Kitabı oxu: «Вне кадра»

Глава первая. Она боялась морщин

Я боялась старости.

Не смерти, заметьте. Со смертью у меня пока не было личных отношений, и я предпочитала их не заводить. А вот старость уже довольно давно проявляла совершенно нездоровую инициативу.

Особенно по утрам.

Иногда мне казалось, что производители фронтальных камер заключили тайное соглашение с пластическими хирургами. Невозможно случайно открыть телефон, увидеть собственное лицо под определённым углом и не задуматься о хирургическом вмешательстве.

Хотя бы в деятельность производителя.

Сегодня утром я обнаружила новую морщину.

Она располагалась возле рта и выглядела так, словно появилась здесь задолго до меня, просто раньше мы не были знакомы.

Я наклонила голову вправо. Морщина осталась.

Влево. Тоже.

Растянула кожу пальцами и убедилась, что проблему в принципе можно решить. Правда, для этого пришлось бы до конца жизни ходить с двумя пальцами возле рта.

Не самый удобный способ общения с клиентами.

Я отпустила кожу.

Морщина немедленно вернулась на своё место.

Уверенная в себе женщина.

Я подошла к ноутбуку и включила камеру. На экране появилась вполне приличная дама лет пятидесяти с небольшим. Ухоженная, с хорошей причёской, в кремовой блузке. Если не приближать изображение, даже симпатичная.

Приближать я не собиралась.

За последние годы работа онлайн существенно изменила моё представление о собственной внешности. Раньше я любила платья, красивые юбки, туфли на каблуках. Могла долго выбирать украшения, примерять серьги, менять сумочки.

Теперь клиенты видели исключительно верхнюю половину моего тела.

Нижняя довольно быстро воспользовалась предоставленной свободой.

Мой профессиональный гардероб заканчивался приблизительно на уровне груди. Дальше начиналась территория мягкого трикотажа, не подлежащая международному наблюдению.

Брюки на резинке победили цивилизацию.

Иногда я открывала шкаф и смотрела на свои платья с чувством лёгкой вины. Они висели там нарядные, красивые, совершенно невостребованные. Как выпускницы института благородных девиц, которых никто не пригласил на бал.

Я обещала им, что всё ещё впереди.

Платья молчали.

Вообще, в последнее время я довольно часто давала обещания, выполнять которые не торопилась.

До консультации оставалось одиннадцать минут.

Я поправила волосы, подлила кофе, проверила, чтобы на заднем плане не оказалось ничего лишнего. За моей спиной стоял книжный шкаф. Книги были настоящие, что я считала некоторым преимуществом перед коллегами, предпочитавшими виртуальные интерьеры.

Я посмотрела на часы.

Десять пятьдесят семь.

Новый клиент должен был подключиться в одиннадцать.

В короткой анкете, которую он заполнил при записи, было всего несколько строк.

Пятьдесят два года. В графе семейного положения значилось «женат». Собственный бизнес.

В графе «Причина обращения» стояло:

Умерла жена. Не понимаю, как жить дальше.

Я перечитала эту фразу ещё раз, хотя уже знала её наизусть.

Затем отодвинула кофе.

В одиннадцать ровно на экране появилось его лицо.

* * *

Он сидел слишком близко к камере.

Так часто делают люди, не привыкшие к видеосвязи: они придвигаются к экрану, словно собеседник находится где-то внутри ноутбука и нужно помочь ему расслышать.

Я видела лоб, глаза, часть носа и край тёмной футболки.

За его спиной была стена. Обычная светлая стена без картин, полок и фотографий.

Он поздоровался и сразу спросил, хорошо ли его слышно.

Я ответила, что хорошо.

Он немного отодвинулся.

Теперь он поместился в кадре почти целиком.

Крупный мужчина. Коротко стриженные волосы. Лицо, которое, вероятно, ещё недавно выглядело значительно моложе.

Этот мужчина не улыбался.

«Я похоронил жену», — сказал он.

«Когда были похороны?»

«Позавчера».

Он посмотрел куда-то в сторону.

«Я сам не понимаю, зачем записался. Мне знакомая сказала, что надо с кем-нибудь поговорить. А с кем тут говорить?»

Я не стала убеждать его в пользе психологической помощи. Он только что похоронил жену; советы о том, как правильно горевать, ему уже наверняка давали.

«Можем пока просто поговорить о том, что с Вами происходит», — сказала я.

«Ничего со мной не происходит».

Он потёр лицо ладонями.

«Вот именно. Ничего. Я утром встал. Позавтракать не смог. Потом кто-то позвонил по работе. Я ответил. Потом ещё раз позвонили. А я сидел и думал, зачем они все мне звонят».

Он замолчал.

«Мы вместе работали».

Я кивнула.

«У нас было общее дело. Она занималась одной частью, я другой. Мы почти всегда были рядом. Дома, на работе, в поездках. Все говорили, что так жить нельзя, что люди должны отдыхать друг от друга».

Он впервые посмотрел прямо в камеру.

«А мы не хотели».

Я спросила, как звали жену.

Он произнёс её имя.

Очень тихо.

И повторил уже увереннее, словно хотел, чтобы я правильно его запомнила.

Потом рассказал, что они прожили вместе много лет. Не просто жили в одном доме, а фактически существовали в общем пространстве, где решения, дела и планы редко принадлежали только одному из них.

«Она знала про меня всё», — сказал он.

«Что именно?»

«Да вообще всё. Что я люблю, чего не люблю, когда у меня настроение плохое. Когда я вру, что всё нормально. Я мог с ней ничего не объяснять».

Он задумался.

«Иногда она меня бесила, конечно».

Я ничего не сказала.

«Извините».

«За что?»

«Ну... Я же про неё так говорю».

«Вы можете рассказывать о ней по-разному».

Он посмотрел на меня настороженно.

«Я её любил. Очень».

«Я Вас слышу».

«Просто она была сложная».

«Расскажите».

Он чуть заметно усмехнулся.

«Это надолго».

«У нас есть время».

Он опустил голову.

И вдруг заплакал.

Без звука, почти неподвижно. Слёзы просто текли по лицу. Он не пытался отвернуться, но выглядел человеком, который совершенно не ожидал от себя подобного поведения.

Я подождала.

На столе возле него лежал телефон. Экран несколько раз загорался. Мужчина не смотрел на него.

«Я на похоронах не плакал, — сказал он наконец. — Вообще. Все плакали. А я нет. Мне даже стыдно было. Думал, что со мной что-то не так».

«А сейчас?»

«Сейчас, по-моему, наоборот. Остановиться не могу».

Он вытер лицо рукавом футболки.

«Как идиот».

Мне захотелось сказать, что он совсем не похож на идиота.

Но я удержалась.

Человек, только что потерявший жену, вряд ли нуждался в срочной оценке своих интеллектуальных способностей.

Я спросила, кто сейчас рядом с ним.

Он назвал нескольких человек. Родственники, знакомые, сотрудники. Кто-то звонил, кто-то приезжал, предлагал помощь.

«Все хорошие, — сказал он. — Я понимаю, что они стараются. Только мне от них ничего не надо».

«А что было бы нужно?»

Он посмотрел на меня с таким удивлением, словно я задала чрезвычайно глупый вопрос.

«Чтобы она вернулась».

И замолчал.

Я тоже.

* * *

Через некоторое время он спросил, можно ли открыть окно.

Я ответила, что, конечно, можно.

Он поднялся, вышел из кадра. Я услышала негромкий стук оконной ручки, шум улицы. Потом мужчина вернулся и сел чуть дальше от ноутбука.

Теперь в кадре появилась часть комнаты.

Небольшой стол, кресло, край шкафа. Ничего особенного.

Обычная жизнь.

Мне часто приходилось видеть человеческие дома через камеры ноутбуков. Иногда за клиентами проходили дети, вбегали собаки, появлялись супруги с вопросом, где лежат ключи. Однажды кошка целых двадцать минут сидела на клавиатуре женщины, которая рассказывала о нарушении личных границ.

Я тогда подумала, что иногда жизнь предоставляет иллюстрации значительно выразительнее любого психологического пособия.

Но в этом доме никто не проходил.

Мужчина сидел один.

«Она всегда говорила, что не хочет стареть», — произнёс он неожиданно.

Я чуть подалась вперёд.

«Ваша жена?»

«Да. Она вообще очень следила за собой. Красилась даже когда никуда не собиралась. Могла полчаса выбирать, в чём выйти в магазин».

Он улыбнулся.

Настоящей, живой улыбкой, которая на секунду совершенно изменила его лицо.

«Я говорил: ну кто тебя там увидит? Она отвечала: я сама себя увижу».

Он немного помолчал.

«Красивой была. Очень».

Я смотрела на него.

«А стареть боялась страшно. Всё время говорила, что не хочет превращаться в старуху. Ей казалось, что после пятидесяти жизнь уже совсем другая».

