Kitabı oxu: «Записки из старой тетради»
Глава
Эта история — не острый социальный памфлет и не историческая хроника. Это личная история женщины, рождённой в прошлом веке и прошедшей вместе со страной все перипетии. Сумевшей не только выстоять, но и создать свою жизнь заново. Без жалости к себе и без иллюзий о времени и людях. Автор не делает выводов за страну — она рассказывает о своей жизни в этой стране. Жизни, рождённой на фоне развала. И о том, как среди всего этого хаоса она нашла точку опоры. Книга для тех, кто помнит. И для тех, кто хочет понять. Записки из старой тетради рождались, взрослели, обретали смыслы и опору вместе с их автором. Каждое описанное событие имело место в реальности и нанизывалось на жизненную нить как бусина на чётках. Предлагаю вам прикоснуться к каждой бусине, почувствовать и пережить со мной всё рассказанное.
Имена и некоторые обстоятельства изменены. Все совпадения случайны.
ЗАПИСКИ ИЗ СТАРОЙ ТЕТРАДИ.
«Если бы можно было обменять свою судьбу на другую, то каждый вернулся бы за своей, ужаснувшись чужим страданиям»
Глава 1
Сон.
Темно. Даже не темно, а как-то липко-сумеречно. Я бегу вдоль сгнивших, полуразрушенных домов с пустыми глазницами окон, прогнутых от старости крыш, открытых в немом крике ртов выбитых дверей. Остатки стен, слезливо блестят влажной плесенью. Странная геометрия развалин позволяет видеть дома насквозь. Улица из этих давно мёртвых домов заворачивается в петли лабиринта, обманывает непреодолимостью заборов. Калитки, ржавыми засовами жалобно скулят мне в след. Сквозь щербатый штакетник, вижу своего преследователя, опережая его всего на несколько секунд, бегу дальше.
Страх гонит меня. Шаги за спиной гулким эхом отдаются в сердце, и я начинаю в панике задыхаться. Я ищу укрытие чтобы перевести дух и спрятаться. Спрятаться! Знаю, что будет если он меня найдёт. Сначала будет бить, и когда чернота ненависти нальёт его тело силой, насиловать. Бить и насиловать! Заставляя менять позы, чтоб не видеть опухшего от долгого положения на коленях, зарёванного лица. Ритмичными движениями вбивая в меня лютую озлобленность на своего отца, мать, весь мир.
Всё это будет продолжаться пока чернота ненависти не выльется потоком спермы, освобождая на несколько часов уже погруженную в темноту душу и разум. Это может продлиться до рассвета. Долгие, невозможно долгие часы страха и беспомощности. А пока я бегу и ищу дверь, которую смогу запереть так, чтобы он никогда ко мне не приблизился. У последней калитки, прижав его пальцы в створе, я бешено колочу по ним пока засов с громким лязгом не заходит в скобу. Подняв глаза, я натыкаюсь на затянутые серой мглой зрачки. Этот потусторонний взгляд вышвыривает меня из сна.
Резко открыла глаза. Сердце захлёбывается от огромного объёма крови, стянутого со всего организма так, что ноги и руки стали ледяными. Мозг, не разграничивая события сна и реальности дал команду на такое количество адреналина, что кровь пузырится в венах. Я слышу это шипение в ушах. Тело, обливаясь холодным потом, бьёт сильный озноб, сводя обескровленные ноги и руки в судорогах. Медленно спускаю ноги с кровати. Встаю и буквально плавая в пространстве, иду на кухню. Зубами откручиваю крышку флакончика с лекарством. Хлюпнула в стакан. Немного разбавила горькое снадобье ещё тёплой с вечера водой. Выпила. Заворачиваюсь в плед, сажусь на кухне и жду пока тело успокоится. На это уходит больше часа.
