письмо Сильвы.

Я узнала почерк раньше, чем прочла своё имя, и оставила конверт возле окна. Пошла мыть руки, потом вернулась. У этого занятия нашлось бы ещё с десяток полезных замен, если бы я захотела тянуть до вечера.

Сильва сообщала о двух вещах. Полученную исправную часть оборудования её мастер установил. По оставшемуся имелось расхождение в оценке. В письме были цифры, но не было просьбы немедленно забыть спор из-за нашего родства. Она предлагала сверить перечень с тем, что ещё доступно к передаче.

Внизу отдельной строкой спросила, получила ли я в столице своё зелёное платье.

Я перечитала эту строку. Платье давно было дома, целое, с хорошими застёжками и удобным карманом. Мне нравилось надевать его на собственную работу. Сильва знала об этом только из короткого сообщения, которое я отправила, когда получила заказ.

Я написала, что получила. Добавила, что рукав после переделки больше не тянет, и поймала себя на улыбке. Об оборудовании попросила прислать опись через поверенного. Небольшое тёплое предложение внизу письма я оставила. Оно не отменяло верхнюю часть.

У Агаты по-прежнему оставалась своя ответственность. Вера получила сообщение от владелицы старого заказа; первоначальное описание и доставку Агата действительно оплатила. Часть вещи ещё предстояло осмотреть. Я не собиралась включать её в свою неделю только потому, что письмо пришло от родни. В ответе Сильве об этом не было ни слова. Она спрашивала о своём.

Мне захотелось, чтобы Дарен посмотрел на письмо. Я даже взяла его в коридор, затем вернулась и положила к своим бумагам. Показать я могла. Нужды просить его подтвердить каждое моё решение не было.

Он пришёл к ужину, вымытый, но с белым следом в волосах возле виска. Я сняла муку мокрыми пальцами.

— Как она туда попала?

— Я наклонился.

— Очень содержательный рассказ.

— Надо было дать тебе наклониться со мной.

Ему хотелось есть. Мне тоже, поэтому мы не стали подробно разбирать его день, пока не принесли горячее. Уже после Дарен рассказал, что вторая партия почти готова. Оставалась проверка оплаты тары и дорожного окна. Ему нужно было самому быть в Мерене при отправке.

Мы сидели у стола, который ещё не убрали. Он показывал, как сместится срок, если весенняя дорога задержит обоз на день. Я слушала и постепенно понимала, что неопределённое новое дело Севрины может занять именно те дни, когда Дарен будет нужен в другом месте.

— Она хочет моего ответа завтра, — сказала я.

— Поездки?

— Пока только по осмотру отсюда.

Он кивнул. Я знала, что ждала более явного участия. Вопроса, тревоги, предложения всё проверить вместе. Дарен посмотрел на мои учебные куски, лежавшие на соседнем столе, и спросил, как прошёл урок.

Я рассказала про Руту. Он засмеялся на том месте, где она убрала мою руку. Смех показался мне несправедливым, хотя ещё утром я сама была готова смеяться.

— Мне завтра Терен нужен, — сказала я. — Если сможешь, останься.

Дарен отставил чашку.

— Завтра утром я уезжаю в Мерен. Мы договорились сегодня.

— Можно после обеда.

— Я не знаю, когда вернусь.

Несколько мгновений я смотрела на него, словно он мог предложить другой ответ, если я подожду. Мне хотелось его рядом. Это желание не стало меньше оттого, что причины у обоих были разумные.

Он заметил моё лицо.

— Ты хочешь, чтобы я проверял предложение, или чтобы я сидел возле тебя?

— Второе.

Сказать оказалось неприятнее, чем сослаться на незнакомую торговую часть. Он потянулся ко мне через край стола. Я дала ему руку.

— Сегодня могу, — сказал он. — Завтра постараюсь вернуться к вечеру. По твоей части не обещаю быть полезным.

Я была готова возразить на последнее слово, но он улыбнулся. Просто дразнил.

Мы убрали со стола письма и семена, которые всё ещё лежали между моими рабочими бумагами. Для горошка нашлась маленькая коробка. Дарен подписал её, я сказала, что без его надписи тоже отличила бы семена от игл. Он ответил, что коробка нужна ему самому: если оставит у меня, рискует получить прекрасный урок, как узнавать принадлежность собственных вещей.

Теперь смеялась я.

Мы дошли до крыльца и увидели, что земля у стены всё ещё слишком мокрая. Эльза просила туда пока не лезть. Дарен предложил зайти с другой стороны, где тянулась сухая каменная полоса. Я бы охотно обошла дом целиком, но у него был длинный день. Мы вернулись внутрь.

* * *

Во вторник Нора приехала раньше обычного.

Она привезла свой инструмент и потребовала хорошего света, пока небо не затянуло. Рута показала ей вчерашний образец. Нора осмотрела разрешённую границу, спросила у Веры, что именно та позволяла снимать, и одобрила остановку.

Потом взялась за мой участок.

Урок для меня оказался длиннее и труднее Рутиного. На столе лежал узкий фрагмент старого переплетения, который не держал никакого живого согласия, но сохранял остаточную форму натяжения. Нора предложила определить, куда уйдёт провисание, если освободить один из доступных закрепов. По положению верхних нитей мне казалось, что в сторону.

Я проверила, не снимая.

Нижняя часть почти не отозвалась. У самого края, под слоем старого ремонта, натянулась другая полоса. Пришлось повернуть фрагмент и искать её путь. Ткань была мала, стол хорошо освещён, Нора рядом, а я всё равно потратила больше времени, чем хотела.

— Рано смотришь на место, которое собираешься освободить, — сказала она.

— А куда?

Нора поставила палец у соседнего закрепа.

Мне стало досадно. Мы ведь занимались этим раньше. Но каждый раз вещь имела собственное упрямое устройство, и узнавать знакомый принцип приходилось заново.

Я попросила другую опору под запястье. Рута подала свою новую подушку, ещё без чехла. Я поблагодарила, подвинула ближе свет и вернулась к соседнему участку.

После проверки оказалось, что освободить выбранный закреп можно только с временной обычной поддержкой другой полосы. В нашем маленьком фрагменте хватало простого деревянного держателя. На большой действующей вещи этим нельзя было бы распорядиться только на основании удачного урока.

Я закончила допустимое движение. Нора убрала инструмент и велела мне посмотреть на собственные пальцы. Два правых я опять держала слишком жёстко. Никакой немедленной беды не случилось, но ещё час такой работы стоил бы мне следующего дня.

Мы сменили занятие. Я начала записывать порядок осмотра, и Нора вычеркнула первые три строки.

— Это ты уже увидела. Напиши, что человеку ещё неизвестно.

Такая запись заняла меньше места и потребовала больше мысли. К концу урока у меня осталось пять вопросов вместо красивого заключения.

Севрина с Тереном пришли после полудня. Нора к тому времени уехала. Рута забрала раму, Вера посчитала мне оплату за мой законченный край. Я убрала деньги к своим и только затем разложила открытое описание переправы.

Терен не снял дорожную куртку. У него было не больше часа, после чего следовало ехать к другой клиентке. Я заранее оплатила этот час из своих, без обещания, что будущий заказчик мне его возместит.

Севрина раскрыла собственную часть переписки. Присланное не давало мне права осматривать чужой носитель. Оно позволяло составить отдельный предмет запроса и узнать, кто может разрешить следующий шаг.

Я показала свои вопросы. Терен прочёл их, разделил лист пополам и вернул мне материальную часть. Кому принадлежит крепление, требовалось знать обоим. Кто может прекратить конкретную услугу, был уже его вопрос.

В общем ряду Сосновой переправы совпали несколько старых и новых соглашений. Одни личные доли давно закончились. За грузовое укрытие, работу перехода и приём в Среднем дворе продолжали отвечать действующие стороны. По открытому описанию они пользовались одним общим полотном. Внешняя сторона — береговая артель — не входила в тот круг, на который распространялось прежнее рассмотрение Эдры.

Дальше начиналось неизвестное. Из сведений нельзя было заключить, что каждому участнику нужен новый личный отказ. Нельзя было и обещать, что все они выйдут отдельным предъявлением, как Кельт. Следовало увидеть конкретные основания, а затем материальное устройство.

Терен взял маленькую катушку, оставшуюся от урока, и положил её на край листа.

— Если твою работу оплатили, ты вернёшь деньги, потому что другой человек передумал пользоваться своей частью?

— Если мою уже приняли, нет.

— У них тоже что-то уже приняли.

Он убрал катушку. Пример был грубый, но впервые за утро из письма выступила обычная неприятность: принятое исполнение никуда не исчезает, когда людям становится неудобен прежний способ.

Я спросила, когда обновляют ряд.

Севрина показала открытое уведомление. Новый сезонный период предполагалось согласовать примерно через пять недель. Если стороны сохранят действующую форму, пользоваться ею будут дальше. Это не был срок, после которого кому-то угрожала смерть или исчезновение собственности. Просто начинались новые расходы, и тем, кто хотел другого устройства, нужно было успеть подготовить замену либо принять ещё один период старого.

Пять недель показались мне короткими. Потом я посмотрела на свои вопросы и поняла, что сама ещё не согласилась даже на первый осмотр.

— У них можно попросить только наружную сторону? — спросила я.

— Можно попросить, — сказал Терен. — Из этого пока не следует, что дадут.

Севрина передала мне копию ещё одного ответа. Местный держатель Олден Вей подтверждал, что не станет распространять столичное решение на береговую артель. Ярна Крос, работавшая с носителем, готова была отвечать на вопросы по его обычному содержанию только в пределах своего договора и разрешённого доступа. Равна Делль, уполномоченная артели, не разрешала разбирать её часть и не назначала переговоров о выходе.

Все трое подписали собственные сообщения. Севрина не предлагала считать молчание согласием. Мне предстояло решить, хочу ли я вообще ехать туда, где по нескольким важным вещам уже ответили нет.

— Кто платит за то, что можно узнать сейчас? — спросила я.

Открытое предварительное описание оплатил двор. На обследование ещё искали действительную смету. Обещаний насчёт моего безвозмездного участия в письмах не было.

Я достала чистый лист и написала сумму за свой материальный осмотр, отдельно от дороги и работы местного мастера. Мне понадобилась бы сама Ярна или другой человек, которому разрешён доступ. Без этого я не могла обещать результат за свою плату.

— Десять? — уточнила Севрина.

— За ограниченный предмет. Если после него разбор невозможен, это тоже результат. Продолжение отдельно.

Терен попросил дописать, что гонорар не зависит от заключения в пользу предполагаемого изменения. Я дописала. Затем вместе мы набрали предварительные двадцать четыре: десять за мою часть, восемь на действительную работу местного мастера, четыре на ограниченную дорогу, две на необходимые уведомления. Стоимости ещё предстояло подтвердить тем, кто их принимает. Мой собственный договор с Тереном в этот счёт не попал.

Он посмотрел на часы.

Я приготовила ему два листа: свой предмет и вопросы о праве доступа. За пределом написала, что частные приложения без согласия владельцев мне не передают. Если согласия не будет, обследование сужается или не состоится. Это могло привести к тому, что весь наш разговор останется оплаченным часом в Мерене и несколькими письмами.

Севрина сложила запрос.

— Отправлю сегодня. До ответа у тебя нет выезда.

Терен уже надевал перчатки. Я спросила, не потребуется ли его собственная поездка. Он ответил, что в ближайшие дни нет, а потом нужно смотреть на объём. Сопровождать меня всё время он не обещал.