«Сколько ей было?»

«Сорок восемь».

Он произнёс это спокойно.

А потом вдруг посмотрел на свои руки.

«Сорок восемь, — повторил он и посмотрел прямо в камеру. — Вы представляете?»

Я представляла.

Ещё одиннадцать минут назад я стояла перед зеркалом и пыталась растянуть пальцами морщину возле рта.

Не самая важная проблема человечества, согласна.

Но моя.

И я не собиралась стыдиться того, что она меня беспокоит, только потому, что у других людей происходят трагедии.

И всё же сейчас собственная утренняя борьба с возрастом показалась мне странно далёкой.

Мужчина провёл рукой по волосам.

«Я бы всё отдал, чтобы она состарилась».

Он сказал это без особенного выражения.

Не как фразу, которую собирался произнести.

Скорее как очевидную вещь, совершенно не требующую доказательств.

«Пусть морщины. Пусть седая. Пусть жаловалась бы на суставы и погоду. Пусть бы ворчала на меня. Хоть каждый день».

Он замолчал.

«Она так боялась старости. А я теперь думаю, какое же это было бы счастье».

Я почувствовала, как сжалось горло, и потянулась к стакану с водой.

Он продолжал смотреть в сторону окна.

«Я мало ей говорил, что люблю», — сказал он.

«Что заставляет Вас сейчас об этом думать?»

«Ну как... Если бы знал, что столько времени осталось, говорил бы каждый день».

Он вдруг раздражённо выдохнул.

«Хотя это неправда. Я и так знал, что жизнь не вечная. Все знают. Только ведут себя так, будто впереди лет двести».

Он внимательно посмотрел на экран.

«Вы, наверное, сейчас скажете, что я не виноват».

Я покачала головой.

«Я пока не знаю достаточно о Вашей совместной жизни, чтобы делать такие выводы».

Ему, кажется, понравился этот ответ.

«Вот и я не знаю».

Он снова опустил глаза.

«То мне кажется, что я слишком много от неё требовал. То думаю, что надо было требовать больше. То, что надо было беречь. То, что надо было заставлять...»

Он оборвал себя.

«Я даже понять не могу, на что именно злюсь».

«А Вы злитесь?»

«Да».

Он произнёс это почти сердито.

«На неё. На себя. На всех. А потом сразу становится стыдно. Как можно злиться на человека, которого больше нет?»

Он сжал ладони.

«Вы только не подумайте, что у нас было плохо».

«Я так не думаю».

«У нас было хорошо. Очень. Просто...»

Он долго искал слово.

«Жизнь была».

* * *

Он рассказал ещё несколько историй.

Одну смешную, про их совместную поездку, когда они страшно поссорились из-за дороги и в итоге оказались совсем не там, куда собирались.

Другую про работу.

Третью начал, но оборвал на середине.

«Не могу».

«Хорошо».

«Я раньше всем про неё рассказывал. Она говорила, что я её рекламирую».

Он попытался улыбнуться.

«А теперь даже не знаю, с кем говорить».

Телефон на столе снова загорелся.

Он перевернул его экраном вниз.

Я спросила, как он спит.

«Много. Иногда часов по пятнадцать. Только толку никакого. Встаю ещё более уставший».

«А едите?»

«Когда вспомню. Обычно вечером что-нибудь заказываю».

«Есть кто-то, кто может сейчас помочь Вам с обычными делами?»

Он пожал плечами.

«Есть. Только я не люблю просить».

Я заметила, что он говорит об этом почти с тем же выражением лица, с каким рассказывал о работе. Деловой человек, привыкший решать вопросы. Чужая помощь явно не входила в перечень его привычных способов существования.

«Мы с ней всё сами», — сказал он.

Потом поправился:

«Делали».

Он замолчал и закрыл глаза.

Ему сейчас было достаточно собственных слов.

«Иногда думаю, что не проснусь», — сказал он.

Я уточнила, имеет ли он в виду мысли о собственной смерти или желание не просыпаться.

«Нет, нет, — быстро ответил он. — Я не собираюсь ничего с собой делать. Просто всё как во сне. Просыпаюсь и первую секунду ещё не помню. А потом вспоминаю».

Он провёл пальцами по столу.

«Самое страшное, наверное, вот это. Каждое утро узнавать заново».

В комнате стало тихо.

Где-то за его окном проехала машина.

«Я вчера чуть не отправил ей сообщение», — вдруг сказал он.

«О чём?»

«По работе. Мне прислали документы, и я уже открыл наш чат. Хотел написать, чтобы она посмотрела».

Он тяжело вздохнул.

«Представляете? Я же сам её похоронил. А документы проверить всё равно ей собирался отправить».

«Вы очень долго привыкали решать всё вместе».

Он кивнул.

«Очень».

Мы поговорили о ближайших днях.

Не о будущем, потому что сейчас оно представлялось ему совершенно чужой территорией. О том, что можно сделать сегодня. Кто сможет побыть рядом, как наладить хотя бы минимальное питание, к кому обратиться, если состояние резко ухудшится.

Он рассказал, что уже получает медицинскую помощь и принимает назначенные препараты.

Я спросила, когда у него следующая встреча с врачом.

Он ответил.

Потом посмотрел на часы.

Мы разговаривали уже больше часа.

«Вы знаете», — сказал он, — «мне не стало легче».

«Я понимаю».

«Просто обычно люди пытаются меня успокоить».

«А Вам хочется, чтобы Вас успокаивали?»

Он подумал.

«Нет».

И впервые за встречу посмотрел на меня без напряжения.

«Наверное, нет. Мне хочется, чтобы меня кто-нибудь выслушал. Чтобы я мог про неё говорить. И не думать, что надо уже заканчивать».

«Вы можете говорить о ней здесь».

Он кивнул.

Мы договорились о следующей встрече.

Перед тем как отключиться, он вдруг спросил:

«А Вы давно работаете психологом?»

Я ответила.

«Тяжёлая работа».

«По-разному бывает».

«Я бы не смог».

Он немного помолчал.

«Хотя я теперь вообще не знаю, что смогу».

Я хотела что-то сказать, но он уже поднял руку в знак прощания.

Экран погас.

* * *

После консультаций я обычно записывала несколько важных наблюдений.

Не всё подряд. Не стенограмму чужой жизни. Только то, к чему необходимо вернуться, что важно уточнить, какие вопросы пока остаются открытыми.

Сегодня я долго смотрела на пустую страницу.

В конце концов записала про сон, питание, медицинское сопровождение, близких, которые могут помочь, и необходимость внимательнее возвращаться к теме вины.

Потом закрыла файл.

За окном шёл дождь.

Апрельский дождь не вызывал у меня особенной нежности. Я считала, что весна уже достаточно взрослая, чтобы научиться вести себя прилично, и могла бы наконец определиться с погодой.

На кухне что-то звякнуло.

Я посмотрела на часы.

Без четверти час.

Следующая консультация была только в три.

Можно было поесть, выпить кофе и даже немного пожить собственной жизнью.

Последний пункт обычно осуществлялся хуже остальных.

Я вышла из кабинета.

Муж стоял у плиты.

«Будешь суп?» — спросил он.

Я кивнула.

«Только немного».

Он достал тарелку.

Мы прожили вместе столько лет, что давно перестали обсуждать большинство повседневных вещей.

Он знал, какую тарелку я люблю. Я знала, что он никогда не закрывает до конца ящик со столовыми приборами. Он помнил, что я не люблю слишком горячий чай. Я давно перестала просить его не оставлять нож в раковине.

Со стороны всё это вполне могло выглядеть как крепкий брак.

Особенно если смотреть недолго.

«Тяжёлая консультация?» — спросил он.

«Да».

«Что-то случилось?»

«У клиента умерла жена».

Муж перестал мешать суп.

«Молодая?»

«Сорок восемь».

Он покачал головой.

«Рано».

И снова занялся кастрюлей.

Я села за стол.

Я посмотрела на мужа.

Он немного сутулился. Волосы заметно поседели. На лице появились морщины, которых я, кажется, прежде не замечала.

Когда мы познакомились, он был совсем другим.

Впрочем, я тоже.

У него тогда были тёмные волосы, уверенная походка и совершенно невыносимая привычка всё делать по-своему. Мне это даже нравилось. Казалось признаком самостоятельного мужчины.

В двадцать с небольшим я вообще многие вещи воспринимала значительно оптимистичнее.

Особенно замужество.

Тогда мне казалось, что всё складывается правильно. Хороший мужчина. Серьёзные отношения. Можно строить семью.

Я любила его.

Во всяком случае, много лет была уверена, что любила.

Иногда мне хотелось вернуться в то время и спросить у себя молодой, что именно я чувствовала.

Но, боюсь, молодая я не стала бы разговаривать со мной нынешней.