Снова и снова, просыпаюсь после очередного кошмара и выходя на кухню, могу не смотреть на часы. Знаю. Три часа ночи. Время перезагрузки мозга и разгула нечистой силы. Время моего кошмара, где я снова бегу от преследования по тёмным улицам моего страха, где для меня нет места и защиты. Иногда в этом сне появляются собаки. Огромные. С лаем они кидаются на хлипкий забор, просовывая оскаленные морды, клацают жёлтыми клыками оставляя на чёрных досках хлопья белой, вязкой пены.
Сорок дней со дня смерти, человека, которого я более двадцати лет считала родным. Сорок дней я каждое утро стою перед иконами в маленькой, деревянной церкви Параскевы Пятницы, с одной единственной молитвой о прощении и упокоении раба Божьего. Сорок дней убеждаю себя, что всё закончилось, но каждую следующую ночь я снова бегу в своих кошмарах от отца своего ребёнка, от мужа перед Богом и людьми.
Глава 2
Фатум.
Заметила, что важные события с расстояния времени часто выглядят фатально. Как будто кто-то открыл люк огромного лототрона и швырнул меня в барабан с шарами-судьбами. Барабан прокрутился и по непонятному закону вдруг два шара оказываются рядом. Всё! Ставки сделаны.
#####
Конец лета. Я иду через двор родного дома. Двое незнакомых мне молодых мужчин что-то увлечённо обсуждают возле моего подъезда. Один из них, не прерывая разговора с товарищем пристально рассматривает меня. Мне не нравится ни он, ни его взгляд. Чувствую себя оскорблённой таким пристальным вниманием. Прошла мимо.
Но уже на следующий вечер вижу этого персонажа, у служебного входа моей работы. Гладко выбрит, в тёмных брюках, куртке в крупную клетку и веткой хризантемы. Увидев меня, он с улыбкой двинулся навстречу как к старой знакомой. Вот же гадство!
Я сделала вид что не узнаю и развернувшись затесалась в группу коллег.
На следующий день он снова стоял на том же месте. И на третий. Такой же нелепый в своей куртке, с дурацкой, белой хризантемой под пристальными взглядами уже открыто хихикающих коллег. Пришлось молча взять его под руку и увести. Так, мы наконец познакомились, а через семь месяцев поженились.
Его было за что любить; образован, интересный собеседник, отличное чувство юмора. Много общего во взглядах на жизнь и необыкновенная лёгкость совместного бытия, не обременённого деньгами. Мы были молоды и полны желания построить свою благополучную жизнь.
Первый совместный отпуск мы провели на рыбалке. Ночью ставили сети на озёрах, а утром краснея перед каждым покупателем я продавала пойманную рыбу на рынке. Деньги складывали под салфетку на холодильнике в крохотной съёмной комнатке в частном доме. И так две недели. Я ненавидела рыбалку! Рыбу, я ненавидела отдельно, потому что её ещё надо было чистить.
В конце восьмидесятых прилавки магазинов и так не обременённые богатством ассортимента начали пустеть. У людей на руках копились деньги, на которые нечего было купить. Предприятия ещё работали, но всё чаще людям задерживали зарплату или выдавали выпускаемой продукцией. Тонкой, осенней паутиной в воздухе повисла надвигающаяся безработица. Пытаясь решить проблему нехватки товаров, государство, ввело патенты на индивидуальную деятельность отдав людям то, с чем само справиться не имело возможности. Я уволилась с основного предприятия и начала шить. Платья. Пригодились навыки, полученные в школе на уроках труда, где девочек учили шить и готовить, а мальчишек мастерить из дерева.
Вставала я в четыре часа утра и уходила на рынок, чтобы занять место. Обычно до часа дня, всё продавала. Приходила домой, отшивала тридцать платьев, убирала квартиру, готовила ужин и ждала мужа с работы. Мы много работали, и салфетка на холодильнике уже не вмещала наши доходы. Так на мягких лапках в советскую жизнь входил капитализм с полным набором возможностей и беспощадных кризисов.