Через несколько минут они ушли. У окна осталось место, где лежала их переписка. Я убрала свою часть в футляр и позвала Руту: мне нужно было вернуть её подушку.

* * *

Дарен вернулся поздно.

Я услышала экипаж и вышла в переднюю. Его сапоги покрывала светлая дорожная грязь. Он позволил помочь снять плащ, затем сам убрал трость к стулу и сел. Ужин для него оставили горячим. Эльза спросила, принести сюда или он дойдёт; Дарен попросил дать ему несколько минут.

Я села рядом. Очень хотелось рассказать, как прошёл разговор. Он же сначала закрыл глаза.

В передней было тихо. За стеной ходили люди, от печи тянуло сухим теплом. Я разглядывала его неровную бровь и вспоминала, как старательно выровняла её на первой попытке портрета. Тогда мне казалось, что так он будет больше похож на самого себя.

Он открыл глаза.

— Ну?

— Ты можешь поесть сперва.

— Могу. Но потом всё равно расскажешь.

Я помогла ему убрать влажный манжет от запястья. Под ним остался красный след. Дарен заметил мой взгляд, сказал, что рукав натёр по дороге, и попросил чистое полотенце. Я принесла. Пока он приводил себя в порядок, сходила к Эльзе и велела не ждать нас за общим столом.

Ужин принесли в небольшую комнату возле передней. Дарен ел медленно. Я рассказала только о предварительном запросе и сезонном обновлении. Он внимательно выслушал, затем попросил сказать, когда мне понадобится решение по поездке. Я ответила, что сначала должны прийти собственные согласия и подтверждение оплаты.

— Моя вторая уйдёт послезавтра, — сказал он. — Если пройдёт по нынешнему пути. Третья позже. Её нельзя будет снять без цены.

— Ты хочешь поехать со мной?

Он посмотрел на меня поверх тарелки.

— Хочу. Целиком, наверное, не смогу.

Мне понравилось, что он сказал сначала. Потом стало жаль следующего. Я провела пальцем по скатерти, где торчала одна короткая нитка, и оставила её на месте.

— Я пока не знаю, смогу ли вообще, — сказала я. — Там другая сторона не разрешает свой разбор.

Дарен выслушал короткое объяснение Равниного отказа. Спрашивать, нельзя ли добраться до её части через двор, он не стал. У него самого сегодня был долгий день именно потому, что кто-то обещал принять вещь там, где распоряжался только собственной долей дороги.

Мы договорились ждать ответа и разбирать сроки, когда появится на что соглашаться. До этого моя неделя оставалась моей. Я назвала ему завтрашний приём заказчицы с покрывалом и осмотр стола, если хозяева успеют исправить доску. Он назвал час отправки второй партии.

На улице снова начался дождь. Дарен предложил позвать садовника позже, когда земля перестанет липнуть к подошвам. Я согласилась, но семена из коробки не убрала. Они могли полежать.

Когда он закончил есть, я встала, чтобы забрать посуду. Он поймал меня за руку.

— Посиди ещё.

Я придвинула свой стул. Дарен вытянул ногу на низкую подставку, я положила ладонь ему на плечо. Сначала мы молчали, потом он рассказал, как Ивен ухитрился испачкать собственный расчёт мукой и рассердился на ветер. Мне стало смешно. Я попросила показать, где именно он держал лист, и Дарен изобразил такую сложную позу, что пришлось отнять у него вилку.

К тому времени, когда мы поднялись, за окном совсем стемнело. Я понесла полотенце, он шёл рядом, медленнее обычного. У поворота остановился, пропуская меня, и я развернулась к нему.

Мы поцеловались посреди коридора. Наверху хлопнула дверь, кто-то прошёл к лестнице. Я услышала, как Дарен негромко засмеялся у моих губ. От него пахло дорогой, мылом и оставшимся после ужина хлебом. Я поправила ему ворот, взяла его свободную руку, и дальше мы пошли вместе.

Глава 3. Своя доля пути

Покрывало забрала женщина, которая всё время пыталась сложить его по старым сгибам.

Я показывала, где снят проводник и как теперь ложится ткань. Она кивала, потом снова заворачивала угол внутрь, как привыкла за несколько лет. Пришлось развернуть вещь ещё раз и дать ей самой провести ладонью по сухой подкладке.

После этого она поняла. Спросила, можно ли стирать, и я ответила уже на обычный вопрос об обычной вещи.

Деньги заказчица отсчитала из маленького кошелька. Ей хотелось оставить мне старый шёлк, который я сняла; я объяснила, что в нём для нас обеих больше нет работы. Она забрала и его, чтобы дома никто не пытался снова использовать.

Когда за ней закрылась дверь, на столе оказалось много свободного места. Я положила туда неотвеченное письмо Севрины. Ничего в нём со вчерашнего дня не изменилось. Бумага не могла ускорить дорогу только потому, что я наконец закончила заказ.

Я убрала её и взялась за подушку для правой руки. У Руты получалось удобно; собственная за зиму слишком уплотнилась. Набивку Вера продала мне по весу. Нормальные остатки я предпочла не брать: те ещё можно было пустить в работу.

К полудню домой пришёл Дарен с подтверждённым часом отгрузки. Завтра вторая партия выходила из Мерена. Он собирался ехать с Ивеном и не звал меня. Я сама попросилась посмотреть.

— На весь день? — спросил он.

— На то, что ты собираешься делать.

Он помолчал, будто прикидывал, сколько в этой просьбе настоящего желания, а сколько тревоги остаться дома. Потом сказал, во сколько выезжают, и предупредил, что на приёмке я буду скучать.

Мне нравилось обещание скуки. Его работа существовала для меня в папках, отдельных расчётах и утомлении по вечерам. Я видела не так много дней, которые из этого складывались.

* * *

Скучать пришлось у ворот.

Мы выехали рано, но дорога в Мерен заняла почти пять часов. Колёса вязли в размягчённой колее, и на одном участке легче оказалось дождаться встречной телеги, чем разъезжаться с ней на краю. Дарен несколько раз менял положение ноги. Я открыла окно, потому что от тепла и непрерывной качки начала засыпать.

В Мерене обоз не был готов.

Часть груза уже взвесили, две телеги ещё ждали. Люди, которым платили за погрузку, хотели знать, считать ли ожидание отдельным временем. Человек от перевозчика предлагал вписать его сразу в общий расход, а потом разобрать. Дарен попросил показать, когда именно началась задержка.

Ивен ушёл проверять собственную отметку. Я устроилась на скамье у стены, где не мешала проходу. Возле меня положили чужую верёвку. Через несколько минут пришли забрать её, извинились, потом вернулись и спросили, не видела ли я ещё один такой же моток.

Я не видела.

Дарен тем временем отделил оплаченное время от новой задержки. Ничего захватывающего на первый взгляд не происходило. Один человек ждал другого, у третьего оказался ключ, который не подходил к нужному запору. Но каждый раз кто-то чуть охотнее соглашался на удобное слово «общее», а Дарен возвращал разговор к тому, за что принялся сам.

Под конец нашлась простая причина: на соседней телеге обнаружили неисправность настила. Груз пришлось снять и переставить, поэтому проход оставался занят. К нашей партии этот расход не относился. Мы могли подождать или перенести погрузку на другое окно.

Ивен выбрал ожидание, посчитав, сколько стоил бы возврат. Дарен подтвердил решение. За ним не последовало благодарностей; грузчик попросил освободить проход, и ему освободили.

Небольшая часть муки пошла в другую тару. Я узнала тот мешок, из-за которого они спорили дома, по метке Ивена. Новый оказался крепким. Его потрясли, проверили завязку и отправили к остальным. Одна незаметная неприятность закончилась без моего участия. Для себя я бы не сумела потом объяснить, почему смотрела именно на этот мешок, пока вокруг принимали целый обоз.

Перед выходом Ивен всё-таки задержал Дарена. У него на рукаве осталась мучная пыль, в руках — свой рабочий экземпляр подготовки.

— По третьей я не буду ждать на каждый мешок твоего ответа, — сказал он. — Если уедешь, надо решить до того.

Дарен посмотрел на обозначенные расходы.

— Что именно хочешь принимать сам?

— Осмотр тары и допустимую замену в нынешнем пределе. Не цену всей поставки. Я её за тебя не выберу.

Он говорил спокойно, но по тому, как держал лист, я поняла: разговор давно подготовлен. Недавний мокрый мешок стоил ему собственного времени и платы. Не хотелось ещё раз начать работу по своему разумению, а закончить тем, что будто бы самовольно принял чужой большой расход.

Дарен перелистнул к будущей таре.

— До двух марок внутри этого принятого расхода. С записью, что заменил и почему. За пределом сначала согласовать.

— И если в срок нельзя получить тебя?

Он показал нужное окно. Дарен посмотрел, посчитал время обычной почты и сделал помету: без согласования большего расхода не принимают большее. Остановка не превращается в Ивеново личное обязательство найти деньги.

— Тогда часть цены потеряем, — сказал Ивен.

— Возможно.

— Ты потом это мне не припишешь?

Дарен поднял глаза. Было видно, что вопрос ему неприятен. Но отвечать предложением доверять друг другу после их последнего спора о попоне было бы слишком легко.

— Не припишу, если сохранишь оговорённый предел. За то, что я вовремя не принял другое, ты не отвечаешь. За осмотр, который берёшь, отвечаешь.

Ивен кивнул. Проверил, что это осталось в их рабочем экземпляре, потом сам вписал ближайший день подготовки. Дарен не требовал, чтобы тот ещё раз попросил разрешения на каждое уже согласованное действие.

Я стояла рядом с пустой кружкой и видела, как трудно ему убрать руку с бумаги. Собственное дело очень быстро становится частью тела: если не держишь каждую мелочь сам, кажется, уже не знаешь, что у тебя осталось. Я слишком хорошо понимала этот взгляд по своей мастерской.

Ивен сложил экземпляр.

— Тогда завтра подготовлю. Остальное по полученному. К приезду покажу.

Он ушёл к людям, не дожидаясь похвалы за самостоятельность. Дарен смотрел ему вслед. Потом заметил мой взгляд.

— Только не говори, что мне полезно учиться отпускать, — сказал он.

Я улыбнулась.

— Не скажу.

— Но подумала.

— Подумала, что через несколько дней он покажет тебе свою запись, а ты захочешь проверить её раньше, чем снимешь плащ.

Дарен рассмеялся.

— Вот это вероятно.

За воротами он сел на низкую ограду. Я принесла воды. Он выпил, вытер пальцы платком и спросил, насколько я разочарована.

— Я ещё не решила, что ты делаешь весь день, — сказала я.

— Сегодня в основном жду.

Но третью партию он уже не мог ждать таким же способом. Следующий срок приходился позднее, и для неё ещё нужно было проверить закупку. Если бы он уехал надолго, Ивену пришлось бы принять больше решений самому или отказаться от части удобной цены. Мы проговорили это, пока люди закрывали ворота за отъезжающими телегами.

Я спросила, можно ли всё передать Ивену.

— Часть. Он не подписывался отвечать за чужие решения только потому, что мне захотелось поехать.

Дарен сказал без упрёка. Мне всё же стало неловко: вопрос легко прозвучал, потому что я сразу представила мужа возле себя, а Ивена — там, где его работа удержит нас обоих от неудобства.