Во-первых, сочла бы меня занудой.

Во-вторых, вряд ли поверила бы, что когда-нибудь добровольно перестанет носить каблуки.

Муж поставил передо мной тарелку.

«Хлеб будешь?»

«Нет, спасибо».

Он сел напротив.

Некоторое время мы ели молча.

Когда-то мне нравилось, что рядом с ним не обязательно всё время разговаривать.

Теперь я иногда думала, что мы слишком хорошо освоили это умение.

«Ты сегодня до скольких работаешь?» — спросил он.

«Часов до семи. Может, позже».

«Понятно».

Он больше ничего не спросил.

Я доела суп.

«Спасибо. Вкусно».

«На здоровье».

Он улыбнулся.

Немного устало, но совершенно искренне.

И я вдруг подумала, что мне было бы гораздо проще, если бы он оказался плохим человеком.

Ну хотя бы иногда.

Не обязательно совсем уж ужасным. Достаточно было бы пары убедительных недостатков, пригодных для предъявления общественности.

Но жизнь, как назло, редко предоставляет человеку аккуратно составленное обоснование для сложного решения.

Муж забрал мою тарелку и поставил в раковину.

Я заметила нож, лежавший на самом дне.

Снова.

Некоторые вещи в мире оставались неизменными.

* * *

Вернувшись в кабинет, я первым делом открыла расписание.

До следующей консультации оставалось почти два часа.

Я могла бы почитать, прогуляться, позвонить подруге. Можно было наконец разобрать шкаф, в котором давно скопились вещи, предназначенные для той версии меня, которая ходит на выставки, ужины, свидания и в театр.

Судя по состоянию шкафа, эта женщина обладала чрезвычайно насыщенной жизнью.

К сожалению, она почти никогда не выходила из дома.

Я открыла дверцу.

Первым попалось тёмно-синее платье.

Очень красивое.

Когда-то я купила его, собираясь на концерт. Оно прекрасно сидело, подчёркивало талию и требовало обуви, которую давно пора было достать из коробки.

Я приложила платье к себе.

Посмотрела в зеркало.

В таком виде можно было бы куда-нибудь пойти вечером.

Например, потанцевать.

Я вдруг вспомнила, что уже несколько месяцев собираюсь записаться на занятия.

Сначала не было времени.

Потом подходящей группы.

Потом я решила, что надо немного похудеть.

Последний аргумент был особенно удобен, потому что похудеть я собиралась приблизительно столько же, сколько занималась психологией.

Я повесила платье обратно.

Телефон завибрировал.

На экране появилось сообщение.

«Нашёл кое-что для тебя. Только не смотри при клиентах. Будешь ржать».

Следом пришло видео.

Я надела наушники.

Какой-то комик рассказывал о семейной жизни. О том, как люди сначала обещают друг другу вечную любовь, а через десять лет ссорятся из-за того, кто должен покупать туалетную бумагу.

Я рассмеялась.

Потом ещё раз.

Шутка была довольно грубой, совершенно непедагогичной и очень смешной.

Именно такие мы оба любили.

Я написала:

«Господи, какой идиот. Обожаю».

Ответ пришёл почти сразу.

«Знал, что тебе понравится».

Я улыбнулась.

Потом увидела ещё одно сообщение.

«Скучаю».

Всего одно слово.

Ничего особенного.

Но я почувствовала, как у меня меняется настроение.

За окном продолжался день, а я улыбалась двум словам в телефоне.

Человеческая психика умудрялась одновременно вместить чужое горе, собственную тревогу из-за морщин, раздражение по поводу ножа в раковине и совершенно подростковую радость от сообщения мужчины.

Очень многозадачный орган.

Я набрала:

«Я тоже».

Потом добавила сердечко.

Посмотрела на экран.

И ещё одно.

В конце концов решила остановиться, пока переписка не превратилась в отдел праздничной полиграфии.

Из кухни донёсся голос мужа:

«Ты чего смеёшься?»

Я вздрогнула.

«Да так. Видео прислали».

«Смешное?»

«Очень».

«Понятно».

Он не спросил, кто прислал.

Я подождала несколько секунд, сама не понимая зачем.

Больше вопросов не последовало.

Телефон лежал у меня в руке. На экране светились два красных сердечка.

Мне вдруг захотелось выйти на кухню и рассказать мужу что-нибудь совершенно обычное.

Например, о погоде.

Или о том, что по вечерам я всё чаще открываю фотографии Сочи: мокрые камни, пустые утренние кафе, полоска воды между домами.

Я даже набрала воздух, чтобы позвать его. На кухне зашумела вода, и момент прошёл.

Я положила телефон экраном вниз.

Потом достала из шкафа синее платье.

На этот раз не приложила к себе, а аккуратно повесила на дверцу.

До следующего клиента оставалось сорок минут.

Я включила ноутбук, проверила звук, поправила волосы и снова посмотрела на своё лицо в маленьком окошке камеры.

Морщина возле рта никуда не делась.

Я уже собиралась потянуться к ней пальцами, но почему-то передумала.

За окном всё так же шёл дождь.

На кухне муж убирал посуду.

В телефоне меня ждал мужчина, по которому я скучала.

А на дверце шкафа висело платье, в котором я всё никак не могла собраться выйти из дома.

Я нажала кнопку подключения к следующей консультации.

И улыбнулась.

Глава вторая. После работы

В семь сорок вечера я официально перестала быть психологом.

Во всяком случае, закрыла ноутбук.

Остальное давалось значительно труднее.

За день я успела побывать рядом с человеком, потерявшим жену, женщиной, которая никак не могла простить мать, и мужчиной, убеждённым, что начальник считает его идиотом. Начальник, судя по всему, и правда был человеком неприятным, но клиент упорно отказывался допустить, что чужое хамство ещё не доказывает его собственной профессиональной непригодности.

Теперь мне предстояло вернуться к своей жизни.

Эта часть дня получалась хуже остальных.

Я сняла наушники, помассировала шею и потянулась.

За годы онлайн-практики моё тело постепенно приняло форму человека, которого изготовили специально для сидения перед монитором. Иногда мне казалось, что если поставить меня посреди комнаты, я всё равно буду сидеть.

Врачи рекомендовали движение.

Фитнес-тренеры рекомендовали движение.

Мой организм рекомендовал немедленно лечь.

Последнее мнение пока побеждало большинством голосов.

В телефоне обнаружилось одиннадцать сообщений.

Три рабочих, два рекламных, одно от подруги, которая прислала фотографию торта с подписью «Я опять на диете», и несколько из семейного чата, существование которого я считала одной из наиболее сомнительных побед технического прогресса.

Последнее сообщение было от дочери.

«Мам, я заеду сегодня, заберу папку. Вы дома?»

Я ответила, что дома.

Потом написала:

«Ты ела?»

Стерла.

Дочери было двадцать восемь лет. Она жила отдельно, самостоятельно принимала решения, распоряжалась собственными деньгами и вполне успешно пережила тот период, когда я была убеждена, что без моего контроля ребёнок погибнет от голода, холода или недостаточного количества витаминов.

Тем не менее вопрос о еде продолжал возникать в моём телефоне практически самостоятельно.

Я снова набрала:

«Ты ела?»

И отправила.

С возрастом материнские инстинкты не исчезают. Они просто осваивают новые технологии.

* * *

Из кухни пахло жареной картошкой.

Муж стоял возле плиты в старой футболке, которую я несколько раз пыталась незаметно отправить в категорию домашнего текстиля.

Он каждый раз возвращал её в гардероб.

У нас вообще сохранилось немало традиций.

«Как день?» — спросил он, не оборачиваясь.

«Нормально».

Я прислонилась к дверному косяку.

Он помешал картошку.

«Устала?»

«Немного».

«Садись. Сейчас поедим».

Когда-то я считала, что настоящий семейный уют выглядит примерно так: мужчина готовит ужин, женщина возвращается с работы, на кухне пахнет едой.

В последние годы эта картина вполне могла бы украсить рекламу счастливого брака.

Если бы рекламодатели не интересовались подробностями.

Муж не работал шестой год.

Сначала казалось, что это временно. Он отдохнёт, осмотрится, найдёт что-нибудь подходящее. Потом выяснилось, что подходящих предложений в мире значительно меньше, чем хотелось бы.

Я предлагала варианты.

Он объяснял, почему они не подходят.

Я находила другие.

Он говорил, что не собирается устраиваться куда попало.

Постепенно наши разговоры о работе превратились в отдельную разновидность семейного досуга, после которой оба чувствовали себя значительно хуже, чем до начала.

В какой-то момент мы просто перестали их вести.

Деньги зарабатывала я.

Домашними делами в значительной степени занимался он.

Так возникло устройство жизни, которое ни один из нас специально не выбирал, но оба научились поддерживать.

И временами меня всё устраивало.