С любовью пришла удача. Всё что хотелось, получалось, нужные люди встречались, деньги зарабатывались. Свадьба в ресторане, совместно купленная кооперативная квартира, новые жигули, большая библиотека, красивая мебель и полный холодильник. Видеомагнитофон, купленный у барыг в Москве -- тогда за него можно было попасть на учёт в милицию. Видеокамера. Такие дома называют «полной чашей». Пять лет мы были счастливы полной чашей.
И вот начало девяностых. Именно девяностые открыли воронку бешенных, ничем не обеспеченных денег, пустых магазинов, инфляции, череды денежных реформ и дефолтов. Огромного масштаба экономические аферы в стране в невозможных для понимания объёмах. Дезориентированная страна превратилась в один, совершенно дикий рынок.
Опьянение «пустыми» деньгами, перешедшее в похмелье пороками, мутной пеной застилала людское сознание. В столицах убивали известных людей, генералов, партийных работников, а в регионах власть практически перешла в руки криминала. Могучая страна рассыпалась и… ещё многие десятилетия никто так и не осмелится озвучить количество погибших в той кровавой мясорубке развала Союза Советских Социалистических Республик.
Время перемен и перелома. Калейдоскоп из быстро сменяющих друг друга руководителей страны и полного экономического развала с безработицей. Невиданная доселе чечевица и детское питание в пакетах гуманитарной, американской помощи. Швырнув в народ непонятным ваучером, огромную страну под шумок растащили и приватизировали несколько человек.
Новая экономическая политика – непонятная, мутная, полная надежд на будущее, одуревшая от иллюзий возможностей. Никто не учил нас, что делать с ничем не обеспеченными деньгами и как жить в хаосе. Высшее, экономическое образование не давало понимания происходящего. Основной источник информации о капитализме и его личинах, многотомник «Капитал», написанный господином К. Марксом. активно изучаемый в советских институтах, оставался одним из самых скучных и мутных для нас. Защищённые социализмом, мы активно отлынивали от изучения предмета и не допускали мысли что однажды капитализм появится в СССР. У советских людей не было такого опыта.
Фирмы, конторы, разнообразные коммерческие сообщества – как пузыри в лужах оптимистично появлялись и лопались, не задерживаясь надолго. Не уверенные в завтрашнем дне новоявленные кооператоры-бизнесмены, просаживали деньги в сомнительных проектах и снова бросались в коммерцию. Время рынков, кидал, бандитского «крышевания» и веры в силу Кашпировского. Никто не догадывался что это только предвестие настоящей беды…
Девяностые можно ставить отдельной страницей истории Родины.
Рождаемость на нуле. Бандитизм. Многочисленные родильные дома, детские садики и школы, перестраиваются под торговлю, или просто стоят с заколоченными фанерой окнами, медленно разрушаясь. Количество самоубийств от отчаяния -- зашкаливает. Не у всех хватает мужества жить в предложенных условиях, не впадая в зависимости. Алкоголь в режиме 24\7 в каждой подворотне. Школы заполонили наркотики.
Не умея совладать с голодом, страна вышла на европейскую панель предлагая себя в пользование без ограничений, за еду. Первые ножки «буша». Открыли границы и народ двинулся в поисках средств на жизнь. Безработные полицейские, офицеры армии, учителя, инженеры, врачи, спортсмены и заводчане – в один момент превратились в «челноков», каждый по-своему применяя свои знания по всем сторонам «баррикад» в борьбе за выживание.
Всё что осталось от промышленного социализма вывезли за границу и продали за бесценок. Кто что мог. Кто-то вывозил всякую мелочь типа батареек, а кто-то металл, оборудование, заводы. Молодёжь качала мышцы в подвальных спортклубах мечтая о тёплом и сытом «крыле» криминальных авторитетов. На окнах домов появились решётки, а в квартирах модные ротвейлеры и Стаффордширские терьеры.