Мы поели в Мерене, дали лошадям отдохнуть. Дарен зашёл ещё в одно место, куда меня не повёл: там обсуждали чужую закупку. Я ждала возле лавки, рассматривала оставленные в ведре прутья и купила для горошка совет, который мне дали бесплатно. Садовник сказал, что такие прутья годятся, если подобрать выше и связать устойчивее. Попросил не вынимать у него выставленное для другого покупателя.

Я положила прут на место.

Домой вернулись поздно. За день я почти ничего не сделала руками, но устала так, что не стала разбирать футляр. Дарен опустился на край кровати, и я помогла снять с него дорожный сапог, который никак не хотел сойти с мокрого чулка. Второй он снял сам. Мы одновременно потянулись убрать сапоги с прохода и стукнулись лбами.

После его смеха спальня показалась мне больше, чем утром. Я ещё долго улыбалась в темноте, пока он осторожно устраивался рядом.

* * *

Ответ пришёл через шесть дней после отправки запроса.

За это время хозяева швейного двора исправили стол, а я побывала там вместе с Верой. Теперь покрытие можно было обсуждать всерьёз. Мы приняли заказ только на одну доступную сторону и согласовали оплату после подгонки. Срок я записала с учётом возможной поездки, оставив изготовление доступной части Вере. Клиентка спросила, не получится ли дороже из-за двух мастериц. Мы показали работу каждой и материал. Она согласилась на этот предмет, а от второй полосы пока отказалась.

Меня удивило собственное облегчение. Я приехала продавать свою работу и всё ещё часто чувствовала, что любой отказ уменьшает её ценность. Вера спокойно обвела одну сторону рисунка. По ней мы и отвечали.

После осмотра мы вернулись на Белильную. Рута сидела у хорошо освещённой рамы, которую я уже научилась обходить. Пояс заказчицы она ещё не разбирала: под повреждённым участком обнаружилась дополнительная отделка, и требовалось уточнить, хотела ли хозяйка сохранить её. Запрос ушёл, вещь лежала до ответа. Место на столе занимала другая оплаченная работа.

В те же дни Терен прислал обычное извещение о назначенном рассмотрении подлога Сорна и Глебова участия. До него оставалось около четырёх недель. Первичные вещи, оттиски и прежние показания уже были переданы законным получателям; теперь спрашивали, появилось ли у меня что-нибудь новое по самому вмешательству. Я ответила, что новых фактов об их действиях не получила. Свой экземпляр извещения оставила с документами первого дела, отдельно от запроса по переправе. Терен обещал сообщить принятое решение обычным путём, без моего непременного присутствия у каждой чужой страницы.

Дома Дарен договорился с садовником посмотреть нашу землю. Тот приехал, дождался, когда мы перестанем говорить о желаемых растениях, и ткнул лопаткой возле стены. Через несколько движений показалась старая щебёночная подсыпка. Для части посадок годилась, для другой требовалось принести почву.

Эльза предложила начать с двух горшков. Мы согласились.

Дарен сам выбрал прутья для будущей опоры. Я думала, что он купит их готовыми, но он перебрал связку, отложил кривые и спросил садовника, какие можно оставить. Садовник забраковал половину. Дарен пересмотрел свой выбор без обиды. Я всё это время держала пустой горшок и уже хотела поставить в него что-нибудь, хотя бы для вида.

— Землю сперва, — сказал он мне.

С этим было трудно спорить.

Когда принесли ответ со Среднего двора, садовник ещё работал у стены. Я прочитала конверт прямо на крыльце. Олден Вей подтверждал оплату ограниченного наружного обследования в согласованных пределах. За работу Лианы Верес, местного мастера и сообщения собирались платить сам двор и две участвующие службы. От Равны денег не принимали и её обязанности обследованием не увеличивали.

Мне разрешали смотреть со стороны обычного содержания, вместе с Ярной. Разбирать узлы, менять натяжение и извлекать частные закрепления в этот предмет не входило. Договорные сведения береговой артели оставались закрыты. Если доступного недостаточно для заключения, требовалось так и написать.

Я прочла ответ Дарену. Он попросил карту пути.

Её приложили отдельно. До Мерена знакомые двадцать четыре версты, затем сорок одна к северному дорожному ночлегу и ещё двадцать девять до Сосновой переправы. Первая длинная мысль была о том, как много это оставляет незнакомой дороги. Вторая — что четыре марки на проезд и содержание обследования я назвала до того, как увидела расстояние.

Я села на крыльцо. Садовник протянул мимо меня пустой мешок, и Дарен придержал его, чтобы не задеть письмо.

— Не хватит, — сказала я.

— Четырёх?

Я кивнула.

Ехать предполагалось на попутном дворовом экипаже, который шёл за закупкой в Мерен и возвращался через два дня. Сам возница и лошади не становились моей служебной тратой целиком. Но долю пути, ночлеги, питание по дороге и обратный проезд в первоначальный предел я всё равно не укладывала. Если обследование затянется, ещё потребуются дни на месте. Мой гонорар незаметно превращался бы в плату за возможность работать.

Я пошла к себе, пересчитала по объявленным ценам двух дворов и написала Севрине: нужен предел восьми вместо четырёх, по действительным расходам; если его не примут, я не могу согласиться на прежнюю сумму. Сам предмет осмотра оставался тем же.

Дарен в это время расплачивался с садовником. Я слышала через окно, как они договаривались о земле для горшков. Хотелось дописать, что разницу я, конечно, могу внести сама. Я вычеркнула начатую фразу прежде, чем у неё появилось продолжение.

Новое согласование пошло местным путём: Севрина получила письмо, а двор заранее разрешил ей перед выездом уточнить действительные дорожные расходы в названном пределе. Они не передавали ей право расходовать деньги артели. Вечером следующего дня она прислала подтверждение: четыре дополнительные марки принимал двор, его доля становилась шестнадцатью. Две участвующие службы оставляли свои двенадцать.

Двадцать восемь за весь начальный предмет. Из них десять — моя работа, восемь — работа местного мастера, до восьми — возмещение дороги и содержания обследования, две — уведомления. Я переписала сумму в свой экземпляр. Непотраченное по дороге подлежало возврату.

На счёт своей работы получила пока только половину. За неё собиралась представить результат в доступном объёме, даже если он окажется коротким сообщением о невозможности следующего шага. Возврат требовался бы за несделанную работу, а не за неудобный вывод.

Из дорожных денег выдали четыре на начало, остальное — по расходу в общем пределе. Я разложила их отдельно от своего гонорара. За прошлые поездки научилась тому, чему никто не учил за рамой: одинаковые монеты в кошельке ещё не делают все деньги твоими.

Севрина привезла и письмо Ярны. Оно было коротким. Мастерица соглашалась на свой оплаченный осмотр, называла дни и просила не привозить длинный зажим, которым можно повредить наружный ремонт. На этом всё. Она не спрашивала, как мне удалось столичное дело, и ничего не обещала перестраивать.

Равнин ответ в новом пакете не изменился.

Я ещё раз прочла предел своего доступа. Под ним можно было подписаться. Сделать это означало отправиться на три дня дороги ради возможности увидеть только часть предмета. Мне предстояло согласиться и с таким результатом.

Я подписала.

* * *

За день до выезда Нора отказалась ехать со мной.

Я и не успела попросить прямо. Рассказала о наружном осмотре, доступе с мастером, общем полотне. Она слушала и убирала инструмент после короткой работы на Белильной. Когда я дошла до слов «если бы вы могли», покачала головой.

На ближайшие недели у неё имелись собственные ученики и принятые вещи. Я могла оплатить разбор присланного открытого рисунка, если его владелец разрешит передачу. В дорогу она не собиралась.

Я удивилась силе своего разочарования. После всех правильно написанных пределов мне всё ещё хотелось посадить рядом человека, который в нужный момент увидит то, что пропущу я.

Нора заметила, как я складываю пустой кусок ткани.

— Дома тебе прислать нечего? — спросила она.

— Пока нечего.

— Тогда не занимай ни мой срок, ни свои мысли.

Это не было утешением. Но через некоторое время я поняла, что она отвечает ровно на предложение, которого я ещё не сформулировала. Она оставила мне несколько часов обычной консультации после возвращения, если к тому времени сохранится нужный предмет.

С Рутой мы закрепили её следующую работу. Марта, которая приходила на оплаченные занятия, получила только те учебные части, с которыми могла справиться у Веры. На время моего отсутствия никто не собирался переводить её на общий носитель или выдавать за готового мастера. Норин следующий визит оставался в обычном недельном порядке.

Дессин запрос я оставила Вере с нашей общей перепиской. Владелица мастерской должна была сама прислать порядок работы и решить, принимает ли предел. Моего будущего отсутствия было достаточно, чтобы продлить ей срок ответа, но не чтобы считать заказ сорванным.

В мастерской я задержалась дольше, чем намеревалась. Перед отъездом всегда находились вещи, которые будто бы нельзя оставить. Вера дала мне самой назвать последнюю. Я назвала недоделанный учебный чехол. Она спросила, когда обещан. Я посмотрела в запись: после возвращения. Мы обе замолчали, а потом я засмеялась.

Уехала без чехла.

Дарен всё-таки ехал со мной в начале. Ивен принял оговорённую подготовку по третьей партии, а решения о закупке и цене оставил за Дареном. Для этого Дарен должен был вернуться раньше меня либо получить по почте достаточно надёжное предложение и ответить в срок. Никакой возможности отсутствовать сколько угодно у него не было.

Мы оговорили всё за два вечера. Он оплачивал свою часть дороги и содержания сам. Если на месте для него возникнет действительная оплаченная работа, её следовало принимать отдельно. Наш брак не входил в мою смету.

— А если мне захочется остаться? — спросил он.

Я подумала о людях, которые могли бы ждать закупку, не зная его желания.

— Скажешь им раньше, чем они начнут за тебя делать.

Он кивнул. Потом спросил, могу ли я сказать ему то же самое, если сама решу продлить свою часть. Я ответила, что могу, хотя от этого обещания мне не стало легче.

Наутро Эльза вынесла нам свёрток с едой и велела первый ночлег не превращать в рабочую ночь. Дарен сказал, что даже мне не хватит материала для работы, пока я не доеду до предмета. Эльза посмотрела на мой футляр. Я забрала свёрток и не стала спорить.

Горшки остались у крыльца. Землю в них уже насыпали. Семена лежали в подписанной коробке, и садовник обещал дождаться, пока мы вернёмся или сами скажем, что сеять без нас. Я не просила Эльзу делать всё по моему рисунку: подходящего рисунка у меня не было.

Когда экипаж тронулся, Дарен успел ещё раз посмотреть на стену, потом устроил ногу удобнее. Я коснулась его плеча. Дорога в Мерен была знакомой, но за ней начиналась другая, и я достала карту только после того, как дом скрылся.

* * *

Первый день мы закончили в Мерене.

Доехать дальше можно было, но тогда пришлось бы брать длинный участок перед ночью. Лошади уже прошли знакомую тяжёлую дорогу, а Дарену нужна была возможность вытянуться. Возница не торопился: домой ему следовало привезти экипаж и закупленное целыми. Мы получили две смежные небольшие комнаты и заплатили отдельно за ужин. Я сразу попросила квитанцию на свою долю, чтобы потом не вытаскивать из одного общего расхода выдуманную половину.