Особенно когда я после восьми часов консультаций приходила на кухню, где уже был готов ужин.

Но иногда достаточно было увидеть, как муж среди рабочего дня спокойно смотрит телевизор, чтобы во мне просыпалось желание немедленно отправить его на строительство Байкало-Амурской магистрали.

Причём без предварительного обучения.

«Картошку будешь с огурцами?» — спросил он.

«Буду».

«Солёными или свежими?»

«Свежими».

Он поставил передо мной тарелку.

«Осторожно, горячее».

Я села.

Картошка оказалась очень вкусной.

Муж вообще хорошо готовил.

И это обстоятельство временами мешало мне сохранять устойчивое раздражение по поводу его безработицы.

Человек не приносил домой деньги, но приносил к столу вполне приличный ужин.

«Дочь сегодня приедет», — сказала я.

«Знаю. Она мне звонила».

«Папку забрать».

«Я нашёл».

Конечно, нашёл.

В нашем доме муж знал местонахождение практически любой вещи.

Кроме собственной трудовой книжки, которая, как я иногда подозревала, решила скрыться от него из чувства самосохранения.

* * *

Дочь приехала около девяти.

Вошла со своим ключом, крикнула из коридора «Привет!» и сразу направилась на кухню.

Я вышла навстречу.

«Ты ела?»

Она остановилась.

«Мам».

«Что?»

«Я тебе написала».

«Я не видела».

«Что ела».

«А что?»

Она посмотрела на меня с выражением человека, которому предстояло объяснять очевидное исключительно из уважения к старшим.

«Еду, мама».

Я засмеялась.

Она тоже.

Потом обняла меня.

С детьми происходит удивительная вещь. Когда они маленькие, ты постоянно мечтаешь хотя бы полчаса, чтобы тебя никто не трогал. А потом они вырастают, живут отдельно, и ты начинаешь радоваться, если тебя обняли при встрече.

Впрочем, у моей дочери с объятиями всё было в порядке.

По крайней мере, со мной.

Она выглядела уставшей, но вполне довольной собой. На ней были джинсы, короткая куртка и кроссовки, которые я однажды назвала слишком дорогими, после чего получила подробную лекцию о том, что стоимость обуви не является основанием для материнского вмешательства.

Я тогда не стала спорить.

Во-первых, она была права.

Во-вторых, кроссовки уже были куплены.

Дочь поцеловала отца.

«Привет, пап».

«Картошку будешь?»

«Буду».

Я посмотрела на неё.

«Ты же ела».

«Мам, это картошка».

Аргумент был исчерпывающим.

Она села за стол.

Муж достал чистую тарелку.

Я наблюдала за ними и вдруг почувствовала то странное удовольствие, которое иногда возникало, когда мы собирались втроём.

В такие минуты легко было представить, что ничего особенно сложного в нашей семье никогда не происходило.

Обычная квартира. Обычный вечер. Родители, взрослая дочь, жареная картошка.

Семья как семья.

«Как работа?» — спросил муж.

Дочь начала рассказывать о каком-то проекте. Я слушала, вставляла вопросы, иногда шутила. Муж тоже интересовался.

Мы разговаривали легко.

Когда речь шла о делах дочери, нам обоим было что сказать.

После ужина дочь попросила показать папку.

Муж ушёл за ней в комнату.

Мы остались вдвоём.

«Ты какая-то уставшая», — сказала я.

«Нормально».

«Много работы?»

«Достаточно».

Она сделала глоток чая.

Я помолчала.

«А как у тебя с психологом?»

Дочь посмотрела на меня поверх чашки.

«Хорошо».

«Помогает?»

«Да».

«Я рада».

И совершенно не собиралась спрашивать ничего больше.

Правда.

У меня даже имелся соответствующий диплом, подтверждающий способность уважать чужие границы.

«Вы сейчас над чем работаете?» — спросила я.

Она поставила чашку.

«Мам».

Всего одно слово.

Но произнесено было с таким выражением, что я немедленно вспомнила все основные принципы психологической этики.

«Всё, молчу».

«Я же расскажу, если захочу».

«Конечно».

Она посмотрела на меня внимательнее.

«Ты обиделась?»

«Нет».

«Точно?»

«Абсолютно».

Она улыбнулась.

«Ты сейчас говоришь как психолог».

«А как должна говорить мать?»

«Мать обычно говорит: я просто спросила».

Я рассмеялась.

«Ну, вообще-то я просто спросила».

«Вот видишь».

Мы обе засмеялись.

Но потом она вдруг сказала:

«Мне правда хочется самой разобраться».

Я перестала улыбаться.

«В чём?»

Дочь слегка покачала головой.

«В себе. В том, почему я некоторые вещи делаю. Почему на что-то реагирую. Почему мне трудно...»

Она остановилась.

«В общем, это мои вопросы».

Я кивнула.

«Понимаю».

Она посмотрела в окно.

«Я хочу свою жизнь нормально прожить».

Ничего необычного в этих словах не было.

Двадцативосьмилетняя женщина хотела жить собственной жизнью. Это выглядело вполне разумно. Я как психолог могла бы прочитать на эту тему содержательную лекцию минут на сорок.

Как мать я почему-то почувствовала лёгкий укол.

Словно её желание жить самостоятельно означало, что наша семейная жизнь была устроена неправильно.

Я понимала, что это не обязательно так.

И всё равно почувствовала.

Особенно когда речь идёт о собственном ребёнке.

Муж вернулся с папкой.

«Вот. Всё здесь».

«Спасибо, пап».

Дочь встала, подошла к нему и обняла.

Он поцеловал её в макушку.

Я смотрела на них и вдруг вспомнила, как много лет назад он носил её на плечах.

Она тогда страшно любила высоту.

А я страшно боялась, что он её уронит.

Кажется, в нашем браке всегда существовало довольно чёткое распределение обязанностей.

Он иногда позволял себе радоваться.

Я следила, чтобы ничего не случилось.

* * *

Когда дочь уехала, муж ещё некоторое время стоял возле окна.

«Хорошая у нас девчонка», — сказал он.

«Хорошая».

«Всё у неё получится».

Я посмотрела на него.

Он говорил это с той спокойной уверенностью, которой мне всегда немного не хватало.

Если бы меня спросили, получится ли у дочери всё, чего она хочет, я немедленно принялась бы перечислять возможные трудности, обстоятельства, риски и способы их преодоления.

Мужу для уверенности было достаточно того, что она наша дочь.

Иногда я ему завидовала.

«Она теперь к психологу ходит», — сказала я.

«Знаю».

«Тебя это не беспокоит?»

Он удивился.

«А должно?»

«Ну... Может, у неё есть какие-то проблемы, о которых мы не знаем».

«У всех есть проблемы».

Очень удобная жизненная позиция.

Несколько обобщённая, зато практически не требующая дополнительных действий.

«Она хочет разобраться со своим детством», — сказала я.

Муж посмотрел на меня.

«А что у неё с детством?»

«Не знаю».

«Ну и хорошо».

Он вернулся на кухню.

Я осталась стоять у окна.

Дочь давно скрылась за поворотом, но я всё смотрела на дорогу.

Я пошла на кухню.

Муж складывал посуду в посудомоечную машину.

«А ты как думаешь, мы были хорошими родителями?» — спросила я.

Он обернулся.

«В каком смысле?»

Я вздохнула.

Похоже, некоторые вопросы я действительно формулировала неудачно.

«Ну, для дочери. Хорошими».

Он задумался.

«Наверное».

«Почему наверное?»

«Потому что никто не знает, как правильно детей растить».

Он поставил чашку.

«Мы старались».

Мне хотелось возразить, что старания не всегда гарантируют результат.

Но это я и без того прекрасно знала.

«Помнишь, как она в детстве хотела собаку?» — спросил он неожиданно.

Я рассмеялась.

Ещё бы не помнить.

Дочь несколько месяцев требовала собаку. Подходила к вопросу серьёзно, собирала информацию о породах, рассказывала об особенностях ухода, клялась гулять утром и вечером независимо от погоды.

Ей было семь.

Она даже составила расписание.

Особенное впечатление производил пункт «шесть утра».

«Ты тогда сказал, что сначала надо потренироваться», — напомнила я.

«Правильно сказал».

Он улыбнулся.

Муж купил игрушечную собаку на батарейках. Она ходила по квартире, лаяла и иногда совершенно самостоятельно падала на бок.

Он объявил, что в течение месяца дочь должна будет заботиться о ней, как о настоящем животном.

Через три дня собака оказалась под кроватью.

Через неделю исчезла совсем.

Мы нашли её только во время генеральной уборки.

Батарейки давно сели, но дочь утверждала, что животное просто устало.

Я смеялась так, что пришлось сесть.

Муж тоже.