Я прожила то время до последней секунды и не знаю никого из той первой волны перехода в рыночную экономику, кто смог бы подняться по материальной лестнице и удержать результат. Кто-то погиб в перестрелках, кто-то от передоза и алкоголизма, оставшихся догнала онкология.
Глава 3
Что сеешь, то и колосится.
Огромная страна раскололась как Титаник и тонула в нищете, а люди перемалывались в жерновах перемен в колючую, обоюдоострую стеклянную пыль страха, безысходности и порока.
Подхваченные вихрем событий мы вместе со всей страной понеслись в неизвестный мир капитализма. Поездки за товаром в Европу, тоже переживающую не лучшие времена, быстро закончились. Польша, Румыния, Турция, цепко ухватившись за бескрайний российский рынок быстрыми темпами развивались, поднимая цены на свой товар и россияне двинулись в Китай за дешёвым ширпотребом. Челночные поездки мужа в Китай, в заколоченных на огромные гвозди вагонах в сопровождении вооружённой автоматами охраны. Одни бандиты потрошили поезда с челноками, другие охраняли.
Пять дней жизни в закрытом пространстве с пьянством и зачастую в свальном грехе, туда, потом двое суток на закупку товара и обратно. В таком же ритме пятидневных развлечений в купе до потолка, заваленных китайским ширпотребом.
Я с удивлением замечала изменения в муже. Муж уверял, что никакой алкоголизм ему не грозит, и что это только усталость от напряжённой дороги и временные трудности. А в это время он уже был болен.
После долгого лечения, я, наконец-то, забеременела. Тысяча девятьсот девяносто второй год. Сыну было четыре месяца, когда я пошла работать на рынок, сцеживая грудное молоко и оставляя младенца маме. Муж оставался дома и клялся, что это последний запой. Самый, самый последний!
Интервалы между запоями становились короче.
Иногда перерыв мог быть несколько месяцев. Потом доказывая себе, что здоров, он начинал с небольших доз элитного алкоголя и проваливался в ещё более тяжкий запой, ещё большую агрессию.
Порок может принимать разные обличья. Он невидимыми парами ртути закрадывается сначала в душу человека и, разлагая её, потом медленно уничтожит и всё вокруг, дело только времени.
Деньги, друзья, удача, которая долгое время, сопутствовала нам, всё растворилось в алкоголе. Некогда уютный и богатый по тем меркам дом, за короткий срок как в ускоренных кадрах чёрно-белого кино, ветшал и разрушался. Алкоголизм отравил дом, отношения, души. Скомкал и исковеркал восприятие реальности. В семье не пропадают поодиночке, потому что это семья.
Уверенная в себе и благородном порыве, любой ценой спасти мужа, я совершенно не понимала, что в это самое время пропадаю сама, принимая на плечи, непомерный крест. Быть вместе и в горе, и в радости не были для меня просто словами.
На зажжённый алтарь во имя спасения мужа, кроме себя я уложила и нашего ребёнка. Я не помню, как рос мой сын с трёх до двенадцати лет. Почти не помню. Нет, я следила, чтобы сын был сыт, здоров, одет. Он посещал детсад и школу. Но в преданном служении мужу, сын остался на втором, иногда третьем плане, как когда- то я для своей мамы. А виновата опять любовь.
Незадолго до смерти мужа происходили события, которые я потом назвала знаками.
Перед уходом человеку обязательно предоставляется шанс одуматься и изменить свою жизнь. Как это выглядит? Как череда случайностей!
Сначала материальная жизнь начинает утекать в виде нелепых потерь денег, роковых стечений обстоятельств, а дальше по нарастающей. Внезапное ограбление, потеря документов, проигранные суды, болезнь близких, пьяные гопники, автомобильная авария.
Если человек ничего не меняет, то это и есть свобода выбора - смерти.
Однажды я легла спать, чувствуя себя совершенно здоровой, а утром не смогла встать. Сильнейшее головокружение, невозможность самостоятельно себя обслуживать. Инвалидность. Чтобы не двинулась психика, двинулись шейные позвонки. Когда врачи признали, что ничем не могут помочь, муж предложил мне съехать к маме, и не мешать ему жить.