Вечером мы немного прошлись. Мерен пах мокрой древесиной, дымом и хлебом из лавки, которую уже закрывали. Дарен шёл медленно; я находила причины останавливаться, пока он наконец не сказал, что заметил все мои остановки.

— Я ещё эту вывеску не посмотрела.

На вывеске была нарисована булка. Совершенно обычная, круглая. Дарен посмотрел на неё с таким старанием, что я сдалась.

Мы вернулись. Он попросил горячей воды для ноги, я договорилась с хозяйкой и ушла переодеваться. Из сумки выпал уголь для портрета. Я подняла его, увидела на ткани чёрную полосу и представила, как дорого обойдётся мне это забывчивое движение в чужой комнате.

К счастью, испачкался мой собственный дорожный платок.

Дарен вошёл, когда я пыталась выстирать край над тазом. Сначала спросил, что случилось, потом увидел уголь и начал смеяться. Пришлось дать ему полотенце, чтобы не капал на пол, и пригрозить нарисовать его таким: с мокрыми волосами и неудобной складкой между бровей.

Он перестал смеяться.

— Нарисуй.

Я посмотрела на бумагу в своей сумке, на таз, на него. Он стоял, опираясь свободной рукой о край стола. Торжественности для моего портрета не осталось совсем.

— Только не делай из меня человека, которого всегда удобно рисовать, — добавил он.

Я подняла голову.

— Это как?

— Я видел первую попытку. Очень терпеливый мужчина. Сидит ровно, всё понимает.

— Ты тогда и сидел ровно.

— А потом полчаса искал место для ноги. Это куда-нибудь попало?

Я посмотрела на него внимательнее. Он говорил без обиды. Ему было любопытно, узнаю ли я того, кто ходит со мной каждый день, если перестану делать лицо достойнее.

— Может, мне нравится, когда ты терпеливый.

— Тогда рисуй, пока не передумал.

Я подвинула свет. Дарен попытался изобразить ту самую неподвижную разумную доброту, и я попросила немедленно прекратить.

Он рассмеялся. На эту улыбку мне не хватило скорости, но я успела увидеть, где потом надо искать его настоящий рот.

Я вытерла руки и сделала несколько быстрых линий. Губы опять вышли не те. Дарен подошёл посмотреть, я прикрыла лист локтем.

— Тогда зачем согласился? — спросила я.

— Думал, мне позволят увидеть.

— Когда будет похоже.

Он сел на кровать. Я поставила рядом воду, убрала уголь и присела перед ним, чтобы помочь с застёжкой, до которой ему сейчас было неудобно дотянуться. Он провёл ладонью по моим волосам. Я подняла лицо.

От тёплой воды в комнате стало душно. Где-то за стеной разговаривали, под окном проходили поздние люди. Дарен поцеловал меня, ещё раз, уже медленнее, и я перестала прислушиваться, кто идёт мимо нашей двери. Когда он притянул меня ближе, я сама расстегнула ворот и почувствовала, как знакомое смущение переходит в желание.

Мы не стали говорить о завтрашних часах. Они были назначены. Утро могло дождаться, пока я уберу платок с края таза и вернусь к нему.

* * *

На второй день дорога поднялась над рекой.

Внизу ещё держалась мутная весенняя вода. На изгибах берега белели прошлогодние ветки, принесённые течением. Высоко над ними начиналась полоса пашни. Я всё время пыталась понять, какие участки затапливает каждый год, пока возница не сказал, что по отдельному весеннему взгляду это не определить. У его брата огород выглядел сухим ровно до того дня, когда вода пришла с другой стороны.

Чуть дальше нас остановили у узкого съезда. На противоположном конце вытаскивали телегу, съехавшую колесом с твёрдого края. Проехать мимо было нельзя. Люди снимали часть груза, чтобы облегчить её.

Дарен посмотрел, не требуется ли передать верёвку или место в экипаже. Возница ответил, что у стоявших впереди всё есть. Затем сам пошёл помочь человеку, державшему лошадь. Мы остались ждать.

Я видела тёмный мешок, лежавший уже почти в воде. Очень хотелось выйти и оттащить. До него было не больше нескольких шагов. Но между экипажем и мешком люди тянули длинную верёвку. Когда они напряглись, она выпрямилась там, где я только что собиралась пройти.

Я села обратно.

Дарен заметил движение, ничего не сказал. Чуть позже попросил меня подать из свёртка хлеб. Я достала. Мы поели, пока освобождали дорогу, и поделились с вернувшимся возницей.

После задержки пришлось отказаться от длинной дневной остановки. Возница предложил доехать до двора у дорожного ночлега раньше темноты. Дарен посчитал оставшийся путь и согласился, если по дороге найдётся короткое сухое место, где можно выйти. Такое место нашлось за поворотом. Мы пробыли там меньше четверти часа. Я стояла рядом с ним на обочине и смотрела на траву, прижатую вчерашними колёсами.

Во мне постепенно оседало ожидание великого нового дела. Снаружи менялась дорога, а собственные руки начинали ныть от того, что я слишком долго держала на коленях сумку. Пришлось убрать её на свободное место. Дарен попросил дать ему карту. Он уже не смотрел на ней названия, только отмечал, где остаётся возможность остановки.

К ночлегу мы подъехали в сумерках.

На дворе было полно чужих телег. Возница договорился поставить экипаж под крышу. Нам досталась одна комната, свободная после отъезда торговца. Хозяйка принесла свет и предупредила, что горячую еду придётся подождать. Дорогу сюда она знала лучше нас и ничуть не удивилась, что сорок одна верста заняла целый день.

Пока ждали, я открыла письмо Ярны. Читала его уже столько раз, что могла бы забыть какую-нибудь собственную добавку и принять за её слова. Поэтому вслух назвала Дарену только действительное условие: наружный осмотр без снятия и изменения натяжения.

Он попросил остальное оставить на утро.

Мне стало досадно. Потом я увидела, как он держит ногу, и убрала письмо.

В ту ночь мы почти сразу уснули. Я помнила ещё, как Дарен потянулся погасить свет, остановился и попросил меня. Мне было ближе. Я погасила.

* * *

Сосновую переправу я увидела раньше Среднего двора.

Берег здесь был выше, а дорога поворачивала к воде широкой петлёй. На одном склоне ещё лежали слежавшиеся тёмные остатки снега, другой уже зеленел мелкой травой. Через реку тянулись канаты. Ниже по течению шла нагруженная плоскодонка. Люди на ней были слишком далеко, чтобы различить лица, но по тому, как они двигались, я поняла: работа началась задолго до нашего приезда.

Средний двор стоял выше причала, там, где дорога вновь выходила на твёрдое. Несколько отдельных навесов, длинное помещение для приёма и сухая галерея соединяли участки, которые на маленькой карте выглядели одним прямоугольником. В действительности между ними оставались уклон, поворот и место, где расходились люди с ручными тележками.

Возница остановил нас у жилой стороны. Дальше экипажу следовало идти на собственную разгрузку.

Я вышла и едва не поставила футляр на край наклонной скамьи. Дарен придержал его, пока я перекладывала сумку. Во дворе кто-то свистнул, тележка покатилась поперёк нашего пути. Мы отступили к стене.

К нам подошла женщина в коротком рабочем платье, с платком, завязанным на затылке. Её ладони были чистыми, а на левом рукаве у локтя тянулась стёртая полоска от края рамы.

— Верес? — спросила она.

Я назвалась. Она сказала, что Ярна Крос, и посмотрела на мой футляр.

— Длинный зажим оставили?

— Не брала.

— Хорошо. Сегодня к полотну не пойдём. Вы после дороги.

Я уже раскрыла рот, чтобы объяснить, что мне достаточно посмотреть. В галерее люди снимали мешок с невысокой тележки. Над их головами темнела ткань, натянутая на поперечины. Издали она казалась обычной защитой от сквозняка. Потом на доступной стороне прошла узкая серебряная линия.

Я проследила её взглядом. Человек закончил перенос, передвинул закреплённый держатель, и линия чуть изменила положение, уходя дальше, к соседнему участку. Полотно работало прямо сейчас. Мне нельзя было даже поставить возле него свой футляр, пока я не знала прохода.

Ярна увидела, куда я смотрю.

— Утром покажу, откуда можно подходить. Сейчас освобождаем смену.

Она не ждала моего согласия на порядок своего двора. Позвала человека, который должен был отвести нас к жилью, и вернулась к галерее. Там ей что-то показали; она подняла ладонь, перенос остановился.

Дарен коснулся моего локтя.

Мы пошли к жилой стороне. Я оглянулась только у двери. Между двумя работающими людьми медленно ослабла короткая полоса ткани. Ярна подставила обычный деревянный держатель, проверила, не цепляет ли соседний край, и пропустила тележку дальше.

Глава 4. Чужой исправный порядок

Утром меня разбудили колёса.

Они шли по настилу за стеной ровными короткими толчками. На миг показалось, что я снова в столице и сегодня нужно успеть к открытию Палаты. Потом Дарен повернулся рядом, и я узнала низкий потолок нашей комнаты, дорожный мешок у двери и свой платок на спинке стула.

Свет уже пробивался между ставнями. Я протянула руку к окну, хотела посмотреть на двор, но сперва поцеловала мужа в плечо. Он проснулся не сразу.

— Опять уезжаем? — спросил хрипло.

— Уже приехали.

— Тогда отлично.

Он потянул меня обратно. За стеной проехала ещё одна тележка, голоса на мгновение приблизились и стихли. Я устроилась возле него, оставив занавеску закрытой. Ярна назначила осмотр после первой смены. Вставать на час раньше ради того, чтобы ждать, я могла бы и дома.

Позже мы позавтракали внизу. Хозяйка показала, где оставлять посуду, чтобы её не искали в комнате. Дарен спросил о дворовых часах приёма писем. Ему нужно было дать Ивену знать, что доехали, и получить сведения по третьей партии. На его отдельном листе стояли собственные расходы; я записала свою часть ночлега и убрала квитанцию в дорожный счёт.

К галерее пошла одна.

Ярна ждала у входа, разговаривая с работником. На наружной стойке висела дощечка с отметкой утреннего обхода. Она закончила короткий спор о смене, назвала мне свободную сторону прохода и попросила открыть футляр.

Я показала инструмент.

Ярна забрала глазами каждый предмет, затем указала на две вещи, которые следовало оставить у неё на столе. Ими я и не собиралась пользоваться. Всё же, когда чужая рука придвинула мой зажим в сторону, захотелось забрать его обратно.

— В этом доступе только смотрим, — сказала она.

Я закрыла футляр на оставшейся части.

На полу вдоль галереи была вытерта полоса для тележек. Снаружи он выглядел сплошным, внутри обнаружился подъём к приёмной стороне. Дождь сюда почти не попадал, но крайние доски возле двора темнели от влажных колёс. Ярна предложила идти по сухой стороне и остановила меня у жёлтой метки.

До полотна оттуда оставалось расстояние вытянутой руки. Достаточно, чтобы видеть. Недостаточно, чтобы забыть о движении людей за спиной.

Рама оказалась шире моей домашней. Две секции стояли рядом на собственных стойках, соединённые верхним держателем и нижним общим проходом. Ростом полотно было немного выше меня; по Ярниной мерке — около метра восьмидесяти, всей ширины набиралось два сорок. Лён потемнел у старых мест сгиба. Вплетённый шёлк разделялся на несколько ходов, часть которых оставалась видна с доступной стороны.