Некоторое время мы стояли посреди кухни и вспоминали, как потом всё-таки взяли настоящую собаку, как она сгрызла мои любимые туфли, а муж пытался убедить меня, что обувь была неудобной и животное просто позаботилось о моём здоровье.

У него, оказывается, всегда было своеобразное понимание заботы.

Мы ещё немного посмеялись.

И я вдруг увидела человека, которого когда-то действительно любила.

Не мужа, который шестой год не работает.

Не мужчину, с которым давно исчезла близость.

Не человека, чьё присутствие в квартире стало для меня чем-то таким же привычным, как холодильник или журнальный столик.

А того, кто однажды купил заводную собаку, чтобы наша дочь научилась ответственности.

И кто умел так смешно рассказывать о совершенно обычных вещах, что я смеялась до слёз.

Я даже удивилась, что до сих пор помню этот смех.

«Чего ты?» — спросил он.

«Ничего».

Он улыбнулся.

И мы замолчали.

Как-то очень быстро.

Будто кто-то выключил старую запись.

* * *

Позже муж сел смотреть телевизор.

Я вернулась в кабинет, хотя работать больше не собиралась.

За годы у меня выработалась привычка закрываться в своей комнате всякий раз, когда хотелось побыть одной.

Сначала это было необходимо для консультаций. Потом кабинет постепенно превратился в территорию, где я могла не объяснять, чем занята и почему хочу тишины.

Я устроилась в кресле и открыла телефон.

Там было сообщение от него.

«Ты где пропала?»

Я улыбнулась.

«Дочь приезжала».

«А теперь?»

«А теперь я свободная женщина».

Он ответил почти мгновенно.

«Опасное заявление».

Следом пришла фотография из какого-то магазина. Он стоял возле совершенно нелепой шляпы с широкими полями и смотрел на неё с выражением человека, обнаружившего смысл существования.

«Брать?»

Я рассмеялась.

«Обязательно. Только сразу две. Вдруг первую потеряешь».

«Вторая тебе».

«Спасибо. Я давно мечтала выйти замуж за мексиканского землевладельца».

«Мне до землевладельца пока далеко».

Это была правда.

С недвижимостью у него вообще складывались довольно сложные отношения.

Зато с мечтами всё было прекрасно.

Он умел увлечённо рассказывать о будущем. О делах, которые собирается начать. О поездках, на которые мы обязательно отправимся. О городах, где можно было бы жить, если бы всё сложилось.

Иногда его планы менялись быстрее, чем я успевала к ним привыкнуть.

Но в нём было столько энергии, что рядом с ним мне и самой хотелось куда-то бежать, ехать, пробовать новое.

Я нажала кнопку видеозвонка.

Он ответил сразу.

«Ну что, землевладелец?»

Он засмеялся.

И несколько минут мы обсуждали шляпу, его знакомых, какую-то совершенно нелепую историю из магазина, потом новый выпуск стендапа, который оба недавно посмотрели.

Мне было легко.

Очень легко.

С ним я могла говорить глупости.

Это, кстати, довольно редкая возможность для взрослой женщины, которая значительную часть жизни проводит, отвечая на чужие серьёзные вопросы.

Иногда мне хотелось, чтобы меня хотя бы раз в день никто ни о чём не спрашивал по существу.

Чтобы можно было просто смеяться.

Мы хохотали над очередной шуткой, когда за дверью послышались шаги.

Я невольно понизила голос.

Он это заметил.

«Что?»

«Ничего».

«Опять шифруешься?»

Я улыбнулась.

«У меня сложная система международной безопасности».

«Да уж».

Он тоже улыбался.

Но я заметила, что шутка ему не особенно понравилась.

Мы поговорили ещё немного.

Потом он сказал, что скучает.

Я ответила, что тоже.

Он смотрел на меня с экрана, и мне ужасно хотелось прикоснуться к его лицу.

Какая нелепость.

Взрослая женщина с высшим образованием, психолог, человек, прекрасно разбирающийся в механизмах человеческой привязанности, сидит посреди собственной квартиры и хочет погладить экран телефона.

Хорошо ещё, что не целовала.

Хотя, если совсем уж быть честной...

В дверь постучали.

«Ты закончила?» — спросил муж.

Я вздрогнула.

«Да, сейчас».

На экране мужчина улыбнулся.

Я поспешно попрощалась и отключила связь.

Потом ещё несколько секунд сидела неподвижно.

Не знаю почему.

Ведь ничего чрезвычайного не произошло.

Муж не ворвался в комнату. Не устроил сцену. Даже не спросил, с кем я разговариваю.

Просто постучал.

Как делал всегда, когда дверь была закрыта.

Я убрала телефон и вышла.

«Ты что-то хотел?»

«Да нет. Думал, ты уже всё».

Он стоял в коридоре с чашкой.

«Чай сделал. Будешь?»

«Буду».

Он протянул мне чашку.

Я взяла её.

Некоторое время мы стояли друг напротив друга.

«Весело у тебя там», — сказал он.

Я почувствовала, как внутри что-то неприятно сжалось.

«В смысле?»

«Смеялась громко».

«А, да. Видео смешное смотрела».

Он кивнул.

«Ну и хорошо».

И пошёл в комнату.

Я смотрела ему вслед.

Мне хотелось окликнуть его.

Спросить, что означает это «ну и хорошо».

Он действительно рад, что я смеюсь?

Или давно догадывается, почему в последние годы я иногда выхожу из кабинета такой счастливой?

Может быть, ему неинтересно?

А может, он боится услышать ответ не меньше, чем я боюсь его произнести?

Я ничего не спросила.

В нашем доме вообще существовала удивительно развитая система вопросов, которые никто не задавал.

Она работала без перебоев.

* * *

Перед сном я зашла в ванную.

Сняла макияж, намазала лицо кремом, потом другим. Первый обещал увлажнение. Второй восстановление. На третьем, который стоял в шкафчике, было написано «интенсивный лифтинг».

Я посмотрела на эту коллекцию.

Я нанесла крем возле глаз.

Из комнаты доносился телевизор.

Муж смотрел какую-то передачу.

Когда-то мы часто проводили вечера вместе.

Я не могла точно вспомнить, когда перестали.

Не было никакого торжественного момента, когда мы решили, что отныне будем жить параллельно.

Просто однажды я стала задерживаться на работе. Потом начала учиться. Затем появились клиенты, вечерние консультации, новые интересы.

Он всё больше времени проводил дома.

Я всё больше времени проводила перед экраном.

Поначалу мы ещё обсуждали события дня.

Потом разговоры стали короче.

А теперь почти всё, что происходило со мной по-настоящему, оставалось за дверью кабинета.

Я выключила свет в ванной.

Муж уже лежал в постели и читал новости в телефоне.

Я легла рядом.

Он отложил телефон.

«Ты завтра много работаешь?»

«До вечера».

«Ясно».

Я повернулась на бок.

Он поправил одеяло.

Потом сказал:

«Я тут подумал, может, летом куда-нибудь съездим?»

Я замерла.

«Куда?»

«Не знаю. Ты ведь море любишь».

Он произнёс это совершенно обычно.

Не с упрёком. Не с намёком.

Просто вспомнил, что я люблю море.

Он помнил. Когда-то на южном пляже он полчаса искал мои босоножки, унесённые волной; нашёл одну, рассердился на вторую, а потом мы оба хохотали. Я сто лет не вспоминала тот день.

«Можно подумать», — ответила я.

«Ну подумай».

Он потянулся к выключателю.

В комнате стало темно.

Я лежала с открытыми глазами.

Море.

Стоило закрыть глаза, и я уже слышала, как о гальку с сухим стуком перекатывается мелкая волна.

В Сочи по утрам сотрудники кафе расставляли стулья, гремели блюдцами, а я шла вдоль воды с горячим бумажным стаканчиком. Ветер был прохладным, солнце уже припекало плечи. Можно было свернуть куда угодно, и день от этого только выигрывал.

Я давно хотела снова поехать в Сочи.

В уме я уже знала, по какой улице пойду от гостиницы.

И почему-то шла одна, хотя он только что предложил ехать вместе.

Рядом зашуршало одеяло.

«Спокойной ночи», — сказал он.

«Спокойной».

Я долго не могла уснуть.

В темноте особенно хорошо слышно, как живёт человек рядом.

Как он поворачивается, вздыхает, устраивается поудобнее.

Я знала все эти звуки.

Иногда мне казалось, что узнаю его дыхание среди тысячи других.

Мы прожили вместе столько лет, что наши привычки давно перемешались. Я покупала продукты, которые любил он. Он помнил, в какой чашке я предпочитаю кофе. Мы знали, кто первым встанет утром, кому понадобится ванная, какие передачи раздражают другого и что нельзя оставлять на краю кухонного стола.

И всё же последние годы я почти ничего не знала о том, чего он хочет.

Иногда это меня пугало.

Иногда устраивало.

Телефон на тумбочке тихо засветился.