Только через семь месяцев я смогу самостоятельно выйти на улицу без сопровождения. Потом будут долгие семь лет восстановления.
###
Никто не способен помочь человеку, если он этого не захочет?!
Даже Бог!
Я пыталась стать выше Бога, и как репей, запутавшись в ложных убеждениях, обрекла себя быть разодранной на части, потому что сама отцепиться была не способна. Страх, изматывающая тревожность и болезненная преданность – сейчас это называют зависимые отношения. В то время как я была убеждена, что люблю.
Судьба кричала мне в лицо о неправильности происходящего, но мне пришлось прожить каждую букву жизненных истин, заплатив за ошибочное убеждение огромную цену. В итоге: два десятилетия семейной жизни, научили совершенно не бояться ада, это была моя среда обитания.
Глава 4
Другая реальность
Сын в своей комнате. Муж сидит за кухонным столом с опухшим от пьянства лицом. Перед ним неполная бутылка с водкой и стакан. Я стояла навытяжку перед ним, теребя трясущимися руками старенькое кухонное полотенце Сердце, измотанное постоянным страхом бешено колотилось, пока мне рассказывали какая я виноватая во всём тварь.
-- Сегодня ночью я зарежу сына. – без всякого перехода, вдруг произнёс муж. Голос звучал так, как если бы для него всё было решено -- Сначала отрежу ему нос, потом уши, а тебя заставлю смотреть как он будет умирать. Потом убью тебя. Медленно. Я буду снимать с тебя кожу и смотреть как ты мучаешься.
В свой адрес я часто слышала угрозы. Разные. Но сейчас, впервые, была озвучена угроза сыну. Привычное оцепенение слетело в секунду. Мощная волна энергии поднялась от ног. Я быстро прошла в спальню:
--Сынок, одевайся, выйди в подъезд и жди меня там. – строго проговорила я.
Приоткрыла входную дверь. Пока сын одевался, я тянула время продолжая разговор.
-- За что ты хочешь убить сына?
-- Потому что хочу, сдохнуть! – его голос не имел интонации. После был долгий, много раз слышанный монолог о несправедливости мира, нелюбви его отца, предательстве матери.
-- Смотри на меня! - прозвучал приказ.
Вот зря он это сказал, потому что я повиновалась. Больше по привычке, как дрессированная слониха, которая легко могла бы сломать хребет своему мучителю, но не смела, только потому что жалела его.
Я подняла глаза, реальность моргнула и неожиданно я увидела силуэт мужа опутанным нитями серой, густой паутины. Нити сплетались в сине-кровавый клубок и алчно вытягиваясь тянулись зубастыми щупальцами к моему солнечному сплетению. Щупальца извивались, чавкали, жадно глотая мои эмоции страха и отчаяния, напитывая ими отвратительную сущность, сидящую словно шлем на голове того, кто когда-то был мужем, отцом, человеком. На уже совершенно не знакомом мне лице блуждала самодовольная улыбка. Я поняла, что человека здесь давно нет.
В голове звенело, приступ панической атаки подкосил ноги, и я вцепилась в столешницу. Чтобы не потерять сознание, опустила взгляд, сосредоточившись на своём теле.
Мысленно, я, намотала на кулак эту чавкающую гадость, резко вырвала щупальца из своего тела и швырнула в нежить. Отброшенные щупальца чудовища, лишившись еды, вереща извивались, ища того, кто прервал столь вкусный пир и не найдя, злобно накинулись на своего хозяина, раздирая его на части.
Моё тело, в тонком мире пульсировало кровавым месивом. Солнечное сплетение, разодранное, вывернутое наружу, облегчённо задышало. Спина вытянулась. Я как будто очнулась от морока. Ясность сознания. Свобода и понимание. Ни жалости, ни сожаления. Человек сам выбирает свой путь и только сам может позволить приблизиться к себе подобной твари. Всё кончилось! Я достаточно повисела на кресте!