Серебро крепилось по боковым съёмным планкам. На одной возле наружного края виднелось имя, до которого я не стала тянуться. Ниже проходила полоса позднего ремонта. Её держали обычные ровные стежки, и Ярна, заметив мой взгляд, сразу сказала, что это её работа прошлого сезона.

— Отчего меняли?

— Нижний край тёрло при переносе. Держатель подняли. Это уже после замены.

Я посмотрела на расстояние до настила. Если подводить сюда высокий груз, зазор быстро уменьшался. На своём листе я обозначила видимую сторону и отдельно — всё, чего пока не видела. Ярна проверила, не попал ли в рисунок закрытый боковой ряд. Один мой штрих пришлось убрать: я провела его дальше подтверждённого места, по предполагаемому пути.

Она не стала объяснять за меня, куда он идёт. Назвала только доступное.

Я записала. Под правую ладонь положила маленькую подушку, которую успела сделать дома. На чужом столе она казалась слишком мягкой. Пришлось сложить под неё дорожный платок.

Первые полчаса мы потратили на самую скучную часть осмотра: откуда смотреть, какой край разрешён, что было изменено во время обычного содержания. Потом со двора подали голос, и Ярна попросила меня отступить.

Работники начали перенос.

* * *

На тележке лежали длинные свёртки с сухими деревянными деталями.

Их везли под укрытие до вечернего прохода к реке. Верхний был обёрнут грубой тканью, нижний закрыт лишь на концах. Люди проверили вес, сравнили две отметки, затем подвели тележку к месту, где путь чуть поднимался. Ярна смотрела на низ рамы.

Между двумя допустимыми положениями держатель перемещался всего на несколько пальцев. Вчера я видела это издали и могла принять за обычную поправку ткани. Сейчас шёлковый ход натянулся раньше, чем рабочий взял вес на себя. Тележка пошла ровнее. Человек придержал длинный конец, соседний свободный участок полотна чуть поднялся.

Я поймала себя на желании сразу записать всю последовательность. Откуда именно пришло облегчение, я ещё не установила. Могла лишь видеть, что материальное положение менялось вместе с работой.

У приёмной стороны груз остановили. Там стоял другой работник, проверявший состояние свёртков. Он не снял их, пока не осмотрел нижнее покрытие. Ярна ждала. На полотне сохранялось натяжение.

Всё закончилось через несколько минут. Обычная вещь перешла из одних рук в другие, и в книге появилась отметка. Ярна дала мне подойти к прежнему месту.

— Это один ход? — спросила я.

Она показала на видимую разделительную строчку.

— Сейчас работали два. Помощь на подъёме и сохранность до принятия. Перенос закончили раньше. Второй ещё держался, пока смотрели.

Я проследила нижнюю полосу. В доступном месте пути шли рядом, потом скрывались за планкой. Распустить одну часть так, будто соседняя уже свободна, было бы нельзя.

— Ваши люди каждый раз смотрят приём? — спросила я.

— Те, кто на смене. Полотно не скажет, целая ли у тебя доска внутри обёртки.

Следующий груз оказался ниже и тяжелее. Его вели медленнее. Пока ждали, я попросила увидеть обычный порядок остановки, не заставляя людей останавливать работу ради меня. Ярна сказала, когда такой момент будет: одна из сторон всё равно освобождала свой доступ к полудню.

Над двором запела птица. Я подняла голову и увидела её на сухой поперечине снаружи. Изнутри галереи нельзя было понять, какая она. Маленькая, с резким голосом, совершенно равнодушная к нашему полотну. Я на мгновение пожалела, что деревянная птица, которую Дарен когда-то подарил мне, стоит сейчас в мастерской. Потом мысль прошла. Футляр всё ещё тянул левое плечо; я положила его в указанное место.

Ярна в это время спорила с молодым работником из-за оставленной в проходе дощечки. Он предложил сдвинуть её в сторону рамы. Она заставила унести совсем. Спор длился несколько слов, но после него рабочий путь стал шире ровно настолько, чтобы следующему человеку не пришлось выворачивать тележку.

В своей мастерской я бы переставила мешающий предмет сама. Здесь Ярна могла знать, кто оставил и кто придёт завтра. Мне оставалось смотреть.

К полудню объявили обычный перерыв по одной функции. Груз, уже принятый под другой режим, не тронули. Свободный участок отпустили по установленному порядку. Натяжение в видимой полосе уменьшилось, но нижний проход не провис.

Ярна разрешила проверить положение снаружи деревянной меркой. Конец под рамой оставался неподвижным.

— Там сейчас ещё держат? — спросила я.

— Своё, — ответила она. — До вечера. Тебе это описание дали?

Я посмотрела в выданный лист. Там было указано, что приёмный груз остаётся в ночном укрытии. Понятие «до принятия» на другом участке закончилось, а действительная услуга не закончилась вся.

Мне пришлось перечеркнуть первую короткую стрелку на собственной схеме. Внутри одного удобного слова «принято» находилось несколько разных действий. Люди двора умели различать их без моего рисунка.

* * *

Равну Делль я узнала по тому, как ей уступили проход.

Она шла снизу, от реки, с двумя работницами. В руках ничего торжественного не несла, только свёрнутый промокший лист и узкий ремень от чужого разошедшегося крепления. Поднявшись к укрытию, сперва отдала ремень своему человеку и спросила о следующем рейсе. Лишь потом повернулась ко мне.

Я назвалась. Она сказала, что знает, кого пригласили во двор, и посмотрела на открытую часть моего рисунка.

— Вы копируете наш ряд?

— Доступную наружную сторону. Здесь ни имён, ни ваших закрытых закреплений.

Я показала лист целиком. Равна поднесла его ближе к свету, сравнила с полотном и вернула. Возражать против моей аккуратности ей сейчас не требовалось. Она пришла по своей работе.

С реки подали сигнал. Длинные свёртки, которые я видела утром, ещё оставались под укрытием. Часть груза снизу задержалась из-за уровня воды. Работники хотели поменять порядок: сперва отправить другой рейс, а эти вещи оставить до следующего.

Равна назвала предел времени, на который артель держала свою готовую смену. Кто-то со двора предложил включить ожидание в общий запас. Она попросила уточнить, кто именно останется после срока и за какую оплату. Разговор сразу стал тише.

Я слушала и вспомнила Ивена у ворот в Мерене. Здесь цена была другой, но удобное слово работало так же. Можно было быстро договориться о грузе, если не смотреть на людей, чьим вечером закрывался расчёт.

Один из работников показал Равне открытую запись. На часть ожидания имелось оплаченное время. На остальное требовалось решение двора. Равна согласилась держать только принятую часть, а дальше предложила обычный перенос в следующее окно.

Со двора кто-то рассердился. Грузовладельцу нужна была сегодняшняя отправка. Ярна смотрела на расписание собственного содержания: ей тоже требовалось освобождать участок.

Я спросила, есть ли место оставить свёртки под простой крышей.

Равна повернулась ко мне.

— Есть. Чья сохранность до утра?

Я собиралась спросить у двора. Но Равна не ждала, пока я найду вместо неё участника.

— Мы удерживаем свою готовность до принятого часа. После он остаётся на вашем месте. Нам за это не платили, и после срока мы не распоряжаемся вашими стенами.

Она сказала это человеку двора. Тот ушёл за тем, кто мог назначить обычное хранение. Равна распорядилась вернуть часть людей к реке. Ни угроз, ни обвинения в чужой бесчувственности не последовало. Просто на открытом дворе стало меньше работников, которых я ещё несколько минут назад мысленно считала общим ресурсом.

Когда место освободили, груз перевели под другую крышу. За сохранность принялся двор, с собственной оплатой. Для дальнего рейса меняли срок. Ярна отпустила лишь разрешённую часть, оставив другую в действующем положении.

Мне хотелось проследить всё до конца. Равна собиралась уходить.

— Вы против перемены вообще? — спросила я.

Она посмотрела на меня так, словно я предложила ответить за всю оставшуюся жизнь у прохода между двумя телегами.

— Я против того, на что не соглашалась.

— Я могу показать вам предмет своего осмотра.

— Показали. За него мне нечем вам платить. Если появится другое предложение, сначала пришлите его. Сегодня у меня люди на воде.

Я отошла, пропуская её.

На спуске Равна остановилась возле одной работницы. Та, похоже, спрашивала о времени возвращения. Они поговорили коротко. Работница отдала кому-то свою ношу и пошла к жилой стороне, а Равна спустилась дальше. Мне было неизвестно, по какому личному делу отпустили человека. Достаточно было видеть, что даже в этой перемене распоряжались конкретным временем.

Ярна позвала меня к раме. До конца моего доступного часа оставалось немного. Схему мы закончили с пустым местом под нижним проходом: туда я ещё не имела права смотреть.

* * *

После обеда я отнесла первые записи Олдену Вею.

Его помещение находилось у приёмной стороны. Входить туда приходилось со двора, между рабочими местами. Пока я ждала, к нему дважды обращались с чужими текущими претензиями. Одному человеку требовалась исправленная отметка о весе, другой хотел получить вещь, которую сдал не сам.

Второму Олден отказал до предъявления согласия держателя. Тот сослался на вчерашний разговор с работником. Олден отправил за работником и остался разбирать вес. Никакого особого впечатления на окружающих его отказ не произвёл: посетитель сердился, но не считал, что от него скрывают таинственный закон.

Мне хотелось сесть. Я нашла свободную скамью у стены, устроила правую руку на коленях. На полу передо мной остались мокрые следы от Равниных сапог. Она уже успела приходить сюда между моим осмотром и собственным спуском к воде.

Когда Олден освободился, я показала ему свой допуск и материальные записи. Он проверил, в том ли предмете они сделаны. Только после этого спросил, достаточно ли увиденного.

— Чтобы описать наружную часть, да. Чтобы предложить снятие — нет.

Он кивнул, словно иного ответа не ожидал.

Я достала копию столичного ограниченного решения. Не собиралась подменять им здешнее право, но хотела уточнить, какие его результаты можно использовать при дальнейшем рассмотрении. Кельтово отдельное предъявление могло избавить человека от лишнего возврата к полному ряду, если предмет действительно совпадает.

Олден прочёл указанную часть. Назвал её полезной для собственного допуска по отдельному свидетельству. Затем вернул лист и показал другую запись: принятую здесь нынешнюю услугу с её действующими сторонами.

— Этого ваше решение не прекращает.

— Я не говорю, что прекращает.

— Тогда оставим его на своём месте.

Он произнёс без раздражения. Я почувствовала, что начинаю объяснять быстрее, чем нужно, и остановилась. Моя работа в столице имела точный результат. Здесь я могла опираться на него, не проталкивая заодно всё, чего в нём не было.

Я спросила, кто может разрешить увидеть нижний общий проход.

Олден назвал держателей соответствующих участков. Их согласия для разбора ещё не было. Обычная мастерица могла обслуживать согласованное положение в своём договоре. Приезжий исследователь не получал её полный допуск вместе с восемью марками в смете.

— А наружный свободный участок? — спросила я.

Он посмотрел мой рисунок, позвал Ярну. Она пришла с отметкой законченной смены и сама очертила место, которое относилось к разрешённому содержанию двора, не затрагивая закрытую часть артели. На нём можно было уточнить опоры и наблюдать рабочий ход, не снимать и не открывать чужое.

Олден записал уточнение предела. Ярна согласилась провести ещё один короткий осмотр на следующий день. Из восьми за её участие требовалось уложить действительное время; она не обещала проводить возле меня все свои смены.