Я повернула голову.

Сообщение.

«Сладких снов. Обнимаю».

Я не стала открывать его.

Положила телефон экраном вниз.

Муж пошевелился рядом.

«Ты не спишь?»

«Нет».

«Что-то случилось?»

Я посмотрела в темноту.

«Нет. Всё нормально».

Он немного помолчал.

«Ну ладно».

Через несколько минут его дыхание стало ровным.

А я всё лежала.

Вспоминала, как утром мужчина на консультации рассказывал о жене, которую потерял. Как говорил, что они почти никогда не расставались и могли понимать друг друга без слов.

Я повернулась к мужу.

Его лицо в темноте было едва различимо.

Мне захотелось спросить, счастлив ли он.

Вопрос показался таким неожиданным, что я даже приподнялась на локте.

Мы много лет жили вместе, обсуждали деньги, покупки, дочь, здоровье, бытовые проблемы.

А вот счастлив ли он, я не спрашивала очень давно.

Я открыла рот.

И закрыла.

Не потому, что боялась разбудить.

Он уже спал.

Я просто не была уверена, что хочу услышать ответ.

За окном проехала машина. По потолку скользнули полосы света и исчезли.

Я легла обратно.

Завтра снова были консультации.

И всё никак не решалась спросить, счастлив ли он.

Глава третья. Дом, в который он возвращался

Первая консультация начиналась в десять.

На этот раз ко мне должны были прийти двое.

В анкете было написано: «Хотим разобраться, можно ли восстановить отношения после развода».

Я перечитала формулировку.

После развода.

Я открыла сведения, которые они прислали.

Десять лет брака. Двое детей.

Измена мужа.

Развод.

Некоторое время назад они снова начали проводить время вместе.

Теперь хотели понять, есть ли у их семьи будущее.

Я закрыла анкету.

Налила кофе.

По рассеянности налила кофе в большую тёмную кружку мужа. Он всегда пил из неё, я из белой. Мы никогда об этом не договаривались. Так уж повелось. Я сделала глоток и отодвинула чашку к ноутбуку.

* * *

В десять ровно на экране появилась женщина.

Она сидела на кухне, за большим деревянным столом. На столе стояла чашка, лежали какие-то бумаги и детская заколка в форме бабочки.

Женщина выглядела собранной. Волосы аккуратно уложены, светлая рубашка, почти незаметный макияж.

«Здравствуйте. Я Татьяна».

Я поздоровалась.

«Илья сейчас подключится. Он ещё...»

Она не закончила фразу.

За её спиной послышались шаги.

«Я здесь», — произнёс мужской голос.

В кадре появился мужчина. Довольно высокий, темноволосый, с приятным лицом и чуть смущённой улыбкой.

Он сел рядом.

«Доброе утро».

Они сидели за одним столом.

Не слишком близко, но и не на противоположных концах.

Между ними оставалось примерно столько пространства, сколько требуется человеку, чтобы не задеть другого локтем.

Интересно, подумала я, кто из них выбирал места.

Впрочем, в семейной терапии такие подробности далеко не всегда что-нибудь означают.

Иногда человек садится справа просто потому, что там удобнее розетка.

Я попросила рассказать, что привело их на встречу.

Татьяна посмотрела на Илью.

Он посмотрел на неё.

И оба одновременно сказали:

«Ну, мы...»

Замолчали.

Улыбнулись.

«Вот так у нас всегда», — сказала Татьяна.

«А что именно?» — спросила я.

«Когда надо поговорить о чём-то важном, никто не знает, с чего начать».

Илья кивнул.

«Наверное».

«С чего бы Вам хотелось начать?» — спросила я.

Татьяна сложила руки на столе.

«Мы развелись».

«Официально. Уже некоторое время назад».

Илья кивнул.

«Да».

«Но сейчас мы общаемся. Он приезжает домой. Бывает с детьми. Иногда остаётся на ужин. Иногда проводим вместе выходные. И вроде бы хотим попробовать снова».

Она посмотрела на мужа.

«Правильно?»

«Да».

«Но при этом ничего не происходит».

Я подождала.

«В каком смысле?»

Она выдохнула.

«Ну, мы как будто опять семья. А на самом деле нет».

Илья провёл ладонью по столу.

«Я не совсем согласен».

«С чем?»

«Что ничего не происходит. Мы же общаемся. Дети рады. Мы нормально разговариваем».

«Вот именно, — сказала Татьяна. — Нормально разговариваем».

В её голосе появилось что-то острое.

Я заметила, как Илья чуть откинулся назад.

«А что в этом для Вас недостаточно?» — спросила я её.

Она посмотрела на меня.

«Он мне не муж».

Помолчала.

«Хотя приходит как муж».

* * *

Татьяна рассказывала последовательно.

Я даже подумала, что она, вероятно, заранее готовилась к встрече. В её изложении были даты, события, причины, последствия.

Они познакомились молодыми, быстро сблизились, поженились.

Потом родились дети.

Жизнь шла своим чередом: работа, детский сад, школа, болезни, поездки, покупки, семейные праздники.

Илья иногда добавлял подробности.

Уточнял, где они жили в тот период, когда купили машину, сколько лет было младшему ребёнку во время одной из поездок.

В этом они действовали удивительно слаженно.

Словно продолжали вести совместный семейный архив.

Но когда Татьяна дошла до измены, разговор изменился.

Она стала говорить медленнее.

Илья перестал дополнять.

«Я долго ничего не знала, — сказала она. — Потом узнала. И сначала вообще не понимала, как это возможно».

Она посмотрела на мужа.

«У нас ведь семья была».

«Была», — тихо ответил он.

«Дети. Дом. Всё нормально».

Она повернулась ко мне.

«Ну, конечно, не идеально. Мы ссорились. Я тоже не святая. Но я же не думала, что это означает, что можно просто найти другую женщину».

Я заметила, как она произнесла слово «просто».

«А что происходило с Вами в тот период?» — спросила я Илью.

Он задумался.

«Мне казалось, что дома я никому не нужен».

Татьяна резко повернула голову.

«Вот. Опять».

Он замолчал.

«Что именно?» — спросила я.

«Он всегда это говорит. Что был никому не нужен. Хотя я занималась детьми, домом, работала. У меня вообще не было времени даже подумать, нужна я кому-нибудь или нет».

Она остановилась.

«Получается, если я не уделяла ему достаточно внимания, это оправдывает измену?»

«Я не говорил, что оправдывает», — ответил Илья.

«Но ты постоянно этим объясняешь».

Он провёл ладонью по лицу.

«Я пытаюсь рассказать, что тогда чувствовал».

Они замолчали.

«Илья, — сказала я, — можете пока рассказать о том времени, не пытаясь объяснить причину измены? Что происходило в Вашей жизни, как Вы себя чувствовали? А к вопросу ответственности за сам поступок мы вернёмся отдельно».

Он кивнул.

Татьяна посмотрела на меня с некоторым облегчением.

Но ненадолго.

Потому что Илья действительно начал рассказывать.

И выяснилось, что у него была собственная история одиночества внутри брака.

Насколько она соответствовала тому, что переживала жена, нам ещё предстояло разобраться.

* * *

Развод они оба вспоминали тяжело.

Татьяна говорила, что несколько месяцев почти не спала. Проверяла телефон, возвращалась мыслями к разговорам, вспоминала поездки, праздники, семейные фотографии.

В каждой знакомой ситуации ей теперь хотелось найти доказательство того, что происходило что-то скрытое.

«Даже фотографии пересматривала, — сказала она. — Смотрела, как он на меня смотрит. Думала: вот здесь он уже с ней был или ещё нет?»

Илья опустил глаза.

«Я понимаю, что это ужасно».

Татьяна посмотрела на него.

«Ты понимаешь?»

Он кивнул.

Она не ответила.

Некоторое время мы говорили о том, что происходило после развода.

И вот здесь история неожиданно перестала быть похожей на обычное расставание.

Илья продолжал приезжать.

Сначала по вопросам детей.

Потом задерживался.

Однажды они вместе ужинали.

Затем был выходной, который провели почти как раньше.

И постепенно между ними возникла странная промежуточная жизнь.

Юридически они больше не были супругами.

Но общие семейные привычки продолжали существовать.

«Он может приехать вечером, — рассказывала Татьяна. — Дети уже знают, что папа будет. Я готовлю ужин. Мы сидим, разговариваем. Потом он помогает с чем-нибудь. Иногда телевизор смотрим».

«А потом?» — спросила я.

«Потом он уезжает».

Она произнесла это спокойно.

Но я заметила, как напряглись её пальцы.

«И что происходит с Вами после его отъезда?»

«По-разному».

Она посмотрела на Илью.

«Иногда мне кажется, что у нас всё постепенно налаживается. Что он снова привыкает быть дома».

Илья молчал.

«А иногда думаю, что просто позволяю ему приходить, когда хочется».