Это был последний раз, когда я видела мужа живым.
Глава 5
Детство
Я родилась в рабочей семье, на городской окраине в однокомнатной, тогда ещё новой «хрущёвки», на первом этаже. Времена политической оттепели, снижения цен, стабильности и высокой рождаемости. Отец работал на заводе. От его рук всегда приятно пахло чем-то масляно-металлическим. Я не помню его лица, но помню то, что я ребёнком чувствовала рядом с ним. Обожала, когда отец читал свои книги. Я подлезала под его руки, как будто специально сложенные так, чтобы я могла там прятаться. Это стало моим самым безопасным в мире местом.
Изобретательность на всякие шалости у нас с сестрой по пятибалльной системе, легко бы дотянули до «десяти». Что бы обуздать детские фантазии, родители приняли единственно возможный для нас метод воспитании – ремень, залог нашего благополучия, воспитанности и счастливого будущего.
В избегании наказания ремнём у меня был высший уровень!
В ход шли громкий рёв, больше похожий на заводскую сирену. Призывы к милосердию. Уверения в моей непричастности ещё до того, как мне предъявляли обвинение. Театральное заламывание рук и клятвы «что больше никогда-никогда». Этим я здорово отличалась от сестры с её упертостью. Надо отдать должное маме, проявляя колоссальное терпение и выдержку она никогда не наказывала нас зря.
Шестидесятые- время советского «бэби-бума». На лестничной площадке нашей четырёхэтажной хрущёвки четыре квартиры, в каждой есть дети, а всего нас девять детей разного возраста и это только на одном этаже. Я самая младшая, мне пять.
Однажды, в домике детского садика напротив дома, вся эта дружная компания, курила украденные у отца папиросы «Беломор». Мне сестра запретила курить, потому что маленькая, но и не отпустила, потому что я могла наябедничать матери. Что я частенько и делала, если меня с собой не брали «старшие». Потом мы долго не могли понять, как взрослые догадались, что мы там курим? Представляю дымище от «Беломора» над тем домиком! Эх, детство!
В то время, дети, даже бегая по улице, не оставались совсем без присмотра. Можно было отхватить по шее за не правильное поведение от любого взрослого. А если учитывать, что мы росли в заводском районе, где все друг друга знали, то всегда находился тот, кто мог слить нас родителям. Чужих детей не было, впрочем, как и педофилов, бомжей, тунеядцев! Может они где-то и были, но мы никогда, ничего про это не слышали.
Сделать счастливое, вольное, безопасное, советское детство, ещё интересней могла только старшая сестра! С моим мастерством шантажа и обещанием всё рассказать матери на случай, если старшие не возьмут с собой, даже отлупленная этой самой сестрой, интересными приключениями, я была обеспечена. Коммуникации и выживанию в среде, нас учила улица. Именно она давала много больше, чем «светское воспитание» в яслях, детском саду и школе, вместе взятые.
Настоящий детский мир до краёв, наполненный играми. Окутанные страшными клятвами коробочки-секреты с цветными стёклышками и фантиками, прикопанные между деревьев во дворе подружками, учили нас хранить чужие тайны и держать данное слово. Клятвы в вечной дружбе скреплённых кровью из поцарапанных запястий, для нас, детей шестидесятых, всё было по-настоящему.
Выпавший из гнезда не оперившийся птенец, случайно попавшийся нам на глаза, был обречён на всякого рода реанимационные мероприятия с кормлением дождевыми червями. Не сговариваясь, мы ранним летним утром собирались возле коробки с птенцом. С интересом наблюдали как эти самые кусочки червей шевелились в синевато-прозрачном брюшке птенца и потом горько оплакивали его кончину. Птенцы не выживают без матери, это понимание обретено опытным путём.