Потом Олден попросил назвать срок предварительного заключения. Я выбрала вечер послезавтра. К тому времени можно было проверить наружные наблюдения и честно описать оставшееся неизвестным. Он согласился принять именно такой результат.

Когда я вышла, человек за чужой вещью ещё ждал. Работник, на которого он ссылался, стоял рядом и смотрел в пол. Вчера он обещал передать то, чего сам выдавать не имел права. Мне не хотелось слушать объяснение до конца. Я прошла мимо.

У наружной двери ждала молодая женщина с завёрнутой книгой. Держала бережно, хотя переплёт был самый простой. Увидев Олдена, подняла свёрток.

— Привезла, — сказала она.

Он заметно оживился. Взял, развернул край и провёл ладонью по спинке.

— Ты нашла?

— За полгода, отец, можно было найти не только книгу. Когда придёшь?

Олден посмотрел на двор. Там уже шли к нему двое.

— Вечером постараюсь.

Она медленно убрала с книги оставшуюся бумагу.

— Мы завтра уезжаем. Я бы хотела один раз поесть с тобой без твоего «постараюсь».

Он смутился так явно, что я отвернулась к дороге. Слышать дальше не требовалось. Но они стояли у единственного выхода, и женщина сама заметила меня.

— Простите. Я не по делу. Уже ухожу.

— Не надо уходить, — сказал Олден.

Он предложил ей свободную скамью. Она отказалась. Ждать у его приёмной целый день не хотела. Назвала час, когда будет дома, и попросила либо прийти, либо прислать честный ответ, чтобы не держать для него горячее до ночи.

Олден кивнул. Книгу прижал к боку как вещь, ради которой действительно можно забыть на минуту собственный стол.

Позже, когда он возвращал мне разрешённый экземпляр, я увидела раскрытую первую страницу: путешествие вдоль дальнего берега, которого здесь никто из нас не видел. Между листами лежала записка дочери.

— Хорошая? — спросила я, указав на книгу.

— Читал молодым. Потом отдал, не помню кому. Дочь нашла другой экземпляр.

Он улыбнулся. Из соседнего помещения позвали, и улыбка стала усталой.

— Я к вечеру должен освободиться, — сказал он уже работнику. — Не ставьте новое на мой последний час без вопроса.

Работник посмотрел на текущую очередь, ничего не пообещал. Олден тоже видел её. Я забрала свой лист и ушла, не зная, успеет ли он домой.

* * *

Дарен вернулся из своей прогулки по двору с небольшим пакетом и недовольным лицом.

Я встретила его у жилой стороны. Он успел отправить Ивену письмо, узнать срок следующей почты и посмотреть обычные места хранения. В одном ему предложили держать будущую партию на выгодных условиях. Он ещё не принял.

— Почему? — спросила я.

— Потому что цена удобная, а ответа на один вопрос нет.

— Какой?

— Кто платит, если в день выдачи нельзя пользоваться их переходом.

Он приподнял пакет. Внутри лежали дорожные сухари. Купил, пока ждал человека, который так и не смог объяснить ему свои условия.

Мы поели их на ступеньке со стороны жилья. Ярна велела мне до вечера отдохнуть от рамы. Дарен после двора тоже не собирался далеко ходить. Сухари оказались слишком твёрдыми; пришлось вернуть их в пакет и попросить горячего питья. Хозяйка принесла миску, чтобы не сыпать крошки на ступеньку.

Я рассказала о нижнем проходе. Дарен слушал, прислонившись к стене, и время от времени задавал короткий вопрос о том, что мне на самом деле показали. От вопросов становилось яснее, где кончался осмотр и начиналось моё ожидание.

— Я опять думаю о полной схеме раньше, чем мне разрешили её увидеть, — сказала я.

— Ты привыкла видеть всю работу.

— Не всю. Только мне каждый раз кажется, что ещё немного — и будет достаточно.

Он покрутил между пальцами сухарь.

— Здесь может не хватить.

— Знаю.

Но вслух это получилось тяжелее, чем при Олдене. У того я защищала предел результата; возле Дарена могла признаться, что самой хотелось другого. Приехать, увидеть, понять и вернуться с полезной вещью. Оставить пустое место на рисунке было трудно.

Он отложил пакет и осторожно размял пальцы правой руки. Я смотрела на них, потом на собственную. Завтрашнее письмо Ивена ещё должно было пройти дорогу. Сегодня нельзя было решить все наши сроки.

Я попросила Дарена показать, где он ходил. Он изобразил двор прямо на примятом пакете. Получилось плохо: навес наполз на жилую комнату. Я начала поправлять и поймала его взгляд. Он нарочно уступил моему навесу всю бумагу.

— Ты сейчас издеваешься?

— Немного.

Я забрала сухарь, размоченный до пригодного состояния, и съела его сама. Дарен расхохотался. Из соседнего окна выглянула хозяйка, убедилась, что мы никому не мешаем, и снова занялась своей работой.

* * *

На следующий день часть двора перешла на обычную работу без помощи одной полосы.

Это было плановое содержание Ярны, не опыт, устроенный ради меня. О нём предупредили заранее. Для короткого подъёма поставили дополнительного человека и простую наклонную доску с боковым упором. Часть грузов оставили до следующего окна, потому что через доступный путь они не проходили.

Я наблюдала с разрешённой стороны. Когда нет действующего облегчения, человек подталкивает тележку, сосед держит длинный край, третий не должен оставлять своё место на приёмке. Работа продолжалась. Медленнее и дороже: лишнюю смену здесь оплатили из обычного содержания, а неподходящий груз не превратился в подходящий от нашего желания.

Ярна ждала полного освобождения своего участка. Сперва закончился перенос, затем приняли то, что уже началось, после этого она увидела доступное положение. На соседней части оставалась действительная услуга; к ней не подходили.

В свободном месте удалось лучше рассмотреть обычное крепление. Вчера оно почти терялось под тканью. Теперь я увидела, как нижняя поперечина распределяет часть тяги между стойками. Снимаемая планка не висела сама по себе. Даже при отсутствии работы её нужно было удерживать до безопасного снятия.

Я записывала быстрее, чем следовало, и правая рука начала неметь. Ярна остановила меня, показала на сухой стол за проходом. Оттуда полотно было видно хуже. Я пересела и попросила её назвать два положения, которые успела увидеть. Она повторила только их, не изображая за меня общий вывод.

Потом принесла свою мерку. На одной стороне были старые зарубки, поверх проведена новая линия. Опору меняли в прошлом сезоне; прежний размер в её записи остался как история, текущий был отмечен отдельно. Я сравнила с видимым. Сошлось.

— Можно посмотреть сзади? — спросила я.

— В этом месте да. За метку не заходишь.

С обратной стороны ткань выглядела грубее. Большую часть красивого проводящего рисунка здесь скрывали простые рабочие стежки. В нижнем доступном углу я нашла место, где соседние пути сходились в один. Дальше оно уходило в закрытую часть.

Я не попыталась просунуть зеркало за планку. Достала чистую бумагу, отметила видимый стык и попросила Ярну подтвердить, что доступ заканчивается именно там.

Она подтвердила.

Вечером ко мне пришла одна из работниц двора. Ей надо было вернуть подписанное уведомление о следующем часе. Пока я расписывалась в получении, женщина спросила, надолго ли ещё добавочная ручная работа. Ей уже предложили две смены, и она хотела знать, стоит ли отказываться от другого заказа.

Я ответила, что не распоряжаюсь следующим содержанием и вообще ещё не предложила перемены. Она забрала свою часть и пошла к Ярне.

После её ухода я перечла собственную запись. На бумаге дополнительный работник появлялся одной короткой строкой. Во дворе у строки была другая работа, от которой человек мог отказаться, а мог и не отказаться ради наших предположений.

* * *

Предварительное заключение я закончила к назначенному вечеру.

В нём оказалось меньше, чем я рассчитывала привезти домой. Наружный осмотр подтверждал два разных действующих хода, видимый общий нижний участок и необходимость обычной опоры даже при временном освобождении части ткани. О закрытом пути я не могла заключить ничего, кроме того, что он за моим доступом. Для разъединения нужно было отдельное основание сторон, материальный допуск и замена принятой услуги.

Я оставила внизу перечень того, что не установлено. Он занимал почти столько же места, сколько наблюдения. Перечла. Убрала два предположения, которые успели замаскироваться под уверенные предложения. Вернула одно как вопрос.

Ярна сдала собственную запись отдельно и получила оговорённую оплату. Подписывать мои слова за неё я не предлагала. Её запись о состоянии держателя была точнее моего рисунка в местах, которые она действительно обслуживала.

Олден принял наш ограниченный предмет. Остаток моего гонорара следовал за принятой работой; обещания снять весь ряд в нём не появилось. Я записала полученное отдельно от дорожного возмещения. Из четырёх выданных на начало часть уже ушла на путь и ночлеги, счета ещё предстояло сверить в пределах восьми.

Во дворе готовились к вечерней приёмке. Ярна показала мне, где завтра можно наблюдать обычный переход груза между двумя службами, если я останусь. Для следующего осмотра требовалось согласовать отдельную работу. Дальше моего нынешнего договора она не звала.

Я попросила время до утра.

Дарен в комнате собирал письмо Ивену. На его листе тоже было пустое место: пока не мог назвать надёжную цену хранения возле переправы. Я рассказала о принятом заключении. Он отложил перо и спросил, довольна ли я.

Я пожала плечами.

— Сделано то, что обещала, — сказала я.

— А хотелось больше.

— Да.

Он придвинул ко мне миску с тёплой водой. Я опустила правую руку, почувствовала, как постепенно уходит рабочая жёсткость. Дарен не стал объяснять мне пользу отказа от невозможного. Сел рядом и продолжил своё письмо.

Я смотрела, как он выводит неровную строку левой рукой, потом спросила, долго ли ещё. Он показал два коротких пункта. Когда закончил, я вытерла руку и попросила дать мне чистый лист.

Нарисовала для себя раму ещё раз. Все видимые части, соседний действующий ход и пустое место, куда я пока не могла заглянуть. Сначала хотела заштриховать его, чтобы рисунок выглядел законченным. Потом оставила белым.

За ставнями прошла последняя вечерняя тележка. Долгий знакомый скрип оборвался у приёмной стороны. Я услышала два чужих голоса, короткий ответ и стук положенной на место доски.

Работа продолжалась по тому порядку, который мы ещё не имели права разбирать.

Глава 5. Общая опора

Утром Ярна дала мне подержать конец мерной тесьмы.

Обычный, ничем не удостоверенный, с зашитым надрывом у первого деления. Мы измеряли расстояние от сухой галереи до места, куда вчера перевели задержанный груз. Люди обходили нас с недовольством. Один возница предложил протянуть тесьму выше. Тогда тележки проходили бы под ней, зато нам пришлось бы гадать, где приходится нижний уклон.

Ярна дождалась короткого свободного промежутка. Я быстро записала размер. Следующий участок пришлось мерить иначе: с середины путь загораживал стоящий груз, который не собирались двигать ради нашего удобства.

Вчерашний осмотр уже закончился. Для сегодняшней работы двор принял новый небольшой предмет: карта доступного пути, обычных опор и видимых переходов, без закрытых закреплений артели. Мою работу оценили в шесть марок, Ярнину — в три за выделенное время. Содержание рамы она продолжала по своему действующему договору; одни часы нельзя было выставить дважды. Мы записали, когда она работала со мной.