Я спросила, что означает для каждого из них возможность восстановления отношений.

Татьяна ответила довольно быстро.

Она хотела снова быть семьёй. Не только родителями двух детей, которые умеют договариваться о расписании и расходах.

Ей хотелось доверия, близости, совместных планов.

«Чтобы он был со мной», — сказала она.

Илья кивнул.

Я повернулась к нему.

«А для Вас?»

Он задумался.

«Ну, примерно то же самое».

«Что именно?»

«Чтобы всё наладилось».

«Как Вы поймёте, что наладилось?»

Он посмотрел на стол.

«Чтобы не было постоянного напряжения. Чтобы можно было нормально общаться. Чтобы дети не переживали».

Татьяна повернулась к нему.

«А я?»

Он поднял глаза.

«Что ты?»

«Я в этом где?»

Он растерялся.

«В смысле?»

«Ты всё время говоришь про детей. Про спокойствие. Про то, чтобы никто не переживал. А я?»

Он молчал.

И впервые за консультацию мне показалось, что они действительно перестали понимать друг друга.

* * *

Мы сделали небольшой перерыв.

Я предложила им налить воды и немного отдохнуть.

Татьяна поднялась из-за стола.

Илья остался сидеть.

Пока её не было, он поправил положение ноутбука, затем убрал со стола детскую заколку.

Сделал это почти автоматически.

Когда Татьяна вернулась, он подвинул ей чашку, освобождая место.

Она даже не посмотрела на его руку.

Привычный жест. Когда-то они успели выучить множество таких вещей друг о друге.

Когда они снова сели, я предложила обсудить, как сейчас устроены их отношения вне родительских обязанностей.

Татьяна немного смутилась.

Илья посмотрел на неё.

«Ну, никак особо», — сказал он.

Она усмехнулась.

«Вот. Именно».

Я спросила, что они делают вместе, когда рядом нет детей.

Они начали вспоминать.

Были ужины.

Один раз ходили в кино.

Несколько раз гуляли.

Но почти все эти встречи происходили после решения каких-то семейных вопросов.

«А близость между Вами есть?» — спросила я.

Татьяна покачала головой.

«Нет».

Илья посмотрел в сторону окна.

«Совсем?» — уточнила я.

«Совсем».

Она ответила быстро, без паузы.

«Он говорит, что не хочет».

В комнате стало тихо.

Илья опустил голову.

«Я не так говорил».

«А как?»

«Я говорил, что пока не чувствую...»

Он замолчал.

«Чего?» — спросила Татьяна.

«Желания».

Она отвернулась.

Я заметила, как она выпрямила спину.

«Я не понимаю, — сказала она, глядя на меня, — почему тогда он вообще хочет возвращаться».

Илья нахмурился.

«Я не говорил, что прямо сейчас возвращаюсь».

«Но мы же поэтому здесь».

«Мы здесь, чтобы разобраться».

«Разобраться в чём? Нужна я тебе или нет?»

Он не ответил.

Я почувствовала, что разговор быстро приближается к тому месту, где люди обычно начинают повторять одни и те же болезненные фразы.

«Давайте пока не будем требовать немедленного ответа, — предложила я. — Мне важно понять, как каждый из Вас воспринимает происходящее. Сейчас Вы оба здесь, но, похоже, степень определённости у вас разная».

Татьяна кивнула.

Илья выдохнул.

«Да, — сказал он. — Наверное».

Я попросила его рассказать, зачем он согласился на совместную консультацию.

Он некоторое время молчал.

Потом сказал:

«Потому что не хочу всё окончательно потерять».

Татьяна посмотрела на него.

«Что именно?»

Он открыл рот.

И снова замолчал.

Впервые за встречу я увидела в его лице не только растерянность, но и настоящий страх.

«Не знаю, как объяснить».

«Не торопитесь», — сказала я.

Он посмотрел на жену.

«Мне кажется, если мы сейчас всё прекратим, уже ничего не останется».

Татьяна опустила глаза.

Некоторое время никто не говорил.

И вдруг где-то за пределами камеры раздался телефонный звонок.

Очень громкий.

Илья вздрогнул.

Татьяна быстро поднялась.

«Извините. Это мой».

Она ушла.

Илья остался один перед экраном.

Мне показалось, что он хотел что-то сказать.

Но не сказал.

А когда Татьяна вернулась, они оба снова приняли прежние, почти официальные позы.

Как люди, которым необходимо продолжить переговоры.

* * *

К концу встречи стало ясно, что они пришли не столько за ответом, сколько за возможностью наконец поговорить, не перебивая друг друга.

Или хотя бы перебивая немного реже.

Татьяна хотела понять, можно ли снова доверять мужчине, который однажды её предал.

Илья не хотел окончательно терять связь с семьёй, но сам ещё не понимал, каким видит их будущее.

Оба говорили, что хотели бы сохранить отношения.

Только пока было совершенно непонятно, что именно каждый собирался сохранять.

«Скажите, — спросила я ближе к завершению, — если через некоторое время Вы почувствуете, что наши встречи приносят пользу, какие изменения заметите в своей обычной жизни?»

Татьяна задумалась.

«Я перестану постоянно ждать».

«Чего?»

Она посмотрела на Илью.

«Когда он определится».

Илья отвёл взгляд.

«А Вы?» — спросила я его.

Он не ответил сразу.

«Наверное, нам станет легче разговаривать».

«О чём?»

«Обо всём. Без того, чтобы сразу начиналась ссора».

Татьяна слегка усмехнулась.

«Мне тоже этого хочется».

Они впервые за довольно долгое время посмотрели друг на друга.

Я спросила, готовы ли они продолжить встречи.

Оба согласились.

Мы договорились о следующей консультации.

Когда я уже собиралась прощаться, Татьяна неожиданно сказала:

«Знаете, мне иногда кажется, что мы почти договорились».

«О чём?»

«Ну, что будем восстанавливать отношения».

Она посмотрела на Илью.

«А потом он уезжает, и я снова ничего не понимаю».

Илья некоторое время молчал.

«Я же не могу просто взять и вернуться».

«Почему?»

Он растерялся.

«Потому что... Ну, мы же развелись. Ты сама понимаешь».

«Вот именно. Мы развелись. Но ты продолжаешь приезжать».

Он провёл ладонью по волосам.

«Я приезжаю к детям».

«Я знаю».

Она сказала это тихо.

«Просто иногда мне кажется, что не только к ним».

Я не стала продолжать разговор.

Я предложила до следующей встречи обратить внимание на то, как проходят их обычные контакты, о чём они договариваются и каких ожиданий друг другу не озвучивают.

Не искать виноватого. Не пытаться срочно принять окончательное решение.

Для начала просто замечать, что действительно происходит между ними.

Они попрощались.

Татьяна потянулась к ноутбуку.

Но Илья оказался ближе к кнопке завершения звонка.

Он отключил связь.

Последнее, что я увидела, была его рука, протянутая перед Татьяной.

Совершенно обычное движение.

Рука человека, который много лет знал, где в этом доме что находится.

* * *

После парных консультаций мне иногда требовалось несколько минут тишины.

Я сделала несколько записей.

Затем закрыла ноутбук.

История Татьяны и Ильи не выходила у меня из головы.

Особенно то, как легко они переходили от болезненного разговора к привычным действиям.

Она вставала за водой.

Он поправлял ноутбук.

Она возвращалась.

Он пододвигал ей чашку.

Они явно умели заботиться друг о друге в мелочах.

Но в какой-то момент между ними возникло столько невысказанного, что даже вопрос о том, можно ли снова стать семьёй, оказался слишком сложным.

Я посмотрела на собственную чашку.

Ту самую тёмную, мужнину.

За утро кофе окончательно остыл.

Я взяла её и пошла на кухню.

Муж стоял возле открытого шкафчика.

«Ты не знаешь, где у нас лампочки?»

Я посмотрела на верхнюю полку.

«За коробкой с лекарствами».

Он достал коробку.

«Нет здесь».

Я подошла.

Передвинула две банки, пакет с запасными батарейками и фонарик, которым никто не пользовался лет десять.

Лампочки нашлись.

«Вот».

«А, точно».

Он взял упаковку.

«В коридоре перегорела».

Я кивнула.

Он достал стремянку.

Я поставила чашку в раковину.

«Подержишь?» — спросил муж.

Я подошла к стремянке.

Он поднялся на вторую ступеньку.

«Только крепко».

«Держу».

«Не отпускай».

«Я не отпускаю».

«А то она качается».

«Она не качается».

«Ну ладно».

Я посмотрела на него снизу.

Он осторожно выкручивал старую лампочку.

Я держала стремянку.

«Всё», — сказал он.

Свет в коридоре загорелся.

«Ну вот. Красота».

Он спустился.

Я отпустила стремянку.

«Спасибо», — сказал муж.