В нашем дворе, набиралось более сорока детей разного возраста. Пока события развивались внутри этого «коллектива», мы могли драться, спорить, давать клички, играть, делить территории между подъездами, но каждую весну и осень мы вместе со взрослыми старательно сгребали опавшую листву на субботниках.
Пока во дворе был мир, нас, мелких, дразнили, отвешивали подзатыльники и «саечки», удирали от нас, но никогда не давали в обиду другим.
Иногда случались баталии и дома. Не знаю почему сёстры и братья дерутся. Мы с сестрой дрались только по одной причине; мама и отец, всегда были на работе. Соответственно сестра, как старшая, утром, получала задания по дому. В наши обязанности входило убраться, сходить в магазин, накормить себя и всё за собой убрать, иногда начистить картошки, при чём сестре почти девять лет, она уже ходит в школу, а мне почти шесть.
Как только за родителями закрывалась дверь, все поручения перекладывались на меня, а сестра уносилась гулять, предварительно закрыв меня дома. Забегавшись, как нормальный ребёнок, она забывала о времени, и мать возвращалась с работы, как всегда, для неё неожиданно. Конечно же я ябедничала! Мама наказывала сестру, как старшую, потом сестра, колотила меня, и неизменно в углу мы оказывались вдвоём!
Глава 6
Детство кончилось
В одночасье этот счастливый мир померк… По углам нашего дома, тяжёлой паутиной повисла тревога и недосказанность. Застывающие в воздухе слова обид и претензий, как ледяные иглы целили прямо в детское сердце. Тревожное молчание родителей. Ложась спать, я смотрела в угол над кроватью, стараясь всем известным мне детским волшебством, разогнать этот холод.
Потом разбилось большое зеркало. Никто не знал, что это сделала я. Нечаянно. Большое зеркало разлетелось на тысячи, маленьких зеркал, которые продолжали отражать в себе лица мамы, папы, уродуя и искажая их.
- В доме будет покойник- выдохнула мама- плохая примета… Ещё всё хорошо. Последний мой год в подготовительной группе детского сада и предвкушение нового статуса первоклашки. Пахнущие пылью, жаркие июньские дни. Мама, делает дома ремонт, отец, как прежде уходит утром на работу, но зеркало уже разбилось…
Солнце встаёт каждое утро. Мы так привыкаем к этому и не представляем, что может быть по-другому. Оно тёплое. Оно вечное. Оно всегда есть и никуда деться не может! Всю мою маленькую жизнь было солнце и были мама и папа, и это как дышать! Родители, для ребёнка, как солнце, навсегда!
Лето кончилось.
Месяц назад мне исполнилось семь, а в этот солнечный день октября я узнала, что отец умер. Солнце взошло, а отца уже не было. Я не знаю, любила ли я его? Было странно. И безразлично. Я ещё не знала, что такое-умер. Взрослые гладили по голове, совали конфеты и отворачиваясь называли сироткой. Странные взрослые…
Солнце тонуло в опавших, ярко жёлтых листьях, согревая этот готовящийся к зимнему сну мир. Утро, одиннадцатого октября с запахом прихваченной ночными заморозками полыни.Если попеременно закрывать, то левый, то правый глаз -- солнце, сквозь узор из почти голых веток деревьев на фоне синего осеннего неба прыгает с ветки на ветку, как живое.
Я иду в школу.
Очень хочется размахивать портфелем, как на красивых картинках в букваре, но нельзя, потому что там чернильница со смешным названием, непроливайка. Но не смотря на название, чернила проливаются. Это последний год, когда в первом классе использовали перьевые ручки и чернила. За что так мучали детей?! Писать перьевыми ручками было безумно не удобно. Они скрипели, царапали тетрадь и брызгали чернилами. Шариковые ручки уже существовали, так же, как и дурацкое мнение, что перьевая ручка учит чистописанию. Ничему она не учит, проверено!
Старенький портфельчик, его нам кто-то отдал, но мне это не важно. В свой первый класс, в школу на окраине города, я шла одна, из чужой квартиры, куда меня привезла мама ещё летом.