На полный разбор денег и согласий всё ещё не было. Я бралась понять, чем именно собираюсь его заменить.

У дальней крыши оставалось пустое место. Я наметила его на бумаге как возможное ожидание, пока мы обходим сырой участок. Ярна посмотрела на мой карандаш.

— Чьё оно?

— Двора?

— Спроси. Мне его вчера тоже было бы удобно взять.

Назначенный работник принёс книгу. На часть будущего времени место уже было отдано вместе с приёмным окном. Вещей ещё не привезли, но обещание было принято, плату за готовность внесли. Четыре позиции на три определённые ночи ближе к следующему сезонному кругу. Во дворе держали для этого возможность, которую нельзя увидеть по пустой доске.

— Семь уже получены, — сказал работник. — Если ему не дать нужное время, придёт не на свободное. Придёт на своё.

Я убрала карандаш.

Сам владелец готовности оказался на дворе. Он проверял будущий путь и хотел убедиться, что в назначенное окно сможет забрать вещь раньше утренней общей очереди. Ярна позволила мне присутствовать при открытой части, спросив прежде у него. Он согласился, но сразу предупредил, что его частные торговые бумаги для нашего разбора не нужны.

На вид это был человек, который привык приходить к пустому месту и считать его уже полезным. Пока все остальные смотрели на видимое, он спрашивал о часах, расстоянии до выхода и возможности получить четыре вещи разом.

— Вы там рисуете другое? — спросил он меня.

Я показала доступную схему, не называя её готовой переменой.

— Пока смотрим, что можно было бы разделить.

— Мне четыре остаются?

Я посмотрела на короткое новое место. Три. Мы уже знали, что там помещаются три.

— По этому новому варианту нет. Ваш прежний договор мы сейчас не меняем.

Он повернулся к работнику.

— Подтвердишь?

Тот подтвердил по действующей записи. Мужчина снова посмотрел на меня.

— Тогда зачем вы здесь мерите?

— Чтобы не обещать перестроить, пока не знаем, что уже принято. Ваше окно надо либо исполнить, либо договориться с вами о другом. Одной моей схемы для этого мало.

— Мне не деньги назад нужны. Мне надо вовремя довезти.

— Понимаю.

Он покачал головой.

— Пока слышите. Поймёте, когда четыре ночуют в дороге, а забрать можно только три.

Ярна хмыкнула. Не надо мной, скорее над точностью, с которой чужой человек за одно предложение испортил наш красивый свободный угол.

Мы прошли путь. Мужчина показал, как приедет: две тележки, все четыре вещи должны попасть в принятое сухое одновременно. По частям не подходит из-за следующей работы. Переставить три и оставить четвёртую на неопределённое ожидание — уже другая услуга.

Я записала размер и время в доступном объёме. Он следил, чтобы я не унесла лишнего из его документов. В конце попросил копию только относящейся к его предмету пометы.

— Если ничего не меняете, я приеду по своему, — сказал он. — Если хотите другое, зовите, когда будет что показать. Не в день приезда.

Назначенный работник назвал порядок уведомления. Прежнее оставалось в силе. Мы ушли с ещё одним участком на карте, который выглядел пустым и всё же был занят настоящим принятым будущим.

У поворота Ярна остановилась.

— Зачеркнёшь своё ожидание?

Я уже зачеркнула.

— У меня всё время начинается с свободного места, — сказала я.

— Оно бывает свободно только у тебя на бумаге. Потом узнаёшь чьё.

В её голосе не было учительского торжества. Она и сама вчера хотела поставить туда обычную тару, пока работник не принёс книгу. Я отметила её прежний вопрос рядом со своим, чтобы не сделать из удачного уточнения рассказ, будто местные заранее знают всё, а приезжая ничего.

Мы прошли доступную сторону. Под крышей места хватало; на повороте становилось тесно; за уклоном путь расходился. То, что снаружи казалось несколькими соседними навесами, работало как последовательность. Человек у реки мог ещё ничего не знать о задержке на приёмной стороне. При этом его груз уже занимал часть готового перехода.

Ярна показала, где подают обычное предупреждение. Сигнал услышали не сразу. Пришлось послать работника. Тот дошёл пешком, вернулся, назвал подтверждённое время. Пока он ходил, все остальные продолжали делать свою часть.

Я оставила на схеме место для передачи сообщения. Прежде мне казалось, что такой вопрос решат люди, когда мы закончим с материалом. Но один человек ушёл из смены и вернулся только через несколько минут. Если работу разделить, этим временем тоже придётся кому-то распорядиться.

Ярна заметила новую помету.

— Ты её с ремесленной стороны считаешь?

— Пока с той, где человек нужен.

Она кивнула и повела меня дальше.

* * *

Обычный переход, который обещали показать, начался с отказа принимать.

Работник приёмной стороны увидел на верхнем свёртке влажное пятно. Ткань успела намокнуть ещё до двора. Внутри лежали сухие детали, требовавшие другого хранения. Человек, привёзший их, настаивал, что передал под защитой общего ряда и теперь двор обязан забрать.

Ярна отвела меня за метку. Сама осталась у полотна.

Приёмщик не утверждал, что груз испорчен. Он говорил, что не знает состояния внутри и не может подписать сухое принятие по наружной мокрой ткани. В его обычной работе существовал отдельный порядок осмотра. Для него нужно было свободное место.

Места сейчас не было.

Пока они выясняли, где освободить стол, часть пути оставалась занятой. Работник у переправы уже хотел отпускать свою готовность. Но груз ещё не получил следующего установленного состояния, и в нижней полосе сохранялось натяжение. Я видела его с доступной стороны, не касаясь.

Мне захотелось сказать, что можно снять верхнюю мокрую обёртку и показать содержимое здесь. Я удержалась: кому принадлежит материал, что разрешено вскрывать и как потом удостоверять состояние, пока не знала.

Равна пришла от реки. Посмотрела на место, где стоял груз, и велела пока оставить двух своих людей. Остальных отправила по следующей работе. Приёмщик принёс запись: до осмотра действующая часть общего ряда сохранялась на указанном участке. У Равны было право потребовать сведения о времени и занятом объёме. Она потребовала.

Я ожидала спора вроде вчерашнего, но здесь у них имелось принятое условие. Два человека задерживались по нему, с определённой оплатой. Равна проверила не то, нравится ли им перенос, а то, действительно ли сегодняшний случай входит в согласованное.

Оказалось, входит.

Для наружного осмотра освободили часть сухого стола. Хозяин груза дал согласие раскрыть свой свёрток при нём. Влажная обёртка легла отдельно, детали проверили по одной стороне. Внутри они остались сухими. Двор принял хранение, Ярна подтвердила доступное положение, и только после этого освободилась задержанная часть.

К тому времени другой груз уже ждал прохода.

Работник, которого вернули от воды, сердился. Ему пришлось пропустить удобный час. Равна внесла действительное дополнительное время, а потом долго объясняла владельцу первого груза, почему это не становится бесплатной услугой. Он хотел платить только за то, что наконец приняли.

Я смотрела на нашу схему. На ней всё казалось проще: закончили здесь, начали там. Между двумя стрелками поместились мокрая ткань, отсутствие свободного стола, два задержанных человека и чужая усталость от ожидания. Всё это уже случилось. Новым листом нельзя было сделать так, будто никто не работал.

Когда Равна прошла мимо, я спросила, часто ли бывает такая задержка.

— Достаточно, чтобы не обещать людям, что её не будет.

Она посмотрела на мой рисунок.

— У вас там кто стоит, пока следующий не принял?

У меня никто не стоял. Я записала вопрос. Равна увидела это и ушла, не дожидаясь благодарности за совет.

* * *

После полудня мне показалось, что у одной части уже есть простой выход.

В доступной секции перенос можно было вести по обычному упору. Мы видели это вчера. Если заранее держать место осмотра и принимать отдельное хранение, освобождённый наружный ход не должен был задерживать соседний. Я нарисовала дополнительную опору под нижнюю поперечину и позвала Ярну.

Она долго смотрела на рисунок, затем поставила рядом свою тесьму.

— Отсюда куда у тебя идёт?

Я показала.

— До закрытого места. Дальше ещё надо увидеть.

— А эта стойка что держит, пока ты до него добираешься?

Стойка держала поперечину. По моей мысли, обычная подпорка могла принять доступную часть веса. Само полотно в этот момент должно было оставаться в согласованном положении.

Ярна попросила меня показать размер промежутка. Мы вернулись к свободному месту, не трогая ткань. С доступной стороны стойка казалась самостоятельной. За ней шёл обычный жёсткий держатель, связанный с соседней опорой. Когда Ярна указала на соединение, я наконец увидела: новая подпорка держала бы вес, но не сохраняла положение при боковой тяге.

— Она уйдёт, — сказала Ярна. — Вон туда. Дальше придётся ловить соседнюю.

Она показала на закрытый край. Дотянуться туда в нашем доступе было нельзя. Если поставить предложенное мною, я лишь перенесла бы неподтверждённую работу туда, где не могла ни проверить, ни удержать.

Я присела на сухую скамью. Ярна осталась стоять, ожидая, что я спрошу дальше. Раздражения в ней не было; она смотрела на мою подпорку как человек, которому потом выходить с этой вещью на следующую смену.

— Обычный независимый держатель? — спросила я.

— Смотря что ты хочешь снять. Для полного рабочего перехода понадобится место вот здесь. Сейчас у нас тут ходят.

Я посмотрела на проход. Вдоль стены можно было поставить временную конструкцию. Тогда тележки пришлось бы вести через более узкую часть и отказаться от некоторых размеров груза. Если перенести работу под другую крышу, там требовалась собственная опора и люди. Ткань переставала быть центром моей задачи, хотя я приехала именно к ней.

Ярна подождала, пока я закончу пометки.

— У тебя полоса снаружи нарисована, — сказала она. — С неё удобно начинать. Только моя опора от этого не становится твоей полосой.

— Понимаю.

— Пока по рисунку не видно.

Я зачеркнула подпорку. Рядом написала, что нужно проверить боковую тягу и другой путь. Ярна попросила оставить прежний вариант на отдельном листе с причиной отказа. Когда начнут обсуждать цену, кто-нибудь обязательно снова предложит поставить одну простую подпорку. Им полезно будет знать, что её уже рассмотрели.

В этом она тоже оказалась опытнее меня.

Сквозь открытую дверь мастерской я увидела короткий старый держатель, снятый с другого, незачарованного места. Ярна заметила мой взгляд.

— Этот можно посмотреть. Только к нашему не примеряй: размеры другие.

Она спросила у работника, свободен ли стол, и взяла деталь. Я расстелила под ней свою бумагу. На гладкой стороне остались три тёмных прямоугольника, там когда-то прилегали соседние части. Я принялась искать след давления снизу.

— Сначала поставь, как стоял, — сказала Ярна.

Я повернула дерево. Она придвинула к нему два пустых обрезка, показала на доступной вещи, где находились соседние опоры. Никакого полотна здесь не было. Весь маленький ряд кончался у наших локтей.

— Теперь держи только снизу. Я слегка поведу. Не удерживай силой.

Я поставила деревянный брусок. От слабого движения Ярниной руки держатель отклонился. Я машинально потянулась ловить.

— Оставь.

Она сама уложила его на стол. Он даже не упал: рядом была её вторая рука. Моя правая осталась висеть над бумагой, совершенно ненужная.