«Пожалуйста».

* * *

Вечером позвонила подруга.

Она жила в другом городе, километрах в трёхстах от меня. Встречались мы не так часто, как хотелось, зато разговаривали так, словно виделись вчера.

«Ты что делаешь?» — спросила она.

«Ничего».

«Ничего? Это на тебя не похоже. У тебя обычно даже ничего расписано по часам».

«Лежу».

«Заболела?»

«Нет».

«Тогда поздравляю. Ты наконец освоила базовый навык человеческого существования».

Я засмеялась.

Мы поговорили о работе, знакомых, погоде.

Она рассказала историю о женщине из своего офиса, которая три месяца готовилась к отпуску, а потом всё время отдыха отвечала на рабочие письма.

«Очень похоже на меня», — сказала я.

«Ну нет. Ты хотя бы честно называешь отпуском работу из другого города».

«Это называется удалённый формат».

«Это называется диагноз».

Мы рассмеялись.

Потом она спросила, как дела дома.

«Нормально».

«А подробнее?»

«Что подробнее?»

«Ну, муж. Жизнь. Любовь. Весь этот дорогостоящий сериал».

«Всё как обычно».

Она помолчала.

«Понятно».

Меня всегда раздражало её «понятно».

Оно означало, что ей совершенно ничего не понятно, но она уже составила собственное мнение.

«А что тебе понятно?»

«Что ничего нового».

«Ну почему? Сегодня лампочку поменяли».

Она захохотала.

«Вот это страсть! Держи меня в курсе, если он ещё полочку прибьёт».

Я тоже рассмеялась.

Потом почему-то перестала.

«Слушай, — сказала я, — а ты когда-нибудь думала, почему люди продолжают жить вместе, если уже давно... ну...»

Я замолчала.

«Если уже давно что?»

«Не знаю».

«Вот и я не знаю, что ты хочешь спросить».

Я вздохнула.

«Почему не расходятся».

Она ответила не сразу.

«По разным причинам».

«Это я и сама знаю».

«Тогда зачем спрашиваешь?»

Хороший вопрос.

Неприятный, но хороший.

«Наверное, хочу услышать что-нибудь другое».

«Например?»

Я задумалась.

Мне вдруг захотелось, чтобы она сказала, что существует совершенно очевидная причина, по которой я обязана оставаться в браке. Или, наоборот, что можно спокойно уйти, никто не пострадает и жизнь немедленно станет прекрасной.

Желательно с гарантией.

И дополнительной скидкой для психологов.

Но подруга молчала.

«Не знаю», — сказала я.

«Ну вот, — ответила она. — С этого и начни».

Меня снова раздражало, как легко она иногда произносила вещи, над которыми мне потом приходилось думать.

Мы поговорили ещё немного.

Перед тем как попрощаться, она сказала:

«Слушай, приезжай на выходные. Сходим куда-нибудь. Не будем обсуждать мужчин, работу и смысл жизни».

«А что будем обсуждать?»

«Еду».

«Отличный план».

«И выпьем».

«Ещё лучше».

«И наденешь наконец что-нибудь красивое, а не свои домашние штаны».

Я замерла.

«Откуда ты знаешь про штаны?»

«Я тебя двадцать лет знаю».

Она отключилась.

Я некоторое время смотрела на телефон.

Потом открыла календарь.

Ближайшие выходные были свободны.

Удивительное обстоятельство.

Обычно я заполняла их делами с такой скоростью, словно пустое время представляло непосредственную угрозу моему благополучию.

Я написала подруге:

«Приеду».

Ответ пришёл сразу.

«Платье не забудь».

Я улыбнулась.

И впервые за день почувствовала что-то похожее на лёгкость.

* * *

Когда подруга прислала второе сообщение с напоминанием о платье, я окончательно решила ехать.

Оставалось сказать об этом мужу. Не спросить разрешения, конечно. Просто сообщить. Мы давно не запрещали друг другу поездки, и всё же я поймала себя на том, что мысленно подбираю подходящий момент.

Муж сидел за столом и перебирал какие-то квитанции.

«Я на выходные к подруге поеду», — сказала я.

Он поднял глаза.

«Давно собиралась».

«Знаю, — ответил он. — На машине?»

«Да».

«Посмотри давление в колёсах перед дорогой».

Я кивнула.

Это было так на него похоже. У меня возникло желание спросить, не хочет ли он поехать со мной, хотя мы обе с подругой ясно представляли этот отдых без мужей.

Но он уже снова смотрел в квитанции.

Я вернулась в кабинет и достала из шкафа синее платье. То самое, которое несколько дней назад прикладывала к себе и снова вешала обратно.

На этот раз положила его на кровать.

Муж заглянул в дверь.

«И зарядку для телефона не забудь», — сказал он.

«Не забуду».

Он ушёл.

Я провела ладонью по ткани. Раньше на этом месте платье висело неделями. Теперь рядом лежала дорожная сумка. Я достала из коробки туфли и поставила их возле кровати.

Глава четвёртая. По трудовой книжке

К отъезду на выходные я подготовилась так, словно собиралась не к подруге за триста километров, а в экспедицию, результаты которой будут оценивать родственники участников.

На кровати лежало синее платье. Возле него туфли, кроссовки, ещё одни туфли и сумка с запасом на случай, если город внезапно отрежут от цивилизации. В последнюю минуту я решила взять ноутбук.

Не для работы, разумеется. На всякий случай.

«Какой случай?» — спросила я себя вслух.

Никто не ответил. Даже ноутбук.

Я оставила его на столе. Впервые за долгое время предстоящие два дня не содержали ни одной консультации, и этот факт вызывал у меня тревогу, несоразмерную обстоятельствам. Люди нормально живут без работы по выходным. Я читала об этом.

Но сначала предстояла пятница. Последняя встреча была с Верой, женщиной, которая двадцать лет руководила отделом и теперь с трудом могла произнести название своей новой профессии.

* * *

Вера появилась на экране на две минуты раньше. За её спиной ровными рядами стояли папки. На ней была белая рубашка, волосы собраны, рядом лежал блокнот.

«Здравствуйте. Я подготовилась».

«К чему?»

«К нашей встрече».

Она подняла лист с пронумерованными пунктами. Мне представилось, как Вера вскоре начнёт присылать протоколы с подписью «исполнитель».

«Можно сначала один вопрос?»

«Конечно».

«Человек, который ведёт занятия по осознанности, имеет право поссориться с бывшим мужем?»

«Что произошло?»

«Он сказал, что раз уж я теперь такая осознанная, то могла бы не раздражаться. Я предложила ему отправиться к чёртовой матери. Правда, другими словами».

Вера поправила очки.

«Я после этого всю ночь думала: какое я имею право кого-то учить?»

«Вы обещаете участникам курса, что они перестанут раздражаться?»

«Нет, конечно».

«А что тогда Вас беспокоит?»

Она помедлила.

«Мне кажется, я должна быть примером».

«Каким?»

Вера посмотрела на меня с лёгким неудовольствием. Иногда клиенты ждут от психолога ответа, а получают ещё один вопрос. Для человека, который привык проводить совещания, это особенно досадно.

«Спокойным. Уверенным. Таким, который умеет управлять собой».

«А Ваш бывший муж — человек, с которым можно спокойно не соглашаться?»

«Не всегда. Он уже давно не пьёт, и это большое дело. Мы пытались снова быть вместе. Но стоит нам затронуть что-нибудь важное, он начинает ругаться. А я, оказывается, всё ещё умею отвечать».

«И как Вам это?»

«Стыдно. Хотя иногда приятно».

Она коротко улыбнулась.

«Особенно если последнее слово осталось за мной».

* * *

До закрытия компании Вера двадцать лет была руководителем отдела. Не хозяйкой корпорации из сериала, а человеком, который знал свои договоры, людей и ответственность. На её стол попадали документы, от которых зависели деньги, сроки и чья-то работа. Она умела действовать, когда все остальные начинали обсуждать, что делать.

Компания не рухнула за один день. Сначала урезали расходы, потом перестали платить вовремя, сокращали людей, закрывали подразделения. И однажды выяснилось, что отдела, которым она руководила, больше не существует.

«Самое странное не увольнение, — сказала она на нашей первой встрече. — Самое странное, что люди исчезли».

Она показывала мне коллективную фотографию. На ней сотрудники теснились вокруг стола с тортом. Вера стояла посередине, улыбалась, приобняв двух коллег.

«Пятнадцать лет вместе. Мы знали, у кого дети болеют, кто разводится, кому нужна помощь. А теперь почти никто не звонит. Понимаю, что у каждого своя жизнь, но иногда кажется, будто нас никогда не было».

После нескольких месяцев поисков она устроилась секретарём в детский сад. Там заведующая однажды устроила ей выговор при других сотрудниках за объявление, у которого отклеился уголок.