Три месяца назад, в конце июня, к подъезду моего дома подъехала большая, грузовая машина. Взрослые суетились, переговаривались приглушёнными голосами. Какие-то дяди стали выносить из нашей квартиры вещи на которые указывала мама. Соседи высыпали на улицу и выстроились вдоль тротуара ведущего от подъезда к большой машине. Как на похоронах.
Я путалась под ногами у взрослых прижав к груди старого, рыжего, набитого опилками игрушечного лисёнка и мало чего понимала. Меня захлёстывало то обилие внимания, свалившегося на меня вдруг. Я вышагивала между ровного строя соседей, как по красной дорожке к огромной машине и все эти люди смотрели на меня, как никогда до этого.
Внутри машины сидел улыбающийся дядька. Он подхватил меня, и я взлетела высоко, прям в кабину с огромным рулём и всякими приборами и стрелочками. В машине пахло горячим машинным маслом и табаком. Дядька посадил меня на колени и разрешил покрутить руль. Я замерла, боясь спугнуть этот волшебный миг и даже нажала на кнопку посреди руля. Машина, просигналила и это было счастье!
Наконец вышла мама и села в кабину рядом со мной. Двор нашего дома, утопающий в яркой зелени аккуратно подстриженных кустов диких яблонь, качнулся в лобовом стекле машины и поплыл. Машина фыркала и наконец натужно рыкнув сдала назад. Водитель, быстро вращая колесом руля вывел машину на дорогу, и мы поехали. Я впервые в такой огромной машине и не спускала глаз с водителя, того, как он крутил руль, переключал передачи при помощи огромного рычага посередине кабины.
В моём детском воображении руль, это уже огромный штурвал, а машина корабль. Мне разрешили встать, и придерживаемая мамой я смотрела в переднее стекло и передо мной уже разливалось море, в котором я плыла навстречу приключениям.
Я не могла представить, что мы сейчас уезжаем из моего счастливого детства, от моего папы, навсегда. Я просто хотела прокатиться на большой машине и пройти по дорожке. И чтобы на меня, на моего рыжего лисёнка все смотрели.
О том что навсегда, я узнала, когда вещи из машины выгрузили в незнакомой мне квартире, а мама почему-то нервничала. Я сидела на своей кроватке у входной двери и плакала, не понимая почему я не могу вернуться к папе. Приключение закончилось, и я хочу домой.
Мама влюбилась и теперь у неё новый муж, а мою кроватку поставили у входной двери в чужой квартире. И мне надо жить дальше. Дети не умеют долго плакать, и не умея ничего изменить, начинают искать игру.
Вихрь новизны захватил меня. Полная свобода, новые друзья, щенки в сарае, походы на кладбище, казаки-разбойники и набеги на дачные посёлки. Но мне только шесть лет и мне очень хочется снова оказаться под рукой отца и что бы он читал книгу, а я могла бы спрятаться там и снова чувствовать его защиту. Это для меня важно!
###
А сейчас я иду в школу. Взрослые сказали, что папа умер и меня отпустят с уроков на похороны. Папе сделали операцию аппендицита, но у него почему-то разошлись послеоперационные швы, и он умер. После того как мама увезла меня, я его так и не увидела. Говорят, он очень любил нас, свою семью.
Любовь стала причиной смерти отца. Так бывает… В двери моей детской безмятежности, вломилась беда и поселилась там надолго. Так я встретила своё семилетие.
Глава 7
Про любовь
Отчим родом из Запорожья, что на берегу Днепра. Его семья пережила немецкую оккупацию. Бомбёжки, голод, фашисты на постое в хате и трупы односельчан на виселицах. Первый раз отчим украл у немцев новогодние подарки. Ему было восемь лет. Мать отходила его за это отцовским ремнём. После освобождения от фашистов, всех переживших оккупацию ждала дорога в Сибирь. Бежали от голода. Просто бежали. По дороге нелепо погибает его отец.