Ярна посмотрела на повреждённые пальцы, но ничего о них не сказала. Повернула брусок и попросила попробовать по-другому. На этот раз я выставила ему боковое удержание и отодвинула кисть до того, как она повела дерево.

— Так? — спросила я.

— Для этой игрушки так. Настоящую ещё считать и принимать. Но чего недостаёт на рисунке, уже видно.

Я обошла стол. С другой стороны два обрезка перестали накладываться друг на друга в глазах; стало заметно, сколько места забирает путь к новому держателю. В галерее именно здесь ходили люди.

— Можно ведь поставить снаружи?

— Тогда на что поставишь?

Я посмотрела вниз. На игрушечном столе основание было везде. У стены двора — не везде. Я вспомнила уклон, записала рядом с боковым упором ширину, которую ещё предстояло отнять у прохода.

Работник подошёл за инструментом. Мы подвинулись. Он посмотрел на наше маленькое сооружение.

— Вон та короткая подойдёт, если с обратной стороны, — сказал он и показал на лежащий в углу обрезок.

Я потянулась было к нему. Ярна спросила, какой именно годный ход он имеет в виду. Работник поставил обрезок, показал. Дерево на столе держалось, но рука, которую он убрал последней, перед тем придерживала другой конец.

— А там у нас пока кто? — спросила Ярна.

Он помолчал, вернул ладонь на прежнее место.

— Значит, вот это сначала. Потом короткая.

Мы попробовали на свободном дереве. Работник нашёл другое положение, Ярна изменила одно прилегание. Я отмечала движения по порядку, пока за дверью скрипела настоящая нагруженная тележка. Никто не пытался доказать своё первое предложение. Просто на столе раз за разом оказывалась человеческая рука, которую потом нельзя будет оставить внутри работающего крепления.

— Теперь убери свою, — сказал работник мне.

Я убрала. Держатель остался.

Мне хотелось обрадоваться. Ярна разобрала маленькую конструкцию прежде, чем я успела назвать её решением.

— Сохрани, как пробу. На раме всё другое, но последовательность пригодится. И пиши, где это проверили.

Я написала: на снятой незачарованной детали, без рабочего натяжения, только взаимное положение обычных опор. От этих слов рисунок стал скромнее. Зато его можно было показать следующему человеку, не заставляя догадываться, сколько я сама уже успела вообразить.

Когда вернули стол, работник забрал короткий обрезок.

— Этот мне нужен. Я за ним и пришёл.

Мы обе рассмеялись. Всё время, пока он помогал нам построить маленькую будущую галерею, его собственная работа ждала на расстоянии вытянутой руки.

Мы не стали подгонять новую конструкцию тут же, между работающими людьми. Сначала требовалось определить допустимое место и реальный объём, за который согласится отвечать двор. Я убрала инструмент. От того, что пригодный простой вариант исчез, день не стал напрасным. Но усталость пришла сразу, как только я перестала пытаться его спасти.

* * *

Дарен ждал меня у приёмной стороны.

Он держал письмо, на котором стояла отметка дорожной почты. Ивен писал о закупке для третьей партии. Предлагал вариант дешевле ожидаемого, но принять его требовалось в определённый срок. Сама отправка оставалась позднее; нельзя было получить хорошую цену и потом без потерь решить, нужно ли вообще столько груза.

Мы отошли, чтобы не мешать входящим.

— Ты поедешь? — спросила я.

— Сначала проверю хранение здесь. Договорённость мне ещё не дали.

Ему предлагали принять часть товара у переправы, когда появится место. Это могло избавить его от лишнего возврата и части дорожных расходов. При исправно действующем общем порядке цена была хорошей. Если работа двора остановится на перестройку, удобство исчезало, а сам груз оставался его.

Я вдруг увидела, как легко могу решить собственную рабочую задачу на чужие деньги, даже если не возьму их в руки. Предложить снять наружную часть, согласовать обход, занять простой крышей место, которое Дарен рассчитывает получить. Он не жаловался. Я сама спросила, не держит ли его предполагаемое хранение нашу будущую свободу действий.

— Нашу? — переспросил он.

Я замолчала.

— Я только осматриваю, — сказала потом. — Но если будет перемена, это может занять место.

— Тогда я должен знать, кто его обещает.

Мы вернулись к человеку, который предложил хранение. Тот принял нас возле свободного стола. Дарен показал своё письмо и попросил не цену, а точное место с допустимым сроком выдачи. Я стояла чуть в стороне. На моём листе оно было отмечено как возможный обычный обход.

Человек сказал, что пока может обещать место в работающем порядке, без самостоятельного выхода при временной остановке перехода. Остановка ещё не назначена, поэтому он не видел причины повышать цену заранее. С его стороны это звучало разумно. С Дареновой оставляло риск.

Дарен попросил записать условие. Получив, не подписал сразу. Я увидела, как он перечитывает одну и ту же строку, и испугалась, что сейчас откажется ради меня, не назвав настоящую цену отказа.

На улице спросила прямо.

Он устало посмотрел на меня.

— Я ещё не решил. Можно мне подумать о собственном грузе?

Мне стало стыдно. Я извинилась. Он кивнул, потом добавил, что вопрос полезный, только я задаю его уже третий раз разными словами.

Мы разошлись: он пошёл считать, я — дописывать карту. Остаток дня хотелось делать что угодно, лишь бы это быстро оказалось полезным. Даже помочь Ярне без записи оплаченных часов. Я вернулась в комнату, положила правую руку на подушку и дала ей отдохнуть.

Рядом с сумкой лежал мой маленький лист с наброском Дарена. Во вчерашнем свете нижняя губа опять казалась слишком прямой. Я не взяла уголь. Сегодня ему и без моего исправления хватало того, что вокруг собственного лица требовалось решать.

* * *

Вечером Ярна пригласила меня посмотреть место для другого прохода.

Это был узкий участок под отдельной крышей, не связанный с закрытой частью артели. Двор разрешил предварительно измерить его в пределах нашей карты. Сейчас там сушили пустую тару. Если отдать место под обычную работу, таре понадобится другое содержание, а людям — более долгий путь к приёмной.

Я принесла тесьму. Ярна начала с ширины, я — с уклона. В одном месте тянуло сыростью от наружной стены. Пол казался сухим, пока я не приложила к нему чистый кусок простого полотна. На светлой ткани выступило тёмное пятно.

Никакой собственной защиты сюда предлагать я не могла. Мой край поддерживал сухое ровное рабочее полотно. Здесь следовало сначала решить обычную воду и уклон, а потом смотреть, остаётся ли предмет для зачарованной ткани.

Ярна присела рядом.

— Доску поменять мало. Вода придёт под новую.

Я уже видела, откуда: снаружи вдоль стены осела земля. Исправить можно было обычной работой, без общего полотна. Для этого закрывали часть прохода, давали месту высохнуть и кому-то платили. За один вечер такую замену нельзя было считать готовой.

Мы нанесли сырой участок на схему. Потом прошли к стороне, где крыша выступала дальше. Там доска оставалась сухой. Путь получался короче пригодного для длинных свёртков, но для части вещей его хватало.

Ярна спросила, намерена ли я сохранить всё нынешнее удобство. Я ответила слишком быстро, что по возможности да.

Она посмотрела на длинную галерею.

— Тогда тебе надо строить ещё одну такую же. И платить за неё.

Я представила отдельные опоры, крышу, место приёмки и сохранность до принятия. В первый день мне казалось, что основная трудность — получить доступ к нужному узлу. Теперь наружный осмотр уже успел превратиться в работу, которая касалась чужой крыши и целого действующего двора.

— Всё сохранить не выйдет, — сказала я.

— Выбери, что нужно. Потом посчитаем.

Она произнесла это без насмешки. Для неё так начинался нормальный заказ.

Мы закончили, когда на дворе стало темнеть. Ярна убрала тесьму, забрала свой экземпляр размеров. Мне предстояло свести карту со временем и оплатой. Ей — принять смену и проверить, как держится обычный ремонт. Я не пошла следом: мой рабочий день кончился, а её текущая обязанность не стала ещё и моим новым осмотром.

В комнате Дарен уже закончил письмо. На столе лежали два расчёта. Он убрал их, когда я вошла, но я попросила оставить: нужно было договориться о сроках, прежде чем каждый из нас продолжит свою работу.

— Мне предложили ещё одно ограниченное обследование, — сказала я. — После него, возможно, придётся уехать и вернуться. Пока не знаю.

Он показал край одного листа.

— Я должен ответить по закупке до конца указанного дня. Если почтой — отправить раньше. Если поеду сам, время почти пришло.

Я села. В какой-то момент придётся выбирать неудобное расстояние между нами. Сегодня можно было хотя бы перестать называть неопределённость общим решением.

— Давай считать, что ты едешь, — сказала я. — Пока не появится другой надёжный вариант. Я здесь остаюсь только в своём принятом предмете.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Ты хочешь остаться дольше?

— Хочу понять, можно ли это сделать. И хочу, чтобы ты был рядом.

— Обе вещи сразу не обещаю.

— Я знаю.

На этот раз не пришлось объяснять ещё раз. Мы разложили дни, нужные для дороги, затем дату отправки ответа. Дарену оставалось одно утро, чтобы уточнить условие хранения. После он должен был выбрать закупку или отказаться от удобной цены. Моя следующая работа ожидала собственного согласования и не давала права заранее удержать ни его, ни весь двор.

Мы поужинали поздно. Ярна прислала маленькую поправку к одному размеру: измеряли от наружной границы держателя, а для свободного прохода нужно вычесть его толщину. Я проверила свой лист, исправила. Дарен спросил, важно ли это. Я показала, сколько исчезает у поворота.

— Важно, — ответил он за меня.

У меня уже не было сил рассказывать, как много маленьких размеров складывается в невозможность. Я попросила его просто посидеть рядом, пока завершу один рисунок. Он сел, вытянул ногу, взял свой дорожный платок и начал распускать тугой узел на уголке. Несколько минут мы каждый занимались своим.

* * *

Наутро я отнесла карту Олдену.

На ней были два доступных пути, действующая приёмка, сухое место и сырой участок, который нельзя выдавать за готовый. Для раздельного обычного режима оставались люди, укрытие, опора и задержка до принятия. Мой первый простой срез не проходил по боковой тяге. Я приложила отдельный лист с причиной, как просила Ярна.

Олден выслушал коротко. Затем спросил, что я предлагаю сделать сейчас.

Я сказала, что нужно выбрать одну действительно отдельную функцию, освободить её по согласию тех, кто ею распоряжается, и оплатить обычную замену. По ней можно будет проверить длительность и цену. При этом результат не разрешит молча снять соседнее.

Он попросил показать такую функцию на доступной карте. Я обозначила небольшой сухой участок временного ожидания, который обслуживал двор. Его освобождение не давало права на общий нижний проход. Если Ярна подтвердит материальную отделимость, тут можно было получить конкретный опыт обычной работы.

Олден посмотрел на другой край листа.

— Артель при этом сохраняет своё?

— Да. И свой отказ от остального тоже.

— Тогда это не разбор ряда.

— Пока нет.

Он отложил карту к рассмотрению. Прежде чем обещать новую работу, нужно было подтвердить Ярнину часть, владельца места, деньги и людей на обычное исполнение. Я кивнула. На другом стуле ждал человек с текущей претензией, и я освободила ему проход.

Pulsuz fraqment bitdi.